Интеллектуальные развлечения. Интересные иллюзии, логические игры и загадки.

Добро пожаловать В МИР ЗАГАДОК, ОПТИЧЕСКИХ
ИЛЛЮЗИЙ И ИНТЕЛЛЕКТУАЛЬНЫХ РАЗВЛЕЧЕНИЙ
Стоит ли доверять всему, что вы видите? Можно ли увидеть то, что никто не видел? Правда ли, что неподвижные предметы могут двигаться? Почему взрослые и дети видят один и тот же предмет по разному? На этом сайте вы найдете ответы на эти и многие другие вопросы.

Log-in.ru© - мир необычных и интеллектуальных развлечений. Интересные оптические иллюзии, обманы зрения, логические флеш-игры.

Привет! Хочешь стать одним из нас? Определись…    
Если ты уже один из нас, то вход тут.

 

 

Амнезия?   Я новичок 
Это факт...

Интересно

Корпократия – общественный строй, где у власти находятся корпорации; копрократия – общественный строй, где у власти находятся говнюки.

Еще   [X]

 0 

Уголовное право США: успехи и проблемы реформирования (Козочкин И.)

В работе на основе анализа действующего американского уголовного законодательства, доктрины и материалов судебной практики показано современное состояние уголовного права США. Рассмотрение основных институтов его Общей и Особенной части дает представление о характере реформы уголовного законодательства, начатой во второй половине XX в., с принятием Примерного уголовного кодекса США.

Для преподавателей, аспирантов и студентов юридических вузов, исследователей, специализирующихся в области уголовного права США, практических работников, а также всех интересующихся уголовным правом зарубежных стран.

Год издания: 2007

Цена: 199 руб.



С книгой «Уголовное право США: успехи и проблемы реформирования» также читают:

Предпросмотр книги «Уголовное право США: успехи и проблемы реформирования»

Уголовное право США: успехи и проблемы реформирования

   В работе на основе анализа действующего американского уголовного законодательства, доктрины и материалов судебной практики показано современное состояние уголовного права США. Рассмотрение основных институтов его Общей и Особенной части дает представление о характере реформы уголовного законодательства, начатой во второй половине XX в., с принятием Примерного уголовного кодекса США.
   Для преподавателей, аспирантов и студентов юридических вузов, исследователей, специализирующихся в области уголовного права США, практических работников, а также всех интересующихся уголовным правом зарубежных стран.


Иван Данилович Козочкин Уголовное право США: успехи и проблемы реформирования

   ASSOCIATION YURIDICHESKY CENTER

   Foreign Legislation

   I. D. Kozochkin

   CRIMINAL LAW OF THE USA

   PROGRESS AND PROBLEMS OF REFORMING

   Saint Petersburg
   R. Aslanov Publishing House
   “Yuridichesky Center Press”
   2007

   Редакционная коллегия серии «Законодательство зарубежных стран»
   А. И. Бойцов (отв. ред.), Н. И. Мацнев (отв. ред.), Б. В. Волженкин, Т. А. Алексеева, А. И. Коробеев, А. А. Эксархопуло, Ю. В. Голик, И. М. Рагимов, В. Я. Таций, А. И. Лукашов, И. В. Миронова, Е. Р. Шубина, Д. Леонарди, Х. Шпаманн

   Рецензенты:
   Отдел уголовного законодательства и судоустройства зарубежных государств Института законодательства и сравнительного правоведения при Правительстве РФ
   А. И. Рарог, доктор юридических наук, профессор, заслуженный деятель науки РФ

   Editorial Board of the Series of “Foreign Legislation”
   A. I. Boitsov (managing editor), N. I. Matsnev (managing editor), B. V. Volzhenkin, T. A. Alexeeva, A. I. Korobeev, A. A. Eksarkhopoulo, Yu. V. Golik, I. M. Raguimov, V. Y. Tatsy, A. I. Lukashov, I. V. Mironova, E. R. Shubina, Danilo A. Leonardi, Holger Spamann

   Reviewers:
   The Department of Criminal Legislation and Judicature of Foreign States of the Institute of Legislation and Comparative Jurisprudence attached to the Government of the RF
   Doctor of Law, professor, Honored Worker of Science of the RF A. I. Rarog

   The work shows the present state of criminal law of the USA on the basis of the analysis of the current American legislation, the doctrine and materials of court practice. Consideration of principal institutions of its General and Special parts gives an idea of the character of the reform of criminal legislation that started in the second half of the XX century with the adoption of the Model Criminal Code of the USA.
   The book is addressed to professors, post-graduate students and undergraduates of law schools, researchers who are specializing in the sphere of criminal law of the USA, practical workers as well as to everybody who is interested in criminal law of foreign countries.

   © I. D. Kozochkin, 2007
   © R. Aslanov Publishing House “Yuridichesky Center Press”, 2007

Предисловие

   Уголовные кодексы, принятые в разное время, испытали влияние различных направлений в карательной политике и уголовно-правовой доктрине, а также социально-экономических и политических условий. Эти и другие причины обусловили их отличия друг от друга по всем основным параметрам: структуре, кругу уголовно наказуемых деяний, по регулированию вопросов Общей и Особенной части, санкциям за сходные или одинаковые преступления. Так, кровосмешение в Калифорнии каралось сроком до 50 лет, а в Пенсильвании – до 5, гомосексуализм в одном штате можно было наказывать пожизненным тюремным заключением, а в другом – штрафом.
   Кроме того, уголовное законодательство штатов характеризовалось чрезвычайной казуистичностью, что в значительной степени было обусловлено рецепцией норм общего права, которое, как известно, развивается «от случая к случаю». Этим объясняется то, что, например, в УК штата Мичиган ответственность за повреждение или разрушение (уничтожение) имущества предусматривалась более чем в 70 статьях, а в УК штата Нью-Йорк за злоумышленное причинение вреда имуществу – в 25 статьях.
   В таком же запущенном состоянии находилось и продолжает оставаться федеральное уголовное законодательство. Основная масса уголовно-правовых норм, содержащаяся в разделе 18 Свода законов США, а по преимуществу в его части I («Преступления»), нередко именуется «Уголовным кодексом», хотя по существу таковым не является. Прежде всего потому, что в его Общей части (гл. I «Общие положения») регулируется лишь весьма незначительный круг вопросов, остальные – регулируются судебной практикой,[2] а также потому, что материал Особенной части (85 глав) расположен в алфавитном порядке, что не выдерживает никакой критики с точки зрения юридической техники, да и сам он излагается настолько сложно, запутанно, бессистемно и казуистично, что понять его не-юристу трудно, а подчас вообще невозможно. Так, в Кодексе насчитываются десятки статей, относящиеся к одному предмету регулирования (например, около 160 статей касаются ответственности за ложные заявления, сделанные государственным должностным лицам), и используются десятки терминов для обозначения субъективной стороны преступления.[3]
   На симпозиуме «Переосмысление федерального уголовного права» П. Робинсон констатировал, что отсутствие хорошо разработанной Общей части «нарушает принцип законности», ибо порождает у людей неуверенность (незнание), при каких условиях уголовная ответственность наступает и при наличии каких обстоятельств она может быть исключена.[4] Там же отмечалось, что недостатки, присущие федеральному уголовному законодательству, «не могут быть устранены путем добавления новых статутов, так как большинство дефектов являются фундаментальными». И далее: хорошо разработанный Федеральный УК может понизить уровень преступности, повысить общественную безопасность и укрепить общественное доверие к правосудию. [5] Следует также иметь в виду, что очень много уголовно-правовых норм разбросано почти по всем остальным 49 разделам Свода законов (СЗ).
   Оценивая состояние уголовного законодательства того периода (50-х гг. ХХ в.) в целом, Г. Векслер писал: «Наши уголовные кодексы являются фрагментарными, устаревшими, неупорядоченными и часто случайными по своему охвату (по кругу рассматриваемых вопросов. – И. К.), их развитие по преимуществу случайное по своим истокам (корням), их формирование – комбинация законоположений и общего права, которую только история объясняет».[6] Подобные высказывания были не редкостью на страницах американской юридической литературы. Они принадлежали ученым, атторнеям, другим представителям «юридического сословия».
   Положение, сложившееся в области уголовного права, становилось все более нетерпимым. Идея о настоятельной необходимости его упорядочения или даже реформирования была на устах многих юристов, связанных с уголовным правосудием, и, наконец, в 1951 г. она дошла до уровня ее осознания и принятия Институтом американского права. Созданная тогда в рамках этого института весьма представительная комиссия, состоявшая из видных теоретиков и практиков, начала работать над подготовкой Примерного УК.[7] В период с 1953 по 1961 г. комиссия публиковала материалы своего труда, а в 1962 г. Институтом американского права был одобрен и тогда же опубликован окончательный 13-й вариант Примерного УК.
   В американской юридической литературе подчеркивается, что Институт американского права «произвел на свет» именно «модельный», а не единообразный Кодекс, поскольку, как полагает У. Лафейв, «единообразие в уголовном праве не так важно, как в других областях, таких как коммерческое право».[8] Единообразие – это идеал, к которому следовало бы стремиться, но который в условиях США, где существует 53 самостоятельные правовые системы, недостижим. Примерный УК, пишет Б. С. Никифоров, выражает линию на упорядочение законодательства штатов, «придание ему большего единообразия и большей определенности». Кодекс, продолжает он, не признает общее право источником уголовного права[9] и более или менее решительно порывает с пережитками средневековых и иных устаревших доктрин; он отличается тщательной разработкой определений, пониманием важности однозначности терминологии и стремлением провести этот принцип через весь документ[10].
   По словам Л. Шварца, Примерный УК – это «приглашение к правовой реформе», на которое откликнулись законодатели штатов: одних – раньше, других – позже. Процесс реформирования законодательства штатов получил импульс к развитию, и это было крайне важно, имея в виду тот хаос, который царил в уголовно-правовой сфере в США. Можно утверждать, что первым значительным практическим достижением авторов Примерного УК было то, что разработка и принятие этого документа стимулировали пересмотр уголовного законодательства в штатах[11].
   Однако штаты к рекомендациям Примерного УК отнеслись по-разному: одни ограничились минимальными изменениями своего уголовного законодательства, можно сказать его «косметическим ремонтом», другие провели его «капитальный ремонт» под углом зрения или с непосредственным учетом (иногда воспроизведением) положений Примерного УК. К последним, например, относятся штаты Нью-Йорк, Пенсильвания, Нью-Джерси и Орегон, где принятые уголовные кодексы вступили в силу, соответственно, в 1967, 1973, 1979 и 1972 гг.
   Среди этих уголовных кодексов наибольшего внимания заслуживает принятый в 1965 г. УК штата Нью-Йорк. Испытав значительное влияние Примерного УК, он, в свою очередь, оказался хорошим подспорьем при решении тех или иных (иногда многих) сложных вопросов уголовного права в штатах. Отмечая значение этого УК для развития уголовного законодательства США, юридическая комиссия Сената в одном из своих отчетов писала: после создания и опубликования Примерного УК, принятия кодексов в таких штатах, как Иллинойс, Миннесота и Нью-Мексико, в которых нашли закрепление и развитие его положения,[12] создание УК штата Нью-Йорк «явилось следующим этапом в процессе разработки современного уголовного права Соединенных Штатов».[13]
   Новые уголовные кодексы были приняты в большинстве штатов,[14] но не все они – результат коренного пересмотра уголовного права в духе рекомендации Примерного УК. В некоторых штатах предпринятые попытки проведения реформы оказались безуспешными. Так, продолжает действовать старый УК в крупнейшем штате страны – Калифорнии (1872 г.) со многими изначально присущими ему недостатками.
   Положения Примерного УК и комментарии к нему[15] нередко используются в судебной практике при решении тех или иных уголовно-правовых вопросов. Так, например, суд Округа Колумбия, рассматривая дело Бронера, опирался на формулу невменяемости, предложенную Примерным УК (ст. 4.01).[16] По мнению С. Кадиша, многие профессора используют Примерный УК как «основное учебное пособие в преподавании уголовного права», так как он стал его неотъемлемой частью.[17]
   Трудно переоценить значение создания Примерного УК и той роли, которую он сыграл и продолжает выполнять в деле преобразования американского уголовного права.[18] Это общепризнанно в Соединенных Штатах. Вместе с тем следует подчеркнуть, что его анализ и опыт использования в законодательной деятельности в штатах показывают, что он не свободен от недостатков, причем некоторых весьма существенных. В связи с этим на страницах американской юридической литературы и на различных симпозиумах раздаются призывы к Институту американского права о необходимости подготовки второго, исправленного и дополненного издания Примерного УК. Однако, судя по всему, в ближайшие годы он это делать не собирается; в других областях правового регулирования Институт свои труды пересматривает, хотя и спустя длительное время после их первого издания.
   Что же касается федерального уголовного права, то нельзя сказать, что не осуществлялись попытки его преобразования. Они предпринимались, начиная с 1966 г., когда официально была создана комиссия Э. Брауна (бывший губернатор Калифорнии) по подготовке проекта нового федерального УК.[19] В 1971 г. в виде итогового доклада она представила проект такого кодекса, испытавшего влияние Примерного УК. Но ни он, ни один из многочисленных проектов федерального УК, внесенных в Сенат или Палату представителей, Конгрессом не был принят. Хотя следует заметить, что проект S-1437 подавляющим большинством голосов (72 против 15) в 1978 г. прошел через Сенат, но не был одобрен Палатой представителей, так как ее соответствующий подкомитет признал его «страдающим серьезными пороками». Этот проект представлял собой попытку найти компромисс между сторонниками и противниками откровенно реакционного проекта S-1 путем устранения его наиболее одиозных положений.[20]
   В юридической литературе отмечается ряд причин неудач, постигших все усилия, направленные на реформирование федерального уголовного законодательства.[21] Если попытаться их сгруппировать и обобщить, то можно выделить три основные. Во-первых, процедура прохождения законопроекта является довольно сложной и длительной: для того чтобы стать законом, он должен получить одобрение, по крайней мере в восьми инстанциях,[22] имея в виду, что Конгресс в своем первоначальном составе (после выборов) работает два года и что каждый из проектов федерального УК был очень большим по объему – более 500 страниц; оппонентам было легко заблокировать проект, голосуя «против» на одной из стадий в Конгрессе или даже не допустив до голосования, например создав отсутствие кворума. Во-вторых, работа по подготовке нового федерального УК была значительно усложнена тем, что нередко на рассмотрении в Конгрессе одновременно находились два и более его проектов, причем иногда по два проекта в каждой из его палат, например S-1437 и S-1722 – в Сенате, HR-2311 и HR-6869 – в Палате представителей; вместо выработки общей платформы члены палат в соответствующих подкомитетах и комитетах больше времени тратили на отстаивание своих, порой очень разных, позиций по тем или иным вопросам. В-третьих, несмотря на то, что одна из основных целей реформы – упорядочение и упрощение федерального уголовного законодательства и ее можно было реализовать без особого труда, по ряду проблем, которые необходимо было разрешить в новом кодексе, выявились серьезные разногласия между консерваторами и либералами; даже в лагере сторонников не было единства мнений по некоторым важным, политически значимым и с позиций общественного мнения чувствительным вопросам, таким, например, как смертная казнь или контроль за оружием. Нередко в дискуссиях, как в Конгрессе, так и за его стенами, на первое место выступала проблема обеспечения гражданских прав и свобод.
   Если говорить об отношении к реформе уголовного законодательства в США в целом, то следует подчеркнуть, что подчас откровенными противниками ее проведения проявляли себя такие государственные структуры, как полиция, судебная власть и атторнейская служба, которые при всем различии своих конкретных интересов были заинтересованы в сохранении status quo, сложившегося в данной области.
   Когда стало ясно, что проведение полной реформы федерального законодательства – дело нереальное, администрация Президента Рейгана, добившись принятия Конгрессом в 1984 г. Комплексного закона о контроле над преступностью,[23] довольствовалась внесением в него частичных изменений, в том числе по некоторым вопросам, вызывавшим серьезные разногласия при обсуждении проектов УК: упразднение условно-досрочного освобождения (гл. 311 (ст. 4201–4218) раздела 18 СЗ), санкционирование досудебного (превентивного) заключения опасных правонарушителей (ст. 3141 и др. раздела 18 СЗ), включение определений насильственного преступления, невменяемости и подстрекательства к совершению насильственного преступления (соответственно ст. 16, 17 и 373 раздела 18 СЗ), многочисленных положений об отдельных видах наказания (гл. 227 раздела 18 СЗ), а также о создании комиссии по назначению наказаний (гл. 58 (ст. 991–998) раздела 28 СЗ).
   Эта комиссия в целях устранения разнобоя в назначении наказаний разработала весьма объемные «Руководства по назначению наказаний», которые являются обязательными для всех федеральных судов.[24] Считается, что комиссия, не предусмотрев наказания за архаичные и малозначительные посягательства, может фактически произвести их выбраковку. К «Руководствам» судьи относятся по-разному: одни считают, что они представляют собой «удручающую неудачу», другие – что «создают более справедливую систему» назначения наказаний[25].
   Поскольку проведение реформы в области наказания – один из наиболее спорных аспектов всей реформы уголовного права, на федеральном уровне ее удалось осуществить, хотя и в ограниченных пределах, путем обходного «маневра»,[26] а во многих штатах, чтобы ускорить процесс принятия новых уголовных кодексов, пошли по пути снятия «с повестки дня» вопросов, вызывавших наибольшие разногласия, таких, например, как упразднение условно-досрочного освобождения или введение руководств по назначению наказаний.
   Так можно ли считать реформу уголовного права состоявшейся? Ответ на этот вопрос читатель получит, прочитав данную работу, в которой на основе анализа действующего законодательства и материалов судебной практики, которая по-прежнему играет значительную роль в уголовно-правовой сфере, с использованием доктрины показано современное состояние американского уголовного права.
   В начале работы рассматриваются такие имеющие большое значение для общей характеристики уголовного права США вопросы, как-то: принцип законности, источники уголовного права и действие уголовных законов в пространстве. Во втором разделе, посвященном Общей части уголовного права, содержится анализ основных институтов, относящихся к учению о преступлении и наказании, законодательная урегулированность которых – показатель развитости, разработанности уголовного права любой страны, в том числе США. В рамках главы «Наказание» рассматриваются и меры безопасности, которые довольно широко применяются в Соединенных
   Штатах, а некоторые их них – весьма своеобразны. Особенная часть представлена тремя группами преступлений – против личности, против собственности и против государства. Последние не испытали и не могли испытать влияния Примерного УК ни на федеральном уровне, ни в штатах, так как первая глава его Особенной части («Посягательства на существование и безопасность государства») оставлена «вакантной».
   Задумав проведение реформы уголовного права и с этой целью разрабатывая Примерный УК, американские ученые не забывали о том впечатлении, которое этот Кодекс и, следовательно, реформа должны произвести за пределами США. «Образ Америки, который воздействует на наших друзей, врагов и нейтрально настроенных людей во всем мире, – писал Л. Шварц, – это не только отражение наших материальных ресурсов или военной мощи. Мир оценивает нашу цивилизацию также, а может быть в первую очередь, по результатам нашего интеллектуального творчества и по тому, каковы идеалы и практика нашего правосудия».[27]

Раздел I
Источники уголовного права

§ 1. Общая характеристика источников уголовного права США

   В США нет единой, общенациональной уголовно-правовой системы, что обусловлено особенностями американского федерализма. В стране действуют 53 самостоятельные системы – 50 штатов, федеральная, Округа Колумбия, где расположена столица, и «свободно присоединившегося государства» Пуэрто-Рико. Это породило такое характерное для США явление, как правовой дуализм, означающий, что на территории каждого штата действует право данного штата, а при определенных условиях – право федеральное.
   Основными источниками уголовного права США являются общее, или прецедентное, право и статутное право, т. е. законодательство.
   Источниками федерального уголовного законодательства являются: Конституция США 1787 г., акты Конгресса, подзаконные акты, а также нормы международного уголовного права, в незначительной степени – право индейских племен.
   Конституция США не позволяет четко разграничить компетенцию федерации и штатов в области уголовного законодательства. В разделе 8 ст. 1 после перечисления вопросов, по которым «Конгресс имеет право» принимать решения (в частности, устанавливать наказания за подделку государственных ценных бумаг, определять и карать морской разбой и пр.), отмечается, что он также может «издавать все законы, которые будут необходимы для осуществления как вышеуказанных прав, так и всех других прав, которыми настоящая Конституция наделяет правительство Соединенных Штатов, его департаменты и должностных лиц». Вероятно, это конституционное положение послужило основанием для чрезвычайно интенсивного развития федерального уголовного законодательства: первоначально на федеральном уровне было всего лишь несколько уголовных законов, основная их часть была принята в штатах.
   Конституция США содержит ряд положений либо непосредственно уголовно-правового характера, либо имеющих отношение к уголовному праву. Среди них такие, например, как запрет на издание законов, имеющих обратную силу, на применение жестоких и необычных наказаний, на лишение жизни, свободы и собственности без законного судебного разбирательства и др. В Конституции (раздел 3 ст. 111) даже закреплено определение такого преступления, как измена.
   В США нет федерального уголовного кодекса в его общепринятом понимании.
   Актом Конгресса от 25 июня 1948 г. основная часть ранее действовавшего законодательства была, как сказано в нем, «пересмотрена, кодифицирована» и включена в форме закона в раздел 18 Свода законов США «Преступления и уголовный процесс». Часть I этого раздела («Преступления») насчитывает 86 глав, хотя номер последней главы – 123: остальные главы пропущены. Формально она не имеет ни Общей, ни Особенной части. Фактически же первая глава («Общие положения») – мини-Общая часть, так как она состоит всего лишь из 22 статей, большинство из которых содержат определения используемых в указанном разделе терминов. Кроме того, три статьи (§ 2, 3 и 4) посвящены институту соучастия, а одна (§ 17) – невменяемости. Остальные главы расположены в алфавитном порядке. Поэтому в начале оказались статьи об ответственности за посягательства на животных и растения (гл. 3), в середине – об убийстве (гл. 51), а в конце – об ответственности за терроризм (гл. 113В), измену (гл. 115) и военные преступления (гл. 118).
   Однако далеко не все уголовно-правовые нормы, даже общего характера, собраны в ч. I раздела 18 Свода законов. Есть они в ч. II этого раздела, где рассматриваются вопросы наказаний (пробации, штрафа и тюремного заключения – гл. 227, а также смертной казни – гл. 228)[29] и разбросаны почти по всем остальным 49 разделам СЗ США. Их – около 3000. Столь огромное количество уголовно-правовых положений – результат казуистики, описательного характера норм, наличия устаревших и даже архаичных положений и в целом – неупорядоченности законодательства. Так, например, насчитывалось более 130 статей, относящихся к краже и мошенничеству, около 90 – к подделке и подлогу и т. п. Более 70 терминов использовалось при описании субъективной стороны преступления, что в значительной степени явилось следствием отсутствия общего определения вины и ее форм. Отмеченные и другие недостатки федерального уголовного законодательства дали основание американским ученым подвергнуть его уничтожающей критике. Одни (Браун и Шварц) отмечали, что оно находится в «хаотичном состоянии», другие (Зиглер) – что оно является «фактически непригодным для использования и, несомненно, несправедливым». Конечно, такое состояние законодательства не могло не вызвать озабоченности властей. Было предпринято несколько попыток его реформирования, но все они оказались безуспешными.
   Вместе с тем было сделано несколько важных шагов на пути к реформированию законодательства. В 1984 г. администрация Р. Рейгана провела через Конгресс так называемый Комплексный закон о контроле над преступностью, который в духе жесткой уголовной политики предусматривает меры борьбы с опасными преступниками и рецидивистами, регулирует другие вопросы. Часть этого акта – Закон о реформе наказаний, на основании которого была создана комиссия по наказаниям. Она разработала «Основные направления по назначению наказаний», опубликованные в форме «руководств», которые были призваны устранить разнобой в назначении наказаний за федеральные преступления[30]. В 1994 г. был принят Закон о борьбе с насильственной преступностью, который газетой «Нью-Йорк Таймс» охарактеризован как самый репрессивный в современной истории США: он увеличил число случаев применения смертной казни до 60.
   Большую роль в регулировании уголовно-правовых отношений на федеральном уровне играют подзаконные акты, издаваемые президентом, министерствами и ведомствами федерального правительства. Как правило, эти акты детализируют, конкретизируют нормы федеральных законов. Но иногда и сами они устанавливают уголовную ответственность за те или иные деяния. Так, согласно исполнительному приказу бывшего президента Р. Рейгана от 1986 г., изданному в рамках реализации экономических санкций против Ливии, те американцы, которые не покинули территорию этой страны к указанному сроку, могли быть подвергнуты тюремному заключению сроком до 10 лет и штрафу в размере до 50 тыс. долл. Говоря о значении подзаконных актов (федеральных и штатов), американские профессора Прайс и Битнер отмечают, что «они оказывают более непосредственное влияние на жизнь большинства из нас, чем законы, принимаемые коллегиально».
   Действие федерального уголовного законодательства является ограниченным. Если говорить в общем, то, во-первых, оно применяется в случае совершения преступлений с так называемым «федеральным элементом»: в отношении федеральных должностных лиц (например, убийство, причинение телесных повреждений, воспрепятствование исполнению служебных обязанностей) или ими в связи с исполнением своих служебных обязанностей (например, взяточничество и хищение); за преступления, затрагивающие интересы нескольких штатов (например, похищение автомобилей и перегон их из одного штата в другой или сбыт наркотиков); за посягательства против федеральных учреждений и служб (например, почты) либо Соединенных Штатов в целом (измена, шпионаж и др.). Во-вторых, оно применяется в случае совершения любого преступления, но совершенного на территориях федерального значения: национальные парки, заповедники, суда, плавающие под американским флагом в открытом море, а также находящиеся в полете в воздушном пространстве над открытым морем, военные объекты и др.[31] Если на этих территориях совершается посягательство, которое федеральным законодательством не предусматривается, то по аналогии применяется право штата, где такие территории расположены (§ 13 раздела 18 Свода законов).
   Основными источниками уголовного законодательства штатов являются: Конституция США, конституции штатов, уголовные законы, прежде всего уголовные кодексы, и подзаконные акты.
   Ни один нормативный акт, издаваемый в штатах, не может противоречить Федеральной Конституции. Применительно к уголовному праву конституции штатов имеют как сходства с нею, так и отличия от нее. Общее состоит в том, что они, как правило, закрепляют вышеперечисленные положения Конституции страны. Отличия заключаются в том, что они содержат либо более детальную их регламентацию, либо положения, которых в ней нет. Например, в Конституции штата Орегон (§ 37 ст. 1) запрет налагать жестокие и необычные наказания дополнен указанием о том, что тяжкое убийство карается смертной казнью, если только присяжные не выскажутся за пожизненное тюремное заключение.
   Вообще, в конституциях штатов вопросам наказания уделяется большое внимание. Это касается целей наказания, видов приговоров и способов их приведения в исполнение. Например, в Конституции Аризоны сказано, что смертная казнь должна приводиться в исполнение с использованием удушающего газа. Однако в конституциях некоторых штатов можно встретить положения более общего характера, причем весьма важные. Например, Конституция Огайо запрещает привлекать к ответственности и наказывать за одно и то же преступление дважды (§ 10), а также выдавать лицо за преступление, совершенное в этом штате (§ 12).
   Состояние современного уголовного законодательства штатов трудно понять без хотя бы небольшого экскурса в его историю.
   Как уже отмечалось, еще до начала 60-х годов прошлого века оно представляло собой картину весьма неприглядную. Каждый или почти каждый штат имел свой кодекс. Однако в большинстве случаев он был таковым лишь по названию, ибо состоял из принятых в разное время актов или норм, нередко расположенных в алфавитном порядке. Законодательство штатов, принятое в разное время, испытало влияние различных школ и направлений в карательной политике и доктрине уголовного права, а также социально-экономических и политических условий, отличаясь друг от друга по всем основным параметрам (структура, круг уголовно наказуемых деяний, регулирование вопросов Общей и Особенной части, санкции за сходные или одинаковые преступления).
   Реформа уголовного права назревала. Толчком к ее проведению стала деятельность весьма представительной комиссии Института американского права[32], а в еще большей степени – подготовка ею и опубликование в 1962 г. окончательного 13-го варианта проекта Примерного уголовного кодекса. Он был разработан на основе тщательного анализа и обобщения норм статутного и общего права с учетом уголовно-правовой доктрины[33]. По словам одного из его разработчиков профессора Шварца, Примерный УК «является приглашением к правовой реформе, а не догматическим утверждением “единственно правильного” разрешения трудных проблем уголовного права. Кодекс был задуман как “примерный”, а не “единый”, который принимался бы в идентичных формулировках везде»[34].
   Структура Примерного уголовного кодекса проста. Он состоит из четырех частей. Первая – «Общие положения», т. е. его Общая часть. Она имеет 7 разделов, включающих в себя 76 статей. Там рассмотрены такие вопросы и институты уголовного права, как-то: толкование уголовного закона, его действие во времени и пространстве, понятие преступления, основание уголовной ответственности и обстоятельства, исключающие и смягчающие ее, стадии преступления (неоконченные посягательства), наказание (особенно подробно – порядок его назначения) и др.
   Вторая часть Кодекса – «Определение конкретных преступлений» – его Особенная часть. Она состоит из шести титулов:
   1. Посягательства на существование или безопасность государства; 2. Посягательства, представляющие опасность для личности; 3. Посягательства на имущество; 4. Посягательства против семьи; 5. Посягательства против публичной администрации и 6. Посягательства на публичный порядок и благопристойность. Титулы (кроме первого) имеют разделы, всего – 16, которые включают в себя 107 статей. В целом структура Особенной части представляется довольно удачной: сгруппированный по объектам посягательства материал расположен по убывающей степени опасности преступлений. Однако в этой части Примерного уголовного кодекса имеются существенные пробелы. Во-первых, остался незаполненным ее первый титул. Это объяснялось тем, что установление ответственности за государственные преступления – компетенция федеральных властей. Однако, думается, главная причина состояла в том, что комиссия как бы между прочим в своем примечании отметила: «Определение посягательств на существование и безопасность государства неизбежно испытывает влияние специальных политических соображений»[35]. А между тем разработка и включение в Примерный УК составов государственных преступлений могли бы оказаться полезными хотя бы потому, что при подготовке проекта Федерального уголовного кодекса его разработчики во многом ориентировались на этот документ.
   Во-вторых, в Кодексе отсутствуют составы весьма распространенных в США преступлений, связанных с наркотиками, азартными играми, налогами и др. Это объяснялось трудностью их «моделирования», вызванной особенностями административной и судебной систем штатов, сложностью и многообразием существующего нормативного материала[36].
   Третья часть Кодекса – «Воздействие и исправление» – по преимуществу, а четвертая – «Организация исправительных учреждений» – полностью относятся к пенитенциарному праву.
   Не вдаваясь в подробности анализа Примерного УК (в нашей юридической литературе ему в свое время уделялось довольно много внимания[37]), хотелось бы отметить некоторые его основные черты, которые можно отнести к его достоинствам. Во-первых, по своей структуре и в какой-то степени по содержанию он обнаруживает известное сходство с уголовными кодексами континентальной системы права. Во-вторых, Примерный УК исключает преступления общего права: «Никакое поведение не составляет посягательства, если оно не является преступлением или нарушением по настоящему Кодексу или иному статуту данного штата» (п. 1 ст. 1.05). В-третьих, в Кодексе обнаруживается определенный отказ от старых, архаичных доктрин, стремление к введению единой уголовно-правовой терминологии, более или менее единообразного регулирования вопросов и институтов уголовного права.
   Вместе с тем Примерный УК не свободен от недостатков. Кроме тех, которые упоминались выше, можно отметить следующие. Отдельные вопросы излишне теоретизированы и изложены слишком детально (например, правомерное применение насилия описывается на 11 страницах) или вообще очень сложно, путанно (например, причинная связь – ст. 2.03), что затрудняет использование материала в законодательной практике без его дополнительной переработки, нередко существенной. В Кодексе сохранен институт «строгой ответственности» (ст. 2.05), к которому большинство американских юристов-теоретиков относятся критически. «Наказывать поведение без установления психического состояния (вины. – И. К.) исполнителя и неэффективно, и несправедливо», – пишет Г. Пэкер[38].
   На симпозиуме, посвященном 25-летию Примерного УК, отмечались и многие другие его недостатки. В частности, речь шла о несовершенстве системы назначения наказаний: широко сформулированные определения позволяют судьям при вынесении приговора учитывать слишком широкий круг различных факторов, что приводит к большим различиям в наказаниях за одни и те же преступления[39]. Однако, по мнению Р. Сингера, говорить об имеющихся в Кодексе недочетах и погрешностях стало возможным только благодаря «коренному достижению Кодекса, а именно тому, что он привнес единообразие и убедительность в хаос общего права и в его развитие в этой стране»[40]. Из сказанного ясно, что принятие Кодекса не повлекло, да и не могло повлечь полного упразднения общего права, но сфера его действия была сужена, роль стала более специфической. Кроме того, «Кодекс дал юристам в масштабе всей страны общий язык и единое понимание» уголовно-правовых вопросов[41].
   Одним из первых и в наибольшей степени на «приглашение» откликнулся законодатель штата Нью-Йорк. Принятый там в 1965 г. УК (вступил в силу в 1967 г.) испытал большое влияние Примерного уголовного кодекса, вместе с которым оказал воздействие на реформирование уголовного права во всеамериканском масштабе. Новый УК Нью-Йорка, в отличие от УК 1881 г. (в ред. 1909 г.), – более компактный: насчитывает немногим более 400 статей, т. е. почти в 5 раз меньше. Он имеет четкую и простую структуру, состоит из четырех частей: 1. Общие положения; 2. Наказания; 3. Конкретные посягательства, и 4. Административные положения. Собственно УК – это три первые части, хотя в последние годы отдельные уголовно-правовые положения были включены и в часть 4, например об ответственности за «отмывание» денег (ст. 470.00—470.20). Формально материал Кодекса на Общую и Особенную части не подразделяется, что вообще характерно для американского уголовного права. Но, по существу, такое деление есть: части 1 и 2, включающие в себя 76 параграфов, – Общая часть, а часть 3 – Особенная. Материал расположен не в алфавитном, как в старом УК, а в предметно-логическом порядке.
   К настоящему времени реформа уголовного права проведена в большинстве штатов страны: в 38 штатах были приняты и вступили в силу новые уголовные кодексы. Конечно, не все они – результат коренного пересмотра уголовного права в духе рекомендаций Примерного УК[42]. В некоторых штатах ограничились «косметическим ремонтом» с сохранением подчас довольно широких сегментов общего права. По-прежнему в законодательстве штатов сохраняются различия, нередко значительные: например, нет двух кодексов, структуры которых совпадали или были бы сходными. Реформу уголовного законодательства штатов нельзя считать завершенной, хотя бы потому, что во многих из них оно до сих пор не пересмотрено (например, в Калифорнии продолжает действовать УК 1872 г. со всеми присущими ему многочисленными недостатками), но сделан значительный шаг в направлении его упорядочения[43]. И, судя по всему, процесс реформирования продолжается.[44]
   В системе права штата уголовный кодекс чаще всего представлен в виде главы или раздела его свода законов. Так, УК штата Нью-Йорк – это гл. 40, УК штата Иллинойс – гл. 38, а УК штата Огайо – раздел 29, УК штата Кентукки – 50.
   Не все уголовно-правовые нормы в штатах кодифицированы, многие из них можно обнаружить в других главах или разделах сводов законов, а также в отдельных законах.
   Широко распространенной в штатах является практика регулирования уголовно-правовых отношений при помощи подзаконных актов. Причем такие акты издаются не только высшими органами исполнительной власти, прежде всего губернаторами, но и местными органами власти – в городах и округах. В последних издаются акты, которыми не только конкретизируются, адаптируются к местным условиям нормы законов, но нередко и самостоятельно предусматривается уголовная ответственность, иногда в довольно высоких пределах. Такая практика базируется на соответствующих законодательных положениях. Так, например, в п. 1 ст. 10.00 УК штата
   Нью-Йорк сказано, что уголовно наказуемое деяние – это поведение, запрещенное под страхом наказания «любой нормой права данного штата… местным правом… любым приказом, правилом или инструкцией, которые были приняты каким-либо правительственным учреждением…».
   Наряду с законодательством источником уголовного права США является общее право. Первоначально и еще длительное время в его основе лежало английское уголовное право. В дальнейшем оно приобретало все более самостоятельный характер, становилось все более «американским», хотя до сих пор заметна его связь с английским правом, особенно с доктриной. По сравнению с английским американское общее право имеет ряд отличий[45].
   В большинстве штатов в силу существующих там запретов – судебных (как, например, в штате Нью-Йорк), а чаще законодательных (например, в штате Огайо – ст. 2901.03 УК или в штате Кентукки – ст. 500.020 УК) – наказывать по нормам общего права нельзя. На такое решение вопроса, во всяком случае в некоторых штатах, подвигла позиция Примерного УК (п. 1 ст. 1.05).
   С другой стороны, даже в принятое новое уголовное законодательство таких штатов, как Нью-Мексико, Вашингтон и Вирджиния, включены специальные положения о сохранении общего права. В наиболее широких пределах это, по-видимому, допускается УК Флориды (ст. 775.01), где сказано, что общее право «действует в данном штате без каких-либо ограничений». В этих и некоторых других штатах суды не только осуществляют уголовную репрессию по нормам общего права, но и определяют новые преступления, т. е. занимаются прямым нормотворчеством, подменяя собой законодательные органы. В связи с этим можно констатировать, что в США, так же как в Англии, не действует в полном объеме принцип: “Nullum crimen, nulla poena sine lege”.
   В большинстве же штатов, где преступления общего права упразднены, законодательство содержит разного рода оговорки, дополнения или исключения, по существу позволяющие считать общее право источником уголовного права. Так, например, в ст. 939.10 УК штата Висконсин, наряду с положением об отмене преступлений общего права, указывается, что правила общего права, не противоречащие Уголовному кодексу, сохраняются. Чаще всего оговорки касаются таких вопросов, как обстоятельства, исключающие уголовную ответственность (самооборона, принуждение, крайняя необходимость, невменяемость и др.). Но даже в штатах, законодательство которых не содержит никаких оговорок, судьи для уяснения используемых в нем терминов (тяжкое или простое убийство, ограбление, нападение, изнасилование и др.) вынуждены прибегать к соответствующим положениям общего права. Другими словами, оно широко применяется для истолкования и практического применения уголовного законодательства, в частности для определения признаков конкретных преступлений, лишь названных, но не раскрытых в нем[46].
   На федеральном уровне, так же как в большинстве штатов, карать за преступления, не предусмотренные законодательством, судам запрещено. Впервые это было сделано еще в 1812 г. Верховным судом страны, который постановил: «Прежде чем какое-либо деяние может быть наказуемо как преступление против Соединенных Штатов, Конгресс должен его определить, установить наказание и указать суд, юрисдикции которого оно подлежит»[47].
   Однако это не значит, что там нет федерального общего права. Осуществляя толкование законодательства, восполняя его пробелы, исправляя другие недостатки, федеральные суды по существу занимаются правотворчеством. Особенно велика в этом роль Верховного суда США, решения которого по соответствующим вопросам обязательны для всех судов страны. Характеризуя ее, бывший его председатель Э. Уоррен сказал: «Я думаю, что никто не может оставаться честным, утверждая, что суд не создает права. Он не создает его сознательно, он не намеревается узурпировать роль Конгресса, но делает это в связи с самим существом нашей работы… Мы создаем право, и иначе быть не может»[48].
   Важнейшим объектом воздействия со стороны Верховного суда была и остается Конституция США. Считающаяся самой стабильной в современном мире формально, она по существу, фактически в значительной степени представляет собой результат деятельности судебной власти[49]. Еще в начале XIX в. один из идеологов американской революции Т. Джефферсон говорил, что «Конституция – это всего-навсего восковая игрушка в руках судей, которой они могут играть по своему усмотрению»[50]. Давая толкования тех или иных положений Конституции, иногда прямо противоположные, Верховный суд нередко оказывает большое влияние на уголовную политику в стране. Так, в 1972 г., рассмотрев апелляцию по делу Фурмэна, он постановил, что вынесение смертного приговора (смертная казнь) представляет собой жестокое и необычное наказание, противоречащее VIII и XIV поправкам к Конституции, а в 1976 г., в связи с рассмотрением дела Грегга, решил, что «смертная казнь сама по себе не составляет нарушения Конституции»[51].
   Известно, что Верховный суд США, по сути, присвоив себе право осуществления так называемого «судебного конституционного контроля» (так как оно не вытекает ни из Конституции, ни из обычного понимания судебной власти), может, признав неконституционным любой акт Конгресса или легислатур штатов, лишить его юридической защиты. И такое нередко происходило на практике, в том числе с уголовными законами.
   В США нет единого общего права. На территории каждого штата силу обязательного судебного прецедента имеют решения, вынесенные федеральными судами всех инстанций и верховным судом этого штата, решения судебных органов других штатов имеют лишь силу «убеждающего прецедента». Хотя в последние десятилетия предпринимаются попытки сближения норм общего права отдельных штатов[52].
   В США существовали различные взгляды на проблему пределов судебного толкования. Раньше всех появилась доктрина точного толкования (strict construction), направленная на ограничение сферы применения уголовно-правовых норм. Со временем, особенно в начале XX в., когда у господствующего класса возникла потребность в значительном расширении прав исполнительной власти, прежде всего в области экономики, наметился существенный отход от этой доктрины. На смену ей приходит доктрина расширительного толкования, позволявшая усилить уголовную репрессию или даже распространить ее на новые области. Отмечается, например, что Закон Смита, принятый в 1940 г. в целях борьбы с гитлеровской агентурой, путем расширительного истолкования был распространен (кстати, вопреки конституционным положениям) на участников коммунистического движения[53].
   Однако под влиянием жесткой критики того судебного произвола, который творился под прикрытием и при помощи этого толкования, сначала в Англии, а затем и в США появляется доктрина правильного, беспристрастного или нормального толкования. Появившаяся как компромисс в отношении двух первых доктрин, она в действительности оказалась лишь завуалированным вариантом второй.
   Эта, третья, доктрина вскоре после ее появления получает даже законодательное закрепление, примерами чему могут служить положения, содержащиеся в ст. 4 УК штата Калифорния, а также в ст. 5.00 УК штата Нью-Йорк, где сказано: «Общее правило о том, что уголовный закон подлежит строгому толкованию, не применяется в отношении настоящей главы (представляющей собой УК), но положения, содержащиеся в ней, должны толковаться в соответствии с ясным смыслом их терминов, имея в виду упрочение правосудия и достижение целей права».
   Здесь уместно напомнить максиму права англоязычных стран: «Закон не гласит, пока он не истолкован судьями».
   В заключение следует отметить, что источником уголовного права США также являются заключенные ими договоры (раздел 2 ст. III и ст. VI Конституции). Так, например, только при наличии соглашения об экстрадиции, заключенного США с соответствующим государством, возможна выдача лица, совершившего предусмотренное федеральным законодательством международное преступление (пиратство, угон самолета, незаконная торговля наркотиками и др.)[54].
   В весьма ограниченных пределах источником уголовного права США является право индейских племен (ст. 1152 раздела 18 СЗ США).[55]

§ 2. Действие уголовных законов в пространстве

   Условием применения законов является право на их принятие одним из двух видов суверенной власти – федеральной, т. е. всего союза и власти любого из 50 штатов. Вопрос разграничения компетенции федерации и штатов в общем плане затронут в Конституции США (Х поправка), но удовлетворительного решения там не получил.[56] Некоторую ясность внес Верховный суд, дав следующее толкование этой поправки еще в 1819 г.: федерация обладает только теми полномочиями, которые Конституция явно выраженным или подразумеваемым образом предоставила ей; штаты резервируют за собой все другие права, в которых Конституция им прямо не отказывает.[57]

   А) Федеральная юрисдикция
   Американское уголовное право (доктрина и судебная практика) различает несколько принципов издания и действия федеральных уголовных законов. Основной из них – территориальный, далее следуют: национальный,[58] «защитительный», пассивно-персональный и универсальный, который некоторые американские юристы еще называют космополитическим.

   Территориальный принцип
   Этот принцип имеет несколько аспектов. Первый, вероятно, самый значительный, касается полномочий федеральных властей принимать и соответственно применять уголовные законы в пределах всей страны, включая штаты.
   Эти полномочия, в целом довольно узкие, по сравнению с полномочиями штатов, основаны на конституционном положении о том, что «Конгресс имеет право… издавать все законы, которые необходимы для осуществления как вышеуказанных (явно выраженных. – И. К.) прав, так и всех других прав, которыми настоящая Конституция наделяет правительство Соединенных Штатов, его департаменты и должностных лиц» (раздел 8 ст. 1). К таким явно выраженным правам относится право регулирования вопросов межштатных отношений,[59] почтовой связи, налогообложения, а также преследования за военные действия и в других областях.
   Несмотря на ограниченный характер федеральной юрисдикции, объем федерального уголовного законодательства рассматриваемого вида со времени создания государства значительно увеличился и в настоящее время достиг внушительных размеров. Другими словами, можно говорить о явно выраженной тенденции к его расширению.
   У американских юристов вызывает большую озабоченность и даже тревогу количество федеральных преступлений, ежегодно создаваемых Конгрессом. В специальном докладе «Федерализация уголовного права», подготовленном группой авторитетных специалистов, говорится, что «каталог федеральных преступлений изначально от пригоршни увеличился до нескольких тысяч, существующих сейчас». И далее: многие федеральные преступления дублируют те, которые «традиционно преследовались (в уголовном порядке. – И. К.) штатами». Рост количества федеральных преступлений в докладе объясняется политическими соображениями: считается неблагоразумным голосовать против проектов законодательства об ответственности за какое-то преступление «даже если в нем нет необходимости или даже если оно является вредным».[60] Ну а вред может состоять в том, что обвиняемые, совершившие одинаковые посягательства, могут подпасть под действие разных законов (федеральных или штата) со всеми вытекающими отсюда последствиями, прежде всего в отношении наказания.[61]
   Законодательство об ответственности за указанные преступления в основном находится в разделе 18 («Преступления и уголовный процесс») Свода законов США.[62] Оно, по мнению видного ученого Шварца,[63] применяется в следующих трех случаях. Во-первых, для борьбы с посягательствами, непосредственно затрагивающими интересы федеральной власти: измена, шпионаж, терроризм, подкуп федеральных должностных лиц, неуплата федеральных налогов, кража (хищение) из национальных банков или федеральной собственности вообще, убийство федеральных должностных лиц и др. Во-вторых, федеральное уголовное законодательство широко используется для борьбы с посягательствами «местного значения, с которыми штатам трудно справиться»: похищение автомобиля, людей, в том числе для занятия проституцией, в одном штате и перегон его или перевозка их в другой, перелет из одного штата, где совершено преступление, в другой с целью избежать уголовного преследования, использование почты для распространения материалов непристойного содержания или наркотиков и вообще в борьбе с наркопреступлениями в национальном масштабе и др. Здесь следует отметить, что федеральное законодательство о налогообложении позволяет наказывать лиц, которым удалось избежать уголовной ответственности за получение материальных благ в нарушение местного законодательства путем вымогательства, под ложным предлогом, путем присвоения чужого имущества, незаконной торговли спиртными напитками и др.[64]В-третьих, федеральное уголовное законодательство применяется для борьбы с «административными» преступлениями, о которых говорится в следующем параграфе данной главы.
   Второй аспект касается издания и применения законов в так называемых «федеральных анклавах», к которым относится Округ Колумбия, где находится столица Соединенных Штатов, и другие территории. На основании Конституции «Конгресс имеет право… осуществлять исключительную законодательную власть во всех случаях в представленном в каком-либо из штатов округе (не превышающем десяти квадратных миль), который с одобрения Конгресса станет местопребыванием Правительства Соединенных Штатов, а также осуществлять подобную власть на всех территориях, приобретенных (букв. “купленных”. – И. К.) с согласия законодательного органа штата. для постройки фортов, казенных складов, арсеналов, верфей и других необходимых сооружений» (ч. 8 ст. 1).
   В связи с приведенным конституционным положением можно сделать следующие замечания. Во-первых, в Округе Колумбия действует специально принятый для него Конгрессом уголовный кодекс. Во-вторых: преступления, совершенные в расположенных в различных штатах других анклавах, где находятся или которые приобретены (зарезервированы) под военные базы или учебные заведения, доки, а также федеральные суды, тюрьмы, национальные парки и прочие объекты,[65] на которые распространяется «специальная морская и территориальная (сухопутная)» юрисдикция Соединенных
   Штатов (п. 3 ст. 7 Федерального УК[66]) подлежат уголовному преследованию по федеральному законодательству. Это довольно длинный перечень «обычных» преступлений, включающий в себя тяжкое и простое убийство, похищение человека, нападение, изувечивание, кражу (хищение), укрывательство похищенного, ограбление и другие посягательства.[67] Однако, если деяние «не наказуемо по какому-либо законоположению Конгресса», но было бы наказуемо, если было бы совершено в соответствующем штате, где находится анклав, то, по Закону об ассимилированных преступлениях (ст. 13 Федерального УК), лицо, его совершившее, «признается виновным в сходном посягательстве и подлежит сходному наказанию». Несмотря на, казалось бы, достаточную ясность позиции законодателя, иногда на практике в случаях, когда элементы какого-то преступления совпадали статутам федеральному и соответствующего штата, возникали трудности в решении вопроса о том, какой из них следует применять. Из постановления одного из федеральных окружных судов можно сделать вывод о том, что законы штата применяются только тогда, когда такое деяние не наказуемо по федеральному статуту.[68] Однако ранее (1998 г.) Верховный суд по данному вопросу занял менее определенную позицию.[69]
   В 1996 г. действие указанного Закона было распространено на лиц, совершивших деяния «на, над или под какой-либо частью территориального моря Соединенных Штатов, не находящейся в пределах юрисдикции какого-либо штата…» (п. “а” ст. 13 Федерального УК).
   Вопрос об упомянутой выше «специальной» юрисдикции неоднократно поднимался в судебной практике в связи с совершением преступлений в сходных анклавах за пределами США. Решался этот вопрос по-разному, прежде всего потому, что в законодательстве сколько-нибудь четко он урегулирован не был.[70] Как представляется, в основном разногласия сняты принятым Конгрессом в 2001 г. дополнением к ст. 7, согласно которому преступление, совершенное гражданином США или против него, наказуемо по федеральному законодательству, так как понятие «специальная морская и территориальная юрисдикция» теперь включает в себя и «А) объекты недвижимости (premises) американских дипломатических, консульских, военных или других государственных (правительственных) миссий или образований, включая здания, части зданий и участки земли, примыкающие к ним или используемые для целей таких миссий или образований, безотносительно к праву собственности на них, и В) места проживания (пребывания) в зарубежных странах и участки земли, примыкающие к ним, безотносительно к праву собственности на них, используемые для целей таких миссий или образований либо персоналом Соединенных Штатов, назначенным для работы в таких миссиях или образованиях» (п. 9).
   Третий аспект территориального принципа означает, что, во-первых, федеральные власти имеют право принимать и применять уголовные законы в пределах «специальной морской и территориальной» или «адмиралтейской и морской» юрисдикции[71] для преследования за деяния, совершаемые на борту американского водного или воздушного судна, когда оно находится в открытом море или над ним, в водах США или над ними, или даже в водах или портах зарубежного государства, если оно не возражает или дает согласие на это. Здесь необходимо дать некоторые пояснения. Таким судном является любое судно, «принадлежащее, полностью или частично, Соединенным Штатам или любому их гражданину или любой корпорации, созданной по законам Соединенных Штатов, любого их штата… когда такое судно находится в пределах адмиралтейской и морской юрисдикции Соединенных Штатов и за пределами юрисдикции какого-либо конкретного штата» (п. 1 и 5 ст. 7 Федерального УК).[72]
   Нередко упомянутое «согласие» зарубежного государства получает закрепление в договоре, в котором проводится различие между преступлениями, затрагивающими интересы только лиц, находящихся на борту, и преступлениями, посягающими на спокойствие и достоинство такого государства.
   И, наконец, здесь следует отметить, что под американскую юрисдикцию подпадает любое транспортное средство, предназначенное для полета в космос, зарегистрированное в Соединенных Штатах, как предусмотрено соответствующими международно-правовыми актами[73], которое находится в полете с момента, когда все наружные двери закрыты на Земле (после загрузки или посадки) до момента, когда хотя бы одна такая дверь уже открыта на Земле для выгрузки или выхода (п. 6 ст. 7). [74]
   Иногда можно говорить о совместной (совпадающей) юрисдикции (федеральной и какого-либо штата), в частности, в отношении самолета и совершаемых на его борту преступлениях, когда он летит над Соединенными Штатами. Такой вывод вытекает из двух фактов. С одной стороны, Конгресс наделил федеральные власти «исключительным суверенитетом» в данной области (ст. 40103 раздела 49 Свода законов), а с другой – суд, рассматривая конкретное дело,[75] постановил: федеральный закон об авиации не лишает какой-либо штат юрисдикции в отношении некоторых преступлений, совершенных на борту самолета, находящегося в полете над таким штатом.
   Во-вторых, он означает, что США могут осуществлять уголовное преследование за деяние, совершенное на водных судах любой национальной (государственной) принадлежности в их территориальных водах, в пределах полосы шириной 12 морских (13,8 обычных) миль от берега.[76] Суверенитет федерации в этих пределах такой же, «какой она имеет в отношении своей сухопутной территории»[77] при условии, однако, предоставления «судам всех стран права на невиновный проход»[78].
   Кроме сказанного выше, следует отметить два случая, когда установление, а по существу расширение, морской юрисдикции направлено на более эффективную борьбу с распространением наркотиков. В соответствии со ст. 1903 раздела 46 (доп.) Свода законов американское законодательство[79] применяется к лицам, которые изготавливают, распространяют или владеют с целью распространения контролируемыми веществами на борту судна, которое: а) «зарегистрировано в иностранном государстве, если государство флага согласилось или сняло возражения относительно применения Соединенными Штатами своего закона» [80], и б) «является судном, не имеющим национальной (государственной) принадлежности». В первом случае осуществление такой юрисдикции было признано судебной практикой надлежащим,[81] так как основано на праве, предоставленном Конституцией Конгрессу, «определять и карать пиратство и фелонии,[82] совершенные в открытом море, а также посягательства против международного права» (ч. 8 ст. 1). Во втором случае – также надлежащим, но по другому основанию; а именно потому, что суда без национальной (государственной) принадлежности «являются пиратами, не имеющими международно признанного права свободно плавать в открытом море».[83]
   Столь значительное расширение прав федеральных властей США, как прямо отмечается в п. “h” ст. 1903 раздела 46 (доп.) Свода законов, направлено на то, чтобы «достать» такие действия, как «владение, изготовление или распространение» наркотиков, совершенные за пределами американской территориальной юрисдикции.[84]
   Для решения вопроса о том, когда должен быть применен американский федеральный закон, а когда – какой-то другой, большое значение имеет определение места совершения преступления.
   Если все элементы преступления реализованы на федеральной территории, то совершенно ясно, что должен быть применен соответствующий федеральный закон. Однако более сложными оказываются ситуации, когда, например, деяние совершено на федеральной территории, а последствия наступили где-то еще или наоборот. Законодательно этот вопрос не урегулирован,[85] а в судебной практике наблюдаются разные подходы к его решению. В одних случаях суды придерживаются правила, выработанного общим правом, во-первых, о том, что каждое преступление имеет только одно место его совершения, и, во-вторых, о том, что таковым является место, где деяние «возымело» действие, даже если окончательный результат наступил где-то еще. Так, если убийца стреляет в Округе Колумбия в потерпевшего, который в результате причиненного ранения умирает в штате Нью-Джерси, дело имеют право рассматривать федеральные суды Округа Колумбия (1882 г.).[86] Другой, более «свежий» пример: дело обвиняемого в тяжком убийстве, который нанес удар потерпевшему за пределами военной базы, в результате которого тот скончался на ее территории, было признано не подлежащим федеральной юрисдикции.[87]
   В других случаях суды придерживаются так называемой «доктрины эффекта»,[88] которая в современном виде была сформулирована в 1945 г. Рассматривая дело Alcoa, суд постановил: антитрестовское законодательство может быть применено безотносительно к тому, где деяние за границей замышлялось и где в пределах США оно действительно имело своим результатом существенный «эффект».[89] Несмотря на то, что дело было по существу гражданско-правовым, данное правило стало применяться и в уголовных делах, причем не только связанных с нарушением этого законодательства. Согласно указанной доктрине, как отмечалось в одном из последних судебных решений по рассматриваемому вопросу, для признания федеральной территориальной юрисдикции важно установить, что «действия, совершенные за пределами США, вызвали вредный результат (эффект) в пределах США».[90]
   Однако «доктрина эффекта», или «действительного эффекта», как ее еще называют, оказывалась неподходящей, узкой, когда возникал вопрос об ответственности за неоконченные посягательства, в частности за сговор.[91] В этих случаях для установления федеральной территориальной юрисдикции суды используют «тест намерения». Причем этот тест применяется даже тогда, когда сговор, имевший место за пределами США, не был подтвержден каким-либо «явным» или любым действием, совершенным в США. Необходимо лишь доказать, что было намерение… чтобы сговор был осуществлен в пределах США.[92]
   Более того, «тест намерения» применяется некоторыми судами для установления территориальной юрисдикции и в отношении других деяний. Так, например, владение большим количеством марихуаны с целью ее сбыта (что обвиняемым вменялось в вину) на судне, находившемся на расстоянии нескольких сотен миль от побережья США, было признано судом подпадающим под американскую юрисдикцию. Доводы обвиняемых, что «традиционное требование международного права о том, что государство осуществляет свою уголовную юрисдикцию в отношении действий, совершаемых за пределами территориальных границ, только когда эффект имеет место в пределах этих границ», суд отклонил. Сославшись на мнение некоторых ученых о том, что традиционное правило претерпело изменения,[93]он заключил: международное право разрешает осуществлять юрисдикцию в отношении каждого пункта обвинения в данном деле, если «желаемый эффект в США, а не действительный, доказан».[94]
   Несмотря на то, что некоторые суды восприняли эту доктрину «на ура», так как она позволяет, по их мнению, правильно применять «объективно-территориальный принцип», другие, как, впрочем, и некоторые ученые, посчитали, что приведенный вывод суда более относится к «защитительному» принципу, т. е. к экстерриториальной юрисдикции государства.[95]
   Вообще же в рамках экстерриториальности международное право признает четыре принципа действия закона в пространстве: национальный, защитительный, пассивно-персональный и универсальный.
   Основной общий вопрос, который возникает здесь, состоит в том, могут ли эти принципы применяться непосредственно, как бы автоматически, расширяя сферу действия федерального законодательства, или только при наличии специального мандата Конгресса.
   В судебной практике и доктрине можно обнаружить два принципиально отличающихся друг от друга варианта его решения.
   Суть первого, который базируется на решении Верховного суда 1909 г., можно свести к правилу о презумпции против экстерриториальности.[96]
   Однако в дальнейшем позиция Верховного суда по данному вопросу была довольно непоследовательной: он то игнорировал это правило, то вновь «оживлял» его. Так, сравнительно недавно (1991 г.) он заявил: «Устоявшимся принципом американского права является то, что законодательство Конгресса, если иное намерение не усматривается, применяется только в пределах территориальной юрисдикции Соединенных Штатов… Этот канон толкования… обоснованный подход, посредством которого может быть установлено невыраженное намерение Конгресса». [97]
   К счастью, пишет У. Лафейв, нижестоящие суды единодушны в том, что презумпция против экстерриториальности не является ясно выраженным правилом, да и сам Верховный суд, продолжает он, искал «всевозможные доказательства» для опровержения презумпции.[98]
   Второй вариант, наоборот, представляет собой презумпцию, что Конгресс в выборе какой-либо экстерриториальной юрисдикции не имел намерения выйти за рамки того, что является признанным международным правом. Это правило появилось в 1804 г., когда Верховный суд указал, что «любой акт Конгресса не должен толковаться как нарушающий право наций, если есть еще какое-либо другое возможное толкование».[99] Указанное правило довольно последовательно применяется Верховным судом и нижестоящими федеральными судами. Однако некоторые юристы выступают за еще бо́льшую «интернационализацию концепции» правила. Согласно такому подходу судам следует использовать это правило не для реализации намерения законодателя, а для воспрепятствования Конгрессу нарушить международное право..[100] В этом случае, пишет Брэдли, они, скорее, действуют как «агенты международного права», а не Конгресса[101] Думается, общепризнанным такой подход не стал, так как, по мнению этого автора, в случае коллизии норм «федерального статута и ранее заключенного договора или обычного международного права американские суды должны применять статут».[102] Такой вывод вытекает из судебной практики – решений Верховного суда и федеральных окружных судов, в том числе вынесенных сравнительно недавно (1996 г.).
   «Окончательной основой для транснационального уголовного законодательства», полагает другой автор, являются конституционные «полномочия по регулированию внешних сношений, право определять и карать пиратство и фелонии в открытом море и посягательства против международного права», а также «издавать все законы, которые необходимы…».[103]

   Национальный принцип
   Этот принцип, являясь общепризнанным в международном праве, означает, что государство оказывает своим гражданам покровительство, включая защиту за рубежом, в обмен на соблюдение своего законодательства.
   Практика Верховного суда показывает, что экстерриториальное применение американского законодательства в соответствии с этим принципом – явление нормальное. С точки зрения внутригосударственного права оно (применение) основано на конституционном положении о том, что «Конгресс имеет право регулировать отношения (букв. торговлю. – И. К.) с иностранными государствами (ч. 8 ст. 1). С точки зрения международного права – на положениях соответствующих конвенций и других актов, стороной которых являются Соединенные Штаты. Их реализация нашла отражение в уголовном законодательстве – в основном в разделе 18 СЗ (Федеральный УК).[104] Насчитывается более 20 преступлений, в описании которых указывается, что в случае их совершения за пределами США действует американская экстерриториальная юрисдикция, основанная на национальном принципе. Так, в ст. 1119 говорится, что если лицо, являющееся американцем, убивает или пытается убить американца, в то время, когда тот находится за пределами США, но в пределах юрисдикции другой страны, оно наказывается, как предусмотрено ст. 1111, 1112 и 1113 Федерального УК.[105] Если в соответствующей статье специальное указание отсутствует, то иногда суд сам принимает решение о том, что она имеет экстерриториальное действие. Например, рассматривая дело по ст. 2251 о сексуальной эксплуатации детей, окружной суд постановил: хотя данная статья «прямо не предусматривает, что она применяется в отношении поведения, осуществленного за пределами Соединенных Штатов», она применима в данном случае, так как любое государство может применять свои статуты «в отношении экстерриториальных действий, совершенных своими гражданами»[106].
   В связи с тем, что после Второй мировой войны многочисленный военный персонал, а также связанные с ним гражданские лица, в том числе члены семей, были дислоцированы в различных частях света, возникла необходимость в специальном регулировании вопроса юрисдикции в случаях совершения ими там преступлений. Для его решения США заключили соответствующие двухсторонние соглашения с государствами пребывания, согласно которым получили право на создание там военных судов, наделенных базирующейся на национальном принципе юрисдикцией в отношении определенных видов преступлений, и всех преступлений, предусмотренных Единообразным кодексом военной юстиции (раздел 1 °CЗ), если их субъектами являются американские военнослужащие. Так, недавно американский военный трибунал в г. Висбадене (ФРГ) приговорил капитана армии США Майнулета к 10 годам (!) тюремного заключения за преднамеренное, ничем не оправданное (т. е. совершенное не в ходе боевых действий) убийство иракца в г. Эн-Наджар.[107]
   Однако, поскольку Верховный суд неоднократно указывал, что рассмотрение дел, связанных с совершением преступлений американскими гражданскими лицами, в этих судах является неконституционным (как нарушающее право на суд присяжных и другие права, гарантированные Конституцией), возник своеобразный юрисдикционный пробел. Он был восполнен лишь в 2000 г. Законом о военной экстерриториальной юрисдикции, основные положения которого включены в одноименную гл. 212 Федерального УК. В соответствии со ст. 3261 (п. “а”) «лицо, которое осуществляет поведение за пределами Соединенных Штатов, которое составило бы посягательство, караемое тюремным заключением сроком более одного года, если поведение было осуществлено в пределах специальной морской и территориальной юрисдикции США… наказывается, как предусмотрено за тяжкое посягательство». Лицом, которому инкриминируется указанное поведение, т. е. подпадающим под действие этого закона, может быть: 1) гражданский служащий Министерства обороны или его подрядчика; 2) лицо, находящееся на иждивении у военнослужащего, гражданского служащего Министерства обороны или служащего его подрядчика, и 3) член Вооруженных сил, который не привлекался к суду по Единообразному кодексу военной юстиции (гл. 47 раздела 1 °CЗ) до оставления службы. Начальное производство по делу какого-то лица осуществляется по телефону федеральным магистратом (судьей), который затем, по установлении достаточного основания, может предписать его направление в США для судебного разбирательства. Однако уголовное преследование не может быть начато, «если иностранное государство в соответствии с юрисдикцией, признанной Соединенными Штатами, подвергло уголовному преследованию или преследует такое лицо за поведение, составляющее такое посягательство», но с согласия Генерального атторнея или его заместителя (п. “b” ст. 3261).

   Защитительный принцип[108]
   Этот принцип вытекает из признания международным правом «права государства наказывать за ограниченную группу посягательств, совершенных за пределами его территории, лицами, которые не являются его гражданами; это – посягательства, направленные против безопасности государства, или другие посягательства, угрожающие нерушимости государственных функций, которые обычно признаются развитыми правовыми системами в качестве преступлений, а именно: шпионаж, подделка государственных печатей или денежных знаков, фальсификация официальных документов, а также лжесвидетельство сотруднику консульства и сговор с целью нарушения иммиграционного или таможенного законодательства».[109]
   Ранее этот принцип суды англосаксонской системы права, в том числе американские, применяли гораздо реже, нежели суды стран континентальной системы права. Однако в последние десятилетия они стали прибегать к нему довольно часто.
   По-видимому, впервые этот принцип был применен в 1960 г. по делу Родригеза, в котором обвиняемым инкриминировалась дача ложных сведений сотруднику американского консульства за рубежом. Рассматривая это дело, суд пришел к выводу, что американская юрисдикция в данном случае основана на защитительном принципе, поскольку «въезд иностранца в США, гарантированный посредством представления ложных заявлений или документов, является посягательством, непосредственно направленным на суверенитет США».[110]
   В дальнейшем защитительный принцип применялся в случаях совершения гораздо более серьезных преступлений. Например, сославшись на «неотъемлемое право (государства) защищать себя от уничтожения», суд посчитал, что он распространяется на шпионскую деятельность, осуществляемую иностранцем против США в другой стране.[111] Применение этого принципа было признано оправданным для преследования за такие совершенные иностранцами за пределами США преступления, как-то: убийство конгрессмена (1981 г.), совершение акта насильственной мести за борьбу с наркотизмом (1991 г.), похищение агента Управления по борьбе с распространением наркотиков (1992 г.) или даже убийство обычных граждан, так как их по ошибке приняли за агентов этого Управления (1994 г.).
   Вообще, следует заметить, что защитительный принцип широко используется американскими судами для экстерриториального применения федеральных законов о наркотиках, поскольку «контрабанда наркотиками угрожает безопасности и суверенитету США, затрагивая их Вооруженные силы, способствует распространению преступности и уклонению от соблюдения федерального таможенного законодательства».[112]

   Пассивно-персональный принцип[113]
   Этот принцип означает, что государство может применять свой закон в отношении деяния, совершенного за его пределами лицом, не являющимся его гражданином, если потерпевший – его гражданин.[114]
   Уотсон и некоторые другие авторы характеризуют этот принцип как самый спорный из всех оснований осуществления экстерриториальной юрисдикции. Обычно критика, которая высказывается по адресу пассивно-персонального принципа, сводится к следующим моментам: 1) его реализация представляет собой значительное посягательство на суверенитет другого государства, где преступление было совершено, или государства, гражданином которого является правонарушитель, к которому совершенное преступление имеет большее отношение, чем к государству, гражданином которого является потерпевший; 2) в определенных случаях он лишает потенциального обвиняемого возможности знать, что его поведение преступно, так как применяется норма уголовного права государства, гражданином которого является потерпевший; 3) этот принцип трудно реализуем на практике по двум причинам: во-первых, потому что государство, гражданином которого является потерпевший, часто не может осуществить как положено уголовное преследование потенциального обвиняемого в силу отсутствия или недостатка доказательств, а во-вторых, потому, что многие договоры об экстрадиции не позволяют производить выдачу беглецов государству, гражданином которого является потерпевший.[115]
   Ранее отношение США к этому принципу было в целом отрицательным, особенно в случаях, когда вставал вопрос об уголовном преследовании американских граждан, совершивших преступления по праву какой-либо страны. Однако такое отношение стало меняться в конце ХХ в. после того, как участились акты международного терроризма, которые «подтолкнули» США к осознанию необходимости применения пассивно-персонального принципа.
   В плане имплементации Международной конвенции против захвата заложников 1979 г.[116] Конгресс в 1984 г. принял одноименный закон, который нашел отражение в ст. 1203 раздела 18 СЗ. В ней специально отмечается, что она действует в отношении поведения, осуществляемого «за пределами Соединенных Штатов», если «лицо, которое захватили или удерживают, является гражданином Соединенных Штатов». Однако указанный Закон также позволяет применять защитительный принцип, так как предусмотренное в нем преступление (захват заложника с целью оказания давления на правительство[117]) может представлять собой посягательство на интересы государственной безопасности.
   Примерно то же самое можно сказать и о другом Законе, принятом Конгрессом в 1986 г.[118] (ст. 2332 раздела 18 СЗ), который предусматривает ответственность за убийство гражданина США за пределами страны.[119] И, несмотря на то, что «такое преступление может быть направлено на принуждение, запугивание или отмщение в отношении правительства или гражданского населения», этот Закон, делая акцент на гражданстве потерпевшего, «содержит, по крайней мере, элемент пассивно-персональной юрисдикции государства».[120]
   Принятие и применение этих законов, позволяющих наказывать иностранцев за преступления, совершенные против американцев за пределами США, на основании пассивно-персонального принципа, вызвали одобрение одних авторов и критику со стороны других. К числу последних относится и Абрамовски, который резонно полагает, что такой подход может побудить другие государства прибегнуть к ответным мерам в соответствующих случаях, т. е. подвергать уголовному преследованию американских граждан на основе указанного принципа.[121] Однако следует отметить, что в последующие годы, особенно после трагических событий 2001 г., на пассивно-персональный принцип в США в большей мере полагаются в целях борьбы с терроризмом, прежде всего с международным, а не с «обычными» преступлениями. Об этом свидетельствуют изданные статуты – новые или представляющие собой поправки к ранее действовавшим. Это, например, законоположения об ответственности за использование определенных видов оружия массового поражения «против гражданина Соединенных Штатов в то время, когда такой гражданин находится за пределами Соединенных Штатов» (ст. 2332а) или за производство взрыва в общественном месте с целью убийства, причинения телесного вреда или значительного ущерба имуществу, когда «посягательство имеет место за пределами Соединенных Штатов и… потерпевший является гражданином Соединенных Штатов» (ст. 2332f раздела 18 СЗ).

   Универсальный (космополитический) принцип
   Этот принцип действует в силу того, что «международное право разрешает любому государству применять свои законы, чтобы покарать определенные посягательства» безотносительно к месту совершения посягательства, а также к национальной принадлежности правонарушителя или потерпевшего.[122]
   Универсальный принцип отличается от других принципов экстерриториального действия уголовных законов, прежде всего, тем, что он призван сделать более эффективной борьбу с преступлениями международными и так называемыми «конвенционными», т. е. с преступлениями международного характера[123].
   Бассиуни пишет, что государство, которое осуществляет юрисдикцию на основе этого принципа, «действует от имени международного сообщества, так как оно как член этого сообщества заинтересовано в сохранении мирового порядка»[124].
   С точки зрения международного права универсальный принцип распространяется на весьма узкий круг посягательств. Вероятно, исторически первым было пиратство. Еще в 1920 г. Верховный суд, рассматривая дело Смита, отметил, что оно является «преступлением против права наций» и должно караться любым государством, которое задерживает правонарушителя.[125] Ответственность за пиратство предусматривается Федеральным УК.[126]
   В настоящее время универсальная юрисдикция распространяется на такие посягательства «всеобщей озабоченности», как-то: работорговля, геноцид, нападение или захват самолетов, военные преступления, отдельные акты терроризма,[127] а также, как считают некоторые американские ученые, загрязнение международных вод[128].
   Уголовные преследования на основе универсального принципа имеют место, но они довольно редки. По мнению Брэдли, это объясняется двумя причинами. Во-первых, потому, что отдельные государства могут манипулировать или злоупотреблять предоставленными им в мировом масштабе правами по уголовному преследованию определенных лиц, а во-вторых, потому, что «есть опасность, что преследование иностранных граждан… особенно зарубежных руководителей, подорвет мирный характер международных отношений»[129].
   США, думается, прежде всего по политическим соображениям, очень неохотно осуществляли уголовное преследование или выдачу лиц, совершивших преступления международного характера, а советских граждан – практически никогда. Вспомним хотя бы дело Овечкиных, которые захватили и угнали самолет и убили стюардессу. При этом американские власти нередко ссылались на отсутствие соответствующих международных договоров или положений национального законодательства. Однако, как представляется, в последние годы, особенно после событий 2001 г., они начали активизировать борьбу с определенными преступлениями (угон самолета, захват заложников, авиадиверсия и некоторые другие) на основе универсального принципа, если лица, их совершившие, оказались или были найдены в США, включая случаи, когда такие лица были доставлены в США сотрудниками их правоохранительных органов.[130]
   У. Лафейв считает, что используемая американскими судами терминология, когда они применяют специальный закон о борьбе с распространением наркотиков,[131] позволяет говорить о том, что, помимо других принципов,[132] они также опираются на универсальный принцип действия уголовного закона в пространстве. Об этом, по его мнению, свидетельствуют такие словосочетания, как «международные парии» (используемые применительно к судам, на которых перевозятся наркотики) или «получивший всеобщее осуждение законопослушными государствами» наркотрафик.[133]

   Б) Юрисдикция штатов
   Основным и, можно сказать за небольшими исключениями, единственным принципом действия уголовных законов штатов[134] в пространстве является территориальный принцип.
   В отличие от федерации в целом компетенция каждого из 50 штатов по вопросам издания и, следовательно, применения уголовных законов на своей территории более широкая. С учетом ограничений, предусмотренных Конституцией США, федеральными законами и конституциями штатов, именно они осуществляют так называемые «полицейские полномочия» по защите основных ценностей: здоровья, собственности, морали и в целом – общественного благополучия.
   Понятно, что каждый штат осуществляет юрисдикцию в отношении преступлений, совершенных на его территории. Однако это общее правило нуждается в уточнении и пояснении, прежде всего относительно понятия «территории». Дефиниции «территории» закреплены в уголовных кодексах некоторых штатов, и она там нередко определяется в основном или точно так же, как в Примерном УК: «Территория данного штата включает сушу и водное пространство, а также воздушное пространство над ними, в отношении которых этот штат имеет законодательную юрисдикцию» (п. 5 ст. 1.03).[135] Иногда встречаются определения более краткие, например в УК Висконсина (п. 2 ст. 939.03),[136] и, наоборот, более широкие, как, например, в УК Огайо. Там сказано, что территория штата включает указанные выше пространства, «в отношении которых данный штат имеет исключительную или совпадающую юрисдикцию». И далее: «Если граница между данным и другим штатом или иностранным государством является спорной, спорная территория неопровержимо презюмируется находящейся в пределах данного штата» (п. “С” (1) ст. 2901.11).
   Водное пространство штатов, имеющих выход к морю, включает полосу шириной не более трех морских миль от берега. Однако суды некоторых штатов, например Флориды, признавали правомерным привлечение к уголовной ответственности за преступления, совершенные и за пределами трехмильной зоны[137].
   На практике нередко возникают и прочие вопросы, связанные с установлением территориальной юрисдикции штатов, как-то: по какому закону должно рассматриваться дело, если, например, потерпевший принял яд в штате Огайо, а умер в результате этого в штате Кентукки? Или: может ли какой-то штат применить свой закон в отношении своего гражданина, совершившего преступление за пределами штата, или к негражданину, совершившему преступление в отношении гражданина за пределами штата?
   В поисках ответов на эти и другие вопросы суды, при отсутствии или неясности соответствующих законодательных положений, обращаются к общему праву. Поскольку в таких случаях часто большое значение имеет установление места совершения преступления, напомним, что по общему праву, во-первых, может быть только одно место совершения преступления, и, во-вторых, таковым может быть место, где осуществлено «жизненно важное» действие (бездействие), или место, где наступил результат, если определение преступления включает такой результат.[138]
   Суды, опирающиеся на положения общего права, признавали юрисдикцию того штата, где яд был принят, как в приведенном выше примере,[139] или где был произведен выстрел, в результате которого наступила смерть потерпевшего за пределами этого штата.[140] А вот в другом случае, когда выстрел, произведенный с территории одного штата, поразил потерпевшего на территории другого, юрисдикция первого была отклонена.[141]
   Из области других преступлений: такое посягательство, как бигамия, считается совершенным там, где имело место незаконное бракосочетание, а не там, где стороны стали затем сожительствовать; ограбление – где имущество было «взято» у потерпевшего, а не там, где он подвергся угрозам или запугиванию.
   Решение вопроса об установлении места совершения преступления и, следовательно, юрисдикции того или иного штата не всегда оказывается простым и однозначным, что уже было видно на примере совершения убийства.
   Однако, как представляется, все-таки большие трудности возникают в случаях совершения других преступлений, например кражи, которая является наиболее распространенным посягательством, часто затрагивающим два или более штата. Поскольку считается, что лицо, совершившее кражу, может быть подвергнуто уголовному преследованию как в том месте, где вещи были похищены, так и в том, куда они затем были переправлены или унесены, такая двойственность вызвала большие расхождения в установлении юрисдикции. Одни суды (их, возможно, большинство) признавали, что должен применяться закон того штата, куда имущество было унесено или перенесено;[142] другие, наоборот, считали, что у такого штата не имеется для этого надлежащей юрисдикции. [143]
   Также возникали трудности в установлении юрисдикции, когда преступление было совершено в соучастии или имело место какое-либо неоконченное посягательство. Например, если лицо, находясь за пределами какого-то штата, подстрекает другого совершить преступление в этом штате, то встает вопрос, подлежит ли он ответственности по закону этого штата? По общему праву, лицо (пособник до факта совершения преступления), «которое совершает все свои пособнические действия за пределами данного штата, не совершает преступления в данном штате и не подпадает под действие его юрисдикции».[144]
   Относительно неоконченных посягательств сложность установления юрисдикции проиллюстрируем на примере сговора. Так, если несколько лиц договорились в штате А совершить преступление в штате Б и «явное действие», подтверждающее цель соглашения, было совершено в штате Б, то спрашивается, по закону какого штата эти лица могут быть наказаны? Рядом прецедентов было установлено, что местом совершения сговора является штат Б, и должен быть применен закон этого штата.[145] Однако в случаях, когда суды рассматривали сговор как длящееся (продолжаемое) преступление, он мог иметь более одного места его совершения: там, где состоялось соглашение, а также там, где были «совершены действия в продолжение соглашения». [146]
   В законодательствах штатов можно обнаружить разные решения затронутых выше вопросов, нередко отличающиеся от правил общего права. Во многих из них действует общее положение, сходное или такое же, которое содержится в Примерном УК, а именно: штат осуществляет юрисдикцию в отношении посягательства, если на территории этого штата осуществляется поведение или причинен результат, являющиеся элементом такого посягательства (п. 1(а) ст. 1.03).[147]В уголовных кодексах некоторых штатов общее положение сформулировано более широко: «Лицо может быть осуждено и наказано по закону данного штата, если оно совершает посягательство полностью или частично в пределах данного штата (см., например, п. 1 ст. 609.025 УК Миннесоты). Согласно такому статуту штат Калифорния может осуществлять юрисдикцию в отношении тяжкого убийства (которое там может караться смертной казнью – ст. 190 УК), если обвиняемый, находясь в Калифорнии, посылает отравленные конфеты потерпевшему, находящемуся в штате Делавэр, где он их съедает и умирает.[148] Правда, некоторые суды несколько ограничивают понятие «частично».
   Что же касается соучастия и неоконченных посягательств, то следует отметить, что в уголовные кодексы ряда штатов также под влиянием Примерного УК включены положения, сходные или идентичные с предусмотренными в нем (п. 1 (b, c, d) ст. 1.03). Так, в УК Кентукки сказано, что лицо может быть осуждено по закону данного штата за посягательство, выполненное его собственным поведением или поведением другого лица, за которое оно несет юридическую ответственность, если: 1) поведение, имеющее место за пределами этого штата, является достаточным, чтобы составить покушение на совершение посягательства в этом штате; 2) поведение, имеющее место за пределами этого штата, является достаточным, чтобы составить сговор о совершении посягательства в этом штате, и явное действие, совершенное в «продвижение» такого сговора, имеет место в этом штате, и 3) поведение, имеющее место на территории этого штата, составляет соучастие, покушение, подстрекательство или сговор в пределах другой юрисдикции, являющееся также посягательством по закону этого штата (п. 1 (b, c, d) ст. 500.060).[149]
   По-видимому, из всех вышеизложенных подпунктов третий нуждается в пояснении. В комментарии к нему говорится, что он предусматривает возможность уголовного преследования в штате Кентукки лиц, осуществляющих поведение в этом штате, но которое имеет целью нарушение закона другого штата. Приводится такой пример. Лицо, имеющее намерение содействовать проведению незаконного аборта в другом штате, предоставляет соответствующий инструмент для проведения операции, которая там была сделана. Осуждение этого лица в Кентукки по указанному подпункту было бы надлежащим, если поведение, осуществленное в другом штате, составило бы преступный аборт, будь он сделан в штате Кентукки.[150]
   Столь значительное расширение территориальной юрисдикции и, следовательно, отход от требований общего права объясняются «усиливающейся мобильностью правонарушителей и частотой межштатного преступного поведения».[151]
   В некоторых уголовных кодексах говорится только о действиях, совершаемых за пределами штата, когда они подпадают под его юрисдикцию. Так, в УК Висконсина сказано, что лицо подлежит уголовному преследованию и наказанию по закону данного штата, если оно, находясь за его пределами: 1) помогает, способствует, вступает в сговор, советует, подстрекает, приказывает или просит другого совершить преступление в данном штате или 2) совершает действие с намерением, чтобы оно вызвало в данном штате последствия, указанные в определении преступления (п. 1 (b, c) ст. 939.03).[152] Кроме того, по УК Висконсина (п. d) под юрисдикцию этого штата подпадает лицо, которое, находясь за его пределами, похищает (крадет) имущество и затем доставляет его в данный штат.[153]
   Как и на федеральном уровне, нередко оказывается весьма сложным установление юрисдикции того или иного штата в случае совершения убийства, имеющего межштатный характер. Примерный УК предлагает эту проблему решить следующим образом: «В случаях, когда совершенное посягательство является убийством и либо смерть потерпевшего, либо причинившее смерть нарушение телесной целостности составляет “результат” в смысле пункта 1 “а” и если тело убитого обнаружено на территории этого штата, презюмируется, что указанный результат имел место на территории этого штата» (п. 4 ст. 1.03).
   Предложенная рекомендация без каких-либо изменений или с небольшими уточнениями или сформулированная несколько иначе была закреплена в законодательстве многих, если не большинства, штатов. Она позволяет какому-либо штату осуществлять уголовное преследование за убийство в двух случаях: 1) когда смерть потерпевшего наступила в пределах этого штата, и 2) когда смерть наступила в другом штате, но, допустим, удар, причинивший смерть, был нанесен в этом штате.
   Другие основания осуществления пространственной юрисдикции штатами. Подобно тому как федерация осуществляет свою юрисдикцию на основе национального принципа, штаты это делают на основе принципа гражданства, но, конечно, в более ограниченных пределах. Такой вывод вытекает из ряда решений судов высших инстанций страны и отдельных штатов. Последними еще в XIX в. применение этого принципа было признано правомерным в отношении посягательств, совершенных гражданами того или иного штата в другом штате или даже за границей. Так, в 1863 г. Верховный суд Висконсина, рассматривая вопрос о конституционности статута, предусматривающего ответственность за уклонение от участия в выборах, вынес довольно широкое по своему характеру ratio decidendi: «Права штата в отношении своих граждан базируются на еще более прочном основании, и он может… принимать (и, соответственно, применять. – И. К.) законы, которые являются обязательными для них везде и за нарушение которых они могут быть наказаны, где бы штат ни нашел их в пределах своей юрисдикции».[154]
   В дальнейшем, уже в ХХ в., Верховный суд страны распространил действие принципа гражданства на водную поверхность за пределами территориальных вод штата. В 1941 г., рассматривая дело по жалобе о неправомерности применения статута штата Флорида, по которому признавалось уголовно наказуемым использование снаряжения для подводного плавания с целью коммерческой ловли губки за пределами ее побережья, он указал: Флорида может применять этот статут в отношении гражданина Флориды, совершившего деяние за пределами своих территориальных границ, так как, во-первых, штат имеет законные интересы в регулировании добычи губки, и, во-вторых, Конгресс никак «не проявил себя» в регулировании ловли губки в открытом море.[155] Это постановление стало важным прецедентом, поскольку на него в дальнейшем ссылались суды штатов, в частности Калифорнии, при рассмотрении подобных дел[156].
   Более сложными оказываются вопросы применения так называемого «защитительного» принципа, действие которого на федеральном уровне было показано выше. Допустим, если гражданин Миннесоты на территории своего штата подделывает сертификат на право владения землей в Техасе или гражданин Орегона на территории своего штата совершает убийство калифорнийца, то может ли в этих случаях быть применен соответственно закон штата Техас или Калифорнии, имея в виду, что ни само деяние, ни результат не имели места на территории этих штатов? Более или менее единообразного решения данной проблемы практика не выработала. Суд штата Техас признал, что в указанном случае имеет право осуществлять юрисдикцию Техас,[157] суды же других штатов, наоборот, считали, что подобные дела им неподсудны. Так, например, Верховный суд штата Мерилэнд, рассматривая дело об укрывательстве за пределами этого штата имущества, ранее похищенного там другим, постановил: наличия нарушенного этим преступлением «существенного интереса» штата для установления его юрисдикции недостаточно, так как руководящий по данному вопросу статут разрешает такой подход только тогда, когда имеется разногласие (сомнение) относительно места совершения действий обвиняемым, которого в данном случае нет. [158]
   Примерный УК предлагает следующий вариант решения проблемы: лицо может быть осуждено по закону штата, если поведение, осуществленное за его пределами, «имеет разумное отношение к законному интересу этого штата, и деятель знает или должен знать, что его поведение может затронуть такой интерес» (п. 1 (f) ст. 1.03). Эта рекомендация была воспринята законодательством некоторых штатов, например Пенсильвании (п. а (6) ст. 1.02 УК).
   Для решения затронутой проблемы иногда суды опираются на упомянутую выше «доктрину эффекта». Верховный суд США впервые признал ее именно применительно к штатам еще в начале ХХ в. Рассматривая дело, связанное с экстрадицией обвиняемого из одного штата в другой,[159] он постановил: «Действия, совершенные за пределами какой-либо юрисдикции, но направленные на достижение вредного эффекта (результата) и вызывающие его в пределах ее, оправдывают штат в наказании причины вреда, как если бы он (обвиняемый. – И. К.) присутствовал при наступлении результата, при условии, что штат преуспел бы в заполучении его под свою власть».[160]
   Использование доктрины эффекта в определенных случаях позволяло отстаивать право соответствующего штата осуществлять правосудие в отношении преступлений, совершенных за пределами его границ, например Флориды, где они были признаны подпадающими под действие провозглашенной ею «специальной морской юрисдикции».[161] Однако, по-видимому, штат не имеет права защищать своего гражданина от посягательства на него со стороны негражданина в другом штате, в результате которого ему там причиняется вред.[162] Следовательно, в приведенном выше случае убийства калифорнийца в штате Орегон его гражданином калифорнийский закон применен быть не может.

   В) Действие уголовного закона на индейских территориях
   Прежде чем рассматривать эту, также непростую, а возможно, более сложную, проблему, необходимо выяснить два вопроса. Во-первых, что следует понимать под словосочетанием «индейская территория» (Indian country)? В соответствии со ст. 1151 Федерального УК это: 1) вся земля в пределах какой-либо индейской резервации, находящейся под юрисдикцией правительства США, безотносительно к изданию какого-либо публично-правового акта, включая право прохода через резервацию; 2) все зависимые индейские общины в границах США, находящиеся в пределах первоначальных или приобретенных впоследствии территорий, безотносительно к тому, находятся они в пределах какого-то одного штата или нет, и 3) все предоставленные индейцам земельные участки, права на которые не были аннулированы, включая право прохода через них[163].
   Во-вторых, поскольку установление той или иной юрисдикции при определенных обстоятельствах зависит от того, является ли обвиняемый и (или) потерпевший индейцем, необходимо выяснить, кто таковым считается в правовом отношении? Ответ на этот вопрос в общем плане дал Верховный суд еще в первой половине XIX в.[164] Это, во-первых, лицо, которое имеет значительную часть индейской крови и, во-вторых, которое признано индейцем федеральными властями или соответствующим племенем[165].
   На индейских территориях может, при соответствующих обстоятельствах, осуществляться юрисдикция федеральная, определенного индейского племени или штата. Однако объем и соотношение компетенции этих субъектов права в вопросах применения уголовного закона неодинаковы.

   Федеральная юрисдикция. Если говорить в общем, то вероятно, это самая значительная юрисдикция. Под ее действие подпадают три группы уголовно наказуемых деяний: 1) федеральные посягательства общенационального значения; 2) посягательства, предусмотренные Законом об общих преступлениях, и 3) посягательства, предусмотренные Законом об основных преступлениях.[166]
   К первой группе, по общему правилу, относятся преступления, из законодательных описаний которых ясно, что ответственность за них несут все лица, включая членов индейских племен[167], если, конечно, каким-либо договором не сделано специального исключения из действия соответствующего статута в отношении индейцев. На практике они подвергались уголовному преследованию за преступления, связанные с наркотиками, незаконное владение огнестрельным оружием, нападение на федеральных должностных лиц и некоторые другие посягательства.
   Ко второй группе относятся деяния, которые подпадают под действие Закона об общих преступлениях 1817 г. (ст. 1152 Федерального УК), где сказано: «За исключением прямо предусмотренного законом, общие законы США о наказании за посягательства, совершенные где-либо в пределах исключительной юрисдикции США, за исключением Округа Колумбия, распространяются на индейские территории».
   Упомянутые федеральные законы могут быть двух видов. Во-первых, это законы, как, например, статут об ответственности за тяжкое убийство (ст. 1111 Федерального УК), которые Конгресс время от времени принимает и действие которых ограничивается «специальной морской и территориальной юрисдикцией США». Во-вторых, это в основном и по существу законы (право) штатов, где находятся индейские резервации, которые в силу отсутствия необходимых федеральных статутов применяются по аналогии на основании Закона об ассимилированных преступлениях (ст. 13 Федерального УК), п одобно тому как они применяются в упомянутых выше анклавах (фортах, арсеналах, национальных парках и других объектах).[168]
   Здесь следует отметить, что если вначале Закон 1817 г. применялся для уголовного преследования за все «неиндейские» преступления, совершенные на индейских территориях, то в дальнейшем, в результате его толкований (уточнений) Верховным судом, он стал применяться в отношении неиндейцев, когда они совершают преступления против индейцев или их интересов. [169]
   Что же касается действия этого закона в отношении индейцев, то он предусматривает три случая его применения: 1) если посягательство совершено индейцем против личности или имущества другого индейца; 2) если индеец, совершивший любое посягательство на индейской территории, был подвергнут наказанию по праву своего племени, и 3) если договором с соответствующим индейским племенем оговаривается, что исключительная юрисдикция в отношении посягательства, совершенного индейцем против личности или имущества другого индейца, предоставляется или может быть предоставлена такому индейскому племени.
   К третьей группе относятся нижеперечисленные посягательства, появление которых связано с первым из трех вышеназванных исключений. Применив его, Верховный суд в 1883 г. постановил: федеральные суды не могут осуществлять юрисдикцию в отношении убийства одного индейца другим, совершенного на индейской территории.[170]Это решение вызвало негативную реакцию со стороны Конгресса и быстрое принятие им Закона об основных преступлениях (ст. 1153 Федерального УК).
   В этом Законе (п. “а” ст. 1153) говорится: «Любой индеец, который совершает против личности или имущества другого индейца или другого лица любое из следующих преступлений, а именно – тяжкое убийство, простое убийство, похищение человека, изувечивание, какую-либо фелонию, предусмотренную гл. 109А,[171] инцест, нападение с намерением совершить тяжкое убийство, нападение с огнестрельным оружием, нападение, в результате которого причинен тяжкий телесный вред (как определено в ст. 1365 Федерального УК), нападение на индивидуума, не достигшего 16-летнего возраста, поджог, берглэри,[172] ограбление и любую фелонию, предусмотренную ст. 661 Федерального УК, в пределах индейской территории, – подпадает под действие того же закона и подлежит тому же наказанию, что и все другие лица, совершающие любое из вышеперечисленных преступлений, в пределах исключительной юрисдикции Соединенных Штатов».
   Поскольку не все из этих преступлений имеют дефиниции в федеральном законодательстве, в Законе (п. “b” ст. 1153) сказано, что в случае их отсутствия там они «определяются и наказываются в соответствии с законом (правом) того штата, где посягательство было совершено».
   Поскольку в разных штатах одни и те же или сходные деяния часто наказываются по-разному, применение этого, а также указанного выше положения Закона об ассимилированных преступлениях может повлечь за собой назначение разных наказаний за совершение таких деяний. Кроме того, применением этих положений нарушается основополагающий уголовно-правовой принцип: “Nullum crimen, nulla poena sine lege”.
   Поскольку и Закон об основных преступлениях, и Закон об общих преступлениях позволяют наказывать индейца, совершившего преступление против неиндейца, то в этом случае может возникнуть коллизия законов. Одним из федеральных окружных судов, который столкнулся с такой коллизией, она была разрешена в пользу первого.[173]
   В судебной практике возникают и другие вопросы, связанные с применением этих законов, в частности Закона об основных преступлениях. Подпадает ли поведение лица под действие этого Закона, если вначале ему было предъявлено обвинение в совершении одного, более опасного преступления, указанного в приведенном перечне, а затем, в ходе судебного разбирательства, оказалось, что ему можно вменить не это, а другое, менее опасное преступление, не указанное в перечне, например, не тяжкое нападение, а простое? Верховный суд дал утвердительный ответ, указав, что дела индейцев, преследуемых на основании этого Закона, в таких случаях должны «рассматриваться в тех же судах и таким же образом, как и дела всех других лиц, совершающих такие посягательства в пределах исключительной юрисдикции Соединенных Штатов».[174] Из этого решения можно сделать вывод о том, что Верховный суд по существу позволяет нижестоящим судам выходить за пределы перечня, установленного Законом.
   Другой, возможно, более важный, вопрос: подлежат ли одинаковому наказанию индеец и неиндеец, совершившие одинаковые (сходные) посягательства на индейской территории? Верховный суд по существу признал, что они могут быть наказаны по-разному! В 1977 г. он рассмотрел дело по обвинению индейцев, которые в ходе совершения фелонии на территории индейской резервации убили неиндейца. На основании Закона об основных преступлениях и ст. 1111 Федерального УК они могли быть осуждены за тяжкое убийство первой степени, караемое вплоть до смертной казни, в то время как неиндеец, преследуемый по закону соответствующего штата, мог быть подвергнут другому, более мягкому осуждению. Заявление обвиняемых о необходимости предоставления равной защиты Верховный суд отклонил. Интересны доводы суда: он указал, во-первых, что в данном случае не было недозволенной «расовой классификации», так как федеральное регулирование положения индейских племен берет свое начало в уникальном статусе индейцев как «отдельного народа» со своими собственными политическими институтами, а во-вторых, что статуты и каким-либо иным образом не нарушают принципа равной защиты, так как к обвиняемым применяется тот же закон, что и к любому другому индивидууму, индейцу или неиндейцу, которому предъявлено обвинение в совершении такого же посягательства в любом федеральном анклаве.[175] Аргументация, конечно, «сверхубедительная»!

   Юрисдикция индейских племен. Несмотря на то, что некоторые американские авторы по-прежнему пишут, что «племенная уголовная юрисдикция в отношении индейцев на индейских территориях является полной, неотъемлемой и исключительной»,[176] фактически, в силу значительных законодательных ограничений, она может осуществляться в весьма узких пределах.
   Если говорить в целом, то можно сказать, что право индейского племени может применяться в случае совершения неосновного преступления индейцем в отношении индейца на индейской территории. Если же такое преступление совершается индейцем в отношении неиндейца, юрисдикция индейского племени ограничивается правом федеральных судов осуществлять юрисдикцию на основании Закона об общих преступлениях.[177] Но даже в этих случаях индейским племенам подсудны дела, по которым может быть назначено наказание в виде лишения свободы сроком не более одного года и (или) штрафа в размере не свыше 5000 долл. (п. 7 ст. 1302 раздела 25 СЗ).
   Следует отметить, что ранее некоторые индейские племена, в силу заключенных ими договоров, имели право осуществлять юрисдикцию в отношении неиндейцев, совершивших преступления на индейских территориях. Однако Закон об общих преступлениях их этого права лишил в пользу федеральных властей. В дальнейшем, уже в 70-х гг. прошлого века, под давлением выступлений индейцев, не согласных с таким положением, этим вопросом был вынужден заняться Верховный суд США. Последний, сославшись на усмотрение Конгресса, который хранил и продолжает до настоящего времени хранить молчание, по существу все оставил без изменений. [178]
   Однако в другом случае, когда Верховный суд в 1990 г. постановил, что индейское племя не имеет права осуществлять уголовную юрисдикцию в отношении индейца, не являющегося его членом,[179]Конгресс реагировал очень быстро. Он принял законоположение, провозглашающее «неотъемлемое право индейских племен… осуществлять уголовную юрисдикцию в отношении всех индейцев» (п. 2 ст. 1301 раздела 25 СЗ).
   Юрисдикция штатов на индейских территориях (ее объем) зависит от того, распространяется на них действие принятого в 1953 г. Закона № 280[180] или нет. Вначале рассмотрим положение в тех штатах, где этот Закон не действует. По Закону об общих преступлениях, в случаях совершения посягательства неиндейцем в отношении неиндейца на индейских территориях юрисдикцией обладают федеральные власти. Однако Верховный суд США еще в конце XIX в. неоднократно постановлял, что в этих случаях штаты, а не федерация, имеют исключительную юрисдикцию. Позже он аргументировал свою позицию тем, что интересы индейцев при таких обстоятельствах прямо не затрагиваются.[181] C другой стороны, пишет У. Лафейв, штаты не могут осуществлять уголовную юрисдикцию на индейских территориях в отношении преступлений, совершенных: 1) индейцами против кого-либо или 2) неиндейцами против индейцев.[182]
   Таким образом, юрисдикция штатов, не подпадающих по данному вопросу под действие Закона № 280, весьма ограничена.
   Но есть две группы штатов, которые на основании данного Закона получили более широкие права по осуществлению юрисдикции на индейских территориях. Шесть штатов[183] – почти неограниченные. В соответствии с п. “а” ст. 1162 Федерального УК (ст. 2 Закона № 280) каждый из этих штатов может осуществлять «юрисдикцию в отношении посягательств, совершенных индейцами или против них на указанных индейских территориях[184]… в таких же пределах, в каких этот штат… имеет юрисдикцию в отношении посягательств, совершенных где-либо еще в пределах данного штата».
   Однако Закон пошел еще дальше в отношении расширения юрисдикции упомянутых штатов. Он предусматривает, что положения ст. 1152 и 1153 Федерального УК не применяются на указанных индейских территориях как на территориях, на которых эти штаты «имеют исключительную юрисдикцию» (п. “с” ст. 1162). Это значит, что деяния, подпадающие под действие Закона об общих преступлениях и Закона об основных преступлениях, исключены из сферы федеральной уголовной юстиции[185].
   Поскольку в Законе № 280 сказано, что указанные штаты обладают на индейских территориях «исключительной юрисдикцией», то можно сделать вывод, что индейские племена вообще лишены права осуществлять юрисдикцию на территории своих резерваций. Кэнби считает, что это было сделано «либо в силу отсутствия необходимости (в такой юрисдикции. – И. К.), либо по причине недостатка средств на содержание племенной уголовно-правовой системы параллельно с системой штата».[186] Такое объяснение лишения индейских племен одного из своих важнейших суверенных прав представляется малоубедительным, особенно в своей первой части, так как преступления совершаются во всех индейских резервациях.
   Однако поскольку Закон № 280 предоставил и другим штатам возможность осуществлять свою юрисдикцию на индейских территориях, еще девять штатов[187] ею воспользовались до внесения в него соответствующей поправки в 1968 г.[188] Но объем их уголовной юрисдикции – разный: от почти полной до распространяющейся на отдельные резервации или в отношении определенных преступлений. Но каким бы ни был объем юрисдикции этих штатов, она не является исключительной, так как, например, Закон № 280 ограничил отмену положений Закона об общих преступлениях.
   Таким образом, даже представленная в упрощенном виде картина уголовной юрисдикции на индейских территориях оказывается весьма сложной, запутанной. Как тут не вспомнить слова известных американских ученых о том, что федеральное уголовное законодательство США находится в состоянии хаоса!

§ 3. Принцип законности в современном американском уголовном праве

   Современные американские ученые уделяют много внимания и придают большое значение принципу законности в уголовном праве. Достаточно здесь привести высказывание заслуженного профессора права юридического факультета университета штата Огайо Дж. Дресслера: «Доктрина легальности, которая характеризуется как отражающая “главнейшие ценности либеральных обществ”, считается первым принципом американской уголовно-правовой юриспруденции, т. е. принцип легальности стоит над всеми другими уголовно-правовыми доктринами. Он применяется, даже если в результате его осуществления могут оказаться безнаказанными опасные и морально виновные лица».[189]
   Иногда принцип законности в целом, а не отдельные его аспекты, попадает в поле зрения судебных властей – федеральных или штатов. Так, в одном из последних по данному вопросу решений Верховный суд штата Оклахома, который приговор нижестоящего суда на основании несоблюдения этого принципа отменил, указал: «То, что обвиняемый окажется… ненаказанным… обескураживает. Однако есть основополагающие принципы, на которых эта страна основана, которые заставляют получить результат, который мы достигаем…. Принцип легальности – один из них. Ретроактивное (имеющее обратную силу. – И. К.) применение уголовного закона (права). является настолько отвратительным, что мы порой должны испытывать определенное разочарование, чтобы сохранить и защитить основу нашей системы права».[190]
   Уже из вышеприведенных высказываний, казалось бы, можно сделать вывод о нетерпимом отношении американских юристов к нарушениям принципа законности, однако, как будет показано далее, это далеко не так.
   «Классическое» выражение принципа законности – “Nullum crimen, nulla poena sine lege” (нет преступления, нет наказания без указания в законе).[191]
   В современных условиях, в том числе в США, этот принцип понимается шире: он означает, что уголовная ответственность и наказание могут быть основаны только на изданном до совершения деяния и изложенном с достаточной точностью и ясностью законодательном акте; он не допускает аналогии права.[192] Принцип законности, по мнению американских ученых, в уголовном праве США получил воплощение в ряде доктрин и правил. [193]
   По одной из них, по существу представляющей собой принцип “Nullum crimen, nulla poena sine lege”, уголовная ответственность может возлагаться только на основании закона. В связи с этим П. Робинсон пишет, что современное американское уголовное право «отменяет» преступления общего права и «запрещает» судам создавать преступления, в отличие от Англии, где, например, в 1962 г. Палата лордов признала правомерным уголовное преследование за такое преступление общего права, как «сговор, направленный на разложение общественной морали».[194] В США, продолжает он, преследование за подобное преступление в принципе было бы невозможным, так как оно не кодифицировано.[195]
   Вышеизложенные утверждения представляются слишком категоричными. Во-первых, Палата лордов еще в 1972 г. «единогласно отвергла существование остаточных полномочий у судов создавать новые преступления».[196] Из 540 преступлений, преследуемых по обвинительному акту, уголовная ответственность лишь за 20 из них предусматривается общим правом,[197] и наблюдается тенденция к уменьшению их числа. И, во-вторых, в США также не все преступления кодифицированы. В большинстве штатов в силу существующих запретов – судебных (как, например, в штате Нью-Йорк), а чаще законодательных (например, в штате Огайо – ст. 2901.03 УК или в штате Кентукки – ст. 500.020 УК) – наказывать по нормам общего права нельзя. На такое решение вопроса, во всяком случае в некоторых штатах, подвигла позиция Примерного УК: «Никакое поведение не составляет посягательства, если оно не является преступлением или нарушением по настоящему Кодексу или иному статуту данного штата» (п. 1 ст. 1.05).[198] Однако в ряде штатов преступления общего права признаются полностью, а в некоторых – «по крайней мере, частично».[199] Так, например, в действующем, т. е. уже реформированном, УК Флориды сказано, что общее право в данном штате применяется без каких-либо ограничений (ст. 775.01). Ясно, что в этом и в других штатах суды могут непосредственно осуществлять уголовную репрессию по нормам общего права (наказывать за преступления общего права) и даже в случае необходимости определять новые преступления, т. е. заниматься прямым нормотворчеством, подменяя собой законодательные органы. Так, в 1978 г. при рассмотрении вопроса об ответственности за недонесение о фелонии (misprision of felony)[200] суд штата Мэриленд, обратившись к общему праву и статутам Англии (которые, как известно, по существу являлись дополнением к нему) по состоянию на 4 июля 1776 г., [201] признал это деяние преступлением. В качестве дополнительного аргумента он отметил, что такое «признание» не противоречит духу Конституции и сослался на соответствующую статью федерального уголовного права, где, по его мнению, дефиниция этого преступления[202] не отличается от языка, которым оно описано в общем праве.[203]
   И хотя некоторые американские ученые (например, Дж. Джефрис) утверждают, что «создание судами преступлений – дело прошлого» и, по их мнению, почти все фелонии общего права и большинство мисдиминоров – кодифицированы, они вынуждены признать, что «некоторые суды стоят на том, что они имеют право расширять определения существующих преступлений, включая статутные»,[204] т. е. предусмотренные законодательством. И действительно, суды штатов Массачусетс, Южной Каролины и сравнительно недавно (с 1994 г.) Оклахомы значительно расширили понятие «человеческое существо», включив в него жизнеспособный эмбрион.[205] В том же году один из федеральных окружных судов расширил понятие «тяжкое убийство», включив в него архаичное правило «одного года и одного дня».[206] Свою позицию он аргументировал так: поскольку это преступление в федеральном законодательстве[207] в основном определяется, как в общем праве, но там указанное правило Конгрессом обойдено молчанием, суды могут такое молчание толковать как доказательство того, что оно по-прежнему применяется.
   К слову сказать, иногда американские суды исключают какие-то преступления общего права из своего «арсенала», когда считают, что они более не отвечают современным потребностям борьбы с преступностью.[208]
   Следует отметить, что даже если в каком-то штате преступления общего права упразднены, то это не означает, что общее право там не является источником уголовного права, причем нередко весьма важным.
   Во-первых, в силу разного рода законодательных оговорок суды имеют возможность осуществлять полностью или частично регулирование тех или иных вопросов или даже институтов Общей части уголовного права. Например, в УК штата Висконсин вслед за положением об отмене преступлений общего права сказано: правила общего права, не противоречащие Уголовному кодексу, сохраняются (ст. 939.10). Чаще всего оговорки касаются так называемых «защит», т. е. обстоятельств, исключающих уголовную ответственность необходимой обороны, принуждения, крайней необходимостиидр. В том же УК Висконсина ст. 939.45 заканчивается словами: «…если по какой-либо причине поведение деятеля является оправданным по статутному или общему праву данного штата». Примерно то же самое сказано в УК Вайоминга: «Защиты по общему праву сохраняются, если иное не предусмотрено данным актом» (ст. 6-1-102).[209]
   Во-вторых, суды обращаются к соответствующим положениям общего права для уяснения используемых в Особенной части уголовного законодательства таких терминов, как тяжкое или простое убийство, ограбление, нападение, изнасилование и других, но не содержащих их определений. Причем иногда законодательство прямо разрешает это делать судьям. Так, в ст. 21-3102 УК штата Канзас положение об отмене преступлений общего права дополнено указанием: если статут не определяет какое-либо преступление, то «используется определение такого преступления по общему праву». Общее право, пишет Ф. М. Решетников, широко применяется для истолкования и практического применения уголовного законодательства, в частности для определения признаков конкретных преступлений, лишь названных, но не раскрытых в нем.[210]
   Таким образом, из изложенного выше можно сделать вывод, подтверждаемый высказыванием Верховного суда штата Флорида: обычный человек, чтобы не попасть на скамью подсудимых, должен знать не только уголовные законы, но и общее право,[211] а лучше, как не без иронии отмечается в одном более раннем решении суда штата Нью-Джерси, «носить с собой карманное издание Блэкстона». [212]
   На федеральном уровне, так же как в большинстве штатов, карать за преступления, не предусмотренные законодательством суда, запрещено. Впервые это было сделано еще в 1812 г. Верховным судом страны, который постановил: «Прежде чем какое-либо деяние может быть наказуемо как преступление против Соединенных Штатов, Конгресс должен его определить, установить наказание и указать суд, юрисдикции которого оно подлежит».[213] Однако, и это надо подчеркнуть особо, ни одним постановлением Верховного суда по данному вопросу не затронуто право судов (там, где оно, естественно, сохранено) объявлять то или иное деяние преступлением. Более того, Конгресс допустил возможность применения норм общего права в Округе Колумбия (ст. 49-301 УК), для которого он принимает законы.
   Несмотря на то, что на федеральном уровне нет преступлений общего права, федеральное общее право существует и развивается. Осуществляя толкование, восполняя пробелы, устраняя другие недостатки законодательства, в том числе, а возможно, прежде всего, федерального, которое, по точному определению американских ученых Э. Брауна, Л. Шварца и П. Робинсона, находится в «хаотичном состоянии» («его трудно понимать, трудно применять и трудно объяснять»),[214] федеральные суды по существу занимаются правотворчеством. Судебное правотворчество, особенно широко осуществляемое в области Общей части (подавляющее большинство ее институтов законодательно не урегулировано), побудило П. Робинсона заявить о несоблюдении принципа законности в данной области.[215]Весьма значительна в этом роль Верховного суда страны, решения которого по соответствующим вопросам обязательны для всех нижестоящих судов. Характеризуя ее, бывший его председатель Э. Уоррен сказал: «Я думаю, что никто не может оставаться честным, утверждая, что суд не создает права. Он не создает его сознательно, он не намеревается узурпировать роль Конгресса, но делает это в связи с самим существом нашей работы… Мы создаем право, и иначе быть не может». [216]
   Важнейшим объектом его внимания была и остается Конституция США. Давая толкования тех или иных ее положений, иногда прямо противоположные, Верховный суд соответствующим образом влияет на решение вопросов, касающихся преступления и наказания в масштабе всей страны, как это было, например, в отношении смертной казни. В 1972 г. Верховный суд признал ее наказанием, противоречащим Конституции, а через четыре года постановил, что «смертная казнь сама по себе не нарушает Конституции»,[217] и казни в США возобновились.
   Уголовная ответственность в США может наступить не только по закону или нормам общего права. Она может быть возложена и за нарушение подзаконных нормативных актов. Среди них, в силу их значимости, выделяются акты, издаваемые президентом, министерствами и ведомствами федерального правительства, так как они нередко самостоятельно предусматривают ответственность за те или иные посягательства. Так, по исполнительному приказу Президента Р. Рейгана, вступившему в силу 1 февраля 1986 г., изданному в рамках реализации экономических санкций, введенных США против Ливии, те американцы, которые не покинули территорию этой страны к определенному сроку, считались «по сути, уголовными преступниками», так как могли быть подвергнуты тюремному заключению на срок до 10 лет и штрафу в размере до 50 тыс. долл.[218]
   Руководящим прецедентом, созданным Верховным судом США еще в 1911 г., было установлено, что Конгресс может «конституционно» делегировать органу исполнительной власти полномочия издавать подзаконные акты (правила, инструкции и т. п.), нарушение которых наказывается законом как уголовное посягательство.[219] И хотя по-прежнему считается, что законом должны быть очерчены рамки такого «административного» посягательства, суды в последние годы становятся все менее требовательными и одобряют стандарты, «настолько неопределенные, что оказываются просто бессмысленными».[220]
   В штатах положение разное. В одних – все преступления должны быть предусмотрены в законе,[221] в других, которые, как представляется, составляют большинство, – делегирование допускается.[222] И там преобладающей тенденцией является «минимальное руководство со стороны законодательной ветви». Это объясняется тем, что «такое делегирование необходимо для обеспечения гибкости и компетентности в решении определенных вопросов»[223].
   Но в подзаконных актах органов исполнительной власти содержатся не только определения «административных преступлений»; нередко непосредственно там, а не в статуте, предусматривается и наказание за них, но обычно в пределах, установленных статутом, например «штраф в размере до 500 долл. и (или) тюремное заключение на срок до 6 месяцев». Однако если законодатель «забывает» указать максимальное наказание в статуте, то в этом случае делегирование «вероятно» может быть признано недействительным.
   Интересно, что существование «административных преступлений» у американских ученых, причем таких известных, как У. Лафейв и О. Скотт, вызывает возражение не потому, что это нарушает принцип законности. А потому, что они часто, так же как преступления общего права, заранее не известны людям, так как соответствующие подзаконные акты по большей части не публикуются, не сообщаются в общедоступных средствах информации, и, следовательно, люди заранее не знают, что такое-то поведение является преступным. Лучшим выходом из указанного положения они считают предоставление обвиняемому возможности защиты в силу ошибки в праве, т. е. в силу незнания о соответствующем правиле, инструкции или постановлении.[224]
   И, наконец, следует отметить, что преступления и положенные за них наказания предусматриваются актами, принимаемыми местными органами власти. Такая возможность им нередко предоставляется уголовными кодексами. Например, в УК Алабамы (ст. 13А-1-4) сказано, что «действие или бездействие не является преступлением, если оно не предусмотрено в качестве такового данным Уголовным кодексом, другим применимым статутом или законным ордонансом», т. е. актом муниципалитета, изданным в пределах своей компетенции.
   Таким образом, в условиях действующего уголовного права США принцип “Nullum crimen…” следовало бы расширить и сформулировать примерно так: «Нет преступления, нет наказания без указания в законе, нормах общего права и в подзаконных актах».
   Второй элемент принципа законности в американском уголовном праве нашел отражение в доктрине “Void for vagueness” (ничтожный по причине неясности). Суть этой доктрины в том, что если суд (обычно Верховный суд США или штата) установит, что какой-то нормативный акт (статут) изложен нечетким, недостаточно понятным языком, он может лишить его судебно-правовой защиты, т. е. признать не имеющим юридической силы. Вынося такое решение, он ссылается на несоблюдение требования о «надлежащей правовой процедуре» (due process clause),[225] содержащегося вVи XIVпоправках к Конституции США.[226]
   Положение о «надлежащей правовой процедуре» имеет два «измерения»: процессуальное и материально-правовое. Во втором, интересующем нас здесь больше, Верховный суд ранее в своих решениях делал упор на то, что в статутах должно содержаться «ясное предупреждение» о том, какое поведение является преступным.
   И хотя Верховный суд неоднократно подчеркивал, что каждый имеет право знать, что закон предписывает или запрещает, он нередко отсылал к таким неопределенным понятиям, как «средний человек», «обычные люди» или «люди с обычным интеллектом». Более того, в своих постановлениях он отмечал, что если язык какого-либо статута не ясен, он может быть уточнен понятиями, используемыми в общем праве или другом законе. Странная позиция, поскольку трудно себе представить, что даже «обычные» американцы, не говоря уже об иностранцах, которых в США очень много, знают общее право или необходимое в соответствующих случаях законодательство. Предложенная рекомендация, не без иронии пишут американские ученые, могла быть принята, если бы в таком статуте для уяснения непонятных в нем мест, также предусматривалась рекомендация обращения за юридической помощью[227].
   Один из наиболее ярких примеров подобных статутов – законодательство о бродяжничестве, которое предусматривает арест, осуждение и уголовное наказание лиц, являющихся «бродягами». Таковыми по ордонансу Джэксонвилля (штат Флорида) считались «жулики и праздношатающиеся… обычно болтающиеся по ночам… распутные и похотливые лица. скандалисты. привычные лодыри» и другие лица.[228] Поскольку, как совершенно справедливо указал суд, такое понятие бродяги не дает «ясного уведомления» о том, какое поведение запрещено, он признал ордонанс «ничтожным по причине неясности».[229] По словам Дж. Дресслера, он также отметил, что такое законодательство, ставшее «давно обычным в России, несовместимо с нашей конституционной системой».[230] Оно, возможно, и несовместимо, но существует, о чем свидетельствует даже практика Верховного суда США, а ведь до него дойти непросто. Так, сравнительно недавно по сходным основаниям он признал неконституционным еще один ордонанс, действовавший в Чикаго.[231] Он предусматривал наказание в виде штрафа или тюремного заключения для тех праздношатающихся группой, которые немедленно не разошлись по приказу полицейского. Причем, по этому ордонансу, праздношатающийся – это тот, кто «находится в каком-либо месте без очевидной цели».[232]
   Подобное законодательство, по признанию Дж. Дресслера в своей более ранней работе, дает в руки полиции и прокуратуры орудие для преследования тех, чей образ жизни им представляется неприемлемым – по цвету кожи, полу или политическим убеждениям.[233] Так, статуты о бродяжничестве позволяют подвергать преследованию, например, афроамериканца, «прогуливающегося» среди белых, плохо одетого человека, обнаруженного в богатом районе, или целующихся, которые своим поведением затрагивают чувства полицейского[234].
   Начиная примерно с 80-х гг. прошлого века, Верховный суд в своих решениях, наряду с требованием, чтобы статуты излагались достаточно четким для понимания «обычными людьми» языком (чтобы знать, какое поведение точно запрещено), начал выдвигать другое требование, а именно, чтобы такое «предупреждение» делалось способом, не позволяющим или не побуждающим произвольного и дискриминационного применения статута.
   Рассматривая дело Колендера, Верховный суд отметил: статут должен «устанавливать минимальные начала по его применению».
   В противном случае, предупредил он, «уголовный статут может разрешить использовать нестандартное орудие (букв. “метлу”. – И. К.), которое позволит полицейским, прокурорам и присяжным следовать своим личным пристрастиям». Положение о «надлежащей правовой процедуре», продолжил Верховный суд, запрещает применение любого статута, который в силу неясности языка «по существу отдает на полное усмотрение полиции» решение вопроса о том, подпадает ли подозреваемый под его действие. Суд подчеркнул, что это «более важный аспект доктрины “ничтожности по причине неясности”».[235]
   Интересно, что некоторые американские ученые склонны оправдывать существование законодательства, содержащего нечеткие, неопределенные положения. Так, Дж. Самаха пишет: «Слова не так точны, как цифры… Кроме того, законодатели не могут предвидеть все варианты, которые могут появиться в связи с применением статута; неясность (двусмысленность) присуща всем законам».[236]
   C рассмотренным элементом принципа законности тесно связан вопрос толкования уголовного законодательства. Он возникает, когда суд, не желая признать какой-то статут неконституционным, недействительным по причине неясности или двусмысленности, хочет как бы «вдохнуть» в него жизнь, дав свое толкование соответствующим его положениям.[237] Статут может иметь самые разные дефекты: от отсутствия указания формы вины, что уже стало тенденцией в законодательстве, до его противоречия по какому-то вопросу другому статуту.
   В США существуют различные взгляды на проблему пределов судебного толкования. Раньше довольно распространенным было правило общего права точного или строгого толкования (strict construction). Появившееся в Англии задолго до проведения там реформы уголовного права (1830–1880 гг.), когда сотни преступлений, в том числе незначительных, карались смертной казнью[238], оно в дальнейшем стало применяться и американскими судами. Объективно правило точного толкования способствовало и способствует там, где оно действует, ограничению сферы уголовной репрессии, так как в случае неясности, нечеткости уголовно-правовой нормы она должна толковаться в интересах обвиняемого.
   В комментарии к ст. 13А-1-6 УК штата Алабамы это правило называется «искусственным», позволявшим судам вкладывать в слова, используемые законодателем, по возможности самое узкое значение, что «подчас приводило к оправданию правонарушителей, которые совершенно очевидно находились в пределах духа и буквы закона»,[239] т. е. подпадали под его действие.
   В поддержку правила точного толкования выдвигаются два довода. Во-первых, таким толкованием дается «ясное предупреждение» людям о том, какое поведение является преступным и как оно наказывается[240].
   Во-вторых, определение преступления – это, скорее, право законодателя, а не суда. С другой стороны, в судебной практике выдвигаются аргументы, обосновывающие отход или даже отказ от указанного правила, во всяком случае в его классическом виде. Так, Верховный суд страны указал: слишком точное толкование статута может нейтрализовать «очевидное намерение законодателя»; точное толкование может противоречить здравому смыслу, и необязательно, чтобы статут воспринимался в своем «самом узком значении».[241] Но, пожалуй, самый главный аргумент – это тот, который отмечался выше, а именно, что точное толкование не позволяет судьям исходить из «духа законов». Как тут не вспомнить слова Ч. Беккариа, который, считая, что толковать (добавим, и исправлять) уголовный закон может только сам законодатель, а не судья, подчеркивал: «Невыгоды от строгого соблюдения буквы уголовного закона незначительны по сравнению с невыгодами, порождаемыми его толкованием (судьей)».[242]
   Со временем, особенно в начале ХХ в., когда у господствующего класса возникла потребность в расширении прав исполнительной власти, появляется правило расширительного, или либерального, толкования. Прибегая к такому толкованию, суды иногда придавали статутам совершенно иное звучание. Как уже отмечалось, принятый в 1940 г. для борьбы с гитлеровской агентурой Закон Смита (включенный в ст. 2385 раздела 18 Свода законов США) в результате соответствующего толкования стал применяться против членов компартии США. [243]
   Однако под влиянием сильной критики того судейского усмотрения, а по существу произвола, который творился под прикрытием и при помощи такого толкования, сначала в Англии, а затем и в США появляется правило нормального, или беспристрастного, толкования (fair import rule), которое фактически оказалось компромиссным вариантом к двум первым.
   Это правило оказалось той «палочкой-выручалочкой», которую стали широко использовать суды, во многих штатах – в силу соответствующих положений, включенных в уголовные кодексы, думается, не в последнюю очередь благодаря Примерному УК (п. 3 ст. 1.02). Не признавая правило строгого толкования, он предлагает, чтобы уголовные статуты толковались в соответствии с «ясным смыслом используемых в них терминов», а в случаях неясности (двусмысленности) – «в интересах осуществления общих целей», перечисленных в указанной статье,[244] и «специальных целей» толкуемого положения.
   В уголовных кодексах ряда штатов, например Нью-Йорка (ст. 5.00), Мичигана (ст. 115) и Техаса (ст. 1.05), прямо говорится о том, что правило строгого толкования к Уголовному кодексу не применяется.[245] И далее: его положения «должны толковаться в соответствии с ясным смыслом их терминов, имея в виду упрочение правосудия и достижение целей Кодекса». [246]
   Существование правила беспристрастного толкования и, соответственно, отказ от правила точного толкования также аргументируются тем, что при разработке современных, т. е. реформированных, уголовных кодексов большое внимание уделялось четкому и точному формулированию определений и положений. Если это так, то почему же даже в штатах, где действуют реформированные кодексы, в которых закреплено указанное правило, как, например, в Луизиане, суды прибегают к использованию правила строгого толкования? Во-первых, потому, что они все-таки содержат положения неясные (двусмысленные), а во-вторых, потому, как отметил Верховный суд этого штата, что так называемое беспристрастное толкование статута не устраняет этот недостаток.[247]
   Техника, приемы толкования статутов могут быть самыми разными, но главное, как отмечают американские ученые, – установить (уяснить) намерение законодателя, который так, а не иначе, сформулировал соответствующее положение. Однако если суд использует правило «беспристрастного толкования», преследуя цель «упрочения правосудия», то он может выйти далеко за рамки того, что написано в законе.
   Таким образом, можно заключить, что соблюдению принципа законности в большей степени способствует правило точного толкования, так как оно существенно ограничивает усмотрение суда, «не позволяет ему даже невольно расширять сферу применения уголовного статута, используя свои интерпретационные права».[248]
   Третий элемент принципа законности нашел отражение в запрете, предусмотренном в разделе 1 Конституции США, издавать на федеральном уровне (ст. 9) и в штатах (ст. 10) законы ex post facto. Такой же запрет включен в Конституции многих штатов страны.
   Верховный суд еще в конце XVIII в. указал, что к таким законам относятся: 1) любой закон, который криминализирует какое-либо деяние, совершенное до издания такого закона, и который предусматривает наказание за такое деяние; 2) любой закон, который делает преступление более тяжким или более широким по сравнению с тем, когда оно было совершено; 3) любой закон, который предусматривает большее наказание по сравнению с законом, применимым к конкретному преступлению, когда оно было совершено.[249]
   Таким образом, из разъяснения указанного конституционного положения, данного Верховным судом, можно сделать вывод о том, что преступность и наказуемость деяния определяются законом, действовавшим во время совершения этого деяния, и о том, что закон, устанавливающий преступность деяния, усиливающий наказание или как-либо еще ухудшающий положение лица, обратной силы не имеет.
   В дальнейшем Верховный суд установил, что запрет обратной силы уголовного закона (в том смысле, в каком это было отмечено выше) преследует две важные цели. Во-первых, «дать ясное предупреждение» о том, какие законодательные акты действуют, и что можно доверять их содержанию до тех пор, пока они явно выраженным образом не изменены. Во-вторых, ограничить право государства в области нормотворчества – чтобы оно не издавало «произвольное и потенциально виндиктивное (букв. “мстительное”. – И. К.) законодательство».[250]
   И хотя, по установленному правилу, считается недопустимым ухудшение положения обвиняемого применением к нему более сурового наказания, предусмотренного после того, как преступление было совершено, судебной практике известны исключения из этого правила. Так, например, некто Хэндрикс был признан виновным в нарушении Закона штата Канзас «о сексуальных хищниках» 1994 г., принятого после того, как тот совершил половое посягательство. Его поведение повлекло лишение свободы, причем продленное. Несмотря на это, Верховный суд США посчитал, что запрет обратной силы закона не был поколеблен, так как, по его мнению, указанный Закон предусмотрел гражданско-правовую санкцию, а не уголовное наказание.[251]
   Другой, более серьезный случай. В решении по делу Добберта Верховный суд указал: приговор к смертной казни не нарушает запрета обратной силы закона, если он был вынесен в соответствии с имеющими юридическую силу процедурами, заменившими те, которые существовали во время совершения преступления и которые затем были признаны неконституционными.[252] Судьи, заявившие особое мнение, резонно отметили: во время совершения преступления «не было законных способов вынесения смертного приговора во Флориде».[253]
   У. Лафейв и О. Скотт пишут, что если раньше считалось, что какое-либо изменение вида наказания или способа его исполнения являлось нарушением ex post facto в отношении ранее совершенного посягательства, то в настоящее время считается общепризнанным, что такое изменение допустимо, если оно не усиливает наказания. Однако, продолжают они, «не всегда легко сказать, является ли новое наказание большим, таким же или меньшим, чем старое».[254]
   Здесь следует отметить применение законодательства «о привычных преступниках». Если лицо совершает преступление, когда такого законодательства не было, а затем совершает другое, когда оно уже принято и действует, то применение к нему такого законодательства не считается нарушением запрета обратной силы закона.
   Иногда установление времени совершения преступления имеет большое значение для определения закона, который должен быть применен. Это касается, например, преступлений, когда поведение осуществляется во время действия одного закона, а преступный результат наступает во время действия другого, а также длящихся или продолжаемых деяний, например сговора. В первом случае применяется закон, действовавший во время осуществления поведения. Во втором – новый закон, даже усиливающий наказание, действовавший на момент прекращения сговора или его пресечения.
   Однако конституционное требование запрета обратной силы закона не распространяется на судебные решения. И хотя Верховный суд США сравнительно недавно указал, что оговорка о надлежащей правовой процедуре запрещает апелляционным судам[255] делать то, что положение ex post facto запрещает делать законодателям, в этом вопросе не так все просто. Дело в том, что, осуществляя толкование уголовных статутов, суды выносят решения, имеющие обратную силу. И, как пишет Дж. Холл, «ретроактивность – существенная часть “американской правовой системы”». [256]
   В связи с этим У. Лафейв и О. Скотт отмечают: справедливости ради следует сказать, что, во-первых, запрет ретроактивных судебных решений не столь широкий по сравнению с запретом обратной силы статутов, и, во-вторых, право, касающееся первого, не так разработано, как право, касающееся положения ex post facto.[257]
   Таким образом, это положение применительно к судебным решениям действует в гораздо более ограниченных пределах, чем в области законодательства. Данный вывод подтверждается многочисленными примерами из судебной практики. Так, Верховный суд штата Орегон, отменив предыдущее решение, постановил, что новое решение может применяться ретроактивно, так как поведение обвиняемого было преступно само по себе (malum in se).[258] К преступлениям этой категории в доктрине относятся деяния, посягающие на «вечные и неизменные нормы естественного права»: убийство, изнасилование, кража и многие другие.
   Давая толкование статута, определяющего преступление неясным, нечетким языком, уточняя его, суды нередко ухудшают положение обвиняемого, так как он заранее не знает, что его поведение является преступным, т. е. подпадает под действие такого статута.
   Здесь следует подчеркнуть, что, как представляется, Верховный суд по данному вопросу не всегда занимает достаточно последовательную позицию: в одном случае, как отмечалось выше, он запрещает нижестоящим судам выносить решения, имеющие обратную силу, в другом – более позднем – он фактически это делать разрешает.[259] Правда, иногда он указывает, что такие решения должны содержать «ограничивающее толкование», которое должно быть «относительно простым и естественным»,[260] чтобы характер толкования мог быть «разумно предвидим» и давал какое-то предупреждение о том, в каких пределах соответствующий статут применим.
   И, наконец, следует отметить, что принцип законности не допускает аналогии права. Однако нет необходимости много говорить о том, что в США, где общее или прецедентное право играет столь значительную роль в уголовно-правовой сфере, аналогия права – его важнейшая, неотъемлемая черта. Рассматривая конкретные дела, суды нередко вынуждены решать те или иные вопросы по аналогии с тем, как они решены в данном, в другом штате (решения судебных органов других штатов имеют силу «убеждающих прецедентов»), в других странах, прежде всего в Англии.
   Применение закона (права) по аналогии допускается на федеральном уровне и в отдельных штатах. Так, если на подконтрольной правительству США территории лицо совершает деяние, которое не предусмотрено федеральным законодательством, но было бы наказуемо по законам (праву) штата, где такая территория находится, оно признается виновным в совершении сходного преступления и подвергается сходному наказанию (ст. 13 раздела 18 СЗ США). По существу об аналогии закона говорится в УК штата Калифорния: положения данного Кодекса, если они в значительной степени являются такими же, как действующие статуты (нормы), должны толковаться как их продолжение, а не как новые законоположения (ст. 5).
   Судя по всему, современные американские ученые к аналогии относятся не очень критически. Так, П. Робинсон пишет: «Трудность с применением принципа аналогии в том, что она может быть использована для расширения ответственности без предварительного уведомления (постановки в известность)» в довольно серьезных ситуациях. Однако свою позицию более четко он обозначил лишь в «Индексе» своей книги, где соответствующий пункт называется «Принцип аналогии, контрастирующий с принципом законности».[261]
   В заключение следует отметить, что принцип законности в уголовном праве США находится в очень трудном положении. Несмотря на различные «заслоны», поставленные на пути его нарушения, в том числе конституционные, он в силу широты судейского усмотрения, пробельности уголовного законодательства и по другим причинам весьма уязвим для таких нарушений. Можно констатировать, что в общепринятом понимании, т. е. в том виде, в каком принцип законности существует в развитых странах континентальной системы права, он не действует или действует с очень большими оговорками.

Раздел II
Основные институты Общей части

Глава 1
Преступление

§ 1. Понятие преступления. Классификация преступлений

   Определение преступления. По вопросу определения понятия преступления уголовное право США характеризуется чрезвычайной пестротой и разнообразием. В законодательстве сложилась следующая картина: в федеральном законодательстве его вообще нет, как нет в уголовных кодексах отдельных штатов (например, УК штата Огайо) и УК Округа Колумбия; в кодексах большинства штатов можно обнаружить лишь различные варианты формального определения. Вот несколько примеров, иллюстрирующих такое положение.
   В п. 1 ст. 10.00 УК штата Нью-Йорк сказано, что «посягательство означает поведение, за которое наказание тюремным заключением на срок или штрафом предусмотрено любой нормой права данного штата или вообще любой нормой права, местным правом либо ордонансом органа политической власти данного штата, или любым приказом, правилом или инструкцией, которые приняты каким-либо правительственным учреждением в соответствии с предоставленными ему для этого полномочиями».
   В соответствии со ст. 21-3105 УК штата Канзас уголовное правонарушение – это «действие или бездействие, предусмотренное законом, при осуждении за которое может быть назначено наказание в виде смертной казни, тюремного заключения, штрафа или штрафа и тюремного заключения одновременно».
   § 15 УК Калифорнии гласит: «Преступлением или публичным уголовным правонарушением является деяние, которое совершено или не совершено в нарушение какой-либо нормы права, запрещающей или предписывающей его совершение, а также по осуждении за которое назначается одно из следующих наказаний: 1) смертная казнь; 2) тюремное заключение; 3) штраф; 4) отстранение от должности; 5) лишение права занимать в данном штате должность, пользующуюся почетом, доверием или приносящую прибыль».[262]
   Как видно, приведенные определения, являясь чисто формальными, содержат два признака – противоправность и наказуемость. Но они не отвечают на вопрос: почему то или иное деяние объявляется законодателем преступным, т. е. противоправным и наказуемым? Наличие в законодательстве формального понятия преступления имеет определенное положительное значение, так как создает препятствие для нарушения законности. Но недостаточность включения в определение только формальных признаков очевидна: оно не раскрывает суть такого социального явления, как преступление.
   К определению понятия преступления в американской юридической литературе существуют разные подходы. Одни авторы являются сторонниками формального определения, другие – предпринимают попытки его «материализации», третьи – предлагают различные варианты смешанных концепций. К. Ф. Гуценко справедливо отмечает: «Можно смело утверждать, что доктринальных определений с различными нюансами и оттенками насчитывается, пожалуй, столько, сколько было авторов, бравшихся за перо, чтобы дать очередную дефиницию»[263].
   Концентрированным выражением первого подхода являются рекомендации, содержащиеся в Примерном уголовном кодексе США. Закрепленный там принцип “Nullum crimen sine lege” – «Никакое поведение не составляет посягательства, если оно не является преступлением или нарушением по настоящему Кодексу или иному статуту данного штата» (ст. 1.05) – по существу представляет собой общее формальное определение преступления. В более поздних работах американских юристов можно встретить такие его формулировки: преступлением – «преступным действием является такое поведение, которое точно описано в уголовном законе»[264]; «преступление – это такой вид неприемлемого поведения, который наказуем по закону»[265]. В связи с последним определением сразу же возникает вопрос: неприемлемое – для кого? Ответа на него автор этого определения Дж. Зиглер не дает.
   Соглашаясь с тем, что уголовным правонарушением является запрещенное законом поведение, за которое предписывается наказание, Г. Пэкер признает, что такое определение «неизбежно является тавтологичным; оно нам не говорит ничего о том, какой является или должна быть сущность уголовного правонарушения по закону»[266]. Осознают это и некоторые другие американские теоретики, пытаясь выйти за пределы замкнутого круга формального определения. Но делают это своеобразно. Полностью игнорируя законодательные критерии, они чаще всего определяют преступление как деяние, вредное для общества: «поведение, которое противоречит благополучию общества» (Г. Сайкс), «как нарушение норм поведения и совокупности духовных ценностей общества» (У. Реклисс). Такой же подход наблюдается и у Дж. Дресслера. Со ссылкой на Г. Харта он пишет: преступление – это «действие или бездействие и сопровождающее его психическое состояние, которые, если они надлежащим образом установлены имевшими место, влекут за собой формальное и официальное провозглашение осуждения обществом».[267]
   Подобное решение вопроса встречается и в судебной практике: «Деяние не может быть охарактеризовано как преступное, если оно не посягает на общество», и уголовные суды не должны заниматься рассмотрением дела, если совершенное деяние не подпадает под такое его понимание[268].
   Сторонники этих, так называемых прагматических определений преступления основывают подобную трактовку, в частности, тем, что некоторые виды антисоциального поведения, наносящие обществу больший вред, чем традиционные, остаются ненаказуемыми по закону[269]. Попытки отказа от формального определения понятия преступления и замены его чисто «материальным» чреваты опасностью произвола со стороны властей.
   Представители третьей группы американских юристов дают, как им представляется, более сбалансированные определения преступления, содержащие как формальные, так и материальные признаки преступления. Так, например, Р. Перкинс пишет, что «уголовным правонарушением является социальный вред, который определяется и наказывается по закону»[270].
   Есть в США представители юридической науки, которые считают, что «точное, правильное и достоверное определение уголовного правонарушения вряд ли может быть вообще достигнуто» [271].
   Однако следует отметить, что в целом в американском уголовном законодательстве и доктрине превалирует формальное определение преступления.

   Классификация преступлений. В американском уголовном праве существуют различные классификации уголовных правонарушений. Наиболее распространенной законодательной классификацией является деление преступлений на две большие группы: на фелонии (felony) – наиболее опасные посягательства, и менее опасные – мисдиминоры (misdemeanour). В ее основе лежит чисто формальный критерий – вид и (или) размер наказаний, предусмотренных законом за содеянное.
   В силу причин, указанных в § 1 данной главы, достаточно четкую границу между фелонией и мисдиминором провести не всегда представляется возможным. Однако, по общему правилу, если иметь в виду такое наказание, как лишение свободы, фелония – это деяние, караемое тюремным заключением на срок свыше одного года, а мисдиминор, соответственно, – до одного года включительно.
   Кроме того, уголовные кодексы большинства штатов предусматривают так называемые «нарушения», которые в основном представляют собой разного рода дорожно-транспортные проступки (нарушение правил эксплуатации транспорта, перехода улиц, незаконная парковка)[272].
   Законодательство отдельных штатов указывает другие критерии отнесения деяния к категории фелонии или мисдиминора. Так, в Калифорнии фелония – это посягательство, караемое смертной казнью или лишением свободы с содержанием осужденного в тюрьме штата, а мисдиминор – деяние, которое наказывается штрафом в размере до 1000 долл. и (или) лишением свободы сроком до шести месяцев с содержанием в окружной тюрьме штата (ст. 17 и 19 УК).
   Существенные различия в классификациях уголовных правонарушений в законодательстве федеральном и штатов порождали многочисленные трудности как материально-правового, так и процессуального характера. Определенную помощь в их устранении был призван оказать Примерный уголовный кодекс. В соответствии с его ст. 1.04 посягательства могут быть двух видов: преступления и нарушения. Первые, в свою очередь, подразделяются на фелонии, мисдиминоры и малые мисдиминоры. Для фелоний предусматривается трехзвенная градация (ст. 6.01). Фелония I степени – это деяние, наказуемое лишением свободы, минимальный срок которого 1—10 лет, максимальный – пожизненное тюремное заключение (в виде альтернативы – смертной казнью), для фелонии II степени предусматривается лишение свободы минимальным сроком 1–3 года, максимальным – 10 лет и для фелонии III степени – лишение свободы минимальным сроком 1–2 года, а максимальным – 5 лет (ст. 6.06).
   Из изложенного видно, что Примерный УК предлагает в отношении фелоний систему неопределенных приговоров. Мисдиминоры наказуемы лишением свободы сроком до 1 года, а малые мисдиминоры – до 30 дней (ст. 6.08). И, наконец, второй вид посягательства – нарушение. Его совершение может повлечь за собой только наложение штрафа или другого имущественного взыскания. Нарушение не составляет преступления и осуждение за него «не является основанием для каких-либо правопоражений или ухудшения правового положения» виновного (п. 5 ст. 1.04).
   Приведенная классификация, хотя и далека от совершенства, тем не менее, явилась шагом вперед в решении проблемы. В той или иной степени она была воспринята уголовным законодательством ряда штатов. Ее заметное влияние прослеживается в УК штата Нью-Йорк. Там также для обозначения общего понятия преступления используется термин «посягательство», которое включает в себя преступление, нарушение и дорожный проступок. Преступления – это фелонии и мисдиминоры (ст. 10.00). Но в отличие от Примерного УК в УК штата Нью-Йорк фелонии подразделяются на пять категорий, а мисдиминоры – натри (ст. 55.00). В соответствии со ст. 70.00 фелония класса А – это деяние, наказуемое в виде максимума пожизненным лишением свободы или смертной казнью (ст. 60.06), класса В – до 25 лет тюремного заключения, класса С – до 15 лет, класса D – до 7 лет и класса Е – до 4 лет. Кроме того, «для целей наказания» фелонии класса А, в свою очередь, подразделяются на два подкласса – A-I и А-II. Мисдиминоры могут быть класса А, В и неклассифицированные: они наказываются лишением свободы сроком от 15 дней до 1 года. Нарушение – это деяние, наказание за которое не может превышать 15 дней, а дорожный проступок – это посягательство, предусмотренное Дорожно-транспортным законом.
   Классификация преступлений по УК штата Нью-Йорк, даже представленная в значительно упрощенном виде[273], более детализированная, а потому более сложная, чем предусмотренная в Примерном уголовном кодексе. Согласно ст. 55.10 УК штата Нью-Йорк любое посягательство, определенное в каком-либо другом нормативном акте, наказуемое лишением свободы сроком более одного года, но не классифицированное, считается фелонией класса Е.
   Думается, под влиянием Примерного УК и УК штата Нью-Йорк, а также кодексов некоторых других штатов в 1984 г. в федеральное законодательство (ст. 3559 раздела 18 СЗ США) введена новая, более детальная классификация. Она предусматривает в зависимости от максимально возможного наказания фелонии пяти классов: А (смертная казнь или пожизненное лишение свободы), В (25 лет лишения свободы или более), С (10–25 лет), D (5—10 лет) и Е (1–5 лет лишения свободы). И мисдиминоры трех классов: А (6 месяцев – 1 год лишения свободы), В (30 дней – 6 месяцев) и С (5—30 дней лишения свободы). А также нарушение, если деяние карается лишением свободы до 5 дней или другими наказаниями. Все они охватываются понятием «посягательство» (offense).
   В уголовных кодексах американских штатов можно обнаружить различные варианты приведенных классификаций уголовно наказуемых деяний.
   Так, в УК Пенсильвании (ст. 106) преступления подразделяются на тяжкое убийство I или II степени[274], а также – на фелонии и мисдиминоры трех степеней. Фелония 1-й степени – это деяние, караемое тюремным заключением сроком более 10 лет, 2-й степени – сроком до 10 лет, а 3-й – сроком до 7 лет. Мисдиминор 1-й степени – это деяние, караемое тюремным заключением сроком до 5 лет, 2-й степени – сроком до 2 лет, а 3-й – сроком до 1 года. В Кодексе специально оговаривается, что если преступление именуется фелонией или мисдиминором, но без указания степени, то оно считается, соответственно, фелонией или мисдиминором 3-й степени. В известном смысле эта классификация является необычной, прежде всего, потому, что по общему правилу к мисдиминорам относятся деяния, наказуемые лишением свободы на срок до 1 года.
   В некоторых уголовных кодексах в отдельную группу выделяются преступления, караемые смертной казнью, например в УК штатов Кентукки и Техас. Причем, если в первом – это самостоятельная категория посягательств (capital offenses), то в УК Техаса – это один из пяти видов фелоний (ст. 12.04). Четыре других вида представляют собой фелонии трех степеней и фелонии, за совершение которых осужденные помещаются в штатную тюрьму краткосрочного содержания [275]. В УК Кентукки предусматриваются фелонии классов А, В, С и D (ст. 532.010). В обоих кодексах есть также мисдиминоры. Но критерии классификации преступлений там разные. Так, если по УК Техаса фелония 1-й степени – это деяние, караемое пожизненным тюремным заключением или на срок от 5 до 99 лет (ст. 12.32), то по УК Кентукки сопоставимая фелония (класса А) – также наказывается пожизненным тюремным заключением или на срок не менее 20 лет (ст. 532.060).
   Вместе с тем следует отметить, что в некоторых американских кодексах, даже затронутых реформой (например, УК Округа Колумбия и УК штата Огайо), нет четких критериев отнесения деяния к категории фелонии или мисдиминора.
   Из числа доктринальных классификаций прежде всего обращает на себя внимание деление по так называемому «моральному» признаку – на преступления “mala in se” и “mala prohibita”. Первые – это те, которые, нарушая нормы естественного права, объявляемого вечным и неизменным, сами по себе представляют зло, аморальны по своей природе (убийства, грубые нарушения нравственности, хищения и др.). Вторые – это деяния, которые, по мнению американских юристов, норм морали, как правило, не нарушают (неправильная эксплуатация технических средств, нарушение правил изготовления и реализации товаров и др.). Их противоправность вытекает из так называемого позитивного права, они являются преступлениями в силу установленных государством запретов.
   При этом, нередко опираясь на положения общего права, где это деление зародилось, делается вывод о том, что наиболее опасны посягательства категории “mala in se”[276]. И в настоящее время указанная классификация, которая, по мнению П. Фитцжеральда, «подобно дряхлому актеру, не желает покидать сцену», призвана выполнять определенный социальный заказ: преуменьшить степень опасности преступлений, совершаемых представителями буржуазии, создать более льготные условия для их ответственности[277]. Хотя известно, что как раз в результате так называемых «технических» преступлений, в которых в основном повинны предприниматели, погибают тысячи, а становятся инвалидами миллионы людей в США[278] и за их пределами.
   Здесь уместно напомнить вызвавшее в свое время широкий общественный резонанс в мире дело крупнейшей американской химической корпорации «Юнион Карбайд». На одном из ее предприятий в индийском городе Бхопал в 1984 г. в результате утечки смертоносного газа 4035 человек погибли и более 20 000 получили тяжелое отравление. И хотя корпорация согласилась выплатить компенсацию за причиненный ущерб, США длительное время отказывались выдать индийским властям ее бывшего руководителя В. Андерсона[279].
   По источникам возникновения уголовной ответственности деяния подразделяются на преступления общего права и статутные. Несмотря на то, что в настоящее время большинство преступлений являются статутными, т. е. предусмотренными законодательством (законами или подзаконными актами), сохраняется какое-то количество преступлений, созданных судами. Рекомендация Примерного УК о полном упразднении преступлений общего права[280] была воспринята не во всех штатах, причем даже в некоторых из тех, где уголовное законодательство (право) было реформировано, как, например, во Флориде (ст. 775.01 УК). Другим примером «статута о рецепции» общего права может быть положение, содержащееся в УК штата Мичиган (ст. 750.505): «Любое лицо, которое… совершает какое-либо… посягательство по общему праву, наказание за которое прямо не предусмотрено каким-либо статутом… виновно в фелонии» (по уголовным кодексам других штатов – в фелонии и (или) мисдиминоре).[281]
   Несмотря на то, что, по мнению американских ученых, создание судами новых преступлений – «дело прошлого»[282] (если это и так, то недалекого прошлого), во-первых, в штатах, где преступления общего права не отменены, суды это делать могут, а, во-вторых, в ходе рассмотрения конкретных дел они нередко расширяют определения существующих преступлений, в том числе и статутных.[283] C другой стороны, некоторые суды, опираясь на «статуты о рецепции», исключают отдельные преступления общего права из числа уголовно наказуемых деяний, когда считают их не соответствующими современным или местным условиям или обстоятельствам.
   На федеральном уровне преступлений общего права нет: создание таких преступлений Верховный суд запретил еще в 1812 г.[284] Однако ни одним своим постановлением он не затронул право судов (естественно, там, где оно сохранено) объявлять то или иное деяние преступлением. Более того, Конгресс предусмотрел возможность применения общего права, в том числе для создания новых преступлений, в Округе Колумбия (ст. 45-401 УК), для которого он принимает законы, а также на федеральных территориях, где по причине отсутствия соответствующего федерального статута, в силу ст. 13 раздела 18 СЗ, может по аналогии применяться право (в том числе общее право) соответствующего штата.[285]
   В зависимости от того, требуется ли для возложения уголовной ответственности за совершенное деяние наступление какого-то указанного в его определении материального вреда (последствий) или нет, уголовные правонарушения подразделяются на «преступления результата» (result crimes) и «преступления поведения» (conduct crimes). Рассматривая вопросы ответственности за неоконченные посягательства (покушение, сговор и подстрекательство) по Примерному УК (ст. 5.05), П. Робинсон пишет, что причинение вреда в результате их совершения не имеет значения и ответственность за них «зависит только от поведения деятеля и его виновного психического состояния».[286]
   Если иметь в виду такой критерий, как вина (виновность), то в американском уголовном праве помимо посягательств виновной ответственности есть посягательства так называемой строгой ответственности (strict liability),[287] когда лицо подвергается наказанию за сам факт причинения вреда, т. е. без установления вины.
   Несмотря на то, что институт строгой ответственности многими современными американскими учеными подвергается заслуженной критике и, по мнению авторов Комментария к Примерному УК, этот
   Кодекс «осуществляет фронтальную атаку на… строгую ответственность в уголовном праве»,[288] данный институт закреплен в уголовном законодательстве штатов[289] и по общему правилу признается Верховным судом не противоречащим Конституции.[290] Одни из аргументов в пользу его сохранения, а следовательно, и преступлений строгой ответственности, – незначительные санкции за их совершение. В целом это так, но есть преступления, фактически (полностью или частично) подпадающие под действие института строгой ответственности, наказания за которые весьма суровы, например, так называемое статутное изнасилование может караться длительными сроками тюремного заключения, а фелония – тяжкое убийство в ряде штатов – вплоть до смертной казни.[291]
   В отличие от уголовно-правовой доктрины стран континентальной Европы в работах американских юристов слабо разработана еще одна классификация – деление преступлений на общеуголовные и политические. Это, по-видимому, является следствием того, что уголовное законодательство США по существу обходит молчанием этот вопрос. В ст. 3185 ч. II раздела 18 СЗ упоминается понятие «посягательство политического характера», но его содержание не раскрывается. Упоминается оно также в договорах об экстрадиции, заключенных США с иностранными государствами, в основном в связи с оговоркой о том, что не допускается выдача лиц, обвиняемых в совершении политических преступлений. В соответствии с формулой, получившей признание в судебной практике, политическим является «любое преступление, совершенное в ходе или как следствие гражданской войны, восстания или политических волнений»[292]. Однако удовлетворительным такое определение признать нельзя. Чрезвычайно узкая трактовка «политического преступления» позволяет правящим кругам США, во-первых, многих подлинных борцов за гражданские права, членов прогрессивных общественных организаций, участников не санкционированных властями митингов и демонстраций рассматривать как уголовных преступников со всеми вытекающими отсюда последствиями, а во-вторых, и как следствие этого, делать заявления о том, что в Соединенных Штатах нет политических заключенных. Возможно, это и так, но еще в 1984 г. Э. Янг, тогдашний постоянный представитель США в ООН, заявил, что в стране насчитываются «тысячи политических заключенных»[293].

§ 2. Основания уголовной ответственности

   До середины ХХ в. вопросы оснований уголовной ответственности в американском уголовном законодательстве по существу оставались неурегулированными. В нашей юридической литературе отмечается, что в уголовных кодексах большинства штатов отсутствовали общие определения признаков объективной и субъективной стороны преступления. Это особенно отразилось на понятии mens rea. Используемая для обозначения «виновного состояния ума» терминология характеризовалась чрезвычайным многообразием, запутанностью и противоречивостью. [294]
   Г. А. Есаков пишет, что «неорганизованность в области mens rea как центральной области уголовного права препятствовала… давно назревшей реформе всего американского уголовного права».[295] Думается, он прав, ибо без ликвидации хаоса, царившего в статутном праве и судебной практике относительно указанных элементов, прежде всего mens rea, реформирование других институтов американского уголовного права было бы немыслимым.
   Решительную попытку изменения, а по существу создания и введения, нового законодательства об основаниях уголовной ответственности предприняли авторы Примерного УК. Они предложили штатам и федеральным властям в качестве образца в целом хорошо разработанную схему характеристики деяния и его объективной и субъективной стороны.
   Поскольку рекомендации Примерного УК в принципе (с теми или иными уточнениями и изменениями) были восприняты законодательством многих штатов, целесообразно хотя бы вкратце рассмотреть названные конститутивные и другие элементы преступления по Примерному УК[296] в сравнении с их определениями по уголовным кодексам отдельных штатов с использованием материалов судебной практики и доктрины.
   Actus reus по Примерному УК включает в себя поведение, а также сопутствующие обстоятельства или результат, «которые включены в описание запрещаемого поведения в определении посягательства» (п. 9 ст. 1.13). Поведение означает действие или бездействие и сопровождающее его психическое состояние. Однако из п. 1 ст. 2.01 следует, что основной объективный или материальный элемент преступления – это деяние: «Лицо не является виновным в совершении посягательства, если его ответственность не основана на поведении, включающем в себя волевое действие или несовершение действия, которое оно физически способно совершить». Данное положение нашло отражение в уголовных кодексах штатов: в одних, например в УК Пенсильвании (п. а ст. 301), оно воспроизводится дословно, в других – можно обнаружить его различные варианты. Так, по УК Нью-Йорка (ст. 15.10), осуществление поведения, выражающегося в волевом действии или бездействии, является «минимальным требованием» к уголовной ответственности. Таким образом, поведение в узком, или собственном, смысле – это деяние в форме действия или бездействия.
   В Примерном УК и уголовных кодексах отдельных штатов, например, в УК Огайо (п. С (2) ст. 2901.21) отмечается, что не считаются волевыми действиями телодвижения рефлекторные или конвульсивные, а также осуществленные в бессознательном состоянии или во сне.[297] Однако в отличие от Примерного УК в уголовных кодексах ряда штатов закреплены общие определения волевого действия как «телодвижения, совершенного сознательно в результате усилия или решимости» и включающего в себя владение имуществом, если деятель осознавал, что он осуществляет физическое владение или контроль над ним в течение периода времени, достаточного, чтобы прекратить такое владение или контроль»[298].
   Вышеизложенное нуждается в некоторых пояснениях. Во-первых, действие, достаточное для возложения уголовной ответственности, может состоять не только в непосредственных «движениях тела», что является условием ответственности по Примерному УК и уголовным кодексам штатов, но и, если так можно сказать, в движениях языка, т. е. может быть выражено словесно. [299] Это касается, например, неоконченных посягательств (сговора и подстрекательства), а также лжесвидетельства и соучастия в преступлении. Во-вторых, в судебной практике имели место случаи, когда лицо, действовавшее под гипнозом или в состоянии пробуждения от сна, было признано не совершившим волевого действия, а следовательно, и преступления[300]. В-третьих, в США еще встречаются статуты, по которым лицо может быть признано виновным, в частности за бродяжничество, не за совершенное деяние, а в силу своего статуса. В-четвертых: по Примерному УК и уголовным кодексам штатов владение вещью приравнивается к действию,[301] хотя, строго говоря, таковым не является, так как не является телодвижением. Нормы, позволяющие это делать, были включены в законодательство по чисто практическим соображениям: не позволить уйти от уголовной ответственности лицам, владеющим в соответствующих случаях спиртным, наркотиками, краденым, приспособлениями для подделки чего-либо, орудиями для совершения берглэри и т. п. Поскольку непосредственное владение подчас установить довольно трудно, в судебной практике используется понятие «конструктивное владение». Для его установления, например применительно к наркотикам, были выработаны определенные критерии. [302]
   Бездействие – это несовершение действия. По Примерному УК ответственность за совершение посягательства не может быть основана на бездействии, не сопровождаемом действием, если: а) закон, определяющий посягательство, прямо не признает бездействие достаточным основанием ответственности, или б) обязанность выполнить несовершенное действие устанавливается законом иным образом (п. 3 ст. 2.01).
   В уголовных кодексах таких штатов, как Пенсильвания (п. b ст. 301) или Техас (п. с ст. 6.01), приведенное условие ответственности за бездействие сформулировано так же или почти так же; в уголовных кодексах некоторых других штатов, например Нью-Йорка (п. 3 ст. 15.00) или Алабамы (п. 3 ст. 13А-2-1) – более четко и кратко: бездействие – это несовершение действия, обязанность совершения которого предписывается законом (правом). Однако подобная общая норма, касающаяся ответственности за бездействие, имеется не во всех уголовных кодексах штатов, нет ее и в Федеральном УК (раздел 18 СЗ).
   Так же как действие, бездействие как одно из оснований уголовной ответственности требует некоторых пояснений. Хотя большинство преступлений совершается действиями, есть ряд статутных посягательств, которые определяются так, что ответственность наступает за несовершение соответствующих действий, например за незаполнение плательщиком налоговой декларации вообще или к какому-то сроку. Однако если из описаний некоторых преступлений не ясно, как они могут быть совершены, то при определенных обстоятельствах они могут совершаться и путем бездействия. Это касается, например, тяжкого или простого убийства и некоторых других преступлений.
   В американской юридической литературе подчеркивается, что следует отличать правовую обязанность действовать от моральной. По общему правилу лицо не обязано оказывать помощь другому, оказавшемуся в бедственном положении или которому угрожает опасность, даже если оно может сделать это без какого-либо риска или неудобства для себя,[303] в отличие, например, от французского права.[304] Так, лицо не обязано предупреждать слепого, направляющегося к обрыву, или вытаскивать тонущего ребенка из неглубокого водоема. В этом отношении показательным является дело, рассмотренное в 1981 г. в штате Миннесота. Суд не признал виновной обвиняемую, которая не предупредила свою невестку о том, что ее сын собирается убить невестку, что он и сделал. Суд заявил: «Каким бы морально упречным не был поступок обвиняемого, наши статуты не считают такое бездействие преступным посягательством».[305]
   По американскому уголовному праву правовая обязанность действовать соответствующим образом может иметь различные основания.
   Во-первых, она может вытекать из родственных и других отношений. Общее право возлагает обязанность на лиц, находящихся в определенных отношениях с другими лицами, оказывать им помощь и проявлять заботу: на родителей – в отношении своих несовершеннолетних детей, на мужей – в отношении своих жен, на капитана судна – в отношении членов экипажа, и т. п. Судебной практике известны случаи признания виновным в убийстве: родителя – за то, что он по религиозным соображениям не вызвал доктора для собственного больного ребенка, мужа – за неоказание помощи находящейся в опасности жене, работодателя – за неоказание помощи попавшему в беду работнику, например в результате производственной аварии, и т. п. С другой стороны, в силу родственных и других отношений лицо обязано контролировать поведение тех, кто находится в его подчинении, с тем чтобы они не причинили вред другим. Например, родитель – во время пребывания его ребенка на улице или работодатель – во время исполнения его работником своих трудовых обязанностей.
   Во-вторых, обязанность действовать может возлагаться статусом, причем не только уголовно-правовым, а также ордонансом, административным постановлением или приказом. Так, если суд постановил, что обвиняемый должен возвратить ребенка его законному попечителю (опекуну), а тот этого не сделал, его поведение «несомненно может рассматриваться как преступное бездействие».[306]
   В-третьих, обязанность действовать может вытекать из договора найма. Если, например, лицо, дежурящее на железнодорожном переезде, вовремя не опускает шлагбаум, в результате чего происходит столкновение поезда и автомобиля и погибают люди, оно может быть признано виновным в убийстве. Более сложным оказывается вопрос, когда лицо, исходя их своего должностного положения, в принципе не обязано было действовать соответствующим образом, хотя могло предотвратить наступление вредных последствий. Это касается, например, сослуживца по работе того, кто был обязан действовать. Мнения по этому вопросу расходятся. Одни считают, что указанное лицо подлежит уголовной ответственности за бездействие, другие – наоборот. [307]
   В-четвертых, обязанность действовать может быть обусловлена созданной самим субъектом опасностью. Здесь следует различать два случая. Если он действовал виновно, то он обязан предотвратить или, во всяком случае, уменьшить вредные последствия своего поведения. В связи с этим можно привести высказывание федерального окружного суда, сделанное им в 1997 г.: «Если лицо поставило другого в опасное положение, оно создает для себя обязанность оградить или спасти его от такой опасности».[308] Однако обязанность действовать может возникнуть и в случае, когда обвиняемый создал опасную ситуацию невиновно. Например, когда он случайно совершил поджог здания, в котором находились люди, а затем не делает ничего, чтобы спасти их. Обязанность действовать может быть основана на статуте, когда возникла серьезная ситуация даже не по вине субъекта. Например, водитель транспортного средства был участником дорожно-транспортного происшествия (ДТП), но не остановился и не оказал помощь пострадавшим в результате его совершения лицам. В этом случае обязанность действовать основана на статуте “hit-and-run” («ударил и убежал»).
   В-пятых, обязанность действовать может быть основана на принятии на себя лицом ответственности проявлять о ком-то заботу. Такая обязанность касается случаев, когда лицо добровольно, из благородных побуждений, возложило на себя ответственность за беспомощных людей – детей, невменяемых или немощных. Так, например, если такое лицо спасает человека, находящегося в бессознательном состоянии на железнодорожном пути, от верной гибели, так как приближается поезд, а затем оставляет его в том же состоянии недалеко от колеи, в результате чего он погибает, будучи задетым поездом, то оно может быть признано виновным в убийстве. Однако по подобным делам судебная практика единообразием не отличается. В одном случае суд признал отчима виновным в убийстве своего больного пасынка, которому он вовремя не вызвал врача;[309] в другом – когда отчим, взявший на себя ответственность заботиться о ребенке, не защитил его от побоев матери ребенка, суд посчитал, что он не несет соответствующей правовой обязанности.[310]
   Следует отметить, что проявлять заботу, т. е. осуществлять позитивные действия, должны определенные категории лиц. Например, землевладелец, пригласивший к себе работника, – за его безопасность или хозяин ночного клуба – за безопасность его посетителей. Так, если последний не оборудовал свое заведение противопожарными средствами, в результате чего погибли люди, он может быть осужден за убийство.
   В связи с анализом бездействия как основания уголовной ответственности на практике нередко возникает вопрос: может ли быть ответственность возложена на обвиняемого, если он не знал о фактах, при наличии которых он должен был действовать, или не знал о существовании соответствующей правовой обязанности?[311]
   В большинстве своем суды считают, что лицо не может быть признано ответственным за бездействие, если ему не были известны факты, в силу которых оно должно было действовать. Например, обвиняемый не может быть осужден за нарушение статута «ударил и убежал», если он не знал о том, что произошло ДТП. Что же касается второго случая, то следует отметить, что суды редко когда исследуют вопрос о том, знал ли обвиняемый, что закон (право) возлагает обязанность действовать. Как правило, они исходят из общего принципа «незнание закона не является оправданием», за исключением случаев, когда в статуте прямо предусматривается ответственность за умышленное (намеренное) или заведомое (осознанное) неисполнение обязанности действовать.
   Однако, по Примерному УК (п. 1 ст. 2.01) и уголовным кодексам некоторых штатов, ответственность за несовершение действия несет лицо, которое «физически способно» совершить действие.
   Другими составными частями actus reus являются сопутствующие обстоятельства и результат (преступные последствия совершенного деяния), если они указаны в описании преступления. В Примерном УК они называются элементами посягательства (п. 9 ст. 1.13). Однако в английской юридической литературе они традиционно рассматриваются в рамках actus reus.[312] Среди американских авторов по этому вопросу единства мнений нет. Но вот П. Робинсон пишет: «Actus reus посягательства обычно описывается как включающее в себя поведение, составляющее это посягательства, а также какие-либо требуемые обстоятельства или результаты поведения». [313]
   Нередко для возложения уголовной ответственности за поведение лица установления факта совершения им деяния недостаточно: суд должен также установить, что оно имело место при определенных обстоятельствах во время его совершения. Так, например, федеральный статут предусматривает, что виновен в преступлении «тот, кто убивает или пытается убить какое-либо должностное лицо или служащего Соединенных Штатов… в то время, когда такое должностное лицо или служащий исполняет или в связи с исполнением своих официальных обязанностей.» (ст. 1114 раздела 18 СЗ). Из этого положения видно, что лицо может быть осуждено (за убийство) при наличии двух обстоятельств, а именно, если: 1) оно лишит жизни федеральное должностное лицо и 2) такое должностное лицо во время убийства находится при исполнении своих обязанностей. Другой пример: по общему праву берглэри – это взлом и проникновение в жилище другого в ночное время с намерением совершить там фелонию. Сопутствующими обстоятельствами этого преступления являются жилище другого (а не магазин или банк, например) и ночное время. Дж. Дресслер определяет сопутствующие обстоятельства как «факты или условия, которые должны наличествовать во время осуществления запрещенного результата». [314] В его высказывании не совсем понятна вторая часть, и он ее не комментирует.
   При установлении сопутствующих обстоятельств нередко поднимается вопрос о том, знал ли обвиняемый о существовании этих обстоятельств. Ответ на него может быть получен при анализе второго конститутивного элемента преступления – mens rea.
   Что же касается результата или преступных последствий совершенного деяния, то здесь следует иметь в виду, что посягательства подразделяются на «преступления поведения» и «преступления результата». В определении первых преступные последствия не указываются, поэтому ответственность возлагается за осуществленное запрещенное поведение, например за вождение машины в состоянии алкогольного опьянения, никому не причинившее никакого реального вреда. В определении вторых, которых, по-видимому, большинство, указывается результат, наступление которого дает основание для возложения ответственности за их совершение. Но есть преступления, описания которых содержат и «поведение», и «результат». Например, по УК штата Калифорния (ст. 189), тяжкое убийство I степени – это убийство другого «с использованием разрушающего устройства или взрывчатки… яда, засады… пытки…». Actus reus этого преступления включает результат (смерть другого), достигнутый посредством определенного поведения – путем использования разрушающего устройства, взрывчатки и других средств и способов совершения преступления.
   По мнению некоторых американских ученых, каждым преступлением причиняется вред – «социальный вред».[315] С этим можно согласиться, если рассматривать такой вред в широком смысле. Тогда и езда в состоянии алкогольного опьянения может быть признана «вредной», так как чревата опасными последствиями.
   Утилитаристы считают, что вред не должен быть предпосылкой уголовной ответственности. Опасное поведение, говорят они, должно предупреждаться с тем, чтобы вред не был причинен. Ретрибутивисты, наоборот, полагают, что наказывать человека, не причинившего социальный вред (в узком смысле), несправедливо. Только если он что-то «взял» у общества, считают они, оно может «взять» у него посредством наказания.[316] Думается, что позиции тех и других можно было бы сблизить, если исходить из того, что уголовный закон направлен не только на то, чтобы покарать за уже причиненный вред, но и на то, чтобы предупредить реальную возможность причинения вреда.
   Составной частью actus reus, пишет Дж. Дресслер, является причинная связь. Это так, однако и он, и некоторые другие авторы, по-видимому, в силу важности проблемы[317] рассматривают ее в отдельных главах.
   В нашей юридической литературе отмечается, что вопрос о причинной связи был изложен в Примерном УК явно неудачно, поскольку его составители пытались уложить в прокрустово ложе законодательных положений свои сложные теоретические построения, связывающие фактический или вероятный результат действий правонарушителя с пределами осознаваемого или неосознаваемого им риска и т. п. Поэтому положения Примерного УК о причинной связи «не были воспроизведены ни в одном уголовном кодексе штата». Составители этих кодексов даже не пытались как-то упростить их, а предпочли оставить решение вопроса о причинной связи юридической доктрине и судебной практике.[318]
   Действительно, причинная связь в Примерном УК (ст. 2.03) излагается довольно сложно и путанно, и штаты оставили решение вопроса об установлении причинной связи на усмотрение доктрины и судебной практики,[319] но далеко не все. Из числа последних в одних штатах в уголовных кодексах положения Примерного УК воспроизводятся почти дословно, например, в УК Пенсильвании (ст. 303), либо с некоторыми изменениями, как, например, в УК Кентукки (ст. 501.060). В некоторых других штатах пошли по пути значительного упрощения формулировок причинной связи.
   В проекте УК Род-Айленда (ст. 11A-2-2) содержатся положения следующего содержания, которые, по мнению П. Робинсона, заимствованы из уголовных кодексов ряда штатов.[320] Поведение является причиной результата, если:
   1) оно является предшествующим фактором, без которого (but for) данный результат не наступил бы, и
   2) результат не является настолько отдаленным и настолько случайным по тому, как он появился, или настолько зависящим от волевого действия другого, чтобы он мог повлиять на справедливое возложение ответственности на деятеля или на серьезность его посягательств,и
   3) связь между поведением и результатом отвечает любым требованиям причинности, установленным данным Кодексом или законом (правом), определяющим это посягательство.
   4) одновременность причин. Если поведение каждого из двух или более деятелей одновременно содействует результату, и каждое из них в отдельности было бы достаточным, чтобы причинить этот результат, требование п. 1 данной статьи должно считаться удовлетворенным.
   Для сравнения приведем определение причинной связи по УК штата Техас (ст. 6.04):
   a) Лицо несет уголовную ответственность, если бы результат не наступил без его поведения, оказавшего воздействие самостоятельно или совместно с другой причиной, за исключением случаев, когда этой, действующей совместно причины было бы явно недостаточно, чтобы наступил результат, и поведения деятеля явно недостаточно.
   b) Лицо, тем не менее, несет уголовную ответственность за причинение результата, если единственное различие между тем, что фактически произошло, и тем, что оно желало, ожидало или чем рисковало, состоит в том, что: 1) было совершено другое посягательство, или 2) вред или ущерб был причинен другому лицу или имуществу.[321]
   Обычно проблема причинности возникает в случаях совершения убийства и других преступлений, связанных с причинением телесного вреда.
   Уголовно-правовая доктрина выработала несколько теорий причинной связи. В настоящее время выделяются две: теория фактической причинности (but for) и теория ближайшей, или легальной, причинности.
   Согласно первой, получившей отражение в единичных формулировках в Примерном УК (m1(a) от. 2.03) и в проекте УК штата Род-Айленд (п. 1 ст. 11А2-2), а также в УК ряда штатов.[322], поведение является фактической причиной результата, без которого он бы не наступил. Эта теория, именуемая в трудах некоторых американских ученых тестом “sine qua non”, широко и подробно анализировалась в нашей литературе в прошлом, затрагивается она и в новых работах российских авторов. Отмечаются как ее достоинства, так и недостатки[323] Американская же уголовно-правовая доктрина в целом относится к ней положительно, о чем говорит хотя бы тот факт, что на ее законодательное закрепление и, соответственно, применение ориентируют авторы Примерного УК.[324]
   Однако в судебной практике встречаются трудности в применении теории фактической причинности, когда, например, совершаются два самостоятельных действия, каждым из которых причиняется вредный результат. Так, по делу Кокса, рассмотренному в штате Арканзас в 1991 г., было установлено, что отец обвиняемого произвел три выстрела в грудь потерпевшего, затем обвиняемый сделал три выстрела в голову потерпевшего.[325] Несмотря на то, что медэксперт показал, что потерпевший «умер в результате этих шести ранений», суд решил, что причиной смерти были действия обвиняемого.[326]
   Для решения проблемы установления причины наступившего вредного результата, когда были совершены два или более самостоятельных действий, в законодательство некоторых штатов включены положения (оговорки), подобные той, которая указана в п. а ст. 6.04 УК Техаса. Иногда суды и теоретики в таких случаях задают вопрос: явилось ли поведение обвиняемого «существенным фактором» в наступлении запрещенного результата?[327]
   Неоднозначно в практике решается вопрос о причине результата, когда В. моментально убивает потерпевшего, до этого получившего несовместимое с жизнью ранение от А., в результате которого потерпевший и так вскоре бы умер. Одни суды считают, что причиной смерти не были действия А., другие – наоборот. Ученые же в основном поддерживают первую точку зрения. [328]
   И наконец, следует отметить такую нередко встречающуюся в жизни и весьма актуальную ситуацию. Действием, совершенным А., было серьезно подорвано здоровье В. Его дальнейшее ухудшение (для поддержания дыхания и работы сердца) потребовало подключения В. к системе жизнеобеспечения. Поскольку его положение становилось безнадежным, врач отключил эту систему. При таких обстоятельствах А., которому предъявлено обвинение в убийстве В., может утверждать, что причиной смерти стали действия врача. Часто такое утверждение отвергается ссылкой на концепцию «смерти мозга», наступившей до отключения врачом системы жизнеобеспечения. Суды, рассматривая подобные дела, указывают, что в любом случае причиной смерти В. были действия А., так как поведение врача должно рассматриваться как предвидимое последствие медицинского лечения В., а не как самостоятельное намеренное лишение жизни.[329]
   Теория ближайшей или легальной причинности также нашла отражение в Примерном УК (п. 2(b) и п. 3(b) ст. 2.03) и законодательстве некоторых штатов:[330] наступивший вред не должен быть настолько отдаленным или случайным (или настолько зависящим от поведения другого[331]) для того, чтобы (по справедливости) считаться имеющим значение для решения вопроса об ответственности деятеля или о тяжести совершенного им посягательства.
   Если для установления фактической причинной связи требуется «научный подход», пишет П. Робинсон, то решение вопроса о ближайшей причинности зависит от интуиции лиц, рассматривающих этот вопрос. [332] И действительно, как можно определить, когда какой-то результат является просто отдаленным, а когда – слишком отдаленным, и когда он является весьма зависящим от поведения другого лица? Единственный ориентир, рекомендуемый Примерным УК, – это чтобы возложение ответственности было «справедливым». Но, думается, он мало помогает в объективном решении проблемы.
   Некоторые ученые отмечают, что, пытаясь установить «ближайшую» причину наступившего результата, суды нередко игнорируют «глубинные причины» совершения преступления, такие как социальное неравенство, дискриминация, дурное влияние социальной среды и др.[333] А Дикс по поводу ближайшей причинности пишет: «Ее установление представляет собой гибкий анализ, включающий в себя множество политических соображений, который, в конечном счете, сводится к вопросу – должен ли быть обвиняемый с точки зрения политики признан ответственным за конкретный результат?».[334]
   Но если отвлечься от «политических соображений», то следует выделить одну очень серьезную «чисто» уголовно-правовую проблему, с которой сталкиваются суды, порождаемую вмешательством в развитие причинной связи каких-либо факторов, – обычно неправомерными действиями третьих лиц, а также действиями потерпевшего или сил природы, например землетрясением, и др. Эти факторы получили название «вмешивающихся причин».
   Некоторые суды при установлении ближайшей причинности исходят из того, были ли чьи-то еще действия разумно предвидимы обвиняемым.[335]
   Несмотря на то, что предвидение может иметь существенное значение при анализе ближайшей причинности, нередко на практике все обстоит гораздо сложнее.
   В уголовном праве «вмешивающиеся причины» подразделяются на «зависимые» и «независимые». [336] Первые означают, что какие-то действия имеют место как реакция или ответ на предшествующее неправомерное поведение обвиняемого. Это обычно действия потерпевшего, пытающегося избежать причинения ему вреда, прохожего или медицинского работника, оказывающего ему помощь. В последнем случае, например, оказание ненадлежащей помощи, допущение небрежности при ее оказании тяжелораненому потерпевшему, который, в конечном счете, умирает, – «зависимая вмешивающаяся причина».[337] По общему правилу такая причина не освобождает первоначального правонарушителя (в нашем случае – лицо, причинившее тяжкое телесное повреждение) от уголовной ответственности. При условии, однако, что ответные действия, т. е. действия медработника, не были из ряда вон выходящими – совершенными по грубой небрежности или неосторожности,[338] когда они могут быть признаны «заменяющей причиной».
   Независимая вмешивающаяся причина не вызывается поведением обвиняемого. Единственная связь между ними состоит в том, что обвиняемый поставил потерпевшего в положение, когда вмешивающаяся причина могла «действовать», причем самостоятельно. Пример из судебной практики: А., ограбив ехавшего в его машине пассажира В., высаживает его на загородной дороге. Спустя какое-то время водитель С. сбивает В., стоявшего на этой дороге.[339] Поведение С. является независимой вмешивающейся причиной, поскольку А. не сделал ничего, чтобы водитель С. ехал по этой дороге в данном конкретном случае.
   По общему праву независимая вмешивающаяся причина освобождает первоначального правонарушителя от уголовной ответственности, только если вмешательство какого-то факта не было им предвидимо.
   В заключение следует особо отметить аспект проблемы причинной связи в случаях, когда совершается преступление, прежде всего убийство, не требующее какого-либо mens rea. Во-первых, это ситуации, когда совершается убийство, подпадающее под действие доктрины «фелония – тяжкое убийство» или «мисдиминор – простое убийство». Судебная практика по вопросу о причинной связи между совершением какого-либо преступления (например, ограбления, берглэри или похищения человека) и смертью потерпевшего, в том числе случайной, настолько разнообразна и противоречива, что, естественно, говорить о каком-то общем правиле по данному вопросу не приходится.
   Анализируя два дела, рассмотренные в штате Пенсильвания, – одно, связанное с доктриной «фелония – тяжкое убийство», [340] а другое – «мисдиминор – простое убийство»,[341] – У. Лафейв замечает: несомненно эти два дела показывают «растущую неудовлетворенность» этими доктринами и, как следствие, постепенно развивающееся стремление к их законодательной отмене. Однако, пишет он далее, поскольку в решениях по указанным делам суд опирается (полностью или частично) на требование ближайшей причины как способ ограничения этих доктрин, они обнаруживают тенденцию к искажению значения (смысла) ближайшей причинности.[342]
   В виде общего правила Лафейв пытается дать рекомендации, когда теория ближайшей причинности неприменима. Это случаи, когда имеет место стечение обстоятельств (a coincidence), т. е. вмешательство факторов, которые не были разумно предвидимы, или когда имела место (со стороны потерпевшего) необычная (ненормальная) ответная реакция[343].
   Установление причинной связи в случаях совершения фелонии – тяжкого убийства и мисдиминора – простого убийства нередко зависит от толкования судами соответствующих законоположений. В некоторых юрисдикциях дается такое толкование, которое приводит к «почти полному отказу от требования ближайшей причинности». Если, например, обвиняемый похищает потерпевшего и во время перевозки (похищения) попадает в ДТП, в результате которого потерпевший погибает, то это – фелония – тяжкое убийство.[344]
   Для того чтобы создать хотя бы видимость наличия причинной связи между каким-то преступлением и смертью потерпевшего, иногда прибегают к использованию теории фактической причинности (but for): убийства не было бы, если бы не было совершено это преступление.
   Во-вторых, это ситуации, когда совершается посягательство строгой или абсолютной ответственности, т. е. когда для осуждения лица нет необходимости доказывать, что оно действовало намеренно или даже по небрежности в отношении результата. Некоторые суды в этом случае также прибегают к использованию теории фактической причинности.[345] Такое решение предлагалось в одном из проектов Примерного УК.[346] Однако под влиянием критики в дальнейшем оно было отвергнуто, и в последнем варианте закреплено положение о том, что лицо не несет уголовной ответственности, если «фактически причиненный результат не является вероятным последствием» его поведения (п. 4 ст. 2.03). Оно нашло отражение в уголовных кодексах некоторых штатов, как представляется немногих, например в УК Пенсильвании (п. b ст. 303). Думается, что законодатели большинства штатов по-прежнему не желают даже в малейшей степени ограничивать судейское усмотрение по вопросу возложения уголовной ответственности за посягательства строгой ответственности.
   И, наконец, в-третьих, это ситуации, когда ответственность возлагается по правилу одного года и одного дня: если потерпевший, которому был причинен телесный вред, скончался в течение этого срока, то его причинитель может быть признан виновным в совершении убийства. И хотя в большинстве штатов это архаичное правило общего права отменено судебными решениями или законодательно, в некоторых юрисдикциях оно продолжает действовать, в частности на федеральном уровне.[347] В отдельных штатах, например в Калифорнии, правило одного года и одного дня действует в несколько измененном виде.[348] Ясно, что в случаях применения указанного правила о какой-либо причинной связи говорить очень трудно.
   Второй конститутивный элемент преступления – mens rea. Как отмечалось, он означает «виновное состояние ума», которое должно быть установлено, чтобы лицо было осуждено за совершенное им деяние.[349] Это требование первоначально английскими, а затем и американскими юристами было возведено в важнейший прицип уголовного права. Ими неизменно повторяется максима “Actus non facit reum, nisi mens sit rea”, означающая, что действие не делает человека виновным, если состояние его ума невиновно. Значение этого принципа в одном из своих решений подчеркнул Верховный суд США: «Утверждение, что вред может быть равносилен преступлению, если только он причинен при наличии mens rea, не является провинциальным или временным понятием. Оно является… универсальным и настоятельным в зрелых правовых системах.»[350]
   Из вышеизложенного, казалось бы, можно сделать вывод, что требование установления mens rea является абсолютным, а сам этот термин – четким и определенным. Однако в действительности это не совсем так. Прежде всего потому, что есть ряд преступлений, ответственность за которые в силу действия института строгой ответственности (strict liability) возлагается без установления вины,[351] а также потому, что архаичное mens rea не раскрывает содержания субъективной стороны преступления. Так, по словам Флетчера, нет термина более двусмысленного, чем «почтенное латинское словосочетание mens rea, которое преследует англо-американское право». [352]
   В федеральном уголовном законодательстве было обнаружено около 80 терминов, используемых для обозначения различных «оттенков» mens rea, естественно, не имеющих законодательного определения.[353] Ненамного лучше обстояло дело в уголовном праве штатов, особенно тех, где были сильны позиции общего права.
   Такое положение кардинально изменилось в большинстве штатов, где под влиянием Примерного УК были приняты новые уголовные кодексы.
   В отличие от старой концепции mens rea, выработанной в рамках общего права, с ее сущностью в виде моральной упречности (moral blameworthiness),[354] авторы Примерного УК в основном исходят из того, что виновность (culpability)[355] – это психическое отношение лица к деянию и его последствиям.
   Вместо существовавших ранее в доктрине трех основных форм виновности (намерения, примерно представлявшего собой прямой умысел, неосторожности – косвенный умысел и легкомыслие и небрежности), а также их различных комбинаций,[356] Примерный УК предложил четыре формы или, как еще говорят, уровня виновности: «Лицо не является виновным в совершении посягательства, если оно не действовало с целью, с осознанием (заведомо), неосторожно или небрежно в зависимости от того, что требуется по закону в отношении каждого из материальных элементов посягательства» (п. 1 ст. 2.02).
   Эти формы виновности определяются применительно к вышерассмотренным, по терминологии Примерного УК, материальным элементам преступления – к поведению, сопутствующим обстоятельствам и результату, но не обязательно ко всем трем. Элементный подход, или анализ, как еще говорят американские ученые, по праву считается одним из важнейших достижений авторов Примерного УК и, как будет показано ниже, реформы американского уголовного права.
   Указанные формы виновности по Примерному УК (п. 2 ст. 2.02) применительно к результату можно изложить следующим образом, сопроводив небольшими комментариями.
   Лицо действует «с целью» в отношении результата, если его сознательная цель – причинение такого результата. П. Робинсон пишет, что, хотя обычно уголовное право относится к мотиву безразлично, цель показывает, что лицо, причиняя определенный результат, имеет какой-то конкретный мотив.[357]
   Лицо действует «осознанно» (заведомо) в отношении результата, если оно, не преследуя цели достижения результата, осознает, что его поведение практически наверняка причинит такой результат. Отличие осознанного поведения от поведения «с целью» состоит в том, что лицо не желает вызвать результат.
   В отличие от «цели» и «осознания» определения двух других форм виновности применительно к результату представляются менее четкими. [358]
   Лицо действует «неосторожно» в отношении результата, если оно «сознательно пренебрегает» существенным и неоправданным риском наступления результата. Различие между второй и третьей формами виновности зависит от степени риска: в случае осознания он является очень большим (выражен словами «практически наверняка»), а в случае неосторожности – «существенным».
   Лицо действует «небрежно», если оно не осознает существенного и неоправданного риска наступления результата, однако должно это понимать. Небрежность отличается от неосторожности, а равно от других форм виновности, неосознанием последствий поведения (риска их наступления). Поэтому, а также поскольку в случае применения наказания за преступление, совершенное по небрежности, трудно говорить о его предупредительном воздействии, некоторые ученые считают, что «небрежность» не должна быть уголовно наказуема (порицаема) и не может быть основанием уголовной ответственности.[359] Вероятно, в силу указанных причин деяние, совершенное по небрежности, карается в исключительных случаях, в таких как убийство.[360]
   Из анализа п. 3 ст. 2.02 можно сделать вывод о том, что первые три формы виновности – основные, а четвертая – второстепенная.[361]
   Различие между неосторожностью и небрежностью также состоит в том, что в первом случае проявленное деятелем пренебрежение включает в себя «грубое отклонение от стандарта поведения, которого на месте деятеля придерживалось бы законопослушное лицо», а во втором – неосознание риска деятелем включает в себя «грубое отклонение от стандарта осторожности, которого на месте деятеля придерживалось бы разумное лицо». Обращает на себя внимание то, что для установления неосторожности авторы Примерного УК предлагают использовать гипотетическую фигуру «законопослушного лица», а для установления небрежности – «разумного лица». Но они не дают даже примерные характеристики того и другого и вообще не указывают различий между ними. Не случайно в уголовных кодексах штатов, даже тех, которые испытали большое влияние Примерного
   УК, например Пенсильвании (ст. 302), в обоих случаях используется фигура «разумного лица», хорошо известная общему праву.
   При установлении виновности субъекта суд задается вопросом: а как бы поступило в данной конкретной ситуации это «разумное лицо»? Если бы оно не совершило преступление, то субъект – виновен в содеянном. Некоторые разъяснения по вопросу о том, что представляет собой «разумное лицо», содержатся в Комментарии к Примерному УК, но в конечном счете они сводятся к рекомендации отдать решение вопроса «на откуп» судьям.[362]
   В уголовных кодексах некоторых штатов при определении неосторожности и небрежности отказались от использования традиционной для англо-американского права юридической фикции «среднего», или «разумного», человека в пользу субъективного подхода (см., например, ст.2901:22 УК Огайо).
   В Примерном УК предусматривается естественная «иерархия» форм виновности: если в законе указана небрежность, то уголовная ответственность возможна при наличии любой вышестоящей формы виновности – неосторожности, осознания или цели (п. 5 ст. 2.02).
   Новая четырехчленная классификация форм виновности с ее элементным анализом, предложенная Примерным УК, была воспринята уголовными кодексами многих, если не большинства, штатов. Однако они не пошли по пути копирования рекомендаций Примерного УК. По мнению американских ученых, некоторые штаты внесли коррективы в соответствующие положения Примерного УК, позволившие устранить их недостатки (а они, несомненно, есть[363]), другие штаты, внеся изменения в положения Примерного УК и не полностью осознавая значения этих изменений, создали дополнительные трудности.[364]
   Интересно, что иногда влияние Примерного УК было не прямым, а опосредованным. Так, в Комментарии к ст. 13А-2-2 УК штата Алабама отмечается: положения этой статьи заимствованы из ст. 305 УК штата Мичиган, положения последней – из УК штата Нью-Йорк, ст. 15.05, которая базируется на положениях ст. 2.02 Примерного УК. [365]
   Поскольку определения форм виновности в УК штата Нью-Йорк представляются более четкими, чем в Примерном УК, и оказали значительное влияние на законодательное регулирование института вины в других штатах, целесообразно здесь воспроизвести их с несущественными купюрами.
   Лицо действует намеренно[366] по отношению к результату или поведению… если его сознательной целью является причинение такого результата или осуществление такого поведения.
   Лицо действует неосторожно по отношению к результату или обстоятельствам. если оно осознает и сознательно игнорирует существенный и неоправданный риск того, что результат наступит или что такие обстоятельства существуют. По своему характеру и степени риск должен быть таким, что его игнорирование составляет грубое отклонение от требований (стандарта) поведения, которые бы соблюдались разумным лицом в данной ситуации.[367]
   Лицо действует с преступной небрежностью по отношению к результату или обстоятельствам. если оно не осознает существенный и неоправданный риск того, что такой результат наступит или что такие обстоятельства существуют. По своему характеру и степени риск должен быть таким, что его неосознание составляет грубое отклонение от требований (стандарта) внимательности, которые соблюдались бы разумным лицом в данной ситуации.
   Новая концепция вины получила одобрение Верховного суда страны. В одном из своих решений он отметил, что четыре формы виновности (предложенные Примерным УК и воспринятые многими штатами) могут быть признаны как «точно определенные в праве и поддающиеся аналитическому разграничению».1 Однако на пути их практического применения на федеральном уровне существует серьезное препятствие – сохраняющаяся неразбериха в области института вины в Своде законов США, прежде всего в его разделе 18, который именуется «Уголовным кодексом».
   Старые представления о вине и ее формах сохраняются и в некоторых штатах. Так, например, в ст. 20 УК Калифорнии (1872 г.) упоминаются две формы вины – намерение и преступная небрежность, но ни одна из них там не определяется.[368] [369] Но даже в новых уголовных кодексах, т. е. принятых после опубликования Примерного УК (1962 г.), сохраняется прежнее неудовлетворительное решение вопросов вины. Так, в УК Миннесоты в подразделе 9 («Психическое состояние») в ст. 609.02 («определения») содержится понятие лишь намерения, причем весьма широкое: это не только цель сделать что-то или причинить соответствующий результат, но также осознание того, что какой-то факт существует или понимание того, что совершаемое действие, будь оно успешным, причинит соответствующий результат. В УК Джорджии, так же как в УК Калифорнии, упоминаются две формы вины – намерение и преступная небрежность, и ни одна из них не определена.
   Поэтому было бы преждевременным утверждать, что в США уже окончательно на смену прежним представлениям о вине пришли новые, предложенные Примерным УК.
   В указанных и некоторых других штатах решение вопроса вины в значительной степени основывается на субъектной практике. Традиционно суды исходили из того, что преступление может быть совершено с намерением или по небрежности. Причем намерение может быть общим (general), специальным (specific), перемещаемым (transferred) или конструктивным (constructive).[370] Первые два вида встречаются чаще, поэтому заслуживают большего внимания.
   Прежде всего следует отметить, что различия между общим и специальным намерением не очень четкие. У. Лавейф отмечает, что они определяются по-разному: иногда термин «общее намерение» используется также, как «преступное намерение» – для обозначения mens rea, а «специальное намерение» – для обозначения психического состояния, в то время как «специальное намерение» ограничивается одним психическим состоянием намерения, или же «общее намерение» используется, чтобы охарактеризовать намерение сделать что-то вообще, а не в каком-то определенном случае, а «специальное намерение» – для обозначения намерения сделать что-то в определенном месте и в определенное время. Перечислив варианты различий общего и специального намерения, указанный автор в заключении, со ссылкой на довольно новое решение Верховного суда штата Коннектикут,[371] пишет, что общее намерение – это только «намерение совершить телодвижение, составляющее действие, которое требует преступление»[372]. Примерно такое же, весьма широкое определение общего намерения дают и другие американские авторы, в частности Дикс.[373] Из такого понимания общего намерения он делает вывод, подкрепленный решением Верховного суда штата Висконсин,[374] о том, что общее намерение не подлежит специальному доказыванию; оно может быть выведено из факта осуществления запрещенного поведения. Другими словами, продолжает Дикс, «тот, кто добровольно совершает действие, презюмируется умышляющим это действие». Далее он пишет: если результат является естественным и обычным следствием поведения обвиняемого, жюри может сделать вывод о том, что он умышлял соответствующий результат. Такой опровержимый вывод о намерении, замечает он, «по крайней мере, иногда является конституционно допустимым».[375]
   Специальное же намерение в наиболее общем понимании этого термина, как его трактуют суды, означает, что у лица есть какая-то определенная цель, например при покушении на тяжкое убийство (но она может отсутствовать в случае его совершения), или что у него есть еще желание совершить последующее действие, необходимое для завершения преступления, например берглэри общего права. Для признания лица виновным в его совершении должно быть доказано, что лицо не только намеревалось осуществить взлом и проникновение в жилище другого, но также совершить там фелонию. Это второе намерение – специальное в том смысле, что оно иное, чем то, которое требуется в отношении «взлома и проникновения». [376]
   Прямое упоминание специального намерения можно встретить в статутном, нереформированном праве штатов. Например, в УК Калифорнии (ст.21 (а)) говорится, что покушение на преступление состоит из двух элементов: специального намерения совершить это преступление и непосредственного, но неэффективного действия, направленного на его совершение.
   Суды, которые придерживаются различий между двумя видами намерения, руководствуются ими при решении вопросов ответственности за преступления, совершенные по ошибке в факте или праве или в состоянии опьянения. Так, если опьянение обычно считается недостаточным основанием, чтобы нейтрализовать общее намерение, оно может быть достаточным, чтобы нейтрализовать специальное намерение. Например, в случае берглэри лицо, которое осуществляет взлом и проникновение в жилище, может быть признано настолько пьяным, чтобы иметь намерение совершить там фелонию. В
   УК штата Калифорния сказано, что «доказательство добровольного опьянения допускается только по вопросу о том, действительно ли у обвиняемого сформировалось требуемое специальное намерение, или, если ему предъявлено обвинение в тяжком убийстве, действовал ли он преднамеренно, обдуманно или имея явно выраженное злобное предумышление» (п. “b” ст. 22).[377]
   Поскольку концепция общего намерения была «постоянным источником путаницы и двусмысленности в уголовном праве»,[378] некоторые известные американские ученые еще до издания Примерного УК призывали отказаться от деления намерения на «общее» и «специальное» и от использования этой терминологии в судебной практике.[379] Однако, несмотря на то, что такой отказ произошел в уголовном законодательстве (штатов), испытавшем в данной области влияние Примерного УК, суды в некоторых из них, например в Иллинойсе, время от времени обнаруживают приверженность к старым понятиям.[380] Воистину, уходящее в прошлое очень живуче, особенно когда речь идет о судебной практике стран англосаксонской системы права!
   В случаях, когда лицо, намереваясь причинить вред другому, случайно, например промахнувшись, причиняет вред третьему лицу, оно на основании доктрины перемещаемого намерения может быть признано имевшим намерение причинить вред этому третьему лицу. Эта своего рода юридическая фикция, которая появилась в Англии еще в ХУ! в., в дальнейшем пустила глубокие корни в американской уголовно-правовой системе.
   Влияние указанной доктрины можно обнаружить и в Примерном УК в ст. 2.03, где рассматриваются вопросы причинной связи, а именно: если «фактически причиненный результат не совпадает с задуманным или ожидавшимся только в том отношении, что претерпевшим ущерб или затронутым оказалось другое лицо или другое имущество» (п. 2а),[381] деятель может быть признан виновным в такой же степени за этот фактически причиненный результат. Приведенное положение было воспринято уголовными кодексами ряда штатов, например Пенсильвании (ст. 303), Кентукки (ст. 6.04), Алабамы (ст. 13А-2-5) и др.
   Доктрина перемещаемого намерения довольно часто используется в судебной практике. Так, Верховный суд штата Вашингтон, рассмотрев в 1994 г. дело Уилсона, постановил: поскольку намерение причинить тяжкий телесный вред установлено, mens rea переходит от двух лиц, по которым обвиняемый намеревался произвести выстрелы, к двум другим, которым он не намеревался причинять вред[382].
   Иногда соответствующие статуты формулируются так, чтобы исключить применение доктрины «перемещаемого намерения». [383] Иногда, наоборот, формулировки закона включают словосочетания, позволяющие применять эту доктрину, например: «это или другое лицо», что в своем решении отметил Верховный суд штата Нью-Мексико[384].
   Обычно для обоснования применения доктрины перемещаемого намерения используются два аргумента: целесообразность и пропорциональность. Первый состоит в том, что лицо, которое, например, совершило убийство, не должно избежать соответствующего наказания только потому, что оно убило не того человека, которого намеревалось убить. Аргумент пропорциональности означает, что эта доктрина должна обеспечить, чтобы наказание соответствовало виновности, так как лицо, которое, имея намерение причинить вред какому-то конкретному лицу, причиняет такой же вред другому, так же виновно и так же вредоносно для общества, как если бы оно осуществило то, что им было первоначально задумано. Однако есть другая точка зрения: доктрина перемещаемого намерения не имеет морального обоснования, она характеризуется как какая-то «необъяснимая загадка (тайна)».[385]
   Дж. Дресслер считает, что определенная неразбериха в области доктрины перемещаемого намерения была бы устранена, если бы суды, отказавшись от ее применения, просто пытались определить, имелось ли у деятеля намерение причинить «конкретный социальный вред», указанный в определении вменяемого в вину преступления, или нет. [386]
   Так называемое «конструктивное намерение» – понятие весьма условное и неопределенное. Дж. Самаха в одном месте своей книги пишет, что «конструктивное намерение» применяется к случаям, когда деятель причиняет вред больший, чем тот, который замышлялся или ожидался.[387] А в другом – что это намерение, когда деятель не намеревался причинить какой-либо вред, но должен был знать, что его поведением создается большой риск причинения вреда.[388] Несколько более определенно высказывается У. Лафейв: применением «конструктивного намерения» прежде всего «утверждается, что намерение требуется для всех преступлений, и затем – что такое намерение может быть выведено из неосторожности или небрежности».[389] Таким образом, даже неосознание деятелем возможности (риска) наступления вредных последствий своего поведения может быть признано намерением. Каким-то утешением, снижающим порочность подобного подхода к трактовке намерения, может служить то обстоятельство, что суды в последние годы прибегают к ней довольно редко. В связи с этим Лафейв пишет: было бы проще, если бы суды просто признали, что для совершения некоторых преступлений намерения не требуется, достаточно неосторожности или небрежности.[390]
   Нередко в штатах, особенно в тех, где уголовное законодательство в области института вины не испытало влияния Примерного УК, в судебной практике возникает вопрос: в чем отличие уголовно наказуемой небрежности от гражданско-правовой? Более или менее четкого ответа на него там найти невозможно. Вряд ли можно считать удовлетворительным решением и часто провозглашаемая судами такого рода сентенция: обвинение должно доказать, что имело место более чем простое отклонение от стандарта внимательности (заботливости), которое составило бы гражданско-правовую небрежность.[391]Другой пример: Верховный суд штата Аляска в одном из своих последних решений по данному вопросу (1997 г.) указал, что стандарт преступной небрежности требует установления «настолько грубой небрежности, которая заслужила бы не только возмещения ущерба, но и наказания».[392] Но что такое «грубая небрежность» (терминология, нередко используемая в статутах и судебной практике) – не совсем понятно. Тем более, что тот же суд отметил: подавляющее большинство юрисдикций (штатов) признают преступлениями деяния, «основанные на обычной небрежности».[393] Из сказанного можно сделать общий вывод: решение вопроса о том, является ли деяние, совершенное по небрежности, преступлением или гражданским правонарушением, зависит от усмотрения суда.
   Иногда статуты и суды по существу определяют преступную небрежность как неосторожность.[394] Это, по-видимому, делается для того, чтобы подчеркнуть, что такая небрежность более чем гражданско-правовая. Но в этом случае стираются различия между небрежностью и неосторожностью. А это чревато серьезными последствиями, так как, например, убийство по неосторожности в принципе карается строже, чем по небрежности.[395]
   Американские ученые справедливо полагают, что лучшим решением проблемы устранения путаницы и неопределенности в области института вины, в частности в отношении небрежности, было бы следование рекомендациям Примерного УК.
   Наконец, необходимо отметить, что уголовному праву стран англосаксонской системы права, в том числе американскому, известна такая специфическая и архаическая форма mens rea, как злобность (злостность), или злой умысел (malice). Она встречается в уголовном законодательстве штатов, которое не было реформировано, и в Федеральном УК (раздел 18 СЗ). В УК Калифорнии (п. 4 ст. 7) злой умысел объясняется как желание досадить или причинить вред другому лицу либо как намерение (совершить противоправное действие), установленное представленными доказательствами или в силу презумпции закона (права). Большой круг преступлений там охватывается понятием «злоумышленное причинение вреда» (титул 14): от вандализма, убийства животных[396] до вмешательства в пассажирские транзитные транспортные средства или системы. Более сложное значение указанная форма вины, именуемая «злобное предумышление» (malice aforethought), имеет применительно к тяжкому убийству. Такая «злобность», как сказано в ст. 188 УК Калифорнии, может быть явно выраженной или подразумеваемой. Она является явно выраженной, когда проявляется обдуманное намерение лишить жизни другое лицо. Она является подразумеваемой, когда нет значительной провокации или когда обстоятельства, сопутствующие убийству, обнаруживают «порочную душу» (abandoned and malignant heart) деятеля. [397]
   И хотя это определение базируется на положениях общего права, оно отсутствует в Федеральном УК, где также используется «злобное предумышление» в ст. 1111, посвященной тяжкому убийству.[398] Поэтому, как сравнительно недавно отметил один из федеральных окружных судов, для уяснения содержания статута о тяжком убийстве суды должны обращаться к общему праву.[399]
   В большинстве случаев, если говорить в общем плане, лицо действует со злым умыслом, если оно намеренно или по неосторожности причиняет вред, запрещенный определением посягательства.[400] Оно может быть признано виновным в его совершении, не имея не только злого, заранее обдуманного, но и вообще никакого умысла. Таким образом, можно констатировать, что «злой умысел» – понятие, имеющее мало общего с современными представлениями о вине и ее формах. Особенно это касается тяжкого убийства. Хотя в его определениях в Примерном УК и реформированных кодексах штатов словосочетание «злобное предумышление» не указывается, влияние этой доктрины там наблюдается.
   Характеризуя mens rea, нельзя обойти вниманием такой объективно важный вопрос, как мотив преступления. В целом следует отметить, что уголовное право США и других стран англосаксонской правовой семьи большого значения мотиву не придает. Некоторые ученые даже утверждают, что он никакого значения в уголовном праве не имеет. Так, по мнению Дж. Холла, едва ли что-то в уголовном праве есть более определенное, чем положение о нерелевантности мотива.[401] Другие авторы, признавая, в той или иной степени, уголовно-правовое значение мотива, по-разному понимают различия между мотивом и намерением. По признанию У. Лафейва, на протяжении многих лет вопрос о том, что такое мотив и в чем его отличие от намерения, «вызывает у теоретиков значительные трудности».[402]
   Иногда этот вопрос поднимается в судебной практике. Рассматривая в 1997 г. дело Гофмана, Верховный суд штата Мичиган, используя определение, предложенное юридическим словарем (Black's law dictionary), указал: «Мотив – это движущая сила, которая подталкивает к действию для достижения определенного результата. А намерение – это цель использовать конкретный способ, чтобы достичь такого результата. Мотив, – подытожил он, – это то, что побуждает или стимулирует лицо совершить действие».[403]
   Некоторые ученые по отношению к мотиву занимают противоречивую, двойственную позицию. Так, П. Робинсон пишет, что, хотя уголовное право обычно относится к мотиву безразлично, «цель» (имея форму виновности по Примерному УК) требует, чтобы деятель имел какой-то определенный мотив действия, такой, чтобы причинить какой-то конкретный результат; – это настоятельное требование, которое часто трудно доказать. Данный автор приводит такой пример: для признания лица ответственным за непристойное обнажение недостаточно установить, что деятель «шокировал» другого, вызвав у него беспокойство, но также, что его поведение было мотивировано желанием получить половое удовлетворение или возбуждение.[404] По мнению У. Лафейва, «мотив» – понятие двухаспектное. Уголовно-правовое значение может иметь мотив, трактуемый широко, когда речь идет о преступлениях, совершаемых со специальным намерением, или об обстоятельствах, исключающих уголовную ответственность («защитах»), таких как необходимая оборона или крайняя необходимость. Однако в связи с последними Лафейв пишет, что мотив не имеет значения, если «доказано, что обвиняемому были известны факты, которые дают основание для защиты».[405]
   Столь же противоречивой является и судебная практика. Если иметь в виду «хорошие» мотивы, то в одних случаях суды признают их уголовно-правовое значение, в других – нет.
   Но многие ученые признают процессуальное значение мотива, особенно на стадии назначения наказания. Нередко суды назначают минимальное наказание, если установлено, что обвиняемый действовал из хороших побуждений, и наоборот, – максимальное или увеличенное, если мотив его поведения был плохим. Так, например, Верховный суд США, рассмотрев в 1993 г. дело Митчелла, постановил: статут штата Висконсин (ст. 939.645 УК[406]), в соответствии с которым обвиняемый за причинение им потерпевшему тяжких побоев по мотиву расовой неприязни вместо двух лет тюремного заключения был приговорен к семи годам, не нарушает I поправку к Конституции.[407]
   Наконец, следует подчеркнуть, что вопрос о мотиве в уголовно-правовой доктрине и судебной практике затрагивается или рассматривается только применительно к преступлениям, совершенным намеренно, т. е. умышленно.
   Некоторые американские ученые считают одним из элементов преступления так называемое «совпадение» (concurrence) actus reus и mens rea.[408] Другие полагают, что это дополнительное условие уголовной ответственности (Дресслер). Третьи, не считая «совпадение» самостоятельным элементом, рассматривают его либо в связи с анализом деяния (Лавейф), либо в связи с анализом виновности (Робинсон).
   О том, что принципу «совпадения» (так оно часто именуется в доктрине) в американском уголовном праве уделяется большое внимание, говорит хотя бы тот факт, что он получил закрепление в законодательстве ряда штатов. Так, например, в УК Калифорнии (ст. 20) сказано: «В любом преступлении… должны быть единство и взаимодействие действия и намерения или преступной небрежности».[409]
   В доктрине различаются несколько аспектов этого принципа. Важнейший из них – временной. Он означает, что лицо должно иметь требуемое mens rea во время совершения деяния. Если такое совпадение отсутствует, то, по общему правилу, оно не может быть осуждено за соответствующее преступление. Так, лицо не может быть признано виновным в берглэри, если оно, открыв дверь, проникает в дом другого без какого-либо плохого намерения (например, чтобы переночевать), а затем решает там что-то украсть. Не является кражей (хищением), если лицо завладевает имуществом другого без намерения присвоить его, а затем, поддавшись соблазну, берет его себе.
   Однако принцип «совпадения» считается реализованным и тогда, когда результат наступает позже, может быть, значительно позже, если во время совершения деяния имелось соответствующее mens rea, например когда смерть человека наступила спустя несколько месяцев после причиненного ему вреда.
   Второй аспект указанного принципа состоит в том, что должно быть совпадение между mens rea и результатом. При этом не обязательно, чтобы причиненный результат точно корреспондировал соответствующему психическому состоянию (mens rea). Но если то, что произошло, выходит далеко за рамки намерения, нельзя говорить о «совпадении» и, следовательно, нет уголовной ответственности. Так трактуют этот вопрос в общем плане некоторые американские авторы, в частности Эмануэль.[410] Но, как следует понимать, это зависит от усмотрения суда.
   В уголовно-правовой доктрине выделяются два случая несовпадения mens rea и результата. Первый – когда наступил вред другого характера (вида), нежели тот, который обвиняемый намеревался причинить, осознавал или рисковал причинить. По общему правилу в силу такого несовпадения он не подлежит уголовной ответственности за фактически причиненный вред. Второй – когда причиняется вред такого же характера (вида), но другой степени тяжести. Если, пишет Лафейв, считать общим правилом осуждение лица за совершение более серьезного преступления, чем то, которое оно намеревалось совершить, то это «привело бы к аномальным результатам». [411] По его мнению, лучшее решение проблемы состоит в том, чтобы рассматривать поведение деятеля с точки зрения вреда, который он намеревался причинить.».[412] Однако в обоих случаях надо иметь в виду действие в американском уголовном праве доктрин «фелония – тяжкое убийство» и «мисдиминор – простое убийство[413]
   Судебная практика по вопросам «совпадения» весьма противоречива, а иногда суды просто игнорируют это требование.[414]
   В Примерном УК по данному аспекту «совпадения» предусматривается следующее общее правило: если причинение определенного результата с целью или осознанно (заведомо) является элементом посягательства, то этот элемент не образуется, когда фактически причиненный результат выходит за пределы цели или ожидания деятеля (п. 2 ст. 2.03)[415]. Такое правило воспроизводится, с поправками или без таковых, в законодательстве некоторых штатов, например в УК Пенсильвании (ст. 303) и Кентукки (ст. 501.060).

§ 3. Субъект преступления

   Возраст уголовной ответственности. По общему праву лицо, не достигшее 7-летнего возраста, не несет уголовной ответственности за свое поведение, так как считается, что оно не может иметь соответствующего mens rea. Лицо, достигшее 14-летнего возраста, является уголовно ответственным за совершенное им деяние в полном объеме. А в возрасте от 7 до 14 лет оно презюмируется «неспособным» совершить преступление. Но презумпция может быть опровергнута доказательством того, что лицо понимало, что делает, и что то, что оно делает, является «неправильным». Причем если в возрасте 7 лет презумпция довольно сильная, то постепенно она ослабевает и в
   14– летнем совсем исчезает.
   Однако в настоящее время вопрос о возрасте уголовной ответственности в США, как правило, регулируется законодательством. В некоторых, немногих, штатах действует правило общего права, а именно, что в отношении определенной возрастной группы действует презумпция «неспособности» совершить преступление, которая может быть преодолена только доказательством того, что несовершеннолетний понимал противоправность своего поведения[417].
   В других штатах в уголовных кодексах просто указывается определенный возраст – обычно 14-летний, ниже которого лицо не несет уголовной ответственности за совершенное им деяние. Так, например, по УК штата Миннесота, «дети, не достигшие 14-летнего возраста, не способны совершить преступление. В возрасте от 14 до 18 лет могут преследоваться за уголовно наказуемое деяние…» (ст. 609.055). В законодательстве отдельных штатов указываются другие возрастные пределы. Например: в УК Колорадо и УК Луизианы – 10-летний; в УК Джорджии и УК Иллинойса – 13-летний, УК Нью-Гемпшира и УК Техаса – 15-летний, а в УК Нью-Йорка – 16-летний. В последнем, однако, говорится, что 13-летний несет уголовную ответственность за тяжкое убийство II степени, а 14– и
   15– летние, кроме того, – за довольно широкий круг преступлений, в том числе за похищение человека I степени, поджог I степени, нападение I степени, простое убийство I степени, изнасилование I степени и др. (ст. 30.00)[418]. По-видимому, законодатель штата Нью-Йорк воспринял рекомендацию Примерного УК, по которому также предусматривается 16-летний возраст уголовной ответственности (ст. 4.10).
   Статус подростков иногда значительно ухудшается соответствующими законодательными положениями в некоторых штатах. Так, согласно § 189 УК Калифорнии, «для установления того, что убийство было умышленным и заранее обдуманным, не обязательно нужно доказывать, что обвиняемый зрело и осознанно воспринимал серьезность своего действия». Дж. Самаха считает, что это положение, касающееся характеристики тяжкого убийства I степени, было включено в указанную статью после рассмотрения дела 15-летнего Вольфа, совершившего убийство своей матери[419]. Первоначально он был осужден за тяжкое убийство I степени и приговорен к пожизненному тюремному заключению, но затем преступление было переквалифицировано в менее опасное – тяжкое убийство II степени[420]. Но можно предположить, что если бы вышеприведенное законодательное положение действовало во время совершения деяния, то не исключено, что первоначальное осуждение осталось бы в силе.
   К слову, тяжкое убийство I степени во многих штатах и на федеральном уровне карается смертной казнью, и еще сравнительно недавно США были мировым лидером по применению этого наказания к несовершеннолетним[421].
   Другой пример: 17-летний Муньоз был осужден по ордонансу Нью-Йорка за владение автоматически открывающимся ножом. Этот нормативный акт запрещал иметь при себе такие предметы лицам до 21 года. Будь он старше этого возраста, он не понес бы ответственности за совершенное деяние[422].
   Как правило, дела о преступлениях, совершенных лицами, не достигшими 14 лет (например, в штатах Алабама, Флорида, Нью-Джерси, Пенсильвания) или другого возрастного предела[423], рассматриваются только в порядке делинквентного производства в судах несовершеннолетних. В некоторых штатах вопрос подсудности решается иначе. В одних – законодательство относит к исключительной компетенции этих судов дела лиц, не достигших определенного возраста, обычно 16-летнего[424], за исключением тех, которые связаны с совершением определенных опасных преступлений. В других – оно «просто провозглашает в общем плане, что юрисдикция судов по делам несовершеннолетних не является исключительной» [425]. Это, по-видимому, следует понимать так, что дела несовершеннолетних могут рассматриваться не только в специальных судах, но и в судах общей юрисдикции, в зависимости от возраста правонарушителя и других факторов.
   Однако во всех штатах на основании статутных или даже конституционных положений созданы суды по делам несовершеннолетних.
   Вменяемость. Решение вопроса о том, было ли лицо во время совершения уголовно наказуемого деяния вменяемым или нет, нередко в судебной практике является делом весьма сложным. Доказанная невменяемость – хорошая защита против предъявленного обвинения. Хотя в некоторых штатах отказались от защиты в силу невменяемости, а психическая болезнь или дефект может служить доказательством отсутствия у обвиняемого требуемого элемента преступления[426]. Аргументируется такая позиция, в частности, тем, что «невменяемость на практике оказывается защитой только богатого человека, так как только богатый может позволить себе иметь сонм экспертов, которые должны создать убедительную защиту»[427].
   До сих пор в большинстве штатов и на федеральном уровне невменяемость определяется на основе так называемых правил Макнатена (Мс’Naghten rules), появившихся в Англии еще в 1843 г.[428]
   Суть этих правил в следующем: «Для создания защиты в силу невменяемости должно быть точно доказано, что во время совершения деяния обвиняемый находился под воздействием такого дефекта разума, явившегося следствием душевного заболевания, что он не понимал природу (характер) и свойства совершаемого им деяния; либо если он понимал это, то не понимал, что поступает неправильно»[429].
   Для своего времени правила Макнатена были значительным шагом вперед в регулировании института невменяемости. Однако по мере развития уголовного права и психиатрии все отчетливее проявлялись присущие им недостатки. Во-первых, правила Макнатена включают в себя только интеллектуальный признак юридического критерия: волевой признак полностью игнорируется. Во-вторых, правила слишком категоричны, так как позволяют выбрать ответ лишь из двух возможных вариантов – вменяем или невменяем, хотя известно, что нередко преступления совершаются в промежуточном состоянии психики. В-третьих, правила не позволяют учитывать то обстоятельство, что преступления могут совершаться лицами, у которых имеет место «дефект разума» не в результате психического заболевания, а, например, от рождения (врожденное слабоумие – различные формы олигофрении). Особо следует отметить, что бремя доказывания по правилам Макнатена лежит на обвиняемом, так как он презюмируется вменяемым, пока не доказано обратное – аномалия, которая (наряду с другими аспектами правил) подвергается критике как американскими, так и английскими юристами [430]. Однако Верховный суд США в целом довольно последовательно стоит на позиции, что «возложение бремени доказывания невменяемости на обвиняемого по-прежнему не противоречит Конституции» (прежде всего, имеется в виду XIV поправка)[431].
   Отмеченные недостатки правил Макнатена, их ограниченный характер и жесткие тесты обусловили появление других, выработанных судами правил и доктрин. В 14–17 штатах правила Макнатена дополнены доктриной «непреодолимого импульса» (irresistible impulse)[432]. Она означает, что лицо совершило преступление под воздействием такого импульса (хотя и осознавало, что поступает «неправильно»), вызванного психическим заболеванием или дефектом, что не могло контролировать свое поведение. В данном случае акцент делается на волевом признаке юридического критерия. Но практическое применение этой доктрины сопряжено с серьезными трудностями отграничения этого «непреодолимого импульса» от любого другого, в том числе фактически не преодоленного, а также обоснования различий между моментально возникшим импульсом и результатом длительно назревающих переживаний и размышлений, вызванных душевным заболеванием.
   Третья доктрина, появившаяся еще в 1869 г. в штате Нью-Гемпшир, а затем, в середине XX в., взятая на вооружение судами Округа Колумбия, получила название правил Дурхэма[433]. Суть ее до необычайности проста: лицо признается невменяемым, если совершенное им противоправное деяние явилось «продуктом» его психического заболевания или дефекта. Отказываясь от учета юридического критерия, это правило решение вопроса о невменяемости по существу полностью отдает на откуп медицинской экспертизе. Доктрина Дурхэма, «порождавшая на практике бесчисленные трудности и путаницу», не получила широкого распространения в США[434]. Она была законодательно закреплена лишь в двух штатах.
   В Округе Колумбия ее пытались реанимировать, дав в одном из судебных решений такое определение душевного заболевания: «Это любое ненормальное состояние психики, которое в значительной степени затрагивает умственные и эмоциональные процессы и существенно ослабляет контроль за поведением»[435]. Но, судя по всему, эта попытка оказалась безуспешной, и там наметился отход от этой доктрины в пользу формулы, включенной в Примерный УК.
   Суды некоторых штатов, в частности Калифорнии, прибегают к использованию концепции «уменьшенной ответственности», т. е. уменьшенной вменяемости. Обычно это делается в тех случаях, когда представленные обвиняемым доказательства свидетельствуют о том, что в момент совершения деяния он находился в таком психическом состоянии, что не мог совершить преступление, требующее специального намерения, злого умысла или злого предумышления[436]. В случае признания лица действовавшим в состоянии уменьшенной вменяемости преступление квалифицируется как менее опасное, т. е., например, не как тяжкое, а как простое убийство. Каких-либо единообразных и достаточно четких критериев «уменьшенной вменяемости» судебная практика, как представляется, не выработала. В связи с этим некоторые американские теоретики отмечают, что иногда трудно провести различие между психическим расстройством и опьянением, когда у обвиняемого, например, тоже отсутствует специальное намерение, направленное на совершение преступления[437].
   Примерный УК содержит следующее определение невменяемости: «Лицо не несет ответственности за преступное поведение, если во время осуществления такого поведения оно вследствие психической болезни или неполноценности лишено в существенной степени способности отдавать себе отчет в преступности (упречности) своего поведения или согласовать свое поведение с требованиями закона» (п. 1 ст. 4.01).
   По сравнению с правилами Макнатена эта формула невменяемости имеет определенные достоинства. Она, во-первых, предлагает учитывать оба признака юридического критерия и, во-вторых, не столь категорична, так как не требует, чтобы в результате психической болезни или неполноценности лицо полностью было лишено способности (осознавать или согласовывать), а лишь в существенной степени. Однако решение вопроса о степени (в силу отсутствия более четких критериев) всецело зависит от усмотрения суда, что чревато возможностью разного рода злоупотреблений.
   В настоящее время существуют две основные формулы невменяемости: одна – базирующаяся на правилах Макнатена (right-wrong test), другая – предложенная Примерным УК (substantial capacity test). Отношение к ним в штатах и на федеральном уровне было и остается разным.
   Первая формула, в сочетании с доктриной «непреодолимого импульса» или без нее, была господствующей до 1960-х гг., затем более популярной стала формула Примерного УК. В 1970-х и 1980-х гг., особенно после дела Хинкли[438], снова были возрождены правила Макнатена [439]. Они действуют в большинстве штатов страны. В одних – на основе судебных решений (прецедентов)[440], в других – в силу соответствующих законодательных положений[441]. Причем в уголовных кодексах некоторых штатов, в частности Нью-Йорка (ст. 40.15)[442], базирующиеся на правилах Макнатена определения невменяемости подправлены включением в них признака «существенной степени», явно заимствованного из Примерного УК.
   До 1984 г. и на федеральном уровне суды использовали критерии невменяемости, предусмотренные Примерным УК, а иногда – доктрину «непреодолимого импульса». Существенные изменения в регулирование этого института были внесены Законом от 12 октября 1984 г., включенным в ст. 17 раздела 18 СЗ: «Утверждающей защитой против преследования на основании какого-либо федерального статута является то, что во время совершения действий, составляющих посягательство, обвиняемый вследствие тяжкой психической болезни или неполноценности (дефекта) был не в состоянии оценивать характер и свойства своих действий или понимать, что они были неправильными». Далее в этом же параграфе сказано, что «бремя доказывания защиты в силу невменяемости путем представления ясных и убедительных доказательств возлагается на обвиняемого».
   Совершенно очевидно, что эти законодательные положения, основанные на правилах Макнатена, отстают от современного уровня развития как психиатрии, так и уголовного права.[443]
   При решении вопроса о наличии у обвиняемого душевной болезни или неполноценности многие эксперты пользуются «Диагностико-статистическим руководством», подготовленным Американской психиатрической ассоциацией, в настоящее время – его четвертым изданием.
   Обычно вынесение вердикта «не виновен по причине невменяемости»[444] влечет за собой направление лица в психиатрическое заведение закрытого типа, условия содержания в котором, по мнению Дж. Самаха, мало чем отличаются от тюремных. Не случайно поэтому, продолжает он, обвиняемые редко прибегают к ссылке на невменяемость, а те, кто делает это, – в основном лица, которым грозит смертная казнь или пожизненное тюремное заключение, – редко добиваются успеха[445].

   Уголовная ответственность юридических лиц. Ранее общее право относилось отрицательно к возложению уголовной ответственности на корпорации. Однако со временем в связи с ростом промышленного производства и корпоративной деятельности, а также необходимостью, под давлением общественности, установления более эффективного контроля за ней, происходит изменение взгляда на эту проблему.
   В 1909 г. Верховный суд страны признал конституционным положение, по которому «действие агента (представителя), осуществляющего делегированные ему полномочия… может контролироваться в интересах публичной политики, посредством вменения его действия в вину его работодателю и назначения наказаний корпорации, в интересах которой он действует»[446].
   На это высказывание в дальнейшем широко опирались при рассмотрении дел как в судах штатов, так и на федеральном уровне. И, как отмечается в одном более позднем судебном решении, стало «обычным правом (правилом) вменение в вину корпорации деяния ее служащего, совершенного в рамках своих полномочий»[447].
   Поскольку корпорация – субъект уголовного преследования за действия своих представителей, то можно говорить о разновидности субститутивной ответственности (vicarious liability), не исключающей, а, наоборот, предполагающей возможность возложения строгой ответственности (strict liability), прежде всего, за так называемые «регулятивные преступления». Но, как подчеркивают У. Лафейв и О. Скотт, это не означает, что первая «всегда является автоматически следствием» второй[448].
   Вместе с тем не следует думать, что субститутивная ответственность существует в отношении всех преступлений, «совершаемых» корпорациями.
   Если статут предусматривает наказание в виде смертной казни или тюремного заключения, то очевидно, что на основании его корпорация наказана быть не может[449]. Но эта проблема нередко в современных уголовных кодексах штатов, в частности Иллинойса (гл. 38II1-7), разрешается включением специальных положений о фиксированных штрафах для корпораций.
   Другое ограничение, закрепленное в более ранних прецедентах, состоит в том, что некоторые преступления (бигамия, лжесвидетельство, изнасилование и убийство), являясь «чисто человеческими», корпорациями совершаться не могут. Однако позже было установлено, что корпорация может быть признана виновной в совершении простого убийства. Речь идет об уже упоминавшемся деле американской компании «Юнион Карбайд», получившем в свое время широкий общественный резонанс. Утечка токсичного газа с одного из ее заводов в городе Бхопал (Индия) в ночь со 2 на 3 декабря 1984 г. повлекла за собой смерть 4 тыс. людей и серьезные заболевания еще 50 тыс. жителей этого города.
   Довольно убедительна аргументация некоторых авторов, полагающих, что корпорации в определенных случаях могут быть привлечены уголовной ответственности и за тяжкое убийство. Так, Г. Мюллер пишет: «Почему корпорация не может быть признана виновной в тяжком убийстве, когда, например, на основании ее решения посылают рабочих на опасное место работы без соответствующей защиты, если при этом все служащие скрывают от них тот факт, что даже непродолжительное пребывание там может быть фатальным, как, например, в случае с известным предприятием Hawk’s Nest в Западной Виргинии, когда массовая гибель людей была отнесена на заболевание силикозом?»[450]
   Установление того, можно ли на основании соответствующей нормы права привлечь к уголовной ответственности и юридическое лицо, подчас на практике оказывается делом непростым.
   Решается этот вопрос по-разному: в одних штатах на основании законодательных положений, в других – по правилам, выработанным судами. Так, например, иногда в статутах в определении терминов указывается, что «лицо» включает в себя и корпорацию, если закон не предусматривает иное. Причем необходимо отметить, что по уголовным кодексам некоторых штатов, например Нью-Йорка (п. 7 ст. 10.00)[451], этот термин может также означать и другие объединения, в частности товарищества и неинкорпорированные ассоциации. Хотя, как отмечают некоторые исследователи, последние, в отличие от корпораций, гораздо реже являются субъектами уголовного преследования, осуждения и наказания[452].
   

notes

Примечания

1

2

3

   Федеральному УК присущи и многие другие недостатки. Нормы, устаревшие или криминализирующие деяния, не представляющие сколько-нибудь значительной опасности, – не редкость. Так, сроком до 6 месяцев тюремного заключения может караться перевозка из одного штата в другой крокодиловой травы (ст. 46) или выдача чека на сумму менее 1 долл. с намерением пустить его в обращение в США в качестве средства платежа или вместо денежного знака (ст. 336).

4

5

6

7

8

9

10

11

12

   Поскольку работа над проектами уголовных кодексов в этих штатах шла параллельно с работой комиссии по подготовке Примерного УК, публиковавшиеся ею материалы в той или иной степени использовались при разработке этих проектов. Например, в предисловии к окончательному варианту проекта УК Иллинойса прямо говорилось, что при его подготовке комиссия придерживалась рекомендаций специалистов, работавших над Примерным УК. Однако следует иметь в виду, что в окончательном, 13-м варианте Примерного УК некоторые вопросы были решены не так, как в предыдущих вариантах.

13

14

15

16

17

18

19

20

21

22

23

24

25

26

27

28

29

30

31

32

33

34

35

36

37

38

39

40

41

42

43

44

45

46

47

48

49

50

51

52

53

54

55

56

57

58

59

   Буквально в законодательстве и литературе используется словосочетание «межштатная (междуштатная) торговля», которая понимается очень широко. Правда, иногда Верховный суд ограничивает это понятие. Так, рассматривая дело Лопеза в 1995 г., он признал «недействительным» такое преступление, как владение огнестрельным оружием в школьной зоне, так как оно не имеет «существенного значения» для межштатной торговли (United States V. Lopez, 514 U.S. 549, 115 S. Ct. 1624, 131 L. Ed. 2d 626 (1995)).

60

61

62

63

64

65

66

67

68

69

70

71

72

73

74

75

76

   Морская конвенция 1982 г., ратифицированная большинством государств – членов ООН, но не США, позволяет объявлять территориальными водами полосу шириной в 12 морских миль, а также зону шириной до 24 морских миль от берега. Президентской прокламацией от 2 сентября 1999 г. эти пределы были приняты и Соединенными Штатами (N.Y. Times. P. A13. Sept. 3. 1999). Однако не совсем понятно, в каком объеме они могут осуществлять юрисдикцию в дополнительной 12-мильной зоне.

77

78

79

80

81

82

83

84

85

86

87

88

89

90

91

92

93

94

95

96

   Выступая по этому делу, судья Холмс заявил: «Общее и почти универсальное правило состоит в том, что характер действия, правомерного или противоправного, должен полностью определяться законом страны, где действие совершено» и что это «в случае сомнения должно привести к такому толкованию какого-либо статута, которое направлено на ограничение его применения и действия территориальными границами, в пределах которых законодатель имеет общее и законное полномочие» (American Banana Co. V. United Fruit Co., 213 U.S. 347, 29 S. Ct. 511, 53 L.Ed 826 (1909)).

97

98

99

100

101

102

103

104

105

106

107

108

109

110

111

112

113

114

115

116

117

118

119

120

121

122

123

124

125

126

127

128

129

130

131

132

133

134

135

136

137

   В одном из своих недавних решений Верховный суд штата Флорида, затронув вопрос о провозглашенной ею «специальной морской юрисдикции», постановил, что штат может осуществлять свою юрисдикцию в отношении преступных действий, совершенных за пределами территориальных границ штата, если эти действия имеют значительный эффект в пределах штата, и что безнаказанность преступлений, совершенных на борту парохода, может плохо отразиться на индустрии туризма (State V. Stepansky, 761, So. 2d 1027 (Fla. 2000)).

138

139

140

141

142

143

144

145

146

147

148

149

150

151

152

   Примерно такие же положения (без упоминания «вступает в сговор») содержатся в УК штата Миннесота (п. 2 и 3 ст. 609.025). Юрисдикция штата в отношении сговора предусматривается в ст. 609.175, которая посвящена ответственности за это преступление, а именно в следующих случаях: когда лицо, находясь в этом штате, вступает в сговор с другим, находящимся за его пределами, или, наоборот, или когда лицо, находясь за пределами данного штата, вступает в сговор с другим, также находящимся за пределами данного штата, но явное действие в продвижение сговора любым из них совершается в данном штате (п. 1, 2 и 3 части 3).

153

154

155

156

157

158

   State V. Collin, 687 A. 2d 962 (Me. 1997). Ссылаясь на свод коллизионного права (Restatement of conflict of Laws, 1934), Лафейв пишет: поскольку, «как представляется», Свод (§ 425–428) для установления юрисдикции по статуту требует, чтобы какой-то «результат» действия, совершенного за пределами штата, имел место в этом штате, в приведенном случае он, «как представляется», в смысле требований Свода не имел места в данном штате. Позиция этого автора по рассматриваемому вопросу не совсем последовательна, так как выше он пишет: «Штат, также как и государство, имеет право защищать свои… интересы в области валюты, печатей и публичных документов от их подделки негражданами в других штатах» (LaFave W. Op. cit. P. 221), поскольку «результат» может и не иметь места в этом штате.

159

160

161

162

163

   Поскольку эта дефиниция дает лишь самое общее представление о том, что такое «индейская территория», она неоднократно уточнялась федеральными судами. Так, Верховный суд, давая определение «зависимой индейской общины», отметил, что это понятие означает, что земля: а) была предназначена для пользования индейцами и б) находится под надзором федерального правительства (Alaska V. Native Village…, 522 U.S. 520, 118 S.Ct. 948, 140 L.Ed. 2d 30 (1998)). Подробнее о юрисдикции на индейских территориях см.: Canby W. American Indian law. 3Id ed. 1998.

164

165

166

167

168

169

170

171

172

173

174

175

176

177

178

179

180

181

182

183

184

185

186

187

188

   Эта поправка, во-первых, разрешает штатам производить ретроцессию своих юрисдикционных полномочий федеральным властям, а во-вторых, что более важно, предусматривает, что в дальнейшем штаты могут возложить на себя осуществление таких полномочий только с согласия племени. Случаи ретроцессии имели место, но она считалась законной тогда и в таких пределах, когда получала одобрение министра внутренних дел (см., например: United States V. Lawrence, 595 F.2d 1149 (9th Cir. 1979)).

189

190

191

192

193

194

195

196

197

198

199

200

201

202

203

204

205

206

207

208

209

210

211

212

213

214

215

216

217

218

219

220

221

222

223

224

225

226

227

228

229

230

231

232

233

234

235

236

237

238

239

240

241

242

243

244

245

246

247

248

249

250

251

252

253

254

255

256

257

258

259

260

261

262

263

264

265

266

267

268

269

270

271

272

273

274

275

276

277

278

279

280

281

282

283

284

285

286

287

288

289

290

291

292

293

294

295

296

297

298

299

300

301

302

303

304

305

306

307

308

309

310

311

312

313

314

315

316

317

318

319

320

321

322

323

324

325

326

327

328

329

330

331

332

333

334

335

336

337

338

339

340

341

342

343

344

345

346

347

348

349

350

351

352

353

354

355

356

357

358

359

360

361

362

   Авторы Комментария пишут: такие физические данные человека, как слепота или перенесенный только что сердечный приступ, должны быть приняты во внимание при решении вопроса об уголовной ответственности, а факторы наследственности и факторы, касающиеся интеллекта, а также темперамента – «не могут, не лишая критерий всей его объективности». Делая определенный крен в сторону субъективного подхода, они, по существу, признают, что разработчики Примерного УК не намеревались «устранить такого рода дискриминацию, а, скорее, оставить решение этого вопроса на усмотрение суда» (American law institute (ALI). Model Penal Code and Commentaries: Part I. Phil.,1985. Comment to § 2.02. P. 242).

363

364

365

366

367

368

369

   Правда, изст. 7, где содержатся объяснения терминов, можно составить представление, что такое намерение и небрежность. Первое – «просто подразумевает цель или желание совершить действие или осуществить бездействие» (п. 1). Небрежность – это «недостаток такого внимания в отношении характера и вероятных последствий действия или бездействия, которое проявляет благоразумный (предусмотрительный) человек, действующий в своих интересах» (п. 2). В Кодексе даются объяснения других терминов, относящихся к вине, таких как «злонамеренность» и «осознание».

370

371

372

373

374

375

376

377

378

379

380

381

382

383

384

385

386

387

388

389

390

391

392

393

394

395

   Обращает на себя внимание отсутствие единообразия в терминологии, обозначающей эту форму вины в УК штата Калифорния: в общем плане она называется преступной небрежностью (ст. 20), при определении терминов – как просто небрежность (ст. 7), а в определении транспортного убийства – как грубая небрежность (gross negligence) (ст. 192). Последняя, как сказано в той же статье, при определенных условиях может служить основанием для предъявления обвинения в тяжком убийстве.

396

397

398

399

400

401

402

403

404

405

406

407

408

409

410

411

412

413

414

415

416

417

418

419

420

421

422

423

424

425

426

427

428

429

430

431

432

433

434

435

436

437

438

439

440

441

442

443

444

445

446

447

448

449

450

451

452

комментариев нет  

Отпишись
Ваш лимит — 2000 букв

Включите отображение картинок в браузере  →