Интеллектуальные развлечения. Интересные иллюзии, логические игры и загадки.

Добро пожаловать В МИР ЗАГАДОК, ОПТИЧЕСКИХ
ИЛЛЮЗИЙ И ИНТЕЛЛЕКТУАЛЬНЫХ РАЗВЛЕЧЕНИЙ
Стоит ли доверять всему, что вы видите? Можно ли увидеть то, что никто не видел? Правда ли, что неподвижные предметы могут двигаться? Почему взрослые и дети видят один и тот же предмет по разному? На этом сайте вы найдете ответы на эти и многие другие вопросы.

Log-in.ru© - мир необычных и интеллектуальных развлечений. Интересные оптические иллюзии, обманы зрения, логические флеш-игры.

Привет! Хочешь стать одним из нас? Определись…    
Если ты уже один из нас, то вход тут.

 

 

Амнезия?   Я новичок 
Это факт...

Интересно

Маргарет Тэтчер (р. 1925) участвовала в разработке мороженого «Мистер Уиппи».

Еще   [X]

 0 

Тайна Тихого океана (Чубаха Игорь)

 Вашему вниманию предлагается веселый иронический детектив мастера детективного жанра. Совершенно секретный суперагент вплотную приблизился к разгадке самой страшной тайны – Тайны Тихого океана...

Год издания: 2004

Цена: 49.9 руб.



С книгой «Тайна Тихого океана» также читают:

Предпросмотр книги «Тайна Тихого океана»

Тайна Тихого океана

    Вашему вниманию предлагается веселый иронический детектив мастера детективного жанра. Совершенно секретный суперагент вплотную приблизился к разгадке самой страшной тайны – Тайны Тихого океана...


Игорь ЧУБАХА и Игорь ГРЕЧИН Тайна Тихого океана (Конец света, который удалось предотвратить)

   Все имена персонажей изменены неоднократно

ПРОЛОГ


   У кондора сточился клюв. Перья выгорели на солнце. Кондора донимали паразиты. Кондор был ужасно стар и все не решался покинуть эту страну – несмотря на то, что с востока сюда вторглись люди.
   Единственным органом, пока не предавшим старого кондора, оставались глаза. И он парил и смотрел.
   И еще видел кондор двух людей. Первый, в шортах и гавайской рубашке навыпуск, был из пришельцев.
   Голову чужака закрывала оранжевая строительная каска, правой рукой он, будто утопающий за соломинку, держался за раскаленный солнцем прут арматуры. А метрах в трех от первого, утопив подошвы черных высоких сапог в рыжую, перемолотую в прах глину, стоял второй. В порванном на плече черном костюме, в обагренной кровью белой рубашке.
   Кожа этого человека была цвета меди и не боялась солнца. Голова этого человека была непокрыта, и черные волосы чуть колыхал заблудившийся ветерок.
   – Вас было тринадцать, – медленно и тихо, будто шипит змея, говорил смуглый. – Вас было тринадцать гринго, надругавшихся над моей сестрой. Тогда никто из вас не вспомнил, что это – проклятое число. И теперь ты, Гарри Коберн, последний из тринадцати, сейчас тоже умрешь.
   Бледнолицый облизал пересохшие губы и переложил обжигающий металлический прут из одной руки в другую. Коберну хотелось утереть стекающий на глаза пот, но он боялся прозевать момент, когда мститель перестанет говорить и начнет действовать. Ринуться в атаку первому у бледнолицего не хватало духа.
   – Я уехал из родного края, чтобы узнать науки белых людей в Гарвард. А вы пришли в мою деревню и надругались над сестрой. И некому было заступиться за нее. Вас было тринадцать вооруженных винчестерами гринго. Теперь из вас в живых не осталось никого, хвала святой матери Терезе. Один за другим ушли в страну теней дон Джон Раски, дон Крейг Томас, дон Анан Фостер, дон Вильям Кошт… – смуглолицый отцеживал слова тихо. Но для Гарри эти слова звучали громче звона солнцепека в ушах, громче песенки Элвиса Пресли, пойманной в эфире оставшейся в трейлере спидолой.
   Бледнолицый, сторожко щурясь, попытался сплюнуть осевшую на глотке пыль, но во рту не осталось ни капельки слюны. Бледнолицый тяжело закашлялся и просипел:
   – Я еще жив, и за просто так отдавать жизнь не намерен.
   Индеец улыбнулся столь высокомерно, что Коберна прошиб озноб, и сквозь зубы выжал:
   – Тебе всего лишь снится, что ты жив. – слова щелкнули ударом пастушьего бича, спущеной тетивой лука, выстрелом шестизарядного револьвера. И бледнолицый сломался.
   Белый человек метнул во врага прут и бросился бежать, оставляя борозды на расчесанной ветром и гусеницами тракторов красной глине. Он бежал неловко, но быстро, словно песчаный паук. Прут стрекозой рассек воздух и звякнул о стальные уши на стопке плит. Брызнула бетонная крошка. Но смуглокожий этого не видел: он преследовал последнего из тринадцати обидчиков своей сестры.
   Гарри Коберн сползал в канавы, ломал ногти, выкарабкиваясь из траншей, бежал и боялся оглянуться, потому что где-то очень близко за спиной падала в канавы, но вставала и продолжала погоню сама смерть, подхлестываемая развеселой песенкой спидолы.
   Если б Гарри в этот пятничный день не засиделся в трейлере над чертежами… Если б не отпустил рабочих… Нет, ошибка была допущена раньше: если б Гарри не продлил контракт, а убрался из этой страны…
   Промчавшись мимо шеренги ультрамариновых бочек с мазутом, Гарри вдруг оказался перед огромным колесным экскаватором, уткнувшим зубастый ковш в глину. Преследуемый на мгновенье остановился и затравленно огляделся…
   И когда меднокожий мститель выпрыгнул на площадку, ревущее стальное чудовище, подминая и плюща синие бочки, будто тюбики с кремом для обуви, двинулось на него.
   Но индеец есть индеец, даже если несколько лет он изучал экзистенционализм и основы маркетинга. Миг – и мститель испарился.
   Ярко-оранжевый экскаватор натужно заерзал на месте, стряхивая с себя пыль и грязь. Сверкающий на солнце ковш хромированным хоботом качнулся туда-сюда и походя смахнул нужник, недавно сколоченный из желтых досок и еще не успевший провонять человечиной. Нужник разметало по сторонам, словно картонный домик. Выплюнув из сдвоенных выхлопных труб струю едкого голубоватого дыма, экскаватор развернулся на месте и в поисках жертвы ломанул вправо; опрокинул и раздавил, как пустую пивную банку, цистерну с питьевой водой, сдал назад по мгновенно ставшей скользкой глине. Из-под исполинских ощетинившихся протекторами колес полетели ошметки глины.
   Наконец железная машина замерла, горячечно подрагивая корпусом, и из кабины высунулось потное, грязное, растерянное лицо Гарри Коберна. Меднокожего след простыл. Индейское отр-р-родье!.. А это еще что?..
   Из пологого котлована, будто аллигатор из болотной жижи, на полном ходу, переваливаясь на ухабах и трубя тысячей носорогов, выпер широкий приземистый бульдозер и пошел лоб в лоб экскаватору.
   Фасеточные фары экскаватора полыхнули отражением солнца. Двигатель экскаватора отозвался трубным воплем доисторического зверя, обнаружившего, что на его территорию проник чужак. Колесный механизм судорожно дернулся и попятился, угрожающе воздев к прозрачному небу ковш с четырьмя клыками. И теперь этот ковш был похож не на слоновий хобот, не на изогнувшуюся шею бронтозавра, а на занесенный перед ударом хвост гигантского скорпиона.
   А красный, разукрашенный яркими лишаями-логотипами строительных фирм бульдозер наступал. Зацепы гусеничных лент циркулярно вгрызались в глину, месили ее как тесто, пережевывали ее. Широкий плоский экран ножа был поднят, и Коберн не видел, кто сидит в замызганной стеклянной коробке на спине гусеничного монстра. Впрочем, бледнолицый и так знал – кто. Губы Коберна растянулись в гримасе, ничуть не похожей на улыбку. И Гарри навалился на рычаги.
   Экскаватор замер. Ни шагу назад. Круглая башня начала поворот, одновременно с этим стрела полетела вниз – и трехсоткилограммовый ковш, описав широкую дугу в истекающем жарой воздухе, с размаху упал на бронированного противника. Точнее, на поднятый нож бульдозера.
   Клинки бойцов скрестились. Сталь обрушилась на сталь. К трескучему дуэту двигателей присоединился жуткий, протяжный скрип металла. Обе многотонные машины синхронно содрогнулись от удара. Обе многотонные машины окутало облако пыли. С головы бледнокожего сорвало каску и выбросило из распахнутой дверцы. Оранжевым мячиком каска покатилась по взрыхленной глине.
   Прокляв день независимости Бразилии, дату рождения мстителя и всех его родичей до седьмого колена, Коберн вновь утопил педаль и дернул рычаг, поднимающий стрелу. В кабине было невыносимо душно, воняло машинным маслом и сгоревшей соляркой. Кабина была изнутри оклеена голыми мулатками из дешевых журналов, и мулатки скалились, желая Гарри поражения. Повинуясь приказу белого наездника, экскаватор напряг гидромускулы и изо всех сил рванулся назад.
   Огромные колеса провернулись вхолостую, комья глины глухо заколотили о блестящий бронебойный щит противника. Монстрам разъехаться не удалось: крайний из четырех вооружавших ковш клыков намертво зацепился за край бульдозерного ножа. Стрела затряслась в тщетной попытке распрямиться. Не выдержав критического давления, с шипением лопнул и черной змеей заметался в воздухе один из шлангов гидропривода стрелы.
   Облако цвета сигаретного дыма окутывало сцепившихся, взрыкивающих титанов. Земля дрожала. Грохот битвы взлетал до небес и трепал перья на крыльях парящего кондора.
   Меднокожий воин, сидящий в стеклянной будке на спине гусеничной громады, резко опустил нож, и тот вонзился в глину, как тесак в сырое мясо. Стальной клык сломался и, вращаясь, улетел за пределы стройплощадки, превратившейся в поле битвы. А экскаватор отшвырнуло назад, развернуло и левым боком вмяло в бетонные канализационные кольца, сложенные стопкой на краю котлована, – Коберн едва успел перебросить ногу на педаль тормоза. Освобожденная стрела сломанной конечностью мотнулась в сторону и бессильно упала наземь. Покореженный ковш небольно чиркнул по крышкам бочек с мазутом. Из чрева колесного гиганта донесся долгий костяной хруст, и двигатель заглох, – так отказывает сердце, не выдержав нагрузки.
   Над опущенным бульдозерным ножом мелькнуло лицо индейца за грязным стеклом кабины – сверкающее от пота лакированным красным деревом, но отрешенно бесстрастное, как у покойника.
   – Гори в аду! – надрывал Гарри Коберн пересохшее горло, дергая за заклинившие рычаги, точно проигравшийся фанатик «одноруких бандитов», и не надеясь, что враг услышит его. – Гори в аду!..
   Враг и не услышал его.
   Враг вновь поднял плоский, выкрашенный солнцем в ацтекское золото нож и направил гусеничный механизм на беззащитный бок экскаватора.
   Ревущий бульдозер разутюжил траками оранжевую строительную каску. Зацепил некстати оказавшийся на пути трейлер. Несколько проворотов опорных катков стальной бронтозавр тащил вагончик перед собой, потом подмял и превратил в шелушащийся блин. До беспомощно замершего экскаватора оставались считанные метры. Коберн бросил рычаги и дернулся к левой дверце – нет, там не спастись, дверца плотно прижата к чертовым кольцам, рванулся к правой – еще можно выскочить, юркнуть, проползти перед надвигающимся чудищем – и не успел.
   Бульдозер приставил зеркало ножа к боку исполина, точно между колес, в то место, где начиналась лесенка к кабине. Поднатужился. Надавил. Сдвинул машину с места. На мечущегося в тесном железном гробу Гарри Коберна посыпались жалящие осколки стекла. Воздушным потоком сорвало и закружило в вихре бумажную мулатку. Вероятно, Коберн кричал – но не было слышно его криков. Вероятно, Коберн молил о пощаде – но внять его мольбам мог только Господь, и то если б захотел.
   А бульдозер продолжал движение вперед, вминая стенки кабины внутрь и придавая ей форму своего ножа. Уродуемый металл визжал, будто придавленная кошка. Жалкая, как культя ветерана войны, стрела экскаватора сломалась у основания и отчлененной лапой богомола скатилась в котлован. Наконец пузатые колеса экскаватора оторвались от глины, и поверженный Голиаф медленно завалился на бок, обнажив перепачканное ссохшейся грязью и пылью коррозийное днище.
   Но не удержался на краю котлована. Поддавшись всесокрушительной мощи гусеничной махины, он пошатался несколько тягучих мгновений – и, увлекая за собой игрушечные бочки с мазутом, ухнул вниз, на торчащие кольями арматурины не залитой бетоном опалубки.
   Когда искривленные вертела пронзили насквозь тушу поверженного железного зверя, Гарри Коберн был еще жив. Когда коротнула электропроводка экскаватора, и разлившийся мазут вспыхнул погребальным костром, Гарри Коберн был еще жив. Когда из кабины бульдозера выбрался меднокожий человек в разорванном, испачканном кровью костюме и с уродливой кровоточащей раной в пол лица, Гарри Коберн был еще жив.
   Наплевав на сочащуюся кровь, мститель устало опустился на глину и привалился спиной к теплым каткам бульдозера. Выудив из нагрудного кармана мятую сигарету, он сунул ее в рот и посмотрел на свои пальцы. Пальцы дрожали. Индеец перевел взгляд на котлован. Индеец не пытался отгадать, что его заставило застопорить бульдозер на краю провала. Ведь цель достигнута, и дальнейшая жизнь лишалась смысла.
   Над котлованом поднималось чадящее, сыто урчащее пламя. Черный, как волосы победителя в завершившейся битве, дым жирной спиралью ввинчивался в зенит. Какая-то птица с недовольным клекотом метнулась в сторону и, распластав крылья, скользнула к горизонту. В ничего не выражающих глазах мстителя плясали языки огня. Оранжевые, как утонувший в кипящем озере экскаватор. Как втоптанная гусеницами в грязь строительная каска. Может быть он остановил бульдозер, чтобы послать врагу последнее проклятие?
   – Пусть демоны сожрут твой желудок до того, как попадешь в ад, – прошептали потрескавшиеся губы мстителя.
   И когда прозвучали эти слова, Гарри Коберн был уже мертв…
   …По пустынной, анакондой извивающейся дороге, ведущей из этих Богом забытых мест, понуро брел смуглый человек в изорванном, перемазанном грязью костюме. Кровь стекала по рукаву и увлажняла корку засохшей глины на манжете. Кровь сочилась из свежей рваной раны на его лице. Забытая, так и не прикуренная сигарета свисала из уголка рта. Человеку не было никакого дела ни до крови на рукаве, ни до сигареты. Целью своей жизни он положил отомстить тринадцати грязным гринго и в течение долгих лет добивался ее. И что теперь? Цель достигнута, однако он не испытывает удовлетворения. Вперед лишь пустота и мрак. Лучше бы он сгорел в котловане вместе с последним из подонков…
   … На обочине дороги терпеливо ждал хозяина потрепанный фиолетовый «кадиллак» с распахнутой дверцей. Меднокожий мститель забрался в нутро, пахнущее горячей кожей, соленым потом и почему-то свежим пороховым дымом, и положил ладони на руль. Ехать было некуда и незачем.
   В затылок человеку за рулем вдруг уперся ствол пистолета. Меднокожий перекатил языком мятую сигарету в другой угол рта, утопил кнопку прикуривателя и только тогда посмотрел в зеркало над лобовым стеклом. В зеркале отразились синюшные, болезненно раздутые губы чужака.
   – Заводи колымагу, – нетерпеливо затряслись губы. – Быстро. Мы едем в Тинто-Брассо.
   Меднокожий пожал плечами.
   – Хвала святой матери Терезе, мне там делать нечего. Впрочем, как и везде.
   Издалека донеслись пока едва слышные, похожие на комариный писк, завывания полицейских сирен. Индеец остался невозмутим, а губы на заднем сидении испуганно шарахнулись в сторону. В зеркальце на миг показался столб черного дыма на горизонте. Потом ствол надавил сильнее, и индеец сильней ощутил запах сгоревшего пороха. Значит, из пистолета недавно стреляли…
   – Живо, ну! – приказали вновь заслонившие дым губы. Чужак надсадно, хрипло дышал, словно бежал к «кадиллаку» от самого Сан-Жмерино. – Если полицейские ищейки все-таки схватят меня, ты умрешь первым!
   Кнопка прикуривателя выскочила, и смуглолицый не спеша раскурил сигарету. Без удовольствия выпустил струю дыма в незакрытую дверь. И спокойно ответил:
   – Можешь стрелять. Можешь сдать меня полицейским. Хвала святому Себастьяну, я свое дело сделал, и терять мне нечего!
   Губы озадаченно приоткрылись, и между ними скользнул пухлый, едва помещающийся в рот язык.
   – Значит, пожар на стройке – твоя работа?
   – Моя.
   – Тьфу, доннор веттер, я думал… Ты был один?
   – С гринго. А теперь здесь кроме полицейских ищеек нет никого на двадцать миль вокруг. У меня было тринадцать врагов. И не осталось ни одного.
   – И кто они были? Американцы? Евреи? Русские? – Вопросы сыпались сухим горохом в глиняную миску.
   – Они были белыми. – Ответ звучал, будто урчание спящего после охоты льва. – Как и ты. Поэтому я никуда тебя не повезу. Убирайся к вашей католической богоматери из машины! Или стреляй. Или жди полицию.
   Теперь сирены выводили свои рулады значительно ближе.
   – Думаешь, полиция охотится за тобой? – усмехнулся чужак, и индеец почувствовал, как ослаб нажим пистолетного ствола.
   Меднокожий промолчал.
   – Мальчишка, – беззлобно бросил пассажир. И губы в зеркальце быстро затрепетали: – Выброси сигарету, курение до добра не доводит. Что ты знаешь о мести? У тебя было тринадцать врагов, а у меня их два миллиарда. Рвем в Тинто-Брассо, и я научу тебя ненавидеть по-настоящему.
   Сирены надрывались уже совсем близко – еще немного, и из сухого марева над дорогой вынырнут рыщущие носы полицейских машин.
   – Ну же, скорее!
   В глазах индейца прыгнули холодные молнии, он вторично затянулся и повернул ключ зажигания.
   – О'кей, гринго, ловлю тебя на слове. Ты поклялся научить меня ненавидеть ПО НАСТОЯЩЕМУ, и да поможет тебе святая Катарина.
   И если бы тот, кто затаился на заднем сиденье, углядел эти молнии, он бы тысячу раз подумал, прежде чем отправляться в такой путь с таким попутчиком.

Глава 1. Объект У-18-Б

   Почему Николай II столь равнодушно относился к победам и поражениям на театре военных действий во время Первой Мировой? Отчего разбитые наголову нацистские лидеры бежали именно в Латинскую Америку? Почему в России год за годом случаются неурожаи? Что послужило толчком к принятию решения сбросить на Японию две атомные бомбы, хотя исход Второй мировой войны уже ни у кого сомнений не вызывал? В связи с чем накрылся медным тазом проект РАО ВСМ, занимавшегося строительством высокоскоростной железнодорожной магистрали Москва – Санкт-Петербург?
   Эти вопросы пока не занимали двоих кое-как примостившихся на крутой обледенелой кочке людей. Под осень уровень воды на болотах поднялся, а потом внезапно грянули морозы, так что от островка осталось одно название. Квадратный метр суши – а остальное лед, лед, лед.
   На заляпанных камуфляжными кляксами полушубках знаки отличия отсутствовали – ни тебе званий, ни малейшего намека, к какому славному роду войск относятся бойцы. Да и сама форма, следует сказать, была порядком ношенной и грязной; только высокие армейские ботинки сверкали никому в центре Муринских болот не нужным, парадным блеском и отражали низкое серое небо.
   – Послужишь с мое, земеля, и твоя очередь пинать молодых настанет, – безапелляционно сказал один, задумчиво скребя щеку, покрытую двухдневной щетиной. Кожа под щетиной была бугристая, в рытвинах, словно после оспы. А еще такая кожа бывает у людей, которые пацанами баловались с пиротехникой. И добаловались. – А пока ты – самый что ни есть распоследний салабон. И обязан выполнять все, что дедушка пожелает. Усек?
   Вокруг, над простирающимися во все стороны замерзшими болотными топями было тихо как в могиле. Воздух висел недвижимо. И в этом мертвенно-морозном воздухе отвесно вниз медленно-медленно опускались огромные, размером с ночных мотыльков, снежинки. Падали – и исчезали из реальности, едва коснувшись черных зеркал аккуратных прорубей. Прорубей было тринадцать.
   До самого, манящего полоской леса, заштрихованного падающим снегом, горизонта тверди не наблюдалось. Кочки, опять кочки, еще раз кочки, укрытые сугробами. Под снежными шапками равнодушно покоились трухлявые, подкошенные болотной болезнью тощие стволы деревьев, наполовину вмороженные в припудренный снегом лед; над ними возвышались пять выдолбленных из цельных кусков льда истуканов, стоящих в кружок у чахлой елки. Метра по три в высоту – точные копии каменных болванов с острова Пасхи. Только ледяные. А елку охранял полупрозрачный Дед Мороз, тоже трехметровая дылда, похожая то ли на Ивана Сусанина, то ли на партизана. Нет, конечно же, на партизана, потому что в ледяных руках он сжимал ледяной ППШ.
   – Какой я салабон? У меня же боевое задание на счету, – недовольно возразил боец помоложе, нервно вертя в руках спиннинг с жестяной рыбкой на леске. Полушубок на нем сидел мешком и, чтоб холод не забирался снизу, был туго перетянут ремнем – два пальца под бляху не просунуть.
   – Клал я на твое боевое задание, – сурово сказал «дедушка». – Это генералам нужны твои задания, и за успешное выполнение они тебя медальками обвешают. А в суровом солдатском коллективе медальки не в счет. Главное – срок службы. Усек, зема?
   – Усек, – сумрачно вздохнул молодой боец и понурил голову с большой, не по размеру ушанкой, сползающей на нос.
   – А коли усек, то давай начинай: ловись рыбка большая и маленькая…
   – Ну откуда ж на болоте рыба возьмется? – возмутился молодой.
   – Ты, Зыкин, как мешком стукнутый… – важно сплюнул в лунку старший и вдруг молнией вскочил на ноги. – Тихо!
   А снег вокруг все так же падал в полном безмолвии. А ледяные копии исполинов с острова Пасхи молча стыли, обрастая снежной шерстью, и внимательно прислушивались к беседе двух солдатиков.
   Нет, все спокойно. Значит, показалось.
   – О чем это я? – снова присел на корточки бывалый боец.
   – О том, что на болоте есть рыба, – обречено сказал Зыкин. В юных, почти детских глазах читалась вселенская тоска.
   – Да что я, мешком стукнутый? – возмутился старослужащий. – И ежу понятно, что здесь рыбы нет. Только какой ты, на фиг, мегатонник, если не можешь поймать рыбу там, где ее нет? Ты фантазию свои напряги. Дедушку-то уважь.
   – Кучин, мне посылку должны прислать… – попытался откупиться молодой.
   – Значит, так, салага, – сладко потянулся Кучин. – Не «Кучин», а «любимый дедушка Кучин». Ладно, я не требую «горячо любимый» – зима все же на дворе. А во-вторых, посылку ты мне и так отдашь. А в-третьих… А в-третьих, когда я был молодым, мне довелось в Перу, в подводных пещерах под озером Титикака рыбку ловить. Прятался я там от неких очень настырных водолазов. А почти каждая рыбка, которая мне попадалась, была перетянута портупеей с микроминой – что твои наручные часы. И ничего, живой я. Усекаешь? – Кучин так хитро улыбнулся, что было не понять – правду он говорит или врет.
   Скорее всего, правду: перипетии, в которые попадали мегатонники на боевых заданиях Родины, сплошь и рядом оказывались причудливее самой изощренной выдумки.
   Под армейским полушубком, где-то у сердца Кучина раздалось приглушенное пиликанье сотового телефона. Кучин с кряхтением поднялся на ноги, стянул зубами рукавицу и запустил руку за пазуху, в тепло.
   – На проводе! – пошутил он в вынутый мобильник. Но тут же улыбка исчезла с его лица. – Что?!. На сколько?.. Ни фига себе! – Отстранив «трубу» от уха, Кучин по правилам йоги вдохнул полную грудь праны, позволил себе две секунды для гарантированного успокоения и принялся отмерять абоненту веские, выверенные приказы: – Семенов, ты мне это паникерство прекрати! Сам знаешь, отступать некуда! Хватит, дооступались! Стоять до последнего, таков мой окончательный и бесповоротный приказ!
   Зыкин с надеждой посмотрел на мобильник. Очень хотелось, чтобы случилось что-нибудь страшное, и бессмысленная рыбалка отменилась сама собой. Например, было бы чудесно…
   В «трубе» завибрировали панические нотки, но Кучин был непреклонен:
   – А я тебе говорю, не смей ничего продавать! Отставить Аргентину! Ни одной акции не сбрасывать! Дурак ты, не понимаешь! Ты вот что, Семенов, ты под шумок «Интел» покупай… Да знаю я, что на Московской нету, ты на Нью-Йоркской бирже брокера найми… При чем тут Билл Гейтс?! Я тебе русским языком говорю: «Интел»! Усек? Ну, отбой.
   Он с треском сложил «трубу», проворчал под нос что-то вроде: «Как дети малые, честное слово, ничего без меня сделать не могут!» и вдруг увидел, что молодой боец продолжает неуверенно вертеть спиннинг в руках.
   – Шлангуешь? – грозно поднял брови Кучин. Грузный, запорошенный снегом, в этот момент он очень напоминал Зыкину важного пингвина. Вот только пингвинов Зыкин не боялся ни капельки.
   – Илья, ну чего ты ко мне докопался? – умоляюще сложил он брови «домиком» в последней попытке отвертеться от рыбалки. – Вон, Рокотов с Сысоевым – салаги на нашем объекте почище моего будут, чего ты к ним не пристаешь?
   Рядовой Владик Рокотов и матрос Коля Сысоев прибыли в расположение объекта после осеннего призыва.
   – Да они ж шнурки необтрепанные еще! – искренне удивился Кучин. – Ни одного боевого задания! До присяги их даже за елкой не послать. Они и дырявый ботинок из проруби не вытянут, не то что угря. А ты уже боевое крещение получил, первое задание выполнил…
   Зыкин еще раз покорно вздохнул и, свистнув леской, закинул жестяную рыбку в прорубь.
   – То-то. А я, пожалуй, поработаю малость.
   Довольный собой старослужащий отошел к огромному пню и несколькими взмахами рукавицы освободил от снежной шапки покоящийся на пне предмет.
   Это оказался простенький второй «Пентиум», укрытый от снега полиэтиленовой пленкой. Провод питания компьютера тянулся к похожей на колесо проволочной клетке, замаскированной жухлыми косичками брусники. Куском проволоки к клетке было присобачено полено. Да нет, не полено, потому что со стороны клетки в деревянном чурбане виднелось дупло.
   На всякий случай Кучин еще раз обмахнул компьютер рукавицей, сгоняя последние снежинки, и даже осторожно подул на клавиатуру. Рукавица была особая. С отдельным указательным пальцем. Чтобы на курок нажимать.
   – Ну как клев? – весело поинтересовался старший. И не дожидаясь ответа скомандовал: – Ты, Синдерелла, давай не филонь. Сказал дедушка электрических угрей наловить, – значит, должен в лепешку разбиться, а наловить. А то белки слишком дорого обходятся. Орешки, чай, импортные, всю прибыль сжирают.
   Кучин склонился над клеткой и из пестрого целлофанового пакетика принялся сыпать внутрь фисташки.
   – Цыпа-цыпа-цыпа…
   Одна за другой из дупла в клетку-колесо выпрыгнули три пушистых рыжих зверька и дружно накинулись на кормежку.
   – А что? – позволил себе вопрос Зыкин, не отрываясь от манипуляций со спинингом. – Опять кризис?
   – Не похоже, – любуясь белками, задумчиво протянул Кучин и снял вторую рукавицу. Рукавицы положил на пенек слева от компьютера. – Просто Международный Валютный Фонд Аргентине в кредитах отказал. Говорят, сперва нужно Бразилию на ноги поставить.
   Белки крутились в колесе все быстрее. Замерцал, начал наливаться светом экран монитора – затянутый морозными узорами, как вологодскими кружевами. Через сотовую связь Кучин вышел в Интернет, набрал адрес Токийской биржы и погрузился в анализ движения акций. Йена падала, Евро росло, доллар еще не очухался после Бена Ладена.
   Стуча толстыми пальцами по клавишам компьютера и не отрываясь от экрана, боец продолжал парить салабона:
   – А потом, как угрей наловишь, за игрушками сгоняй. – Что-то привлекло его на экране, и Кучин недовольно буркнул сам себе: – Опять Бразилия! Свет клином сошелся на этой Бразилии!
   – Какими еще игрушками?
   – Какими-какими! Новый Год через неделю, забыл? А чем мы елку украшать будем? И елку ты какую-то дохлую притаранил. Лысая, куцая… Эх, Зыкин, учить тебя и учить…
   Сквозь шторы падающего снега пробился далекий рокот мотора.
   – Тьфу ты, пропасть! – в сердцах воскликнул Кучин и хлопнул рукавицами оземь. – Ну не дадут поработать спокойно!.. Давай, Синдерелла, сворачивай рыбалку. Чует мое сердце, начальство пожаловали. «Ми-8мт», человек десять, судя по звуку двигателя. Будут теперь – «Равнение налево», «Равнение направо». А у меня тем временем акции медным тазом накроются! Повезло тебе с рыбалкой, земеля…
   Он выключил компьютер, натянул перчатки и привычно принялся замаскировывать машину снегом. Белки шустро, словно прошли обучение в спецназе, попрятались в дупло.
   Над лесом, сквозь пелену медленно падающего снега вяло проявлялось пятно вертолета, все четче, все больше деталей. Действительно, «Ми-8мт», грязно-зеленого цвета, с флагом России на фюзеляже, с укрепленными на балочных подвесках ракетными установками «УБ-16». Наклонив тупую морду, как идущая по следу борзая, он сделал круг над болотами и стал заходить на посадку. Черные зеркала воды в лунках пошли рябью, крошечные волны принялись лизать ледяные стенки. Вертолет завис над объектом; пропеллер мелко нашинковывал перемешанный со снегом воздух. Ветер свернулся в тугую спираль и шарахнулся в разные стороны. Толстые резиновые колеса коснулись ненадежного льда, скововшего Муринские топи.
   Бортмеханик распахнул дверь и отдал честь генералу – дескать, мы на месте, прошу на выход.
   В салоне вертолета было худо-бедно тепло и выбираться наружу не хотелось. Через «не хочу» Евахнов, одернув подбитую мехом летческую куртку, отважно ринулся наружу. Больно ударился плечом, чуть не сорвал генеральский погон о какую-то фиговину и чуть не потерял с головы папаху. Не привык он к вертолетам. До того, как его бросили на объект У-18-Б, он в чине полковника командовал где-то на северо-западе России питомником собак – истребителей военных объектов.
   Однако после трагической гибели полковника Громова, начальника бывшего объекта У-17-Б, Генштаб назначил на эту должность его, Евахнова. А что? Характеристика безупречная, с людьми ладит, подчиненные уважают. Нехай поруководит самой секретной в России точкой. Категория два [3], большое доверие! И приходилось Евахнову, уже в звании генерала, вертеться. Хотя обитателей объекта У-18-Б – мегатонников, «ничейных агентов», бойцов последнего рубежа – он, откровенно говоря, побаивался. И, в частности, не понимал, почему им позволяются всяческие поблажки.
   Поднятое пропеллером снежное пшено искололо лицо и набилось за шиворот. Суеверно боясь, что бешено вращающийся пропеллер может зацепить, генерал вжал голову в плечи и отбежал на полусогнутых. Папаху пришлось придерживать рукой.
   Следом за ним из вертолетного чрева выпрыгнули двое техников в ярко-оранжевых комбезах и принялись споро выгружать черные ящики. Руководящий ими из открытой двери зам по тылу полковник Авакумский выкрикивал распоряжения, но в оглушительном монотонном «уйоум-уйоум-уйоум» винта ни черта было не разобрать. Техники полковника не слушались.
   Из снежной круговерти навстречу бегущему генералу вдруг вынырнул пепельно-серый ствол кривобокого дерева, к которому на уровне папахи был скотчем пришпандорен болтающийся на ветру листок с текстом. Генерал заинтересовано притормозил, прижал бумажку пальцем и стал читать:
   «НА ТЕРРИТОРИИ ОБЪЕКТА У-18-Б ЗАПРЕЩАЕТСЯ: табакокурение, самогоноварение, алкоголеупотребление и последующее песнопение…»
   Правильно, подумал Евахнов, порядок всюду прежде всего. Но глаза бежали дальше: «…а также: идолопоклонение, столоверчение, рулеткокручение, нефте-, золото– и газодобывание…» – генерал не понял – «…кровопускание, самолетовождение, канатохождение, шпагоглотание, бомбометание, стекловыдувание…» – генерал не поверил своим глазам – «…мочеиспускание, семяизвержение, собаковыгуливание, нарковкалывание, закононепослушание, уставонезанание…» – пышное лицо генерала стало наливаться кровью – «…костроразведение (в связи с крупновероятностью пожаровозникновения), а также фото-, кино-, видео– и девкосъемка (в связи с реальноопасностью спидозаразки)…» – генерал в ярости сорвал бумажку и во всю глотку заорал, перекрикивая оглушительный клекот несущего винта вертолета:
   – Дневальный!!!
   – Отделение, смир-р-рна! – рыкнуло из снежного бурана над самым ухом генерала.
   – Это что такое, что такое это?! – затряс бумажулькой генерал – благо теперь он, щурясь от колючего снега, разглядел дневального – вытянувшегося по струнке рядового Зыкина. – Превратили армию в КВН, понимаешь!
   – Зам по воспитработе приказал вывесить! – не моргнув глазом отрапортовал Зыкин, отстраненно гадая мозжечком, что сегодня будет на ужин – греча или макароны. Откуда-то на нем появился чистенький, новенький, с положенными по Уставу цацками полушубок. На рукаве – красная повязка дневального, на поясе – штык-нож.
   – Родине нужны герои, а рождаются дебилы, – сбавил тон генерал Евахнов, не скрывавший нелюбви к бывшим политрукам, скомкал неуставной листок и попытался выбросить. Скотч прилип к ладони.
   Генерал выматерился и со второй попытки бумажку победил. Ветер подхватил ее, закружил и умыкнул куда-то в снежную пелену.
   – Дневальный, командовать общее построение!
   Несмотря на то, что генерал был, в общем-то, безобиден, обитатели объекта У-18-Б не шибко любили своего командира – пожалуй, за излишнюю верность буквам уставов и приказов. Понимать же надо, что в подчинение ему досталась белая кость, а не стройбат какой-нибудь. И темными долгими вечерами они частенько поминали добрым словом полковника Громова с «семнадцатки». Вот кто умел проникнуть в тонкую душу мегатонника, кто соображал, что никакими уставами и приказами «ничейного агента» не укротить – себе дороже… Но Громов был убит злокозненными врагами, подземный объект У-17-Б ликвидирован, бойцов перебросили на Муринские болота, на новый объект, У-18-Б, поставили над ними какого-то уставника…
   – Отделение, становись! – молодцевато выкрикнул Зыкин, глубоко вдохнув колючий ангинный воздух.
   И тут же на тесной полянке у единственной на этом участке болот чахлой елки как из-под земли выросло с дюжину бойцов. В разномастной форме – моряков, ракетчиков, танкистов, в ЛТО [4]. С самыми разными знаками отличия. Но никого в офицерском звании. Генерал мысленно поморщился: балаган, а не воинское отделение. А если завтра война?
   Вертолет продолжал лопатить воздух – иначе бы лед не выдержал, и болото проглотило машину.
   Злой морозный ветер трепал полы полушубков и шинелей, снег бил в лицо, однако никто из воинов даже не поежился. Стояли как вкопанные. Ели глазами начальство.
   – Отделение, по порядку номеров – …тайсь! – скомандовал Зыкин, пряча в карман выброшенную генералом бумажку. Шутки шутками, а секретность секретностью. Нельзя такими бумажками разбрасываться. Попадет в недобрые руки, и задумается враг, что такое У-18-Б.
   – Первый, второй, третий… – задергала разношерстная шеренга головами. – …одиннадцатый!
   Одиннадцатый – мичман в черной шинели с горящими желтым огнем пуговицами, бляхой ремня и «крабом» на фуражке – выступил на шаг вперед:
   – Расчет окончен!
   Техники завершили разгрузку черных ящиков, расставили их полукругом и скрылись в тепле вертолетного брюха. Полковник Авакумский спрыгнул на лед, боязливо притопнул – не провалится ли – и принял из нутра громыхающей машины две фанерные посылочные коробки.
   – Дневальный, почему не все в строю?! – нахмурился Евахнов.
   – Товарищ генерал, старший прапорщик Хутчиш направлен в санчасть! – отрапортовал Зыкин, ненароком глотая снежинки.
   Не мог же он объяснять, что самому крутому из «чертовой дюжины» обитателей сверхсекретного объекта, бойцу мощностью десять мегатонн, который по заданию Родины за последние три года пару раз спас мир от порабощения [5], – что ему начхать и на генерала, и на построение. И что дрыхнет в данный момент старший прапорщик Хутчиш у себя в апартаментах номер тринадцать.
   – Ладно, Зыкин, – наконец позволил себе подобие улыбки генерал. – Встать в строй.
   – Есть! – исполнил команду дневальный.
   Из вертолета выпрыгнули пять фигур в ярко-белых даже на фоне снега куртках с отороченными мехом, надвинутыми на лица капюшонами, и засуетились вокруг ящиков, успевших, благодаря снегу, из черных превратиться в серые: растянули и подключили какие-то провода, расчехлили какие-то футляры, слаженно и, главное, абсолютно молча, расставили какие-то блестящие стойки… Зам по тылу махнул рукой пилоту, и оглушительный грохот пропеллера перерос в надсадный вой. Вертолет отлепился от тверди, в облаке снега поднялся в воздух, качнул на прощание балочными подвесками с ракетами и взял курс обратно на Москву.
   Стих вдали рев двигателей, унялась снежная круговерть; над Муринскими болотами вновь воцарились тишина и зимнее умиротворение. Вертикально падали крупнокалиберные снежинки, касались черных зеркал воды в тринадцати прорубях и таяли, не рождая кругов.
   Генерал снял папаху, двумя хлопками ладони отряхнул ее от снега и вновь водрузил на голову. Пошел вдоль строя. В тиши после рева двигателя снег очень громко скрипел под его парадными ботинками.
   Весьма не понравилось Евахнову, что старшина Кучин небрит. И уже готово было сорваться с языка Евахнова «Два наряда вне очереди», но вспомнил товарищ генерал о цели визита и решил на этот раз парня простить.
   – Товарищи бойцы! – Он остановился и закачался с пятки на носок перед строем. Хрусть-хрусть, хрусть-хрусть. – От имени командования Вооруженных сил России поздравляю вас с Днем Рождества!
   – Ура!!! – коротко рявкнула дюжина глоток – так, словно рявкала сотня, а то и тысяча бойцов.
   – Однако не стоит забывать, товарищи воины, что международная обстановка… Доровских, я к кому обращаюсь?.. Продолжает оставаться крайне напряженной…
   Генерал запнулся, шагнул к мичману Мильяну, крайнему слева, и похлопал того по груди. Вроде как поощрительный жест. Но на самом деле генералу просто показалось, что под шинелью у мичмана припрятана бутылка. Действительно – просто показалось.
   – Не стоит забывать, что наше государство и с суши, и с моря окружают государства, которые не могут простить нам…
   Тут генерал заметил, что рядовой Шикин его совершенно не слушает, что пялится рядовой куда-то за спину генерала и что лицо рядового вытягивается, вытягивается, вытягивается… Бац – и челюсть отвисла.
   – Ладно, – снисходительно махнул рукой Евахнов. – Отставить лекцию о международном положении. Согласно приказа («Приказу», – дружно, но мысленно поправили мегатонники командира) верховного командования сегодняшний день объявляется праздничным. И в ознаменование праздника на территории вверенного мне объекта У-18-Б решено провести торжественный вечер. Вольно! Разойдись! Веселитесь, бес с вами.
   И генерал повернулся лицом к пятерым фигурам, среди которых суетился и мешал полковник Авакумский.
   А там, а там…
   Одна из фигур, закончив подключать аппаратуру, устало откинула с лица капюшон, встряхнула головой – и по плечам рассыпалась грива иссиня-черных волос. Фигура оказалась девушкой. Девушкой? Девушкой! Одна, две, три, четыре, пять, расчет окончен – все девушки! И какие! Не красивые, нет – сногсшибательно красивые. Без всяких сомнений, хотя глаза у всех подруг были завязаны траурными ленточками – из соображений секретности. Пятеро высоких, стройных, большеротых, большезубых, наверное, большеглазых, смуглых жгучих брюнеток снизошли на территорию сверхсекретного военного объекта. Эдакие необъезженные кобылицы. В шеренге мегатонников кто-то гулко сглотнул.
   – Отделение, разойдись! – Дневальный продублировал приказ вместо опешившего командира отделения сержанта Кудлатого, и только тогда столбняк отпустил тела бойцов. Бойцы нерешительно сломали строй, не отрывая взглядов от нежданных гостей.
   Полковник Авакумский продолжал что-то строго втирать гостьям, но гостьи его не слушали. Наконец полковник раздраженно покачал головой и, оскальзываясь на льду, подбежал к Евахнову.
   – Товарищ генерал, разрешите доложить! – Щеки его пылали багрянцем – то ли от морозца, то ли от служебного рвения. Опускающиеся на них снежинки испарялись, не коснувшись. – Участники праздничного концерта к выступлению готовы! Разрешите начинать?
   – Начинайте. И, товарищ Авакумский, про посылки не забудьте.
   – Есть не забыть про посылки! – Этот выдох принес гибель еще одному дивизиону снежинок.
   Четко повернувшись через левое плечо и едва не упав на льду, полковник бегом вернулся к гостьям. Три девушки наощупь, с томной грацией надели на плечи расчехленные гитары, как невесты надевают подвенечный наряд, выстроились полукругом перед микрофонами. Четвертая встала за клавиши фоно в позе Ярославны, собирающейся оплакать князя. Пятая села за ударники, держа палочки, как кокотка сигарету. Приготовились. А какие широкие глаза были у одичавших на болоте воинов! Пропасти бездонные, а не глаза.
   Стылый воздух вдруг прорезал кошачий визг зашкалившего микрофона, что-то противно затрещало, потом раздался стократно усиленный черными динамиками голос зам по тылу Авакумского – гулкий, как из цистерны:
   – Начинаем праздничный концерт, посвященный Дню Рождества! Выступает вокально-инструментальная группа «Арабес…», тьфу, «Амазонки», город Рио-де-Жанейро, Бразилия. – Полковник громко зашуршал бумажкой-подсказкой. – «Шизгара», слова Робби ван… ван… ван Ле-у-вена, музыка народная. Песня исполняется на английском языке!
   С лап охраяняемой «пасхальными» истуканами елки сошла миниатюрная лавина. Любопытная белка высунула мордочку из дупла возле сокрытого от генерала компьютера, повела носом и шмыгнула обратно.
   А юркий полковник уже торопился обратно – с двумя фанерными ящиками под мышками.
   – Чего встали, бойцы? Не тушуйтесь. Праздник сегодня. Можно расслабиться. – Отец-командир Евахнов огляделся. М-да. Ни камбуза, ни солдатской столовой. Как-то неуютно посреди поля Рождество справлять. Взор его наткнулся на ледяных исполинов.
   Бойцы У-18-Б, не отрывая взоров от свалившихся с неба дам, проворно разложили и зажгли костерок. Секунд за пять. Как на учениях по выживаемости. Разумеется, не будь рядом начальства, наплевали бы они до поры и на посылки, и на костерок, а бросились бы обхаживать и охмурять музыкантш… Но начальство было некстати рядом. Ему не прикажешь.
   А начальство в это время недоуменно разглядывало ледяных истуканов, окруживших чахлую елочку. Бред какой-то. Откуда они здесь, зачем? Стоят и демаскируют объект на всю Ивановскую. А еще ледяные болваны кого-то сильно напоминали Евахнову. Вон тот вроде отдаленно похож на самого Евахнова. Не очень, не очень. Этот – на нынешнего начальника Генерального штаба. Третий – уже явно шарж на министра обороны, четвертый – страшно подумать на кого… неужели на самого… Нет, это ж какое нахальство нужно иметь!
   – Рокотов! – надрывался полковник. – Получить посылку!
   Рядовой Рокотов не слышал. Глаза Рокотова, устремленные на дев, затянуло поволокой. Лицо приобрело такое выражение, будто вояка сейчас опустится до сочинения стихов. Полковнику пришлось чуть ли не силой заставить Рокотова взять в руки ящик.
   – Зыкин! – отвлек полковник дневального от созерцания по-кошачьи безукоризненных движений солистки. И Зыкин вдруг почувствовал в руках тяжесть. Посмотрел на руки: оказывается, и ему посылка. Вскрытая, естественно. Мало ли родственники что неуставное выслали.
   Отойдя немного в сторонку от тут же забывших о нем однополчан, Валера Зыкин бережно поставил посылку на сугробик, присел рядом на корточки и развернул. Спасибо, дедушка, один ты у меня на белом свете. Сверху, аккуратно завернутые в полиэтилен, лежали две сине-белые банки сгущенного молока. Производство заграничной Белоруссии. Зыкин проглотил слюнки. Под баночками угадывались несколько пар шерстяных носков и еще что-то, но что именно, Зыкин разглядеть не успел.
   – О, сгущеночка! Люблю. – Кучин в распахнутом полушубке – он не стал переодеваться к построению – перегнулся через плечо Валеры и одной лапой по-хозяйски сцапал обе емкости.
   А у артисток что-то не ладилось с аппаратурой. Солистка вдруг нагнулась над одним из черных ящиков, умопомрачительно оттопырив обтянутый белыми кожаными брючками зад в сторону воинов. Чудное мгновенье!
   – Кучин, ну елки-палки! – возмутился Валера. – Это ж мне из дома прислали… – Слова застряли в горле, потому что юный воин краем глаза зацепил мимолетное видение.
   – Цыц, салага! – беззлобно задвинул его старшина, разом охрипший от наблюдения за манипуляциями солистки, и зашуршал полиэтиленом. – Главком велел делиться с боевыми товарищами. И потом, я тебе уже объяснял, что не «Кучин», а «любимый дедушка Кучин». Когда ты поумнеешь? – в словах старослужащего не было ни капельки от обычной суровости. Да и смотрел старослужащий не на Зыкина.
   – А ну тебя. – Зыкин в сердцах отвернулся от боевого товарища.
   Стараясь сгладить заминку, Авакумский перехватил микрофон и заполнил паузу, пугая сонные снежинки:
   – Эта песня о том, что на небе очень много звезд, но среди них одна моя!
   – Колесов, не наглей! Потоньше намазывай! – донеслось со стороны костерка. Там вспомнили про посылку рядового Рокотова и принялись дружно потрошить ее, потому что глупый зам по тылу заслонил девиц широким торсом. – Паштет не для тебя одного прислали!
   – Да ладно, я ж вам, оглоеды, весь бекон отдал! – вскинулся полумегатонник гвардии старшина Глеб Колесов, тишком намазавший бутерброд толстым-толстым слоем рокотовского паштета, пока однополчане отвлеклись на артисток. Сам Рокотов топтался поблизости – ему из присланных продуктов достался фиг, потому как молодой еще, а «дедушкам» калории необходимы. Глаза матроса метались туда-сюда – от певуней к быстро исчезающему содержимому посылки и обратно.
   – А я не люблю бекон. Я паштет люблю! – возразил сержант Кудлатый.
   – Хоре ругаться, мужики, – встрял тоже несколько подсевшим от близости дамского общества голосом прапорщик Доровских и сунул пустую руку в ближайший сугроб. Вынырнула рука уже с видавшем виды алюминиевым чайником.
   – Ладно, – смилостивился Кучин, поскольку полковник перестал заслонять красавиц. – Я ж не жлоб какой-нибудь. Держи. – Он достал из пакета банку и кинул ее Зыкину. Зыкин хмуро поймал банку на лету. – Тебе половина и мне половина. Сечешь мою доброту? А ты даже угорьков электрических наловить заленился. Эх, Синдерелла, Синдерелла… Больше ничего из провизии не прислали? Ну тогда пошли к ребятам, нефиг тут единоличником сидеть… – И отвернувшись, старослужащий замурлыкал: – И я хочу в Бразилию, к далеким берегам…
   Следует признать, что голос у него был.
   Зыкин вздохнул, поплотнее запахнулся в полушубок, подхватил посылку и следом за старшиной захрумкал по снегу в сторону костра. По дороге они синхронно ногтями взрезали банки, отогнули крышки с неровными краями и принялись прихлебывать тягучую сладкую массу.
   – Садитесь, мужики, – подвинулся на запорошенном бревне мичман Мильян, завидев подошедших Кучина и Зыкина. Глазки его уже подозрительно блестели. – «Спрайту» хотите?
   – Ну-ка, ну-ка! – Генерал, который неприкаянно бродил среди бойцов, отказываясь от угощений и выискивая наверняка заныканную мегатонниками водку, оживился и торжествующе потянул руку к литровой пластиковой бутыли, где густо бултыхался «Спрайт». – Дайте-ка сперва мне попробовать, что у вас там за горючее…
   Зыкин подумал, что мичман начнет Ваньку валять, будто и не слышит ничего из-за скрипов и шорохов в динамиках, но вышло иначе.
   – Конечно, товарищ генерал, пожалуйста, угощайтесь! – лучезарно улыбнулся Мильян, переложил бутыль из левой руки в правую и только потом протянул ее генералу.
   Бойцы затаили дыхание, на миг даже забыв про певуней.
   Генерал недоверчиво бутыль осмотрел, понюхал горлышко, сделал осторожный глоток. «Спрайт». Чистый. Не подкопаешься. Командир растеряно хмыкнул и вернул лимонад Мильяну. Тот взял бутыль правой рукой, переложил в левую и отдал Кучину.
   Присев на бревнышко, Кучин раскрутил содержимое бутылки «винтом» и сделал могучий глоток. Крякнул. Закусил сгущенкой. Выдохнул:
   – Ниче… Хороший лимонадик уродился. – На глазах его выступили слезы; он передал бутылку Зыкину. – На, земеля, приложись по случаю.
   – Не, спасибо, я не пью, – отказался тот, грустно лелея взором солистку и даже не замечая, что носки в забытой посылке уже не видны из-под снега. Она – известная актриса, а он кто? Невидимый боец невидимого фронта, и все… Конечно, можно попытаться заинтересовать певунью рассказами о своей нелегкой службе, о заданиях, однако говорить правду запрещала подписка, а врать Зукин не умел.
   – Так! Вы что тут мне голову морочите?! – взъярился Евахнов, который внимательно наблюдал за перемещениями «Спрайта». – Старшина Кучин, отдать мне бутылку!
   – Есть! – гавкнул Кучин. Чуть замешкавшись, переложил емкость в другую руку и радушно протянул генералу.
   Генерал в бессильной злости сплюнул и отвернулся. Нет, не понимал он мегатонников. Хотя…
   Хотя не мечтал он уже о генеральском звании на своем северо-западном посту. Думал, и в отставку полковником уйдет, а вон оно как все переменилось. Новая должность оказалась с повышением.
   А мегатонники хитро перемигнулись. Наивный, кто ж «ничейника» за руку умудрится поймать?
   Кое-как, наощупь солистке удалось вставить нужный штекер в нужное место. К великому огорчению зрителей она выпрямилась и повернулась к микрофону. Положила на него ладонь. На миг замерла, дав слушателям время проникнуться. И…
   Одинокий, удивительно чистый девичий голосок медленно, проникновенно затянул под задумчивый перебор струн соло-гитары:
Goddess on the mountain top…
Burning like a silver flame…
The summit of beauty and love…
and Venus was her name…

   Песня разлились над заледенелыми топями, казалось, отодвинула морозы, согрела землю красивой мелодией. Эхо от ревербератора наполнило жизнью стылые болота. Даже снежинки приостановили свой полет, замерли во вроде бы потеплевшем воздухе, наслаждаясь музыкой…
   И вдруг – грянуло. Бас-гитара, ритм-гитара, фоно, ударники, слаженный квинтет лихо подхватили припев:
Shizgara! Yeah, baby, shizgara!
I'm your Venus! I'm your fire!
At your desire!
Well, I'm your Venus! I'm your fire!
At your desire!
Wow!..

   Бойцы хорохороились. Каждому хотелось выдвинуться вперед на максимально допустимое к девушкам расстояние. Каждому хотелось слушать и слушать. Заткнувшись самому и заткнув рот соседу. Но поступить так – значило дать повод для насмешек на год, типа «Ради бабы на елку влезет». И каждый считал своим долгом, перекрикивая музыку, завернуть какую-нибудь сентенцию. Дескать, девичьи чары мне по барабану.
   – Хорошо поют, чертовки, хоть и с акцентом, – покачав головой, надсадно проорал прапорщик Доровских (которому, все знали, медведь на ухо наступил) и бережно подул на горячий чай. – Жалко девок.
   Her weapons were her crystal eyes… – неслось с «концертной площадки».
Making every man a man…
Black as the dark night she was…
Got what no-one else had…

   Солистка сделала шаг вперед, оседлав микрофоную стойку, как ребенок деревянного коня. И бедрами начала выделывать такие кренделя, что мало кто смог бы вытерпеть пытку. Ведь вроде для всех она это вытворяла, но ни для кого конкретно.
   – А вкусненьким можно было бы и поделиться, – сказал в пространство сержант Кудлатый. – Западло в одиночку-то сладкое жрать… – Где женщины, там до ссоры недалеко.
   – Брось, Витек. Ты ж знаешь, что Валера сам не свой до сгущенки. Пусть порадуется напоследок. Ему скоро на дело идти. – После того, что бойцы видели на импровизированной сцене, неожиданно спокойный голос сработал не хуже ушата холодной воды в летний день. И – что удивительно: сказано было тихо, а все услышали.
   Мегатонники обернулись. Неизвестно как, неизвестно когда, не оставив за собой даже цепочки следов, среди них оказался тринадцатый обитатель объекта У-18-Б – высокий худощавый блондин в накинутой на плечи зеленой фуфаечке. Аккуратно поддернув брюки, он примостился на краешке бревна. Откинул со лба непослушную прядку волос. Зевнул.
   – Толян! – воскликнул Кучин, невольно притоптывая ногой в такт движению бедер солистки. – Здорово! «Спрайту» будешь? По случаю!
   – Лучше чайку горяченького налейте, – попросил прапорщик Анатолий Хутчиш. – Что у вас тут за дискотека? Спать не даете.
   – Товарищ генерал поздравляет нас с Рождеством!!! – объяснил Шикин, передавая Хутчишу исходящую паром эмалированную кружку.
   – А! Ну-ну. – Хутчиш кружку взял, неторопливо обернулся и, не вставая, кивнул Евахнову: – Здравия желаю, товарищ генерал.
   Генерал засопел. Будь его воля, он сгноил бы ни в грош не ставящего начальство наглеца на нарядах вне очереди. Но знал генерал, что этот обуревший прапор ему не по зубам. Да что там ему, – сам министр обороны как-то объявил Хутчишу десять суток «губы», а на следующий день примчался самолично извиняться. Не просто извиняться – перед строем!
   На третьем глотке сгущенки Зыкину в рот полезла какая-то инородная пакость. Мысленно выматерившись – даже сгущенку нормально варить разучились, уроды! – он подцепил пальцами кусочек обслюнявленной полоски, потянул наружу, но потом передумал и незаметно затолкал обратно.
Shizgara! Yeah, baby shizgara!
I'm your Venus! I'm your fire!
At your desire!
Well, I'm your Venus! I'm your fire!
At your desire!
Wow!..
A-aa-aa-aa!

   – Товарищ генерал, разрешите обратиться! – решил разрядить обстановку сержант Кудлатый. У него бабушка была армянка. – А танцы будут? Ну, в целях близкого ознакомления с творчеством вокально-инструментального коллектива… – И подмигнул с той долей панибратства, которую генерал еще мог позволить.
   И кончилась песня. И снова вроде бы забарахлила техника у девчат. Может, падающий снег закоротил контакты? Девицы-красавицы словно чувствовали, что их пожирают глазами. Такие позы принимали, так томно выгибали спинки, что у бойцов пот на лбу проступил.
   – На его месте я б туда не совался, – задумчиво протянул Кучин, наблюдая, как полковник Авакумский, скользя по льду, бежит к замолчавшим девушкам, чтобы объявить следующюю песню.
   – Ну так и предупредил бы, – логично посоветовал Кудлатый. Из ансамбля ему больше всего нравилась та, что за ударными. Егоза.
   – Нефиг. Сам понимать должен, что не в обычную вэ-чэ погостить приехал. Что здесь даже дышать сторожко надо, не то что бегать… Эй, Синдерелла, ты куда?
   – Отолью пойду. – Зыкин поднялся с бревнышка и отошел за елку, подальше от ушлых сотоварищей. Оглядевшись – не подглядывает ли кто – он вновь подцепил краешек постороннего предмета в банке и стал вытягивать бумажную ленточку – точь-в-точь как телеграфная.
   «СОВЕРШЕННО СЕКР…» – меленькими буковками в одну строку было напечатано на ней; дальнейший текст скрывался под слоем сгущенки. Зыкин сунул конец в рот и принялся обсасывать с ленты сгущенку.
   «СОВЕРШЕННО СЕКРЕТНО, – гласила очищенная надпись. – ПО ПРОЧТЕНИИ УНИЧТОЖИТЬ. БОЕВОЕ ЗАДАНИЕ. АНАЛИЗ РЕЗУЛЬТАТОВ ПРОВЕДЕННЫХ…»
   Лента была длинной. Зыкин в задумчивости почесал репу. Он надеялся, что дали добро его рапорту с Чечней, а оно, видишь как, повернулось.
   Нет, то не забарахлила техника, то пришел черед следующего номера концертной программы. На последних шагах полковник Авакумский поскользнулся окончательно, и быть бы ему в горизонтальном конфузе, но первая среди красавиц, солистка, выступила навстречу, лихим движением головы откинула иссиня-черную гриву волос за плечи и ловко, хоть и вслепую, подхватила полковника. И возложила его левую руку на крутое бедро, а правой доверила свою ладонь.
   Полковник опешил. Полковник никак не ожидал, что его пригласят, но подобрался и втянул живот.
   А далее началось танго на снегу. И загипнотизированные волшебным действом дали закружились вокруг танцующей пары. Все быстрее вписывались в водоворот кочки и проруби, ледяные исполины и полоска леса на далеком горизонте.
   И казалось, будто не гитары рождают музыку, а музыка сама возникает внутри каждого из зрителей. И сердца суровых мегатонников подхватили жаркий ритм знойного танца.
   И снег стал горячим, превратился в опадающий цвет акаций, пусть не развевалась мантилья, не стрекотали кастаньеты…
Empieza el llanto
de la guitarra.
Se rompen las copas
de la madrugada!
Empieza el llanto
de la guitarra!

   – Как думаешь, Толян, учебная тревога намечается или настоящая? – спросил Кучин и покосился на генерала, ошивающегося в опасной близости от замаскированного компьютера. В прошлое свое посещение генерал обыскал каждую пядь островка, но компьютер не нашел, был невероятно зол и заявил на подъеме флага, что «он не он будет, если не изобличит того разгильдяя, который „спекулирует золотом и вынуждает Центробанк ради пополнения золотовалютных резервов девальвировать рубль“.
   Хутчиш пожал плечами.
   – А что, будет тревога? – поинтересовался вернувшийся к костру Зыкин, вытирая липкие пальцы горстью снега. Ему было больно смотреть, как солистка танцует с другим.
   Одна из гитаристочек подбросила белую розу, роза несколько раз перекувырнулась в воздухе. Полковник, завершая очередное па, наклонил исполненную грации партнершу, и та поймала цветок зубами, словно не закрывала траурная ленточка ее глаза от окружающего мира. И еще быстрее понеслись по окружности проруби, ледяные истуканы и кочки, сливаясь в сплошные линии. И снег превратился в соль.
Es inutil callarla.
Es imposible
callarla!

   – Молчать, салага, когда дедушки беседуют, – отшил Зыкина Кучин, а Хутчиш терпеливо пояснил:
   – Валера, ты вертолет видел?
   – На котором генерал прилетел? Ну, видел. – Большая снежинка села Зыкину на ресницу и растаяла. Горькая, как слеза.
   – И что в нем было необычного?
Llora monotona
como llora el agua,
como llora el viente
sobre la nevada! –

   слова, слетающие с лиловых губ, припечатывались каблуками танцующих к горькому снегу.
   – Я ж говорил – салага, – буркнул Кучин из-под опущенного лба, продолжая украдкой следить за генералом. Нет, пронесло и на этот раз. Евахнов ничего не заподозрил и захрустел снегом дальше.
   Словно только эта четверка – генерал и три мегатонника – не попала под чарующую силу танца. Остальные бойцы уподобились ледяным истуканам, кто с чашкой стынущего чая в руке, кто просто с открытым ртом…
Es imposible
callarla.
Llora por cosas
lejanas!

   Ритм танца пульсировал в висках. Нервный и тревожный, скрывающий неведомую угрозу и заставляющий внимать этой угрозе с покорностью агницев. Перец и шафран хрустели на зубах.
   В поднятом танцующей парой вихре кружилось низкое небо, жирным мазком живописца обжигала зрачки волнующаяся грива девичьих волос. И лепестки белой розы трепетали, как оперение пущенной из лука стрелы. И под расстегнутой на две верхние пуговицы шинелью полковника можно было углядеть вместо гастука концертную бабочку цвета хаки.
   – Погоди, Илья, – отмахнулся Хутчиш и вновь повернулся к Зыкину. – Валера, это «Ми-8мт» был?
   – Ну. – Под взглядом десятимегатонника молодой боец чувствовал себя очень неловко. Но то был не страх.
   – Аналог гражданского «Ми-17», зеленый, с российским флагом на борту, ракетные установки «УБ-16» на балочных подвесках, экипаж три человека, двадцатидвухместный, грузоподъемность четыре тонны или три тонны на подвеске?
   – Ох ты, мать моя женщина… – До Зыкина наконец дошло, почему ребята устроили партер так далеко от сцены. Он посмотрел в ту сторону, где скрылся вертолет, потом перевел взгляд на концертную площадку.
   Смуглые пальцы терзали струны гитар, как зубы пантеры горло неспасшейся лани.
   – Понял наконец? Молоток. – Не дожидаясь ответа Хутчиш поднялся. – Ладно, ребята, пойду вздремну. Сами справитесь или, может, пособить?
   – Да ладно тебе, Толян! – сплюнул Кучин, словно ему на язык что-то попало, и удивленно попытался заглянуть внутрь банки сгущенки. – Не в первый раз. Помнишь, как к вентиляционной трубе на У-17-Б автралийцы подсоединили контейнер с мухами це-це… А ты рот закрой! – это уже Зыкину.
   – Что ж теперь будет? – Зыкин непроизвольно сжал ни в чем не повинную, бедную банку, вминая стенки внутрь.
   Да, прав был старшина Кучин: очень многому еще придется научиться рядовому Валерию Зыкину, прежде чем он станет полноценным мегатонником. Ведь это так просто: вертолет привез генерала и концертную бригаду, привез и должен увезти. Так зачем нужны ему пусковые установки на, не много не мало, шестнадцать ракет?!. Если б только для обеспечения безопасности груза, тогда б это были многоцелевые ракеты, а не класса «воздух – земля»…
   А подгоняемые ритмом жестокого танца пульсы уже стучали, как пулеметы. Острое предчувствие неминуемой опасности разлилось по объекту У-18-Б, натягивая жилы, как струны.
   И вот танцующая пара распалась; он и она встали по разные стороны концертной площадки. И, подхлестываемые ритмом, как ударами бича, пошли навстречу друг другу. И сошлись в последнем вираже.
Arena del Sur caliente
que pide camelias blancas.
Llora flecha sin blanco,
la tarde sin manana,
y el primer pajaro muerto
sobre la rama.
Oh guitarra!
Corazon malherido
por cinco espadas! [6]

   Музыка оборвалась.
   И белая роза стало вдруг алой. И полковник медленно завалился набок с кривым ножом под сердцем, и уже не было в происходящем ни гармонии, ни музыки. Полковник скрючился и замер.
   И с одной стороны оказались подхватившиеся с мест мегатонники, а с другой присланные им на погибель валькирии.
   – Ну вот, началось, – вздохнул Кучин, спрятав недоеденную сгущенку за пазуху, к мобильнику. И хрустнул пальцами. И застегнул полушубок. На все пуговицы.

Глава 2. Конец объекта У-18-Б

   А потом мелодия танго вдруг оборвалась, а потом студеный воздух наполнился смертоносным свистом, успокоившийся снег вокруг брызнул фонтанчиками, затараторили частые глухие хлопки, некая сила оторвала генерала от земли, швырнула в сторону, шваркнула об твердое. От удара на миг перехватило дыхание.
   Евахнов наивно засучил ногами в поисках опоры, но каблуки парадных ботинок скользили по льду, папаха наползла на глаза, заслоняя мир каракулевыми завитушками, он попытался опереться на локоть, запутался в полах шинели, и чья-то тяжелая рука прижала его ко льду.
   – Не вставайте пока, товарищ генерал, – попросили его в самое ухо. – Опасно.
   Усиленный динамиками женский голос что-то вещал на красивом иностранном языке – вроде как на испанском, испанского Евахнов не понимал, но и без перевода было ясно, что ничего хорошего эта испанская речь не подразумевает. Речь быстрая, яростная, с частыми «р», «д», «с», с подчеркнуто звонкими гласными, заглушающая свист и хлопки.
   Наконец ему удалось сбить папаху на затылок, и он обнаружил, что лежит на снегу за одним из ледяных истуканов, а на груди его, прижимая ко льду, покоится длань мичмана Мильяна. Сам Мильян осторожно выглядывал из-за истукана.
   – Ты чего… – прохрипел Евахнов, сбрасывая с себя руку мичмана и рывком переворачиваясь на живот. – С цепи сорвался?..
   Обеззвученные глушителями автоматные очереди прошивали воздух, в свинцовом потоке смерти бешенно метались взвившиеся снежинки, пули визгливо прокусывали ледяные фигуры. Но все звуки перекрывал гневный голос, тараторящий на непонятном языке, эхом ревербератора снующий среди трухлявых деревьев и запорошенных кочек в поисках укрывшихся людей.
   – Война, товарищ генерал, – не поворачиваясь бросил Мильян. – Атака неприятеля. Вы полежите пока, а когда можно будет вставать, я вам скажу.
   – Война?..
   Евахнова прошиб пот, под шинелью вмиг стало жарко, словно он прямо в одежде зачем-то полез в сауну. В руке оказался табельный пистолет, секунду назад мирно покоившийся в поясной кобуре. Потной пятерней генерал стиснул холодную рифленую рукоять, большим пальцем щелкнул флажком предохранителя, левой рукой оттянул затворную раму, досылая патрон в казенник. Все было проделано инстинктивно; тренированное тело само действовало по боевой обстановке. Не-ет, судари мои, не заплесневел Евахнов в генеральском кресле, помнит как держать в руках боевое оружие!
   – Она самая, война, – почему-то шепотом ответил Мильян. – Слышите, что красавица втирает?
   Несколько пуль на излете впились в огромный нос истукана; осколки льда, как искры бенгальского огня, разлетелись во все стороны, усыпали утаившихся за скульптурой людей.
   – Я по-испански не понимаю, – буркнул вжавшийся в снег Евахнов. Снег отрезвляюще студил щеку.
   – А по-испански и не надо. Это по-португальски. «Вы приговорены к смерти, ни один из вас не заслуживает пощады, будете жариться в аду, проклятые шпионы, объект должен быть уничтожен, драться до победы, трали-вали, тыры-пыры…» Ну и в таком духе.
   – Так это что… нападение? – Квадратики на рукояти пистолета больно врезались в ладонь, но Евахнов боли не чувствовал.
   – Ну. – Мильян откатился на бок, сунул руку за пазуху и выудил ополовиненную бутыль «Спрайта». Зубами сорвал крышку, глотнул, протянул «лимонад» командиру. – Хлебнете, товарищ генерал? А я пять нарядов вне очереди…
   Генерал бутылку игнорировал. Генерал сжимал и разжимал руку с пистолетом, точно это был эспандер. Нападение. Он шумно выдохнул, приводя в порядок нервы. Черт подери, нападение! Яростным шепотом:
   – Мичман Мильян!
   – Я!
   – Слушай мою команду. Рассредоточиться по территории объекта. В стычку с противником не вступать. Разыскать полковника Авакумского. У него рация, пусть вызывает войска…
   Нереальный женский голос наконец затих; только лихорадочные хлопки автоматов с глушителями да свист пуль нарушали мертвую тишину болот… но от этого становилось еще страшнее.
   – Полковник Авакумский мертв, товарищ генерал. Вы ведь без «броника»? Тогда возьмите вот на всякой случай… – Откуда-то в руках Мильяна появился армейский шлем. – Вы, товарищ генерал, тут пока посидите, а я пойду разведаю, что к чему. Вы, пожалуйста, не высовывайтесь, ладно? Мы-то к таким фишкам привыкшие. Разрешите идти.
   Это был не вопрос, это была констатация факта. Не дожидаясь ответа, Мильян сунул «Спрайт» под шинель, поджал ноги, обнял колени и, буркнув «Поехали!», клубком выкатился из-за ледяного истукана. На открытое место. Прямо под пули. Прямо под звуки оглушительного голоса, предвещающего смерть на португальском языке.
   «Стоять, мичман, это приказ!» – хотелось крикнуть Евахнову. Ведь по специальному распоряжению Генштаба еще от шестьдесят седьмого года мегатоникам оружие не полагалось. Нечем им было сражаться с до зубов вооруженными убийцами в образе прекрасных «амазонок». «Как же они узнали координаты объекта? Кто предал?» – мелькнуло в голове – и растаяло. После виноватых искать будем, товарищ генерал.
   Остановить мичмана он не успел: Мильян уже исчез из виду. Евахнов до судороги сжал зубы, машинально смахнул папаху с макушки, нахлобучил шлем, поправил ремешок под подбородком. Слыхал он в кулуарах ГРУ, что время от времени враги пытаются объект уничтожить, но чтобы вот так, среди бела дня, на самой окраине Москвы, можно сказать… Это уже слишком. Врешь, мичман, мы, хоть к таким фишкам и не привыкшие, но отсиживаться в укрытии не будем.
   Он поднял пистолет стволом вверх и все-таки высунулся из укрытия.
   Надо отдать нападающим должное: диспозиция ими была выбрана великолепная. С небольшого возвышения посреди обледеневших болот, на котором расположилась со своей аппаратурой группа «Амазонки», вся территория объекта У-18-Б простреливалась как на ладони. И «амазонки», сорвав наконец черные повязки с глаз, успешно простреливали ее – из венесуэльских автоматов «Орфандо», компактных (которые можно спрятать в деках гитар, а стволы к ним – в стойках микрофонов), мощных, скорострельных, точных и дальнобойных.
   Четыре девицы, укрывшись за баррикадой огромных черных динамиков, поливали объект свинцовыми струями, а та, что прежде сидела за ударной установкой, четко и умело собирала станковый четырехствольный пулемет на стойках барабанов. Пулеметная лента была замаскирована под клавиши синтезатора.
   Все это мичман Мильян успел разглядеть, передвигась методом «колобок» через простреливаемый участок объекта. «Амазонки» засекли катящегося человека, и две из них сосредоточили огонь на нем. Свинцовые куколки смерти в медных коконах рыхлили, взметали, как подушку взбивали снег вокруг Мильяна, старались ужалить его и навеки приковать к муринскому льду, но Мильян оказался проворнее. Миг – и пелена серого дыма скрыла его от «амазонок». Кто-то из мегатонников предусмотрительно опрокинул в костер полный чайник кипятка; дымовая завеса получилась что надо. Спасибо тебе, братишка.
   Мильян оттолкнулся ногами и, не коснувшись телом замшелого ствола поваленной осины, уже изъеденного пулями-короедами, перевалился за импровизированный бруствер.
   Стоя на утоптанной площадке позади осинового бревна, старшина Кучин в распахнутом полушубке без устали отклонялся вправо-влево, приседал, подпрыгивал, качал головой – короче, работал по схеме «А ну-ка попади» из методички «Правила ухода от прицельного огня из автоматического оружия». Пули вокруг него так и роились. При этом, напевая под нос «Новый год настает, это много или мало…», Кучин нескончаемой очередью, деловито обстреливал плацдарм «амазонок» снежками.
   Из подножного снега сидящий на корточках матрос Дмитрий Серебряков споро лепил круглые шарики размером с теннисный мяч и один за другим подавал стрелку. Стрелок же переправлял шарики на ту линию фронта. Ни один снежок втуне не пропадал: какой-то угодил под локоть неосмотрительно высунувшейся «амазонке», и предназначенная Кучину очередь ушла за молоком, другой ввинтился аккурат в дуло «Орфандо», и хозяйка автомата временно выбыла из игры…
   – Прочнее катай, прочнее и круглее! – азартно прикрикнул старшина на копошащегося у его ног Серебрякова. – А то не кучно ложатся! Пять минут, пять мину-ут…
   – Любимый дедушка, тут снег заканчивается! – с тревогой в голосе сообщил Кучину Рокотовов.
   – Охренел совсем, салажонок?! – рыкнул Кучин в тот момент, когда рядом приземлился мичман Мильян. – Снега вокруг мало, что ли? Ты, Володь? Как оно?
   – Нормалек.
   Володя Мильян по-собачьи отряхнулся от снега и похлопал себя по груди – не выпала ли бутыль? Не выпала. Вот только ушанку, пока катился, потерял. Жаль ушанку – «кокарду» сегодня десять минут драил. Медная, от прадеда. Надо будет опосля поискать.
   – Так ведь там простреливаемая зона, сам говорил – не высовываться из-за бревна… – промямлил Рокотов.
   – Подумаешь, простреливаемая, – пробурчал Кучин, прицелился и, хэкнув, запузырил очередной снежок по «амазонкам». – А у меня патроны кончаются! Прикажешь в девчонок сосульками кидаться? А если в глаз попаду? Кто ее такую одноглазую замуж возьмет?
   Со скоростью, Уимблдону и не снившейся, снежок метнулся в сторону неприятеля и с треском влепился точнехонько в лоб исполнительнице зажигательно смертельного танго.
   – Зыкина я дном послал, – заговорщицки сообщил Кучин мичману, подбрасывая на ладони следующий снаряд. – У него штык-нож, чтоб лед вокруг девчоночек по периметру вырезал… рыболов-любитель. Пускай девочки охладятся. Доровских с Сысоевым в обход пошли – вон ползут, видишь? Кудлатый в хозблоке чего-то химичит. Шикин… Шикин… – Он запнулся, незапущенный снежок выпал из его пальцев. – Чего это она… Ой, мамочки!.. ЛОЖИСЬ!
   От прицельного попадания снежком «амазонка» покачнулась, ловя ртом обжигающий холод, но на ногах устояла. Взвыв, как дикая кошка, смахнула снежную кашицу с лица, отвела правую руку назад, согнула левую ногу в колене, точно заправский бейсболист, и швырнула мегатонникам ответный подарок.
   Сорванный со стойки черный радиомикрофон, вихляя в воздухе короткой антенной, по широкой параболе просвистел к осиновому брустверу и упал метрах в семи от него – недолет.
   И тут микрофон жахнул. Грохот взрыва свинцовым шаром прокатился по скованным льдом топям и умер, заплутав в сугробах.
   Почти невидимая на фоне слепящего снега вспышка взметнула вверх снеговое облако, на месте падения микрофона лед вспучился, треснул, разлетелся в стороны, мутно-зеленая болотная вода поднялась столбом, щедро разбрасывая вокруг себя водоросли и ошметки хилых подводных растений, и грязным дождем пролилась на залегших мегатонников.
   Треугольный осколкок льда, вращаясь бумерангом, острой гранью врезался в серую неприметную кочку, отскочил и воткнулся в пень, на котором мерз замаскированный кучинский компьютер.
   – Да что они там, совсем шизанулись, что ли? – гневно донеслось из-под атакованной льдиной кочки.
   – Зацепило, Коля? – участливо поинтересовались из-под кочки по соседству.
   – При чем тут, к хренам свинячьим, зацепило! Бабье ж так весь лед нам переколет! Что я, зря весь декабрь корячился – сваи ставил, укреплял, подпирал?
   Вторая кочка мысленно содрогнулась при воспоминании о подледных работах среди ила и тины, но благоразумно промолчала, хотя прапорщик Доровских несколько кривил душой. На самом деле лед бревнами укрепляли салабоны Сысоев и Серебряков, а прапор всего лишь осуществлял общее руководство.
   Шальная автоматная очередь стеганула по «кочкам». Взлетели, закружились в воздухе перья, которыми набивают подушки, но которые любой с расстояния принял бы за снежные хлопья.
   – Ну чего встал? – сердито бросила первая «кочка». – Марш вперед, а то самое интересное пропустим. Значит, ты обходишь слева, а я справа.
   Хотя – надо отдать Доровских должное: на его месте старшина Кучин, к примеру, заставил бы молодых голыми руками валить лес и изготовлять подпорки, а добрый прапор для этих дел ссудил работягам неуставную итальянскую бензопилу. И сейчас Доровских только делал вид, что сердится. Наоборот, он был горд за молодого бойца. Нехило получилось – молодец, Сысоев, толково предложил заодно и подушками заслониться.
   – Ты же говорил, что я обхожу справа, – несмело напомнила вторая «кочка».
   – Рядовой салабон Сысоев, разговорчики! – прикрикнула первая. – Выполнять!
   Очень уж прапорщику приглянулась соло-гитаристочка, которая не пряталась за динамиками, а стояла открыто, широко расставив длинные стройные ножки, и самозабвенно палила из автомата по объекту. Смелая. С такой и в разведку можно пойти, и в ресторан.
   Когда Доровских и Сысоев, с головой накрытые серыми солдатскими байковыми одеялами, которые были замаскированы под кочки вымоченными в перекиси водорода еловыми лапами, вновь по-пластунски двинулись вперед, лбами толкая заместо щитов плоские, уже простреленные подушки, нечто громко рычащее стремительно обогнало их.
   «Дрын!.. Др-р-рын-н-н!.. Дрын-дрын-дрын-дрын-дрын!» Рев действительно был слишком громким. Не сбавляя скорости, набранной еще возле хозблока, трехмегатонник сержант Кудлатый поморщился – то ли от того, что его демарш получался чересчур шумным, то ли от бьющего в лицо морозного воздуха, то ли от слезоточивой вони горящей пластмассы. На лихом вираже он обогнул две кочки, ползком подбирающиеся к огневой точке неприятеля (привет, мужики), и поднял над головой пучок собранных со всего отряда расческок, обернутых шоколадной фольгой.
   Итальянская бензопила, за две минуты с помощью отвертки и ненормативной лексики превращенная в скейт-снегоход, работала исправно: неистово выла, примастряченная бечевой к сапогу, вгрызалась стальными зубьями в ледяной покров болота и уверенно несла ездока вперед. Издалека сержант напоминал атакующего Супермена: полы расстегнутого полушубка бьются за спиной, левая нога согнута в колене, чтоб не зацепиться ненароком за какой-нибудь сугроб, правая рука вытянута вперед и вверх. Лента бензопилы поднимает вихри ледяного крошева. За высоко поднятой связкой горящих пластмассовых расчесок в правой руке тянется клубящийся след едкого, беспросветного дыма.
   Компактную итальянскую бензопилу подарил мегатонникам благодарный председатель Малого Козодоева, куда ребята частенько наведывались в самоволку: очень уж ему понравилось, как гвардии старшина Колесов в одиночку, с помощью всего лишь списанного тракторного аккумулятора и укрепленной на крыше председателевого дома ржавой бороны наладил для него прием шведского ночного телеканала. Пила обитателям объекта пригодилась: дровишек там напилить, яйца взбить. А рядовой Шикин даже наловчился с ее помощью изготовлять скульптуры из льда. Художник!
   Расчет сержанта оказался точным: ветер, дуюущий ему в спину, гнал едкий серый дым в сторону противника, мешал «амазонкам» точно прицелиться, нагло лез в ноздри, в рот, в глаза. Непрекращающаяся автоматная пальба запнулась и возобновилась с новой силой – но теперь «амазонки», окутанные непроглядной дымовой завесой, били вслепую.
   Доровских раздраженно заскрипел зубами: он терпеть не мог, когда его расческой пользуются другие.
   Кудлатый довольно улыбнулся, выписывая на льду причудливые кренделя, как виртуоз фристайла. Потом резко, по-хоккеистски, затормозил и нахмурился – краснощекий от щиплющегося мороза. «Амазонок» осталось всего четверо. Куда же пятая подевалась? Где солисточка, которая полковника завалила?
   Сержант растерянно огляделся, гарцуя на месте – рьяная бензопила рвалась вперед, в атаку – но тут в какофонию автоматных очередей и треска бензопилы вклинился новый звук. «ДУХ-ДУХ-ДУХ-ДУХ-ДУХ!» – неспешной, уверенной синкопой застучало в раскаленном от свинца воздухе, заглушило хор пуль и бэкграунд рикошета: то «амазонка»-ударница наконец собрала станковый пулемет и начала сольную партию. Панамский четырехствольный «LKT 350 Risko», даже если стрелок не имеет возможности точно прицелиться, может наломать дров – выпускаемые со скоростью пятнадцать штук в секунду разрывные пули диаметра морковки уничтожают на своем пути все. Как саранча.
   Кудлатый без замаха зашвырнул пучок расчесок-«дымовух» на концертную площадку и резко рванул с места, двигаясь траверсом к линии обстрела. Надо бы ребят предупредить, что певунья замыслила какую-то гадость.
   Цепочка микровзрывов от разрывных пуль погналась за ним, прошивая заматерелый лед, как промакашку, марая чистый снег грязными кляксами болотной жижи. Не догнала и со злости прострочила куцую новогоднюю елочку навылет. Снег сорвался с ее ветвей потревоженной стайкой снегирей; елка, тряхнув зеленой челкой, медленно и печально завалилась набок, опрокинула ледяного Деда Мороза с ППШ наперевес и похоронила его в своих объятиях.
   Пулеметная очередь попутно зацепила один из ледяных истуканов – тот самый, который являл собой шарж на генерала Евахнова, и за которым генерал Евахнов прятался.
   Будто в ней была запрятана динамитная шашка, скульптура лопнула, разлетелась на тысячи мерцающих хрустальных осколков. Треск крошащегося льда потонул в сухом стрекоте станкового пулемета. Пулемет – это уже серьезно. И генерал, только-только поймавший на прицел соло-гитаристку, отпрянул, вжался в снег, инстинктивно закрыл руками защищенную каской голову. Острые сосульки массажером прошлись по его спине, гулко протарабанили по каске, кляксы болотной жижи щедро заляпали генеральскую шинель.
   Евахнов не боялся. Он не даст этим нетримингованным, неощенившимся сучкам своих солдатиков в обиду! Он взял пистолет обеими руками, поднялся в полный рост…
   И тут же был умело сбит с ног. Пойман в силовой захват, обезоружен, вдавлен спиной в ледяное крошево. Ремешок каски больно врезался в кадых, перехватил дыхание.
   Срез собственного пистолетного ствола смотрел ему прямо в лоб. А чуть выше этого темного аккуратного кружка полыхали черным пламенем пара самых красивых и самых страшных глаз, какие доводилось видеть генералу. Женских глаз. Искрящихся ненавистью и страхом.
   Да, ей было страшно. И холодно – зуб на зуб не попадал. Блиц-криг не удался – хотя операция просчитывалась до мелочей. Понимая, что обычной атакой русский секретный объект не захватить, заказчик разработал хитроумный план, в который прекрасно вписывались члены диверсионного женского отряда «Муссон над джунглями» Бразильской Подпольной Армии Свободы. В конце концов, неприятель, пусть опытный и хитрый, но это – русские, к тому же русские солдаты, к тому же русские солдаты, одичавшие в дремучих русских лесах. И если перед ними явятся несколько сногшибательно красивых девушек, то ни о какой бдительности речь уже не пойдет. Все мужики – козлы.
   Обворожить, пленить, лишить дара речи, затуманить сознание – и, беспомощных, убить: таков был план операции.
   Так говорил заказчик. И пятеро лучших бойцов отряда БПАС – неудержимых, как воды Амазонки, стремительных, как пумы, притягательных, как закат над сельвой, непредсказуемых, как макака-резус, беспощадных, как язык хамелеона, – отправились на задание, во главе со своим бессменным командиром, полковником Розалией Наварро. Им было не привыкать работать на чужой территории. Они никогда не задавали вопросов, лишь бы заказчики платили гонорары. И лишь бы эти деньги шли на дело борьбы за свободу родной Бразилии.
   Последний заказчик был крут. Предоставил необходимое оборудование, оружие, легенду, координаты подлежащего уничтожению объекта. Даже завербовал одного из помощников начальника объекта – некоего полковника. За услуги полковнику была обещана сумма, которую тот якобы не сможет потратить до конца своих дней. Что ж, заказчик не соврал: просто жизнь полковника окончилась слишкум быстро. А как иначе? – предателей нигде не любят.
   Но что-то пошло не так. Атака «амазонок» забуксовала. С начала операции минуло уже четыре минуты, однако потерь со стороны русских пока не случилось. Напротив: каким-то дьявольским способом противнику удавалось не только удерживать свои позиции, но и вносить беспорядок в ряды «амазонок». Вот неустрашимая Лоренца д'Альгарде, которая беспросветной южной ночью с пятисот шагов бьет какаду в глаз, согнулась пополам от боли: сурекеном прилетевшая неизвестно откуда звездочка, сорванная с русского погона, врезалась ей точно под диафрагму. Вот чуть кокетливая, но безжалостная к врагам Дианна-Исабелль Рамирес, которая на скаку останавливает разъяренного носорога, вдруг закашлялась от неизвестного отравляющего газа и едва не выронила автомат. Ей, бригадному полковнику Розалии Наварро, тоже досталось от неприятеля: прицельное попадание снежным шариком в лоб ослепило ее и едва не лишило чувств.
   Святая Бригитта, какой здесь ужасный холод!
   Оставалась только одна возможность спасти операцию от провала. Швырнув в ту сторону, откуда летели снежки, микрофон-бомбу, донна Розалия Наварро под шумок нырнула за сугробы и мимо трупа полковника ловко поползла к ледяным скульптурам – туда, где, как она заметила, прятался русский генерал. Белая масккуртка помогала слиться со снегом.
   Заложник. Надо взять генерала в заложники – и тогда неприятелю волей-неволей придется сдаться. А потом можно будет всех убить. Вперед, Розалия!
   До уродливых скульптур – это что, и есть знаменитый стиль а-ля рюс? – она добралась быстро и без помех. Поле боя осталось позади. Осторожно приподняла голову, огляделась. Никого. А вот и ненавистный генерал – целится в «амазонок» из своего никчемного пистолетика. Вперед, Розалия, за свободу Бразилии!
   Нападение было молниеносным и неостановимым, как курьерский поезд: подсечка, разворот, бросок через колено, вырвать пистолет, придавить, удержать. Все. Победа.
   Донна Розалия, направив пистолет генерала в генеральский лоб, свободной рукой достала из кармана микрофон. Включила.
   – Молчи, иль медведь ди Россия, ты должен слушаться иль «Музон над джунглями». – Конечно, она имела в виду не «музон», а «муссон».
   Потом поднесла резервный микрофон к губам. Динамики, за которыми укрывались «амазонки», затрещали, стрельба нападающих на время стихла, и наступившей тишине стал слышен далекий рокот. Вертолет. Надо торопиться. Над болотами разнесся чуть искаженный усилителями голос солистки:
   – Русские, сдавайтесь! Вы проиграли! Ваш иль начальник в наших руках! Я буду считать до пяти, и если за это иль время вы не выйдете на ди открытое место с поднятыми руками, иль он умрет! Раз!
   Говорила она с сильным латиносовским акцентом, который стал…
   – Два!
   …еще заметнее, потому что обладательница его сильно волновалась. А что делать, если…
   – Три!
   …никто из этих непредсказуемых русских не выйдет на открытое место с поднятыми руками? Действительно пристрелить генерала? И что потом? Патроны…
   – Четыре!
   …у «амазонок» на исходе, а вертолет…
   Святая Мария, как они не умирают от морозов в этой дремучей России?
   – ГАВ!!! – вдруг весело прозвучало над самым ее ухом.
   Генералу померещилось, что на выручку примчался любимый питбультерьер Мухтар – из того прошлого, где он полковником держал питомник.
   От неожиданности предводительница пехотного эскадрона смерти едва не нажала на курок. Тренированное тело отреагировало раньше, чем разум, и поступило так, как учили в боготской школе диверсантов: волнообразный уход с линии возможного удара, два быстрых скользящих шага влево с одновременным разворотом, микрофон падает (не до него сейчас), и пистолетик, сжатый обеими руками, уже выцеливает врага, и расставленные, чуть согнутые в коленях ноги напряжены, готовые в любой момент разогнуться и отбросить тело в сторону. Прицел поймал высокого молодого человека в рассегнутом армейском полушубке.
   – Здрастье! – во весь рот улыбнулся он. – А за испуг – саечка.
   Розалия Наварро плохо понимала по-русски. Поэтому палец Розалии Наварро нажал на курок.
   Только один раз, потому что пуля почему-то свистнула прочь, а непостижимым образом выбитый из ее руки пистолет закрутился в воздухе и послушно приземлился в ладонь молодого бойца.
   – Ай-ай-ай, девушка, что ж вы на предохранитель оружие не ставите? – укоризненно покачал головой боец, опуская пистолет в карман. – Так ведь поранить можно кого-нибудь случайно…
   Длинный кривой тесак, уже обагренный кровью полковника Авакумского, сверкнув в руке «амазонки», метнулся в горло молодому бойцу.
   Мимо. Мимо! Отточенное лезвие вспороло воздух там, где только что стоял человек в полушубке.
   – Девушка, а что вы делаете сегодня вечером? – раздалось совсем близко справа. – Может, в «Метелицу» сходим, потанцуем…
   Розалия Наварро заученным движением перехватила клинок по-испански – лезвием к себе – и вслепую нанесла смертельный удар «асталависта»: рука движется сверху вниз по широкой дуге, вспарывая тело противника от кадыка до пупка. Завершен удар не был: на середине взмаха что-то зацепило Розалию за лодыжку, она пошатнулась, непроизвольно наклонилась вперед… и со всей силы врезалась лбом в услужливо подставленный, крепкий как кирпич кулак бойца.
   Боевой отряд «Муссон над джунглями» проиграл сражение. Операция провалена. Это было ясно. Даже если «амазонки» поймут, что эскапада их предводительницы потерпела фиаско, и вновь откроют огонь по неуничтожимым русским солдатам, ничего изменить уже не удастся.
   Потому что вертолет уже близко.
   Потому что нигде не любят не только предателей, но и проигравших…
   Когда лишившаяся чувств прекрасная «амазонка» беззвучно опустилась на снег, рядовой Шикин подмигнул Евахнову, присел рядом и вернул ему табельный ствол.
   – Вы не ранены, товарищ генерал? Может, в укрытие переберетесь? Сейчас здесь будет жарко.
   Генерал уже ничем не напоминал буквоеда из штаба, которым прибыл на объект. Теперь перед Шикиным находился прошедший огонь и воду вояка – в сбившейся набок каске, в мятой, вымаранной снегом и болотной грязью шинели, с горящими азартом глазами, с пистолетом наголо.
   – У Авакумского рация, – хриплым шепотом сообщил он Шикину. – Надо вызвать подкрепление…
   – Ай, пока войска сюда доберутся… – беспечно возразил боец, осторожно выглядывая из-за остатков ледяного монумента. Прислушался. Стрекотание вертолетного винта становилось все ближе.
   – И потом, товарищ генерал, по-моему, уже поздно войска вызывать. По-моему, товарищ генерал, сейчас самое время ноги делать. Под звуки марша.
   Мрачно глянув на исковерканную ледяную статую («Ну, этого я вам не прощу – три дня ваял!»), Шикин поднял «амазонковский» микрофон. Подул в него, сказал: «Раз, раз, проверка!»
   – Раз, раз, проверка! – прокатилось над топями. Откашлялось. И зычно продолжило: – Гражданки «амазонки»! А ТЕПЕРЬ – ДИСКОТЕКА!!!
   Судя по всему, ударница за станковым пулеметом по-русски секла, потому что не успело стихнуть эхо, как вновь заговорил четырехствольный «LKT 350 Risko», направо и налево сея смерть, ураганным скорострельным огнем вжимая обитателей объекта в лед.
   – Жалко девок, погибнут ни за что, – вздохнул мичман Мильян, растирая задубевшие на морозе уши. Вот она когда, ушаночка, пригодилась бы…
   – Плевать, сами напросились, – равнодушно бросил Кучин. – Эй, салажонок, пригнись-ка.
   Все трое наклонили головы, когда косящая все без разбора пулеметная очередь прошла по импровизированному брустверу. Опять полетели щепки, снег, брызги. Потом очередь ушла в край истуканов, и Мильян рискнул выглянуть из укрытия.
   Доровских с Сысоевым, замаскированные под кочки, почти уже добрались до концертной огневой площадки и незаметно шебуршились, готовясь к решительному штурму. В отдалении гарцевал на своем снегоходе Кудлатый, в его сторону ползком двигались Шикин и генерал Евахнов. Генерал слишком приметно выделялся на снегу, могут и заметить. Пособить начальнику, что ли…
   Вновь пришлось пригнуться – бесконечная очередь возвращалась. Мильян откинулся боком на снег, достал заветную бутылочку «Спрайта» и задумался.
   За пазухой у Кучина что-то противно запиликало. Чертыхнувшись («Ну почему всегда все невовремя?!»), старшина выудил откуда-то из недр своего полушубка мобильник, раскрыл и рыкнул в микрофон:
   – Ну?.. Ясное дело, Кучин, кто же еще?! Ты, Семенов, совсем рехнулся!
   «Спрайта» было жалко. Две недели на можжевельнике настаивал, как никак. Однако и горит этот «Спрайт» будтье-нате – если поджечь и кинуть в нужном направлении, то девчушки окажутся в сказке «Морозко»: «Тепло ли тебе, девица, тепло ли тебе, красная…» Но – жалко. Хотя и горит. Эхе-хе…
   – Какая Аргентина? – заорал Кучин. – Я тебя уволю на фиг, Семенов!.. Занят я сейчас! Работаю! После перезвони!
   Мильян совсем уже, было, решился пожертвовать «Спрайтом», но тут случилось страшное.
   Бьющая вслепую пулеметная очередь прошлась впритык над пеньком позади бруствера, и – в разные стороны полетели осколки пластмассы, куски металла, покореженные микросхемы. Простреленный навылет «винчестер», бешеным разрывным ударом вырванный из корпуса, угодил в одну из лунок. В лунке зашипело, остывая. Полено с дуплом перевернулось, и перепуганные белки рыжими огоньками сиганули наутек кто куда.
   Старшина Кучин обернулся на звук, и мобильник выскользнул из вмиг ослабевших пальцев.
   – Семенов… – прошептали в пустоту его побелевшие губы.
   Трубка на снегу что-то заверещала в ответ. Но Кучин не слышал.
   – Семенов… – повторил он так, словно каждый звук отдавался болью в его теле. Словно прощался старшина Кучин.
   – Ильюша… – с беспокойством позвал Мильян, наблюдая, как смертельная бледность на лице друга сменяется багровым румянцем. Толстые волосатые пальцы Кучина скрючились в кулаки. В горле родился булькающий зловещий звук.
   – Илья, стой! – закричал мичман и судорожно вцепился в рукав осиротевшего друга. Он понял, что сейчас произойдет нечто непоправимое. – Стоять, старшина! Они же не виноваты, у них же приказ! Рокотов, держи его!..
   Навалились вдвоем. Но удержать Кучина в этот момент не удалось бы и десятерым мегатонникам. Под шквалом пуль он поднялся в полный рост, стряхнул с себя соратников и посмотрел в сторону неприятеля. Если б взгляд мог убивать, то до самого леса на горизонте не осталось бы ничего живого.
   Ладони старшины опустились на осиновое бревно, за которым прятались Мильян и Серебряков. Сомкнулись на нем. И рывком выдернули из зачерствелой грязи. Держа свое оружие наперевес, Кучин одним шагом перемахнул через бугорок и двинулся на врага. По прямой. Размеренно. Неудержимо.
   Мильян обессилено уселся на снег, дернул Серебрякова за полу шинели. Отвинтил крышку на бутыли, приложился и молча протянул «Спрайт» молодому бойцу.
   И тут неведомый враг, заказавший уничтожение объекта У-18-Б, нанес последний удар, поставил финальную точку в провалившейся операции.
   Сделав широкий круг над болотами, вертолет «Ми-8мт» включил форсаж и на низкой траектории ринулся вперед. Надсадно взревели двигатели, винт рвал воздух в клочья. Воительница за пулеметом, поздно сообразив, что их подставили, дернулась развернуть барабанную установку, поняла, что не успеет, и заплакала от бессилия.
   На расстоянии в триста метров от цели бортмеханик, он же стрелок, откинул красные предохранители с гашеток и втопил кнопки.
   Первая пара ракет – по одной с каждого борта – сорвалась с пилонов, толкаемая струей раскаленных газов из сопел. Рисуя серый клубящийся след, изделия класса «воздух – земля» с ревом оставили вертолет за кормой и устремились к заснеженной плоскости болота.
   Попадание – в яблочко: два взрыва слились в один. Концертная площадка с четырьмя «амазонками» была уничтожена в долю секунды. Четырехствольный пулемет и автоматы замолчали навсегда, вместе с ними замолчали навеки и их очаровательные хозяйки. Впрочем, этого никто не заметил – грохот заглушил все звуки в мире. Ударной волной поднятые в воздух обломки динамиков и кровавые ошметки некогда прекрасных тел закружил водоворот яростного огня, разметал по территории объекта.
   А за первыми ракетами уже шли вторые, третьи… Экипаж вертолета, отрабатывая заданную приказом схему «точечный прошив», садил реактивными снарядами так, чтобы радиусы взрывов ракет соприкасались друг с другом и между ними не оставалось непотревоженных участков.
   Рушились, раскалывались, исчезали в огненном вихре ледяные «пасхальные» истуканы, лед трескался, огромные его куски вставали дыбом, переворачивались, поднимая тучи мутной болотной жижи и пропадали в ревущем море пламени и дыма.
   Двадцать, двадцать две, двадцать четыре ракеты – до последней, до донышка опустошен боезапас, все снаряды ушли в цель. То, чего не смогли добиться «амазонки», сделала техника. Объект У-18-Б был уничтожен. На последнем заходе вертолет прошел низко-низко, выпустив из брюха на тросе электромагнитную ловушку: заказчику потребуются доказательства выполнения задачи…
* * *
   Когда через шесть часов специальная комиссия Генштаба прибыла на место происшествия, Муринские болота было не узнать: лед с топей был снят подчистую, как крышка с кастрюли, над черной вспененной горячей грязью еще клубился дым, обугленные поленья, оставшиеся от деревьев, были разбросаны в радиусе километра.
   После переклички личного состава объекта У-18-Б выяснилось, что исчезло двое мегатоников: старшина Кучин и рядовой Зыкин. Было решено считать их находящимися в самоволке. Остальные мегатонники никак это решение не прокомментировали, хотя генерал Евахнов, начальник объекта, чье спасение целиком и полностью являлось заслугой рядового Шикина, с пеной у рта убеждал членов комиссии, что ребята погибли в неравной схватке с неопознанным противником и необходимо присвоить им звания Героев России посмертно. Эти заявления Евахнова комиссия игнорировала – все-таки генерал пережил тяжелейшее потрясение.

Глава 3. Исчадье истории

   Потом по экрану побежали полосы, замелькали какие-то цифры, звездочки, ухмыльнулся невесть как угодивший сюда кадр с Микки Маусом, и изображение пропало. Автоматически включились люминесцентные лампы под высоким потолком, экран бесшумно пополз вверх и скрылся в панели. Кто-то из зрителей робко кашлянул, кто-то шаркнул подошвой.
   Привидением скользнувший в щель экран открыл застывшие в диких позах фигуры. Сразу за экраном, устремив стеклянные глаза в вечность и сжав до побелевших костяшек правой рукой кривой портовый нож, стоял сам Джек Потрошитель. Будто наметив следующую жертву. Во избежание разнотолков на твидовый, заляпанный бурыми характерными пятнами сюртук, был пришпилен ярлык, где коротко и ясно значилось: сие и есть тот самый убивец падших женщин.
   Направо и чуть позади Джека замер, оскалив алчущие крови восковые клыки, словно окаменевший именно в тот момент, когда устремлялся к невинной душе, ряженный в опереточный плащ граф Влад Цепеш. Тоже с мемориальной, впаянной в пластик этикеткой. Естественно, тоже восковая фигура из музея мадам Тюссо, пропутешествовавшая через океан в ящике с соломой, чтобы завтра на открытии выставки поразить впечатлительных бразильцев. Понятно, восковые куклы издавать звуки не могли. Но кто же тогда шаркал подошвами и кашлял?
   Холодный люминесцентный свет не прибавлял жизни восковым истуканам. Наоборот, даже живые люди под слепящим стерильным светом казались если не вылепленными из воска, то отлитыми из пластика и начиненными шестеренками, чтобы двигаться. Действительно, в зале находились живые. Но пойди, угадай их среди раскорячившихся музейных экспонатов.
   – Вот и алес, – в наступившей тишине удовлетворенно проговорил Бруно вон Зеельштадт, самый богатый человек Швеции, откладывая пульт дистанционного управления. Крутанул колесико огромной серебряной настольной зажигалки. Блеснув тремя крупными перстнями с алмазами, наклонился к крошечному огоньку. Но, вдруг спохватившись, сунул обратно в пасть не прикуренную бананоподобную сигару «Churchill» формата Grand Corona и пугливо откинул пышный торс на спинку высокого кресла. – Как говорится, быстро, четко, профессионально, – постарался сохранить он в голосе бодрость. Получилось не ахти как.
   И тогда швед перевел взгляд на Джека-Потрошителя. Потом левее. Там не дышал наполовину выхвативший из ножен кортик и вроде бы задумавший нанести косой барселонский удар тот, кого в пятнадцатом веке прозвали исчадьем морей и Великим Висельником – одноглазый пират Вилли Шарк. Естественно, тоже восковой и подписанный.
   Лорд Кримсон собрался что-то сказать, уже вытянул губы трубочкой, но передумал. Пусть сперва выскажутся другие.
   – Б-р-р-р, – демонстративно поежился Бенджамин Альбедиль [7]. – Ну и холод в России. Даже просто смотреть – и то мороз по коже.
   Говорил Бенджамин так, словно это вполне невинное замечание в случае чего готов взять обратно. Более прочего Бенджамин был неприязненен лорду Кримсону за то, что одевался в самые банальные костюмы «Hugo Boos», да еще и обувь носил от «Lloyd».
   – Увы, – кивнул носом сталелитейный магнат из Аргентины Лукино Маклин. – Фильмы с Марлен Дитрих смотреть гораздо приятнее. – При кажущейся пустяковости фразы это была тонко рассчитанная лесть. И Лукино по очереди прожег каждого из приглашенных коротким взглядом, пытаясь отгадать что-то по лицам.
   – Северные варвары не умеют умирать красиво, – изрек Мисимо Танака и замолк, чтоб не сболтнуть чего лишнего. Он держал в руках тонкую бамбуковую трубку с крошечной фарфоровой чашкой, заправленной отборным лаосским табаком. Трубка пока была холодной. И старый самурай делал вид, что вовсе и не хочет раскурить ее, просто ему нужно что-то крутить в пальцах. Длинных и цепких, как паучьи лапы.
   – Ну, не знаю, – поморщилась Женевьев Картье – самая богатая француженка и единственная представительница прекрасной половины человечества среди тринадцати участников предстоящей операции – переломила в пальцах тоже не прикуренную тонкую сигарету «Жерминаль» и бросила в пепельницу. – Как-то это… грубо, что ли? Трах, бах, кровь, кишки в разные стороны… Не эстетично. Куда проще было распылить над болотами тонны две кристаллического цианистого калия… Вы не находите? – повернулась она к лорду Кримсону, самому богатому человеку Соединенного королевства (контроль через подставных учредителей над корпорацией по фасовке чая «Lipton», над германским концерном «Bayer», которому принадлежит всемирно известная марка «Аспирин», над влиятельной газетой «USA Today» и еще над добрым десятком не менее широко известных фирм).
   Лорд промолчал, гордо проигнорировав вопрос. Аристократ являлся лордом в двенадцатом колене, а Женевьев – всего лишь дочкой зеленщика, да еще и певичкой, разве что успешно выскочившей замуж и успешно овдовевшей.
   Говорили заседатели, как положено, по-немецки, но вполголоса, почти шепотом: Мартин, притомившись, видимо, задремал. Его голова с куцыми ворсинками волос, серых у корней и бесцветных на кончиках, склонилась к подлокотнику черного инвалидного кресла марки «Фольксваген». Сегодняшнее кресло – а коллекция Мартина насчитывала около двадцати разных колясок – конструктор стилизовал под сельскохозяйственную машину. Спереди два горизонтальных полотна для стрижки газонов, оскалившихся заточенными металлическими зубьями. Можно было подумать, что погруженный в кресло, как ощипанная курица в кастрюлю, сто двухлетний старец наконец умер, но – нет: из динамиков доносилось едва слышное тяжелое хрипловатое дыхание. На морщинистой лысине, просвечивающей сквозь прозрачную поросль, холодно горел блик от лампы.
   Именно Мартин настоял, чтобы последнее тайное заседание синдикат провел здесь, в еще не открытом для широкой публики вернисаже восковых фигур. Присутствующие не смели шептаться об этом, но каждый из них мог поклясться семейными капиталами, что причиной выбора места послужила занявшая одну из ниш, затянутая в черную эссесовскую форму фигура Адольфа Шикельгрубера. Ведь и сам Мартин сегодня прибыл в мундире…
   Лорд Кримсон, попыхивая незажженной трубкой «Dunhill», неопределенно передернул узкими плечами. Ему хотелось курить до зуда в пояснице. Больше прочих из сидящих за столом, если не считать даму, он ненавидел именно Бруно. За три плебейских перстня на толстых коротких пальцах. За размером с добрую часовую мину серебряную зажигалку, которую ни за что не позволит себе истинный джентльмен.
   – Зато наверняка, – не глядя на Женевьев, возразил вон Зеельштадт, гораздо более суетливый и многословный, чем обычно. – А главное – никаких следов. После акции вертолет прошелся над объектом с электромагнитом на подвеске, и все улики были собраны.
   Швед посмотрел в глаза Бенджамину, но тот отвел взгляд. Швед попытался встретиться глазами с Мисимо-сан, – не удалось. Швед глянул в лицо Джеремеи Паплфайеру, но тот в это время позволил себе смотреть только на собственные холеные ногти. Тогда, маскируя злость на соратников широкой улыбкой, швед кивнул на стол, вокруг которого сидело тринадцать заговорщиков.
   В центре стола возвышалась устрашающая груда металлических или с металлическими деталями предметов: гильзы, расплющенные пули, ремни с желтоватыми пряжками, булавки, пуговицы… Женевьев Картье двумя пальчиками, за скобу брезгливо подняла незнакомой марки пистолет и словно бы удивленно проговорила:
   – Настоящий! – Она еще не выбрала, как вести себя дальше. Хвалить или ругать организатора операции. А может, он станет союзником в борьбе с надменным лордом?
   Мисимо-сан наткнулся взглядом на холеные ногти Джеремеи Паплфайера, но тот тут же убрал руки со стола. Мистер Сельпуко откинулся на спинку кресла, что вроде бы свидетельствовало, насколько ему комфортно. Но верилось с трудом.
   – Натюрлих! – зажевал сигару вон Зеельштадт. И все равно за поддельным восхищением в его выпуклых рыбьих глазах прятался гаденький страх. – Трофей, можно сказать. Последняя память о безвременно усопшем командире русского объекта… – Его голос звучал как фанфары. Но почему-то Бруно казалось, что окружающие не разделяют радость.
   – Память… – эхом вдруг откликнулись проснувшиеся динамики, вмонтированные по бокам над колесами кресла-газонокосилки Мартина. Провод от динамиков черной змейкой тянулся через грудь рейхсляйтера и скрывался в складках дряблой кожи на шее где-то между третьим и четвертым подбородками. Рейхсляйтер медленно поднял голову, обвел присутствующих взглядом мутных, водянистых глаз и медленно, шепотом проговорил: – Память – единственное, что врачи оставили у меня нетронутым. Я помню все: величие и падение Империи, помню факельные шествия и воздетые вверх руки миллионов, речи Йозефа и маленькие, трясущиеся пальчики Адольфа… Какой был план, а, герры? Какой гросс план! Мир у ног Третьего Рейха! И все рухнуло… Рухнуло из-за нескольких киндер швайн, которые шлехт, испугались, профукали, недосмотрели… Полный капут… Предатели…
   При первых же словах предводителя головы мистера Паплфайера, Сельпуко и вон Зеельштадта вжились в плечи, шеи остальных вытянулись. Только в дальнем конце стола продолжал, как ни в чем не бывало, строчить по бумаге ручкой очень странный для этой компании молодой человек. Бугай с торсом «Мистер Америка». Равнодушный к происходящему настолько, что остальные ему люто завидовали.
   Похожая на разваренную птичью лапу ладонь Мартина судорожно сжала рукоять управления креслом. С кошачьим урчанием заработал электродвигатель, сервоприводы вытолкнули кресло на открытое место. Лезвия газонокосилки заходили туда-сюда с тихим сенокосным шелестом, перемалывая вхолостую пространство зала. И по залу от лезвий во все стороны метнулись люминесцентные зайчики, завораживая заседателей, как глаза кобр.
   Мартин неторопливо, с каучуковой мягкостью объехал вокруг стола и остановился за спиной Бруно вон Зеельштадта – и тому пришлось извернуться в своем кресле, чтобы видеть рейхсляйтера. Но Мартин на Бруно не смотрел. Смотрел он на груду металла в центре стола. Все напряженно ждали, подозревая, что неспроста герр Борман сегодня выбрал кресло-газонокосилку.
   – Комрад Паплфайер, – не отрываясь от созерцания доставленного с Муринских болот хлама, обратился рейхсляйтер к высокому усачу в ковбойском прикиде (от «Levi's» никуда не денешься), похожему на вымазанного гуталином Курта Воннегута [8], – как прошла акция по нейтрализации контрразведывательных и разведывательных служб вашей великой, хм-хм, страны?
   – Вери велл, Мартин, – с ледяной уверенностью улыбнулся поджарый, как насекомое богомол, Джеремея Дж. Паплфайер III – некоронованный король Гарлема, нюхая опять же не зажженную длинную тонкую сигареллу «Cohiba Mini». – Еще в октябре я сказал Билли: «Слушай, парень, если ты жахнешь по этому гребанному Афганистану своими гребаными коммандос, то я тебе подарю ранчо под городом Остин, штат Техас, а сраная Европа наверняка не станет перечить – и поэтому круто облажается со своей евро!» Так я сказал. Не знаю уж, какой из доводов подействовал, но маза-фака Билли войну начал, а потом с этой драной войной влип в бычье дерьмо по самые свои драные Моникой яйца. Так что теперь и долбанное ЦРУ, и долбанное АНБ, и все остальные долбанные янки напрягают свои жопы только на то, чтобы сгладить последствия сраной войны. Кстати, европейские разведки, суки, тоже отвлечены от нас. Они копают под «Бэнк оф Нью-Йорк», чтобы русских посадить на сраку с кредитами МВФ.
   – Секвойи незыблемы, пока незыблемы ветер и вода, – раздался приглушенный голос из полумрака в дальнем конце залы.
   Заговорщики непроизвольно вздрогнули. Всякий вздрагивал, когда слышал голос первого помощника Мартина Бормана, индейца из племени бороро по имени Кортес (или это была фамилия? или прозвище? кличка? звание? – никто не знал. И редко кто понимал смысл его метафор и эвфемизмов).
   Кортес стоял в сумерках алькова, скрестив руки на груди, неподвижный, как статуя командора, тонкогубый, с заплетенными на затылке в тонкую косицу волосами. Тем не менее, люминесцентный луч дотягивался щупальцем в нишу достаточно, чтобы, как надпись на Исифгемском камне, на лице Кортеса читался шрам. Начинающийся у левого виска, пересекающий надбровье, спускающийся по переносице и носовому хрящу, делающий круг по периметру правого глаза и заканчивающийся у правого уголка рта.
   – Данке шон, мистер Паплфайер, – растянул в ответной улыбке жирные синюшные губы рейхсляйтер. – Вы на славу поработали. Мне уже доложили. – Несмотря на неарийский цвет кожи, негр напоминал Мартину начальника партийной канцелярии Гесса, которого, дай бог памяти, в тридцать не вспомнить каком году еще молодой Борман сменил на этой должности. – А что скажет партайгеноссе Альбедиль?
   Мистер Паплфайер еще собирал дружеские, ободряющие улыбки коллег, а Бенджамин Альбедиль уже проворно вскочил, чуть не отшвырнув кресло. Если б его сейчас увидел кто-нибудь из подчиненных, то наверняка не узнал бы, столько животного подобострастия заключалось в услужливо изогнувшейся фигуре обычно невозмутимого мистера.
   – Задача битте на четыреста процентов, – ловя малейшие нюансы в мимике предводителя, поедая предводителя влюбленными глазами, бодро начал мистер Альбедиль. – С чувством удовлетворения от выполненного долга могу заявить, что академическая наука поверила. Эти кретины уже готовят экспедиции и берут пробы льда в Антарктиде. В мировой прессе за прошедшую неделю опубликовано тысяча шестьсот семьдесят три статьи про грядущее всеобщее потепление и пятьсот девяносто одна про наступающий ледниковый период. По ведущим телеканалам сорока девяти государств слова «глобальное потепление» за прошедшую неделю прозвучали один миллион семьсот сорок шесть раз, «новый ледниковый период» – пятьсот тридцать одна тысяча восемьсот пять раз. Из них даже двести два раза по МТВ, благодаря мною оплаченными съемками клипа «Кипяченая вьюга». В общем, легенда про начавшееся изменение климата планеты благополучно внедрена в массовое сознание. И я смею битте, что в этом есть дер кнабе и моих скромных заслуг. – В финале выступления мистер Альбедиль позволил себе чуть разогнуть спину, поскольку глаза босса снова смежились, и из динамиков послышалось убаюкивающее сопение.
   – Как-то это у вас слишком шнель выходит. И как-то слишком обтекаемо вы говорите, – буркнул под нос давний недруг мистера Альбедиля мистер Сельпуко. Однако видя, что колкость не разбудила предводителя, почел за лучшее заткнуться.
   – Вас ист дас? – подчеркнул сиюминутное поражение врага мистер Альбедиль. Естественно, не ожидая ответа на вопрос.
   – Маклин? – вяло шевельнул пальцами главарь.
   Лукино Маклин живо подхватился с места:
   – Аргентина многие годы считалась образцом динамично развивающейся экономики. Теперь наш внешний долг – сто тридцать два миллиарда долларов. Аргентина входила в группу так называемых новых богатых стран. Теперь сокращены зарплаты госслужащих и прекращены выплаты пенсионных пособий. В Буэнос-Айресе полиции пришлось разгонять слезоточивым газом многотысячную демонстрацию, собравшуюся перед президентским дворцом. По стране прокатилась волна погромов и грабежей. Министр экономики Доминго Кавальо подал в отставку, а президент объявил о введении чрезвычайного положения.
   – Кримсон? – устало выдохнулБорман.
   Лорд встал, храня достоинство:
   – Индия готова обрушить на Пакистан весь свой ядерный потенциал. Пакистан готов засыпать Индию своими ядерными ракетами. Срыв миротворческих миссий западной дипломатии мне ежедневно обходится в миллион четыреста двадцать тысяч триста восемьсот семь фунтов стерлингов.
   Борман, не поднимая век, кивком ладони усадил докладчика и махнул рукой туда, где увлеченно, дешевой авторучкой строчил что-то на уже восьмом с начала заседания листе бумаги молодой атлет. Почти греческий бог. Почти самый необычный в этой компании. Выгоревшую на солнце и изношенную до ниток рубашку и самопально скроенные из старых джинсов шорты никто другой здесь бы надеть не посмел. А парень – ничего. И не замечал частых косых взглядов, настолько был погружен в писанину. Только иногда морщинка пробегала по размытым бровям, словно нарисованным черной гуашью на мокром ватмане.
   Даже сейчас он оторвался от исписанных листов лишь после второго приглашающего взмаха руки босса и после того, как над столом повисло особо гнетущее молчание.
   Поняв наконец, чьего доклада все ждут, молодой человек нимало не смутился. Наоборот: поморщился, будто его отвлекли от гораздо более важных, чем пустопорожний треп дел, неторопливо встал, посмотрел в бумаги. И неожиданно приятным, хотя и ленивым тенором заговорил – причем не на немецком, а на пиджн-инглиш:
   – Ну, чего тут размазывать… В общем, выбранная дата, конечно, не идеальна, но дальше тянуть нельзя. «Славянская булава» переполнена электричеством и может сработать самопроизвольно. Я как раз рассчитываю, к чему это приведет, и ничего утешительного не нахожу. С метеорологической точки зрения, понятно. Так что, мы просто обязаны управиться до первого января две тысячи второго года.
   Теперь подробности. Озоновый слой в экваториальном поясе составит в этот день три-пять десятых сантиметра. Температура нижней тропосферы среднестатистическая – на большинстве участков. Так, что еще?.. Циклонов будет мало, волчков пятнадцать-двадцать, и геострофическое движение воздушных масс они не нарушат. А впрочем, вам, баранам, все это – пустой звук. То есть, на большинстве участков мы получаем что-то вроде метеорологической стены между Северным и Южным полушариями…
   Он оторвал взгляд от бумажки и оглядел присутствующих. Присутствующие ждали продолжения с непроницаемыми лицами. Молодой человек нервно скомкал последнюю из исписанных бумажек и бросил ее в угол. На лице его появилось плохо скрываемое презрение к дилетантам.
   – Ладно, короче: все у нас зер гут. Кое-какие ураганы, конечно, до наших побережий докатятся, но в общем и целом грядущие пертурбации в обоих полушариях не сопоставимы.
   – Другими словами, вы гарантируете, что «Славянская булава» оправдает наши надежды? – робко подала голос Женевьев.
   – Вы читали сводки из Венесуэлы? Нет? Напомню. В начале декабря на северную прибрежную часть Венесуэлы обрушились проливные дожди. К концу недели ливни усилились. Это привело к наводнениям и оползням, которые начали сходить с горной гряды Авила, расположенной к югу от Каракаса [9]. Представьте себе в эти дни кладбище в Каракасе. С помощью спецтехники рабочие день и ночь копали бесчисленные могилы, чтобы похоронить задохнувшихся под оползнями или утонувших в потоках грязи людей. Перед входом на кладбище висели тысячи фотографий обезображенных человеческих тел. Это был единственный способ сообщить людям о гибели их близких. Бедствие получило название «Ника» и унесло жизни тридцати тысяч жертв. Помимо наводнений и оползней «Ника» стала причиной страшных холодов и массового голода: практически все запасы продовольствия были уничтожены стихией. В наших же руках сосредоточена мощь, превышающая потенциал «Ники» в сотни тысяч раз.
   Не дожидаясь разрешающего кивка Бормана, докладчик сел и увлеченно застрочил дешевой ручкой, совершенно оставив без внимания, какую реакцию родили его слова у собравшихся.
   Внешне предводитель никак не отреагировал на явное нарушение субординации. Еще с далекого сорок третьего, когда Декретом от девятого июня был создан Совет по научным исследованиям, в который вместе с Борманом вошли Гиммлер и Кейтль, Мартин привык не обращать внимание на свойственное ученым мужам фрондерство. Пускай молокосос потешится до поры, до времени. Лишь бы пользу приносил.
   Мистер Альбедиль решил было высказаться по поводу услышанного, но промолчал. И это – мистер Альбедиль, про которого рассказывали, что на своей крокодиловой ферме он раз в неделю выбирает самый крупный образец, заходит в вольер и смотрит рептилии в глаза, пока та не отвернется.
   Комрад Паплфайер открыл, было, рот, чтобы что-то переспросить, но тоже остерегся. Кому охота лишний раз прослыть кретином? И это –комрад Джеремея Паплфайер, за которым шла слава, будто если в любом конце Северной Америки грабители банка заперлись с заложниками, окруженные копами по самые стрит и авеню, комраду Паплфайеру достаточно позвонить отвязанным боям по мобильному телефону, чтобы обошлось без жертв. Или закончилось такой резней, по сравнению с которой выходки банды Мейсона выглядели бы воскресным благотворительным пикником монашек из Армии Спасения.
   Даже застывший наподобие восковых соседей в альковой нише меднокожий Кортес не выдал очередную из своих сентенций. Лишь отступил глубже в тень, и жуткий шрам стал почти не виден.
   Мартин Борман тронул рукоять управления креслом, и кресло рывком развернулось к вон Зеельштадту.
   – А вы, мой друг? Как ваши успехи? – Глаза вождя блеснули могильным холодом, голос превратился в змеиное шипение. Или это барахлили динамики? – Как прошла нейтрализация Русской разведки?
   – Как и должна была пройти, – заносчиво ответил Бруно, но в конце фразы, на последнем слове голос его предательски дрогнул. – Единственной реальной силой в России, способной помешать выполнению наших планов, являлся отряд мегатонников – так называемых бойцов последнего рубежа, расквартированных на сверхсекретном военном объекте У-18-Б. В ходе организованной мною операции объект и его личный состав были уничтожены под корень. Я тут показывал пленку…
   Француженка не преминула позавидовать умению шведа в пиковой ситуации связно строить длинные предложения. «Все-таки есть что-то в этом „шведском социализме"“ – решила она, с удовольствием следя за развитием сюжета.
   – Знаю. Видел, – оборвал толстяка толстяк. И закрыл глаза. Помолчал, будто к чему-то готовясь. – Значит, со стороны русских нам ничто не угрожает?
   – Мальчик дошел до берега, но там было пусто, – раздался голос Кортеса, и все снова вздрогнули. – Когда его послали во второй раз, он заметил отражение большой птицы Ам, летящей над водой.
   Кортес беззвучно приблизился к столу, но на свободное кресло не сел. Его страшный шрам не мог помешать зрителям следить за разговором между Мартином и Бруно, но, тем не менее, добавлял сцене некую жуткую трансцендентальность. Вон Зеельштадт открыл, было, рот, чтобы ответить утвердительно на вопрос Мартина Бормана, но осекся. Не привиделась ли ему едкая издевка в голосе рейхсляйтера?
   – Да, – наконец выдавил он, решив настаивать на своем до конца. – Отряд мегатонников уничтожен.
   – Что ж, – протянул одетый в черную форму герр Борман и, словно совсем лишившись сил, откинул голову на подголовник, лоснящийся прекрасной выделки черной кожей. – Даст ист гут. Зер гут. А это, на столе, надо понимать, трофеи с поля боя? Бруно, майн фройнд, подайте-ка мне вон ту игрушку…
   Вон Зеельштадт, заставив руку не дрожать, протянул Мартину Борману пистолет, который недавно рассматривала Женевьев Картье.
   Рейхсляйтер пренебрежительно оглядел оружие справа и слева. Прищурившись, заглянул в дверной глазок смерти, прочитал дарственную гравировку, выполненную по-русски («Генералу В. М. Евахнову от командования Северо-западным военным округом») и вдруг направил пистолет на Бруно вон Зеельштадта. Черный пистолет почти полностью утонул в отечной ладони рейхсляйтера, толстый сизый палец-сосиска с трудом протиснулся в скобу и коснулся спускового крючка.
   Щелкнул предохранитель. Бруно вон Зеельштадт издал булькающий звук и попытался поглубже вжать расплывшиеся телеса в кресло. И это был тот самый Бруно, который не побоялся инициировать вытеснение русской мафии с испанского рынка недвижимости. Все за столом замерли. Даже дышать прекратили. Лишь шелестели зубья газонокосилки.
   Так прошло айн, цвай, драй… десять секунд. Видя, что пауза затянулась, Джеремея Паплфайер прокашлялся и обратился к Мисиме-сан:
   – А вот мне всегда казалось, что этот маза-фака вон Зеельштадт – пис оф буллшит. Какого хрена он участвовал в траханных благотворительных программах Джорджа Сороса для долбанных малоразвитых стран?
   – Да-да, – торопливо встряла француженка. – По моим данным, он совершенно не укрывается от налогов. Разве можно доверять такому человеку?
   Бенджамин Альбедиль, боясь опоздать, тоже ввернул – обращаясь к мистеру Лукино:
   – И я еще сомневался, когда в прессу просочилась информация, что Бруно высказался против присоединения Эстонии к НАТО…
   Внезапный шорох со стороны входа заставил всех замереть. Быстрым тычком пальца Борман выключил мотор кресла. И теперь уж точно заседателей было не отличить от застывших в самых причудливых позах восковых болванов.
   Шорох приближался. Нет, не ребята из МИ-16, не «тюлени» и не йеменские бородачи с зелеными повязками «смерть неверным». По залу от фигуры к фигуре переходили два подростка, совсем мальчишки. Из форса один держал руки в карманах шорт и говорил подчеркнуто громко, но было видно, что ему также неуютно здесь, как и его товарищу.
   – Эй, приятель, а вдруг красотку еще не успели распаковать? – спросил на португальском более робкий, не вынимая палец из носа. И его акцент выдал жителя района Барра.
   – Не бзди. Мой брат не дерьмо дряхлого кондора, он знает, что говорит.
   – Эй, приятель, а ты не задавайся, он у тебя всего лишь мусорщик.
   – Иди ты в куст акации. Он начальник над уборщиками. С ним советовались, где кого поставить. Он сказал директору музея, что Колумба не потерпит в зале, и Колумба нет в зале. Ты где-то здесь видишь Колумба?
   Рука человека из инвалидного кресла, в которой прятался пистолет, незаметно опустилась на распухшее колено. Почти неуловимым движением палец потянулся к кнопке, включающей стальные челюсти газонокосилки. Но нет, безумный огонек в заплывших глазах угас. И сидящие за столом заговорщики восприняли этот как приказ ничего не предпринимать.
   – Иди убирай какашки за игуанами, я не верю, что их так классно лепили, – снова заупрямился более робкий. – Откуда твой poperti [10] брат знает, что под трусами у белой червячихи все как у настоящей телки? Он что, сам проверял?
   – Иди ты в куст акации, дерьмо собачье, мой брат никогда не врет.
   – Ой, вот она!..
   Непроизвольно каждый из заседателей самыми крешками глаз покосился туда, куда указывала немытая рука робкого парнишки. Там, на высоком постаменте, пыталась совладать с платьем восковая копия самой знаменитой фотографии Мерилин Монро.
   Пацаны обошли кинозвезду по кругу. Более решительный потянулся к воздушному платью, но второй удержал его за рукав футболки:
   – Сломаешь!
   Первый тоже крепко трусил и потому, поколебавшись, отступил:
   – Точняк, мы не в перчатках. На дело всегда надо ходить в перчатках – так меня учил Косой Запата из Шакальего тупика. Еще пальчики оставим на восковых ляжках… Ладно, пошли отсюда. Но давай договоримся в школе всем рассказывать, что мы…
   – Ой, а это кто такие? – прервал робкий.
   – Это… это… – Мальчишка почти вплотную подошел к столу с заговорщикам. – Что за бабуин, траханный анакондой на секвойе? А может, в трусы заглянем этой телке? – неожиданно указал он на старающуюся не дышать Женевьев Картье.
   – Да ну. Она совсем старуха. В такой духоте скоро растает и на пол стечет. Дерьмо дряхлого кондора. Во, глянь, этот восковой толстяк уже плавится, – малец ткнул грязным пальцем в огромные капли пота на лбу Бруно. – А, я понял, кто это такие.
   – Эй, приятель, кто? – Робкий от души высморкался на пол.
   Вопрос сопливого подростка сделал неслышным чей-то скрип зубов.
   – Это подписание Декларации Независимости янкесов. Помнишь, нам историчка трендела. Джакомо подглядывал – ее физрук после уроков трахал. Вон индеец, – рука указала на Кортеса. – Видишь, как скалится. Родину продал, падла. А рожа-то страшная, как настоящая. А это Линкольн, – удосужился персонального жеста лорд Кримсон.
   Трубка в побелевших буквально до восковой бледности пальцах лорда чуть не хрустнула. Его предки получили дворянство, сражаясь, чтобы Новый Свет остался колонией. И теперь услышать такое!.. Одного внятного выдоха рейхсляйтера хватило бы, чтобы лорд сорвался с места и придушил бы на месте быдло. Но Мартин хранил неподвижность статуи.
   – Ладно, приятель, пошли отсюдова. Там, на втором этаже, есть скелет динозавра. С во-от таким костяным початком.
   И югенды, шаркая, как это делают только обитатели района Барра, направились к выходу и покинули зал.
   – В Германии, – глухо и как бы обращаясь к самому себе просипел Борман, – я имею в виду старый добрый Фатерлянд, такое было бы невозможно. В старой доброй Германии никто не смел пробираться в закрытый музей. Нет, действительно, Бразилия – страна очень вредная для здоровья.
   – А я говорил, – несмело и как бы сам к себе обратился мистер Лукино, – не с Бразилии – с Колумбии следовало начинать… Впрочем, я ни на что не намекаю.
   И лорду Кримсону вдруг показалось, нет-нет, не показалось, он и вправду заметил не улыбку, а только намек на улыбку, причем на очень злую улыбку в уголках губ Кортеса. Улыбку, не имеющую никакого отношения к шраму.
   Рейхсляйтер Борман вдруг ухмыльнулся и кинул пистолет на колени Бруно, плотно, до треска обтянутые брюками от «Marks & Spenser».
   – Не бойся, мальчик мой, – просипели динамики, вмонтированные в спинку инвалидного кресла. – Я не буду стрелять. Но позволь спросить, что означает вот это?
   Первой сориентировалась Женевьев и повернула худое лицо к мистеру Лукино:
   – А впрочем, я сомневаюсь, что наш друг Бруно честно платил все налоги. Ведь у него на Джерси зарегистрировано то ли двадцать, то ли тридцать оффшорных компаний.
   Мисимо-сан наконец ответил Джеремее Паплфайеру:
   – Мало ли для чего человеку бывает нужно участвовать в благотворительных акциях Джорджа Сороса. Как минимум – это неплохая реклама…
   В старческих, нездорово одутловатых веснушчатых руках Бормана появился лист бумаги.
   Боясь опоздать, мистер Лукино доверительно сообщил Бенджамину Альбедилю:
   – Главное, что наш приятель Бруно ничего не имел против вступления в НАТО Латвии и Литвы. А уж Эстония – дело десятое…
   – Здесь написано, что «кровяное давление выше»… не то… – Прежнюю бумажку в руках Бормана сменила другая. – Так, где это… ага вот… «Специальная комиссия Генерального штаба под командованием генерала Гулина (досье N 416b/i) провела расследование факта нападения на объект У-18-Б (категория секретности 2). На месте происшествия было найдено 31142 гильзы»… так-так-так… «…а так же, после переклички, одиннадцать из тринадцати обитателей объекта без видимых физических, аутентичных и моральных повреждений. Два бойца (сержант Кучин и рядовой Зыкин) пропали без вести. До выяснения всех обстоятельств решено считать их находящимися в самовольной отлучке. Особое мнение: командир бывшего объекта У-18-Б Евахнов В. М. настаивает на том, что бойцы Пали Смертью Храбрых в бою с превосходящими силами противника, и ходатайствует о представлении означенных бойцов к званиям Герои России посмертно…»
   При гробовой тишине рейхсляйтер Борман смял бумажку и бросил себе за спину.
   – Значит, дорогой Бруно, обитатели объекта уничтожены под корень? А как тогда ты объяснишь перехваченный доклад?
   На вон Зеельштадта было страшно смотреть. Лицо побагровело, толстые губы затряслись, как студень.
   – Эк… эк… – выдавил он. – Как удалось…
   – А что ты скажешь по поводу того, – не дал передышки Мартин, – что один из якобы убитых мегатонников получил от российского командования сверхсекретное боевое задание, сути которого мы не знаем?
   – Горы выпускают родники наружу только в крайнем случае, – сказал Кортес, и в голосе его проскользнуло легкое недоумение. – Родники – кровь гор, сочащаяся из вскрытых вен.
   Самый богатый человек Швеции, облаченный в сюртукоподобный пиджак от «Marks & Spenser» приподнялся в кресле с широко раскрытым ртом. Но рот пришлось захлопнуть. Глаза Бормана опять были закрыты. И, вполне вероятно, рейхсляйтер опять погрузился в сон. Огромное, еле помещающееся в карикатурном «фольксвагене» брюхо мерно вздымалось и источало особенно заметный, если не курить, старческий дух. Однако скоро, очень скоро, через минуту или две Борман проснется.
   Мистер Сельпуко – владелец обширнейших пастбищ в Австралии, а заодно и транспортного флота, составляющего две трети ходящих под флагом Либерии сухогрузов, удовлетворенно закинул ногу на ногу и вполголоса нацелил вопрос прямо в подрагивающие губы шведа:
   – Партайгенноссе, по-моему, настало самое время поговорить об уступке вами двадцатипроцентного пакета «Вольво». – Это был тщательно просчитанный удар ниже пояса. Чтоб еще больше вывести шведа из равновесия.
   – Я думаю, – скромно потупив глазки, мурлыкнула Женевьев, – следует пересмотреть договор, кому после нашей победы будут принадлежать руины судостроительных верфей Гданьска. – И вид при этих, весьма жалящих словах был – сама кротость. – Ведь после катастрофы надо будет восстанавливать мировую экономику. А куда ж мы без Гданьска? – И мадам, как девочка, старательно оправила вызывающую юбку, купленную в последнюю прогулку по Риму, в магазине «Calamo».
   – Фрау, оставьте руины в покое, – не менее дружелюбно улыбнулся даме английский лорд; когда дело касалось бизнеса он готов был взять в союзники хоть певичку, хоть прокаженного дьявола. – Мне кажется, при предлагаемом пересмотре речь должна идти минимум о Панамском канале, который уцелеет несомненно. – Как всегда, фраза лорда оказалась стилистически безукоризненна. К зависти так и не освоившей светский лоск Женевьев.
   – Айн момент! – запротестовал низкорослый настолько, что ему было неудобно сидеть за столом, Мисимо Танака. – Я тоже имею право голоса!.. – Пока был жив Мао Дзе Дун, на каждый день рождения Мисимо-сан получал поздравительную открытку от Великого Кормчего. Злые языки пытались утверждать, что Китаю именно предки Танаки уступили Манчжурию… Впрочем, никто из злых языков долго не задерживался на этом свете.
   Господину вон Зеельштадту захотелось как можно громче закричать: «Не отдам! Мое!!!», чтобы разогнать стаю стервятников, но он боялся разбудить главного хищника.
   И тут Кортес очень тихо, тише всех, выдал свою очередную сентенцию:
   – Пойду нарежу тростника, а то древки стрел делать не из чего.
   И эта фраза вдруг заставила Бормана вернуться к действительности. И первым осмысленным движением было даже не поднятие век, а короткий тычок в кнопку, включающую ножи. Секунда – и шорох мечущихся туда-сюда лезвий боевой колесницы стал громче. Потом еще громче, потом еще…
   – Я не люблю ротозеев, – тихо проговорил Борман, почти не слышимый за писком рассекаемого воздуха. Но голос постепенно набирал силу. – Из-за таких ротозеев мы просрали Третий Рейх. И на этот раз я не допущу, чтобы операция провалилась. Выбирайте смерть, герр Зеельштадт. Благородная пуля или острые металлические зубки моего коллекционного «Фольксвагена»?
   Вон Зеельштадт вскочил, уронил кресло и пистолет. Но, кажется, этого даже не заметил. Остальные смотрели на происходящее, стараясь сохранить на лицах безучастие. Только пальцы у кого крутили трубку, у кого мяли сигарету, у кого вхолостую чиркали зажигалкой.
   – Мартин, Мартин, – быстро заговорил Бруно, – я не знал… Мне доложили, что все прошло как по маслу… Дас ист ошибка… Прошу тебя, Мартин… Я все исправлю…
   – Смерть сраному мазе-факе! – оттопыренный большой черный палец гарлемца патрициански указал в пол.
   – …но Кашиндукуа не сгинул бесследно. Когда придет конец мира, он оживет, выскочит из пещеры и станет носиться от селения к селению, пожирая мужчин и женщин.
   – Да, от селения к селению… – покачал головой Борман, с жалостью глядя на вон Зеельштадта. – Цвай шведских альпиниста пропали на штрассе к Эвересту. Почему они пропали – меня не интересует… Но почему они оказались именно шведскими, а, Бруно? И почему на подступах именно к Эвересту? Почему не Эльбрус? Не Пик Коммунизма?
   Вон Зеельштадт вдруг стремительно, что для его комплекции было почти невозможным, наклонился и схватился за пистолет генерала Евахнова. Теперь это был именно тот человек, который изгнал русских мафиози из Испании. Но больше он ничего совершить он не успел.
   Газонокосилка взвыла бормашиной и, управляемая старческой дланью Мартина Бормана, рванулась вперед. Машина смерти, в сороковом году разработанная любимчиком фюрера, создателем «Фольксвагена», профессором Порше на фирме «Даймлер Бенц».
   Поднявшая пистолет рука Бруно вон Зеельштадта отлетела в сторону, сверкая баснословно дорогой бриллиантовой запонкой и разбрызгивая кровь. Бруно даже закричать не смог: шестьдесят четыре, как у кашалота, острых сверкающих зубьев газонокосилки вмиг перегрызли ткань брюк от «Marks & Spenser», кожу, хрящи и сухожилия ног… И самый богатый человек Швеции опрокинутой кадушкой неуклюже повалился на бок. Кровяной прибой, смыв детские сопли, докатился под столом до ног француженки. Запах освежеванной плоти возбудил сидящих вокруг стола не хуже кокаина. Но внешне никто даже бровью не повел.
   Мартин Борман, ловко управляя своим инвалидным креслом-газонокосилкой, отъехал на несколько шагов и вновь бросился на поверженного магната. Мисимо-сан потянулся за мобильником в надежде успеть первым отдать распоряжение о скупке по биржам акций шведских компаний. Но вспомнил, что, как и прочие, оставил «трубу» у охранников на входе.
   На этот раз механические челюсти вонзились в необхватный живот шведа. И с чавканьем в разные стороны полетели ошметки фарша. Отсеченный палец с перстнем попал в бровь мистеру Паплфайеру, но тот даже не поморщился. Кресла, стол и соседей украсили пятна крови и недопереваренной пищи. Вон Зеельштадт издал хриплый стон, скрючился, как младенец в утробе, рефлекторно засучил обрубками ног. Зубья газонокосилки увязли в выпотрошенной грудной клетке, шелест перерос в в завывания, инвалидное кресло задергалось от нехватки вольт. Борман переключился на большую скорость, режущая поверхность рывком освободилось, и кресло откатилось от вскрытого шведа.
   На остатки костюма от «Marks & Spenser» было жалко смотреть. Швед был мертв. Последней попала под зубья бананоподобная сигара, и перемолотая душистая табачная крошка осыпала тушу как приправа.
   Двенадцать человек за столом сохраняли полное молчание и полную внешнюю невозмутимость. За второй и третий пальцы с непомерно дорогими перстнями боролись под столом ногами Женевьев и лорд – борьба без единого звука. Слышалось лишь прерывистое, натуженное дыхание рейхсляйтера в динамиках. Лицо Бормана посерело, с расслабленной губы на воротник черной кожаной формы сползала струйка мутной слюны.
   Выдержав паузу, лорд Кримсон позволил себе обмахнуть лицо от капель чужой крови надушенным платочком. Щелкнула пудреницей француженка. Ей повезло отгрести каблуком под себя оба пальца с перстнями – хотя футбол изобрели англичане.
   – Индейцы племени шикрин поймали нгути, когда тот был еще совсем маленький, – подал голос нависший над дальним краем стола Кортес.
   – Деда!
   Этот крик заставил атлета-метеоролога дернуться и даже поднять лицо от исписываемой страницы. Дверь в выставочный зал распахнулась, и через обширное помещение метнулось розовое облако кружев. Восковая фигура графа Дракулы на поднятом ветру развернулась лицом к груде кровавого мяса, словно привлеченная запахом свежей крови. Адольф Гитлер чуть не выпал из своей ниши.
   Герда Хоффер, пятнадцатилетняя правнучка рейхсляйтера Мартина Бормана, упала на колени перед креслом и прижалась к подлокотнику пышной грудью, даже не взглянув на распростертого вон Зеельштадта.
   – Грандфатер, ну что ты как маленький!? Я по всему городу тебя ищу! А ты вот где! – Собранные в две косички соломенного цвета волосы затрепетали по не худеньким девичьим плечам. – Опять процедуры пропустил! Тебе же нельзя волноваться!
   Следом за правнучкой протрусил невзрачный человечек в белом халате и съехавшей набок докторской шапочке.
   Дряхлая рука рейхсляйтера рывками поднялась в воздух, нашарила девичью головку и ласково погладила по завитушкам. Мартин сфокусировал взгляд на Герде и попытался улыбнуться. Получилось.
   Доктор быстро набрал из ампулы прозрачную, отливающую малахитом жидкость в шприц и сквозь ткань мундира умело всадил иглу в и без того исколотое, рыхлое и дряблое предплечье Бормана.
   – Данке, доктор Вальтер, – просипели динамики.
   Неизвестно, то ли лекарство подействовало, то ли близость правнучки, но дыхание старика выровнялось, лицо приобрело более менее нормальный для такого возраста цвет. И лорд Кримсон снова отметил спрятавшуюся в самые уголки губ Кортеса брезгливую улыбочку. Правда, на этот раз это была улыбка разочарования.
   Борман сухо прокашлялся. Покосился на окровавленное туловище потомка викингов, на далеко отброшенную руку. Так и не выпустившую трофейной русский пистолет.
   – Правильно, – донеслось спокойно из динамиков. – Шнауцеру шнауцерова смерть… И через шесть дней об этом узнает весь мир. Мир думает, что я капут, но я еще удивлю мир… Не забывайте, герры, не забывайте, фройляйн: до начала операции осталось меньше недели. Мы преподнесем этому миру новогодний подарок – мы уничтожим его и на руинах воздвигнем другой тысячелетний мир. Не тот, который не сумел построить бесноватый Адольф, нет. Лучше. Гораздо лучше. Мир Мартина Бормана Первого, Императора Севера и Юга, от Амазонки до Рейна. И я никому не позволю думать, будто он может обмануть будущего властителя Земли. Кто-нибудь со мной не согласен? – В глазах инвалида блеснули надраенные железные кресты.
   Гнетущая тишина была ему ответом. Мартин не спешил прерывать паузу. Нет, на этот раз его не сморила старческая дрема. Мартин вспоминал.
   Двадцать шестого апреля из бункера сбежал шурин фюрера Фегелейн. Двадцать седьмого на розыски труса фюрер бросил группу последних верных эсэеовцев. Естественно, беглеца поймали. А на следующий день еще работающий приемник принял передачу Би-Би-Си, в которой сообщалось насчет встречи Гиммлера с Бернадоттом и насчет предложения перебежчика о капитуляции. А русские танки уже били прямой наводкой вдоль Потсдамер-плац.
   Беднягу Фегерлейна расстреляли. Потом была жуткая, почти траурная церемония бракосочетания с Евой. А потом Адольф стал диктовать перепуганной насмерть секретарше завещание.
   «Геринг и Гиммлер – не говоря уж о об их нечестности по отношению лично ко мне – нанесли колоссальный вред народу и германской нации, – тихим, равнодушным голосом диктовал фюрер, – вступив без моего ведома и разрешения в тайные переговоры с врагом и пытаясь противозаконно захватить власть в государстве…»
   Тогда же Гитлер назначил Мартина душеприказчиком. И тем же вечером позвал его в свой кабинет. Одного. Выпроводив Еву. Даже отпустив охранников. И поведал Борману самую страшную тайну двадцатого века, воспользоваться которой фюрер не успел. Поведал одному Борману. Только ему. Будто загодя знал, что рейхсляйтер переживет всех сподвижников… Ах, старый хитрый пес, даже после смерти он собирался отомстить миру за падение Рейха!..
   Тридцатого апреля, пока догорали трупы застрелившегося Адольфа, отравившейся Евы и семьи Гебельса, последние обитатели бункера выбрались наружу – в надежде просочиться сквозь боевые порядки русских.
   Два очевидца засвидетельствовали смерть Мартина. Эрик Кемпки, шофер Гитлера вроде бы видел, как Борман был убит разорвавшимся в центре группы беглецов русским снарядом. А руководитель гитлеровского союза молодежи обергебитсфюрер Артур Аксман клялся на Нюрнбергском процессе, что партайгеноссе проглотил ампулу с ядом, когда понял, что через русские позиции не пробиться. Бормана списали в расход. А он выжил. И продолжал нести в себе зловещую тайну Гитлера. Сквозь годы и континенты, лишения и поддельные паспорта, вынужденные убийства и забвение. Чтобы построить новую империю на обломках старой. И в один прекрасный день выпустить демона за границы пентаграммы.
   И вот этот день грядет.
   Наваждение воспоминаний отпустило.
   – Что ж, последние приготовления завершены, – сообщил Борман твердым голосом. – Силы, которые могли бы нам помешать, нейтрализованы… Почти. Ох уж эти русские. Опять русские… Но руссиш швайн не успеют. Шесть дней – слишком малый срок. Господа, вы свободны. Фройляйн Картье, вы знаете, как поступить с двумя юнцами, что столь беспардонно нарушили ход заседания?
   – Конечно, герр рейхсляйтер, – хищно улыбнулась Женевьев.
   – Тогда я попрошу вас позаботиться и о моих телохранителях за дверями, прозевавших это вторжение. Кажется, вы что-то говорили про цианистый калий. Никогда больше не буду набирать охрану из местных. Дисциплина для бризильских мачо – пустой звук. А будущие руины Гданьских верфей отныне ваши. Таузант тойфель на эту Бразилию… Кстати, научите мою правнучку покупать красивые вещи. Это на вас «Sergio Rossi»?
   – Нет, «Calamo», – потупилась француженка.
   Герда, оголив пухлую ножку в белом чулке, что-то жарко прошептала на ухо прадеду. Заскрипела кожа отодвигаемых кресел.
   – Герр Кримсон, Герда просит напомнить, что мы ждем вас послезавтра на ужин, – сказал Борман.
   – Непременно буду. Заодно и разыграем в «бинго» акции «Вольво», – галантно поклонился лорд Кримсон и прихватил со стола уже не нужную покойнику серебряную зажигалку.
   – Комрад Абельдиль, у вас рукав запачкался кровью. Позвольте предложить мой платок, – сказал Борман.
   – Ах, пустое. Должно же у меня хоть что-то остаться на память о мнем приятеле Бруно.
   – Яволь. Кортес, а вас я попрошу остаться, – сказал Борман.

Глава 4. К диким обезьянам

   Редко когда приходилось генералу Евахнову оказываться в шкуре просителя. Но что оставалось делать? Его ребятки весь болотный ил чуть ли не чайными ложечками перечерпали, нашли оплавленный корпус компьютера, нашли много гильз и шапку с «дедовской» кокардой (а мичман Мильян получил-таки свои пять вне очереди за нарушение формы одежды), нашли невесть откуда взявшийся деревянный полусгнивший инвалидный протез на левую ногу с десятком зарубок и вставную челюсть отечественного производства, нашли пуговицу от женского нижнего белья и дамскую пилочку для ногтей, а вот табельный пистолет, закрепленный за товарищем генералом, как сквозь землю провалился.
   И теперь на полном серьезе перед генералом Евахновым маячил суд офицерской чести с последующими неторжественными проводами на пенсию.
   – Слышь, Гулливер… – обратился как в старые, да что там старые, доисторические курсантские времена генерал Евахнов к генералу Гулину. Обратился не в штабном шестисотом «мерседесе», потому что машина вполне могла оказаться нашпигована жучками – коллеги однокурсника не зевали, да и шоферская рожа доверия не вызывала. А обратился, когда они вышли из машины и стали подниматься по ступеням внешне обычного подъезда с табличкой «ООО „Железная маска"“.
   – Ну? – через плечо дал знать, что помнит, и окончательно остановился товарищ юности, а ныне начальник спецкомиссии по расследованию происшествия на объекте У-18-Б генерал Гулин.
   – Комиссия твоя будет работать еще деньков пять-шесть? – Неловко чувствовал себя Евахнов и потому говорил куда-то вниз, под ноги, тоскливо разглядывая контрастные, набирающие силу тени.
   – Ну? – притопнул на месте то ли нетерпеливо, то ли потому что мороз донимает, генерал Гулин.
   – И никаких сомнений, что след бразильский? – Слова опять ушли вниз, к немодным лыжным ботинкам. Другой гражданской обувки в гардеробе Евахнова не оказалось. А появляться ему в Москве по форме было строжайше запрещено. Во избежание утечки. Да разве бы он появился, не случись такое? Сдалась ему эта провонявшая бензином Москва…
   – Ну? – Самым неприятным было то, что Гулин смотрел не в лицо Евахнову, а куда-то за его спину. Туда, где по-зимнему рано садилось красное заидневевшее солнце. Словно Евахнов – пустое место.
   – Слышь, Гулливер, отпусти меня в Бразилию на эти пять-шесть дней.
   Гулливер, получивший свою кличку за малый рост, тряхнул затылком, будто пытался отогнать нехорошую мысль. Но мысль оказалась цепкой:
   – Ноги решил сделать? – выдыхаемый воздух тяжело осел инеем на ворсе воротника пальто.
   – Да ты что?! – отвисла челюсть у вскинувшегося Евахнова. И подкрадывающаяся к вмерзшей в снег корке хлеба ворона испуганно запрыгала прочь резиновым мячиком.
   – Тише, дурак, – зашипел низенький Гулин. – Не привлекай внимания.
   – Сам ты дурак, – вновь опустив глаза, обиженно буркнул Евахнов. Но в рамках требуемой громкости. Жесткий воротник гражданского пиджака, колом торчащий из непривычного гражданского пальто, больно врезался в шею.
   – Что, на пенсию не охота? – ехидно начал подначивать друг юности. – Дача, внуки, альбом фотографий… Хотя нет. Про фотографии это я не подумав. Ты ж всю жизнь по секретам проваландался. Никаких фото.
   – Так что, не отпустишь? – набычился провинившийся генерал.
   – Загранпаспорта у тебя нет, визы нет. Визы на Герцена [11], к твоему сведению, от четырех до семи рабочих дней оформляют, да и по нашим каналам всяко не меньше двух суток. А у тебя их, суток этих, всего пять. Какая, к черту, Бразилия? – загнул первый палец на руке бывший однокурсник. Гражданское пальто на нем сидело не в пример ловчее и, кажется, даже свидетельствовало о высоком социальном статусе. Потому как в глазах посторонних прохожих на улице легко читалась зависть. Впрочем, в современной моде Евахнов не петрил.
   – Так отпустишь или не отпустишь?
   – И где ты там собираешься искать этот треклятый пистолет? Рожа у тебя совершенно не латиновская, друзей и родственников за рубежом нет, личных сбережений, чтобы нанять людей, насколько мы проверяли, тоже нет. И, наконец, даже языка ты не знаешь, – загнул второй, третий и четвертый пальцы Гулливер.
   – Не отпустишь, – еще больше понурился генерал Евахнов, и воротник еще суровее обошелся с шеей. Хотя сейчас генералу было начхать на физическую боль. Настоящая боль копошилась в сердце.
   – Ладно, братуха, не бзди, прорвемся, – как в юности ответил вдруг улыбнувшийся Гулливер и хлопнул приятеля по плечу. – Я все эти сутки, пока мои орлы на объекте ковырялись, только и кумекал, как бы старого приятеля на путешествие в Бразилию подбить. Ведь жалко, если тебя по такому пустяку уйдут. Мало нас с курса в строю-то осталось…
   Дружеская улыбка тронула губы генерала Евахнова. Не сомневался он в старом приятеле. Или сомневался? Неважно. Распрямил плечи обрадованный командир бывшего объекта У-18-Б.
   – Ты за паспорт и язык не переживай. Выкручусь как-нибудь, – порывисто пообещал он, с удивлением отмечая, что жесткий воротник перестал терзать шею.
   – А ты, Лесник, как был дремучим, так и остался, – недовольно свел брови Гулливер, тоже назвав товарища курсантским прозвищем. – Никакой партизанщины! Будет тебе и паспорт, будет и свисток. Я тут не только кумекал, но и задним числом кое-какие шажки предпринял. Смастрячил кое-что… Короче, Сашка – мой лучший шофер – отвезет тебя в одно турагентство, которое к диким обезьянам чартер гоняет. Работает, увы, не на нас – но на нас.
   – Как это?
   – А вот так: наши просьбы выполняет аккуратно, а что мы за фирма – ведать не ведает. Короче, назовешься там Егором Дмитриевичем Лопушанским.
   – И что это за птица – Егор Дмитриевич?
   – Агент мой. Сегодня его черед прокатиться в Бразилию пришел – что-то там, в Бразилии этой, неправильное выклевывается… Впрочем, тебе это знать не след.
   Генерал Гулин сухо прокашлялся, как будто намекая, что нечего тут рассусоливать. Что он сделал все от него зависящее. Пора и честь знать.
   – Спасибо, век не забуду! – растрогался генерал Евахнов. – А как же этот Лопушанский?
   – Не бери в голову. Тебе нужнее.
   – Ох, как и благодарить-то не знаю…
   – Беги, беги, вижу, неймется. Да и торопиться тебе надо, самолет скоро. Короче: пять дней прикрывать тебя буду, а дольше – извини… Табачок врозь, – сказал Гулин так, словно боялся, что товарищ с курсантских времен сейчвас бросится ему на шею. Словно стеснялся своей доброты.
   Генерал Евахнов хотел еще что-то сказать. Но что тут скажешь? Оставив товарища на ступенях «Железной маски», генерал вернулся к машине и, усевшись на заднее сиденье, весело бросил ковырящему спичкой в зубах шоферу:
   – Ну, брат, вези туда, где Лопушанского ждут!
   Шофер удивленно воздел брови, но ничего не спросил, завел мотор и покатил вперед.
   Если б начальник объекта У-18-Б оглянулся, он бы увидел, что генерал Гулин совершил правой рукой невнятный жест. То ли перекрестил старого товарища на дорожку, то ли поставил крест на старом товарище. А потом генерал Гулин смотрел вслед машине, пока та не скрылась за поворотом. И в глазах его не было ничего, кроме печали.
   На третьей по счету улице окутанный паром гаишник в задубевшем от мороза тулупе махнул было «мерсу» полосатой палкой, но, рассмотрев номерной знак, лишь отдал честь.
   На пятой по счету улице машина буксанула перед вывеской турагентства «Карнавал-Трэвел». Приглушенный хлопок дверцей «мерса», отбрасывающего почти черную непрозрачную тень. Генерал бодро протопал по морозцу, пересилил дверную пружину и оказался внутри бесхитростно оформленного зала. Чистенько, аккуратненько, на столике рекламные проспекты дял посетителей.
   Вдоль стены на полке в ряд – припорошенные пылью семь фарфоровых Колумбов. Мал мала меньше. Во всю стену до потолка – расписание рейсов из Шереметьева и в Шереметьево. А поверх расписания скотчем приклеена вырезка из газеты с перечнем стран, сулящих смертную казнь за ввоз марихуаны.
   – Слушаю вас, – вежливо сказала подпирающая ладошкой щеку девушка за стойкой. Хотя слушала она не генерала, а спрятавшегося внутри магнитолы Хулио Иглесиаса. И смотрела она не на генерала. Среди массы ярких проспектов она выбрала самый неброский, рекламирующий не контрасты Стамбула, не пот и зной Майорки и не сумасшествие Нью-Йорка, а тихий уют дома-музея Льва Толстого в Ясной Поляне.
   – Егор Дмитриевич Лопушанский, – доложился генерал и, поскольку мордашка у девушки была смазливой, прищелкнул каблуками. Чуть не свернув при этом сверкающий патрон урны.
   Девушка оживилась, выбежала из-за стойки, вернулась и почти тут же снова оказалась рядом с Евахновым – уже с загранпаспортом и большим пухлым конвертом в руках. От девушки мило пахло духами. Настроение у генерала стало такое, словно он попал в сказку с обязательно хорошим концом. И словно он сбросил годков эдак тридцать.
   – Что же вы опаздываете! – с наигранным возмущением прикрикнула девушка. – Ну-ка немедленно в аэропорт! Хотите, я такси вызову? – И передала бумаги. И от случайного соприкосновения рук словно искра пробежала. И не отвела девушка задорный и одновременно заботливый взгляд.
   Было в ее заботливости что-то от учительницы младших классов, только-только закончившей педучилище.
   Генерал открыл паспорт там, где должна обретаться фотография этого… как его… Лопушанского, и обнаружил знакомые по зеркалу черты. Да уж, оперативная фирма – «ООО „Железная маска"“. Евахнов глянул в окно – дожидается ли шофер, – и остановил девушку жестом:
   – Да я вроде как при машине. Спасибо, милая, дай бог тебе жениха хорошего.
   Девушка зарделась, ответила после непонятной паузы:
   – И вам желаю… ни пуха, ни пера… – и вдруг подмигнула загадочно, по-заговорщецки.
   Генерал молодцевато развернулся на каблуках и был таков. За те две минуты, что он провел в агентстве, тень «мерса» успела ощутимо вырасти. Из-за крыш выглядывал самый крешек солнца.
   «Мерседес» помчался в аэропорт по имбирному прянику дороги. Евахнов повозился на заднем сиденьи, пристраивая полы пальто так, чтоб не мешали, и заглянул в незапечатанный конверт.
   Разноцветный ворох авиабилетов вложен в похожую на рекламный буклетик турпутевку. Понятно, это сказка о тридевятом царстве. Генерал путевку достал, раскрыл. Все правильно: оформлена на Е. Д. Лопушанского (на всякий пожарный генерал запомнил телефоны бразильского посольства в Москве (290-40-22) и российского консульства в Рио (274-00-97)). Аккуратно сунул путевку обратно в конверт, достал следующую бумажку. Сложенную пополам и скрепленную жутко официальной с виду печатью: уведомление об уплате консульского сбора (пятьдесят баксов – тарифы, однако!). Это тоже легко угадываемая сказка: о витязе на распутье.
   Следом за уведомлением на свет божий вынырнула расцвеченная защитными узорами виза и загадочная бумажка, озаглавленная «мультивиза» [12]. Зачем последняя нужна, генерал не понял, там все было написано по-английски и – судя по тому, что собрался он в Бразилию – по-португальски, а, как мы уже говорили, ни один из этих языков Евахнов не разумел.
   Повертев документ и так, и сяк, генерал пожал плечами – раз выдали, значит, так нужно – и попытался вернуть ее в конверт; пусть это будет сказка о потерянном времени. Но документ почему-то возвращаться не спешил, что-то мешало. Евахнов сунул два пальца внутрь конверта и выудил неприметную желтую бумажку, которая уведомляла, что сие есть сертификат о прививке от желтой же лихорадки [13], сделанной на Неглинной, 14. Засунув-таки все документы обратно, генерал положил конверт в боковой карман пальто. Больше там, в конверте, ничего интересного не было – кроме нескольких простынных размеров купюр. На общую сумму в восемьсот пятьдесят реалов [14]. Не густо, если честно. Хотя, наверное, такие времена настали – ну не может более крутую благотворительность позволить себе ООО «Железная маска» (или как там нас называют на самом деле [15]).
   А в общем – все как полагается. Вот только неведомый Лопушанский, должно быть, крепко обидится на контору, когда узнает, что зря перетерпел болезненный укол от желтой лихорадки. Плевать.
   Самому же Евахнову никакие прививки не требовались. Со времен «собачьей» должности в его крови бродил столь заковыристый коктейль из всевозможных вакцин, что, начнись бактериологическая война, Максимыч остался бы последним живым и здоровым представителем рода человеческого. Генерал безмятежно улыбнулся, бережно упрятав документы в один внутренний карман пиджака, а деньги в другой, вольготно откинулся на спинку «мерса» и расслабленно глянул в окно. Словно утраченный пистолет уже вернулся.
   Мягко покачиваясь в такт рессорам, проплыла станция метро «Речной вокзал» в окружении сдвинутых на обочину терракотов грязного пересоленного снега – из окна «мерседеса» похожая на избушку на курьих ножках – вот только ножки эти отморозившую. Потом «мерс» обогнал автобус номер 551 со стеклами, разрисованными кефирными узорами. Потом позади осталась пара маршруток, буксующих на укатанном снегу. А потом направо ушла коробка отеля «Novotel», и из пены разбрасываемого автомобильными шинами снега, похожего на неочищенный тростниковый сахар, родилось в окружении автостоянок слепящее электрическим светом здание «Шереметьево 2».
   Саша потыкался-помыкался туда-сюда… Обложил матом такого же водилу такого же «мерса»… Потом шоферское приветствие досталось работнику автостоянки, не умеющему по номерам узнавать ведомственную принадлежность авто…
   Вещей у генерала не было. Но генерал на этот счет не беспокоился. В душе пело: в Бразилию, в Бразилию, к далеким берегам!..
   Он пожал на прощание Сашину руку и с удивлением уставился на прилипшую к ладони сотку баксов. А уже убравшийся на безопасное расстояние Саша – не дай бог, Евахнов вздумает отказаться от финансовой поддержки – виновато пожал плечами. Генерал благодарственно кивнул на прощание. Саша зафырчал мотором и укатил.
   И начальник сверхсекретного объекта остался в одиночестве играть в таинственную, полную многозначительных недомолвок игру.
   А далее началась суматоха, которая Евахнову ужасно понравилась.
   Аэропрт, зал ожидания…
   У столиков для заполнения деклараций, вокруг горластых теток с разномастными бэджами на дородных бюстах тусовались предвкушающие воздушное путешествие, возбужденные отлетающие. С ноги на ногу переминались. Большинство из этих ног обтянуты несерьезными летними брючками (мол, через двенадцать часов в жарких странах окажемся), меньшинство – дородными шерстяными брюками (дескать, пока-то мы еще в холодной России)… Но и та, и другая одежка, издалека было видать, не на распродаже в Манеже куплена.
   Весело посвистывали колесики чемоданищ и сладко перешептывались полиэтиленовые пакеты. Витали обрывки чужих разговоров:
   – Прощай, немытая Россия!..
   – Мало, мало пока на нашем телевидении нормальных человеческих извращений…
   – Мы провожаем папу!!!
   – Послушайте, вы здесь работаете?
   – Да, я сотрудник аэропорта. Чем могу быть полезен?
   – И давно вы работаете?
   – Давно.
   – Скажите честно, самолеты часто падают?
   – Очень редко.
   – Не врите, мой муж улетает, я должна знать правду!
   – Честное слово, очень редко!
   – И что, нет никакой надежды?..
   Генерал поглядел на свои убогие лыжные ботинки. Тапочки, что ли, пляжные надо было захватить…
   – Господин Лопушанский? Здравствуйте! – радостно грянуло над его ухом, и Евахнов вскинул взор. Рядом, откуда не возьмись, нарисовалась не то что бы шамарханская царица, но девица черноволосая, поволокоокая, улыбающаяся в тридцать два зуба и по-восточному вполне спелая и притягательная. На лацкане манерного делового костюмчика, облегающего фигуру, как чехол для балалайки – гитару, переливалась голограмма-логотип «Карнавал Трэвел». – Группа уже в сборе, вас только ждем! Документы при вас?
   Генерал безропотно, с застенчивой улыбкой, всем своим бестолковым видом выдавая, что за границу он впервые, протянул ей билеты, паспорт, визу, загадочную мультивизу, путевку, и сертификат о прививке. Черт возьми, а приятно было чувствовать себя не в роли командира и кому-нибудь подчиняться. В Бразилию, в Бразилию, к далеким берегам!.. Интересно, а она с нами полетит?
   Царица профессионально бегло просмотрела кипу бумаг, выудила билеты и паспорт и вернула их генералу.
   – Будьте любезны, это возьмите с собой. Остальное получите по прибытии группы в Рио. А где ваш багаж?
   – А вы с нами полетите? – вместо ответа и неожиданно для самого себя спросил Евахнов и почувствовал, как кровь прилила к окаменевшим от морозца щекам.
   Царица улыбнулась еще шире.
   – Увы. В Рио вас встретит наш представитель. Она проводит группу в отель и поможет с устройством. Сбор группы через семнадцать минут у стойки регистрации номер пять, вон там, в таможенной зоне. Не опоздайте. Счастливого пути!
   И с анакондовым шорохом костюмчика растаяла в толпе, как мимолетное видение.
   Генерал взглядом отметил месторасположение стойки номер пять и отправился на осмотр достопримечательностей «Шереметьева». На оставшиеся семнадцать минут. Из горла сладкоголосо рвалось наружу: «Большое изобилие невиданных зверей…»
   Аэропорт околдовал Евахнова. Хотелось попробовать того и этого, пожать на счастье лапу «однорукому бандиту», надкусить булочку с волшебным названием круассан – кажется, был такой министр обороны Франции, – почитать в огромных, веющих холодом окнах названия авиакомпаний на разъезжающих по взлетно-посадочным полосам лайнерах: «Узбекистан Хаво Йуллари», «Аэросвiт», «Air France», «Air India», «Air China», «Vietnam Air»… Поменять в окошечке «Мост-банка» доллары на рубли, а через несколько минут в окошечке «Инкомбанка» – поменять обратно. Вроде как он вернулся в тогда, когда принадлежал сам себе, а уж никак не армии. Когда мог делать что вздумается, а не то, что положено уставами, инструкциями и циркулярами. Захочет – пойдет и выпьет в «стоячем» кафе «Планета» кофе «из бачка» со сгущенным молоком.
   И опять, опять гул голосов:
   – В семье да не в ОВИРе…
   – У меня жена рожает, мне лететь срочно надо!
   – Роды – это очень длительный процесс.
   – Ну да, знаю. Начинается года за полтора с легкого ухаживания…
   Генерал пошел и купил себе эту приторную жидкость. Правда, не допил. Тогда пошел и купил себе сумку – не хуже, чем у других. Из этого мира, – где не было адъютантов и маршалов, где от генерала Евахнова никто ничего не требовал, где Евахнову не нужно было никого распекать и некому было грозить трибуналом, – не хотелось никуда убывать. Здесь можно было прожить оставшиеся годы. А еще лучше – начать жизнь сначала… Вряд ли она оказалась бы хуже, чем та, что выпала генералу. Мелькнула мысль позвонить домой, соврать что-нибудь супруге…
   Но тут объявили начало регистрации билетов на рейс Москва – Рио-де-Жанейро. Компания «Аэрофлот». Самолет «ИЛ-96-300». Время вылета 20.05. Уважаемые пассажиры, просьба заблаговременно… И что-то еще в том же духе. Ладно, не будем портить праздник, решил Евахнов, придумаем что-нибудь и позвоним супруге уже из Нового Света. Генерал поспешил к выходу номер пять.
   Ручеек отлетающих не торопливо просачивался меж двух турникетов. Отлетающие ставили сумки и баулы на вяло тянущуюся ленту интраскопа, проходили через раму металлодетектора и уже на той стороне забирали сумки и баулы. У каждого второго металлоискатель бдительно реагировал на мобильник, и мобильник приходилось временно выкладывать.
   – Заявляете что-нибудь? – скучающе поинтересовался у Евахнова затурканный туристами таможенник в блекло-синей форме, даже не обратив внимания, что у генерала только ручная кладь, а багажные вещи отсутствуют.
   – Никак нет, – гордо ответствовал генерал и прошел к стойке регистрации.
   Получив посадочный талон, под ленивыми взглдами охраны он прошествовал через паспортный контроль. Мимоходом отметил, что над головой наклонно висит зеркало – дабы пограничница за стойкой могла в подробностях рассмотреть спину пассажира. Интересно, зачем: ведь всяческой контрабандой занимаются таможенники, а погранцам на это дело наплевать с высокой пальмы… Ладно, не до того сейчас.
   Так Евахнов оказался на нейтральной территории.
   Запахи разгоряченных грилем куриных окорочков. Накрахмаленная форма таможенниц.
   Генерал заинтересовался яркой вывеской «TAX FREE» и заглянул на огонек. Сигареты, спиртные напитки, названия которых он не видел даже по телевизору, настораживали. Никак опять кризис? Сорок долларов за квадратную бутыль какого-то «Сиграма» – однако!
   Его занесло в ларек, где продавались ямайские майки, гавайские трусы и пробковые шлемы.
   – Скажите, а тельняшки есть? – несмело спросил он у аккуратного продавца в белой рубашке с бабочкой.
   – Кончились, – не моргнув глазом, ответил тот. –Бундовцы с недавнего рейса все скупили. Беденовку не желаете?
   – Жаль, что тельняшек нет…
   Генерал разбил подаренный Сашей стольник – купил солнцезащитные очки, пляжные тапочки беззаботно-розового цвета на толстой пористой подошве и футболку с оскалившимся черепом. Но переодеваться храбрости не хватило. Осталось долларов сорок. Мало. Надо быть экономнее.
   Короткое ожидание возле огромных, во всю стену окон. Прямая труба гармошкой, ведущая в салон самолета. Номера мест над креслами.
   И, потративший энергию на впечатления в аэропорту, генерал отрубился, едва сбросив негнущееся пальто и устроившись в кресле. Ужин проспал. Ночь проспал. Даже Атлантику проспал.
   А снилось ему, будто четырехлетняя сука Альма по плановой вязке ощенилась аж пятнадцатью щенками. Только щенки были какие-то не такие. Генерал присмотрелся – а у них крокодильи морды. И подло улыбаются.
   Вынырнув из сна, генерал оторопело затряс головой. Сунул лицо в бок иллюминатора – с этой стороны крайнее кресло пустовало. Вот, кажется, ногу отсидел… А еще было очень жарко. Мокрый воротник наждаком снимал стружку с шеи при малейшем повороте головы.
   Да и настроение уже было не то. Дурное было настроение, прямо скажем. Навозными мухами жужжали в голове упаднические мысли: а куда я лечу? А как в такой большой Бразилии за пять дней отыскать пропавший пистолет? А как я общаться с аборигенами буду – языка-то не зная? А?.. А?..
   Генерал еще раз тряхнул головой, отгоняя паникерство, встал, чтобы сбросить пиджак, и тут же тысяча пираний впились в ногу чуть выше голени. Точно, отсидел. Страдальческая гримаса Евахнова не произвела впечатления на скучающего рядом парня, зато чуть-чуть произвела впечатление на пробирающуюся по проходу стюардессу, толкающую перед собой двухэтажный столик с яствами и напитками.
   – Что-нибудь беспокоит? – с маленьким-маленьким намеком на участие спросила аэрофлотовская дева.
   Евахнов мысленно сравнил ее с жарко прижавшейся в снежной круговерти на Муринских болотах воинственной амазонкой. И несмотря на то, что у амазонки личико было искажено ненавистью, сравнение вышло не в пользу стюардессы.
   – А вот водочки бы, – неожиданно для самого себя сказал генерал. Вообще-то, он не злоуподреблял, но сейчас можно, для поднятия боевого духа. – Ведь у вас есть водочка?
   И страдальчески улыбнулся. Ногу потихоньку отпускало. А идея хряпнуть сто граммов нравилась все больше и больше. Тем паче, что по классу билета почти все его прихоти работники авиалинии должны были удовлетворять.
   – Конечно. – Стюардесса зачем-то посмотрела на часы; было видно, что сдержала тяжелый нетерпеливый вздох. Постаралась, чтобы ее мина хотя бы отдаленно напоминала служебную улыбку, и пошла дальше.
   – Только мне, пожалуйста, «Столичную», – уточнил Евахнов в спину белой блузке, под которой читались алебастровые контуры лифчика. – И стиль отечества нам сладок и приятен, – подмигнул генерал соседу. Нога постепенно возвращалась к жизни.
   Сосед не принял приглашение к разговору, лишь еще глубже уткнулся в листаемый проспект. Со страниц соседа манили карамельные песчание пляжи, рахат-лукумовые бунгала и шоколадные вертихвостки.
   Только тут Евахнов заметил, что уши соседа надежно ограждены от звуков окружающего мира наушниками, и носок закинутой на ногу ноги мелко подрагивает, выводя таинственный музыкальный ритм. Ну и ладно. Не дрейфь, Лесник, отыщем мы твой пистолет. Помнишь, как в девяносто первом Минобороны урезало дотации на кормежку питомника – дескать, пенсионерам жрать нечего, а тут вы еще со своими псинами? И ничего ведь, нашли, как собачек прокормить…
   Осторожно, чтобы не терзать измученную шею, генерал принялся расстегивать пиджак. Пуговица за пуговицей.
   – Ваша водка, – раздались бездушные слова сзади.
   Летающая официантка уже принесла заказ. Хорошо бы водка оказалась такой же холодной, как ее глаза. Генерал, переклонясь через соседа, потянулся за рюмкой. И момедленно хлопнул.
   – Девушка! – возмущенно окрикнул он опять удаляющуюся, накрахмаленную до скрипа белую блузку.
   Стюардесса повернула уже откровенно недовольное лицо:
   – Что еще?
   – Я же «Столичную» просил, а вы «Смирнова» принесли!
   Стюардесса опять зачем-то посмотрела на часы. Закрыла глаза и простояла секунд пять. Потом коротко бросила:
   – Хорошо.
   И опять предоставила генералу возможность отгадывать рисунок бюстгалтера под блузкой.
   Генерал хотел поделиться наблюдением с соседом – дескать, во дают! Но посмотрел на соседа и безнадежно махнул рукой. Кстати, он ведь собирался снять пиджак. Кстати, тогда нужно обязательно переложить документы в брюки.
   Пиджак нехотя сполз с плеч. И стало немного легче. Перекинув одежку через левую руку, генерал правой ухватился за ручку внутрисалонной багажной камеры, полукругло нависающей над иллюминатором…
   В иллюминаторе, вровень с самолетом, свернувшись калачиками, дремали облака-болонки, облака-пекинессы, облака-шотландские овчарки. Внизу простиралась карта того масштаба, которым пользуются полевые командиры. Правда, на карте отсутствовали фронтовая линия и намеченные к атаке цели. И, судя по размеру сельско-хозяйственных делянок внизу, разграфленных прямыми линиями на зеленые, бурые, коричневые и желтые участки, это никак не могло быть тесной Европой. Значит, Евахнов благополучно проспал вид на океан, и посадка вот-вот будет объявлена. И тогда понятно, почему каждую минуту пялится на часы неулыбчивая стюардесса.
   «Е-мое, – подумалось генералу, – а ведь тут настоящие бразильцы живут…» Никак не мог смириться генерал с мыслью, что попал в иную страну. В иной мир…
   – Товарищ генерал, разрешите обратиться, – как обухом по голове раздался сторожкий шепот из багажного отделения.
   Генерал чуть не отпустил ручку, и крышка чуть громко не захлопнулась. Из полутемной камеры на генерала смотрели проникновенные глаза подчиненного Валеры Зыкина. Вроде как погибшего во время атаки на объект У-18-Б рядового Валеры Зыкина.
   – Обращайтесь, – таким же заговорщецким шепотом, ничего не понимая, оторопело ответил Евахнов.
   – Закройте, пожалуйста, крышку.
   – Ладно, – прошептал генерал. И закрыл. Оглянулся: видел ли кто-нибудь вокруг то, что видел он?
   Сосед отчужденно дрыгал носком ботинка. Стюардесса не быстро и не медленно несла по проходу миниатюрный подносик со свежей стопкой.
   – Вы знаете, мне что-то перехотелось, – виновато сказал Евахнов и сел в кресло, не особенно интересуясь, какую бурю эмоций на лице аэрогрымзы родит новая блажь пассажира.
   В иллюминаторе заворочались облака-собаки. Салон накренился. Изображенные на карте внизу неправильные фигуры зелено-желто-кирпичных колеров вытеснили кверху голубизну неба. Генерал ущипнул себя. Больно. Пришла нелепая мысль, что негоже на старости лет менять привычный сорт водки. Иначе вот какая чертовщина мерещится. Впрочем, все это была несусветная чушь.
   Померещилось? С одной рюмки-то? Или не чушь? Или действительно померещилось? Злополучный пиджак все еще покоился на левой руке, как салфетка у официанта. А ведь генерал считал, что Зыкин погиб в бою с «амазонками»…
   Очень недовольный собой, Евахнов снова встал. Пусть окружающие думают, что хотят. И энергично потянул на себя ручку крышки.
   Никакого Зыкина в багажном полумраке не располагалось. Купленная в аэропорту сумка, сразу видно, что почти пустая, и обыкновенный багажный полумрак. Хоть сейчас дозаполняй его проклятым пиджаком, из-за которого все началось.
   Генерал отпустил ручку, и крышка хлопнула так, что заворочались на переднем сидении. Пиджак остался перекинутым через левую руку. Генерал опустился в кресло.
   – Уважаемые пассажиры, просьба приготовиться к посадке. Пристегните, пожалуйста, ремни. – В голос невидимой стюардессы не замедлили вкрасться посторонние шипящие звуки. Как будто кто-то специально трепал у микрофона вощеную бумагу.
   Генерал с чувством почесал затылок. Ему давно хотелось это сделать. Сосед рядом ожил, выудил откуда-то, чуть ли не из-под себя, авторучку и размашисто подчеркнул что-то в проспекте. Сменил позу: раньше у него была заброшена правая нога на левую, а теперь стало наоборот. И снова задергался больной тиком отполированный носок ботинка.
   – Пристегните, пожалуйста, ремни. – Незаметно подкравшаяся стюардесса сверлила генерала откровенно недобрым взглядом.
   – Что вы ко мне пристали, – недовольно буркнул Евахнов. – Можно подумать, что, пока не пристегну, самолет не сядет. – Одним своим видом девица рождала у него острое чувство тоски. И это была не тоска по Родине. – Вот молодой человек рядом, тоже не пристегнутый. Почему вы к нему не пристаете?
   Сосед перелистнул страницу в проспекте. Губы его шевелились. То ли разбирал по слогам иностранную тарабарщину, то ли беззвучно подпевал слышимым лишь ему одному музыкантам.
   – Давайте я вам помогу, – коварно предложила стюардесса.
   – Ладно, я сам, – сдался Евахнов и завозился с пряжкой.
   Дева терпеливо дожидалась, пока он не завершит маневр. После выполнения задачи отчеканила в миниатюрную эбонитовую коробочку:
   – Пристегнулся! – Оказывается, у нее в ладони пряталась миниатюрная эбонитовая коробочка.
   А «ИЛ» уже круто клонило к земле. И линия горизонта перечеркивала иллюминатор почти по диагонали.
   – Уважаемые пассажиры, прежде чем наш самолет совершит посадку и авиакомпания «Аэрофлот» пожелает вам приятно провести время, выслушайте информационное сообщение, – загудел в динамике мягкий, убаюкивающий голос командира.
   «Наверное, реклама», – решил генерал. Его больше занимало то, что сосед наконец расшевелился. С явным сожалением перелистнул последнюю страницу крикливого проспекта, свернул в трубочку и бережно спрятал в карман. Вытянул из-под кресла дорожную сумку цвета хаки. Завораживающе медленно повел молнию на фланг, обнажая содержимое.
   – Уважаемые пассажиры, прошу обратить ваше внимание на тот факт, что все собравшиеся на борту, естественно, за исключением экипажа и персонала, относятся к так называемым «туристическим рэкетирам». Используя недоработки в российском законодательстве о правах потребителя, вы сначала отправляетесь в тур, а потом, придираясь к каждой мелочи, к каждому пустяку, отсуживаете у туристических агентств свои деньги…
   Сосед извлек что-то черное, трикотажное. Сначала Евахнов принял это что-то за теплые носки и подивился, зачем это в Бразилии теплые носки, но то оказалась шапочка с прорезями для глаз и рта. Аккуратно сняв наушники, сосед надел шапочку.
   – Например, вам, уважаемый господин Храпунов, удалось разорить турфирму «Весттрэвел» только из-за того, что в заштатном испанском отеле простыни меняли не каждый день, а через. А вам, Тарас Богданович Вернидуб, турфирма «Вокруг света» возместила стоимость путешествия на Борнео плюс неустойку – всего лишь потому, что на шведском столе не было каширной пищи. Это вам-то, матерому хохлу, потребовалась каширная жрачка?! Не верим! А вы, мистер Лопушанский? Не прикидывайтесь овечкой. Мало того, что в автобусном турне по Европе вы через каждые полчаса заставляли водителя останавливаться, якобы чтобы сделать пи-пи, явно нарываясь на скандал. Мало того, что потребовали, чтобы паром «Сибили лайн» четыре лишних часа простоял в Стокгольме из-за того, что вы якобы боитесь качки. Так, черт побери, вы уже и ни борту нашего самолета успели вдоволь поиздеваться над стюардессой! Водка вам, видите ли, не та?! Короче. Просьба оставаться на местах. Сопротивление бесполезно.
   Гул моторов усилился. В уши словно пробки ввинтили. Как голодные аквариумные рыбки, хлопали ртами пристегнутые пассажиры, но возмущенные выкрики было не разобрать.
   Сосед Евахнова тем временем достал из сумки обрез, сделанный из винтовки Мосина. Ответил оскалом на растерянный взгляд генерала, рывком засидевшегося зверя поднялся с кресла и выступил в проход. И почти одновременно с ним там и сям встали в проходе такие же ребята в масках.
   Гул моторов превратился в вой. Пробки в ушах давили до боли, но все равно жесткие фразы командира корабля, единственно различимые в поднявшемся переполохе, проникали в мозг:
   – Уверен, что и в этом путешествии вы планировали оттянуться за чужой счет. Однако вашим преступным намерениям сбыться не суждено. Изнывающие под вашим гнетом туроператоры организовали концессию. Больших, я бы не побоялся сказать – невероятных усилий стоило заманить вас всех в одну турпоездку на один самолет. Но удалось! И теперь туроператоры вздохнут свободно. Вы не вернетесь на родину, пока не отработаете свои долги на бразильских кофейных плантациях. Долги не по закону, а по совести.
   Скажу прямо: я вам не завидую. Москиты, ядовитые змеи, копеечные заработки, болотная лихорадка… Чтобы рассчитаться с долгами, кое-кому потребуется тридцать, а кому-то и все шестьдесят лет.
   Генералу стало жалко себя до колик. Это был не захват заложников. Это было гораздо хуже. Ну и удружил неведомый Лопушанский…
   Салон плавно закачало. Колеса нащупали посадочную полосу.
   – Уважаемые пассажиры, – голос командира снова стал душевным, – борт-персонал самолета «ИЛ-96» авиакомпании «Аэрофлот» прощается с вами. Желаем вам приятного отдыха.

Глава 5. -38 °С

   Взбесившийся ветер смел с гималайских обледенелых круч, казалось, весь снег и теперь свирепыми волнами швырял его в разные стороны. Не спасали ни защитные очки, ни маски, ни знаменитые куртки «Cocon» на гагачьем пуху с затянутыми капюшонами. И ветер этот был, разумеется, встречным. Впрочем, в горах всегда так. Если ветер, то, куда ни поверни, дуть будет в лицо – отмораживая нос, обветривая губы, выжимая из глаз тут же замерзающую на щеке слезу.
   С пальцами на ногах, судя по всему, придется распрощаться.
   Видимость была нулевая: во-первых, понятное дело, – снег, во-вторых – потому, что над Гималаями висела ночь, глухая, беспросветная, ледяная, как могила. Фонари были бессильны: опять же, снег. За каждым шагом вперед могло последовать падение на десятки метров вниз – перевальный взлет щедро изуродовали морены, трещины, бергшрунды и серии ледовых сбросов. Ступать приходилось сторожко. Первый обшаривал шипованным ботинком ледяную твердь впереди, убеждаясь, что это именно твердь, а не предательская снежная доска, под которой терпеливо ждет бессрочных постояльцев очередная пропасть, и делал шаг.
   Второй, идя следом в связке и стараясь двигаться почти вплотную, тянул за собой снаряжение, уложенное на широкие короткие лыжи «FllegOFFfrog». Передвижение осложнялось тем, что скользкая (снег был снесен ветром) поверхность ледопада имела среднюю крутизну порядка двадцати градусов на самом спокойном горизонтальном участке; справа неприступным бастионом возвышалась ледяная стена, а слева раззявился ранклюфт.
   

notes

Примечания

1

   Со времен провозглашения Бразилии республикой в 1889 г., велись горячие дебаты по поводу месторасположения столицы государства. Президент Кубышек в 1956 г. одобрил проект возведения города на совершенно пустом месте в географическом центре страны. Строительство нового города началось в 1957-ом году. Сегодня Бразилиа – город, задуманный и построенный по единому плану, как воплощение мечты человечества об идеальном технополисе. Город спланирован в виде самолета: центр «фюзеляжа» занимает площадь Трех Властей, «крылья» – жилые кварталы, в самом «носу», в отдалении от центра находится дворец Авроры – резиденция президента республики. По смелости архитектурных решений Бразилиа – город века.

2

3

4

5

6

7

8

9

10

11

12

13

14

15

комментариев нет  

Отпишись
Ваш лимит — 2000 букв

Включите отображение картинок в браузере  →