Интеллектуальные развлечения. Интересные иллюзии, логические игры и загадки.

Добро пожаловать В МИР ЗАГАДОК, ОПТИЧЕСКИХ
ИЛЛЮЗИЙ И ИНТЕЛЛЕКТУАЛЬНЫХ РАЗВЛЕЧЕНИЙ
Стоит ли доверять всему, что вы видите? Можно ли увидеть то, что никто не видел? Правда ли, что неподвижные предметы могут двигаться? Почему взрослые и дети видят один и тот же предмет по разному? На этом сайте вы найдете ответы на эти и многие другие вопросы.

Log-in.ru© - мир необычных и интеллектуальных развлечений. Интересные оптические иллюзии, обманы зрения, логические флеш-игры.

Привет! Хочешь стать одним из нас? Определись…    
Если ты уже один из нас, то вход тут.

 

 

Амнезия?   Я новичок 
Это факт...

Интересно

Треть учителей государственных школ отправляет своих детей в частные

Еще   [X]

 0 

Оставшиеся в СССР (сборник) (Парфенчук Игорь)

Когда-то, когда вам будет за 60, вы, уставшие за день, вытянув на постели отекшие ноги, укрывшись теплым одеялом – уснете. Вам обязательно приснится сон: где вы, молодые, полные жизненной энергии вместе с друзьями заняты интересным делом или просто общаетесь за столом.

А проснетесь – и тех друзей уже нет, и у вас все болит. У вас на глазах появятся слезы, и вы будете ждать вечера, чтобы забыться в сладком сне, чтобы опять быть с ними.

Год издания: 2015

Цена: 79.99 руб.



С книгой «Оставшиеся в СССР (сборник)» также читают:

Предпросмотр книги «Оставшиеся в СССР (сборник)»

Оставшиеся в СССР (сборник)

   Когда-то, когда вам будет за 60, вы, уставшие за день, вытянув на постели отекшие ноги, укрывшись теплым одеялом – уснете. Вам обязательно приснится сон: где вы, молодые, полные жизненной энергии вместе с друзьями заняты интересным делом или просто общаетесь за столом.
   А проснетесь – и тех друзей уже нет, и у вас все болит. У вас на глазах появятся слезы, и вы будете ждать вечера, чтобы забыться в сладком сне, чтобы опять быть с ними.


Оставшиеся в СССР (сборник)

   Посвящаю друзям и близким
   живым и мертвым

Экзамен

   Война прошла красной нитью в жизни любого из нас, четко отделила «до войны» и «сейчас».
   Для меня она началась чуть раньше – в цветущем мае. Тогда я этого не понимал, и произошедшее в тот далекий день, казалось мне исключительным событием, но это был экзамен.
   Звать меня Геннадий, родился и вырос я на Украине в городке Затишье, что недалеко от Одессы. Городок наш небольшой – тысячи три – четыре жителей. Отец был моряком, служил заряжающим на линкоре «Слава». В 1915 году в бою у Ирбенского пролива был ранен, потерял ногу. Это и спасло ему жизнь. Немногие со «Славы» вышли живыми из первой мировой, буржуазной, а потом и гражданской войны. Я тогда совсем малым был.
   Море отец очень любил. Знал много диковинных историй. Садил меня на колени и долго-долго рассказывал. Сейчас уже мало что помню. Остались только приятные воспоминания о чем-то далеком, волнующем и светлом. Это хорошее всегда возвращается ко мне, когда смотрю на море.
   По вечерам у нашего дома собирались знакомые. Отец выносил гармонь и начинал петь морские песни. Летом по воскресеньям отец возил на привоз в Одессу вишни. Всегда брал меня с собой. «Для контролю за снующим людом и количеством выпитого», – как говорил отец.
   После продажи вишен и доброй чарки самогона в ближайшей харчевне, мы обязательно шли к морю. Спускались к самой воде. Стояли на берегу, долго молча смотрели вдаль – туда, где виднелись корабли на рейде.
   Море я полюбил с детства. И когда настала пора призываться в Красную Армию – просился во флот. Попасть служить туда, также как и в авиацию, было непросто. Партия и комсомол направляли туда самых честных, принципиальных, боевых комсомольцев.
   До призыва я работал механиком на городском элеваторе, трудился честно, добросовестно. Учитывая мою дисциплинированность, отличные отзывы директора элеватора и личную просьбу, горком комсомола дал мне путевку во флот.
   Сперва я попал в учебную часть в Новороссийске. Готовили из нас водолазов – подводников. Потом курсы младших командиров. Через шесть месяцев, я старшина второй статьи Кольцов, овладев премудростями водолазного дела, был направлен на Севастопольский морской завод и зачислен в команду по подъему затонувших кораблей.
   Через год я стал классным специалистом. Электро-газо, подводная сварка, подводные работы на корпусе, подвод тросов понтонов – все было доступно мне.
   За каких-то восемь месяцев мы подняли две канонерки и один сторожевой корабль, из тех что затопили в 18‑ом.
   Потом подошел конец моей срочной службы. В то время на берегу меня никто не ждал. Море и службу я любил, а потому решил остаться на сверхсрочную. Меня перевели на эсминец «Стремительный».
   Наш эсминец входил в состав 1‑го дивизиона эскадренных миноносцев эскадры Черноморского флота. Я был приписан к БЧ‑3 – минноторпедной. Назначен на должность командира водолазной команды. Собственно команда состояла из меня и старшего краснофлотца Молчанова. Положено было еще восемь моряков. Но до очередного призыва нас оставалось только двое.
   Дело было в пятницу. Наш эсминец патрулировал у входа в бухту и близ лежащем районе. Стоял я у кормового бомбомета и по приказу моего командира – старшего лейтенанта Гаврилюка ремонтировал направляющие. Совместно с моим подчиненным Молчановым.
   Что до фамилии, так это точно: Молчанов и есть Молчанов. За всю совместную службу только и знал, что родом он из под Вологды, что рыбалка у них на Сухоне отменная и еще есть хорошая девушка, по имени Глаша.
   Так вот, про рыбалку и Глашу я уже знал, а больше Молчанов ничего и не сообщал. Молчанов! А так хотелось с кем-то отвести душу.
   На море штиль. Воздух, казалось, застыл. Легкие сумерки уже начали опускаться. Время от времени взлетали сигнальные ракеты. Подходил конец нашего дежурства. Мы уже собрали инструмент, отряхивали робу, готовясь к вечерней поверке.
   Вдруг объявили боевую тревогу. В раз все пришло в движение. Застучали каблуки матросов. Захлопали люки. Старшины поторапливали краснофлотцев. Я и Молчанов заняли место согласно боевого расписания. Проверили снаряжение – два комплекта нового, только доставленного с базы легких водолазных костюма. Проверили давление в баллонах с кислородом.
   От нашего занятия мы были оторваны окриком рассыльного:
   – Главстаршине Кольцову немедленно прибыть к командиру.
   Не теряя времени я быстро побежал в капитанскую каюту.
   Командир стоял, склонившись над картой. Было видно что он взволнован. В правой руке карандаш, левая сжата в кулак. На краю стола – дымящаяся недокуренная папироса.
   Я доложил, как полагается:
   – Товарищ капитан второго ранга, главстаршина Кольцов прибыл по вашему распоряжению!
   – Добро Кольцов, – тихо произнес капитан и, не отрывая глаз от карты, жестом приказал подойти к столу.
   – Настал и твой черед Кольцов. Небось заждался, – попытался улыбнуться капитан.
   – Так точно, товарищ кавторанг.
   – К делу, – сразу посерьезнел капитан.
   Командир отставил в сторону карандаш, вынул из сейфа большую серую папку, на которой я успел прочесть «Личное дело краснофлотца Кольцова», и заметив мой встревоженный взгляд сказал:
   – Поступило сообщение: неизвестная подлодка зашла в наши воды, возможна засылка диверсантов – аквалангистов. – Я знаком с вашим делом. Здесь сказано что вы неплохой водолаз, знакомы с новым дыхательным аппаратом, хороший морской сварщик?
   – Так точно, товарищ кавторанг!
   – Так вот, продолжил капитан, – подойди к карте, смотри: это вход в бухту. Он в виде кувшинного горла. Глубина до 30-35‑ти метров. Вот здесь, в самом узком месте натянута стальная сеть – для защиты от вражеских водолазов и подлодок. Сеть из двух кусков. Между ними есть небольшой разрыв – проход для наших кораблей. Проход хорошо охраняется. Просматривается и прослушивается. Через него враг пройти в бухту не может. Другое дело сеть. Сеть можно повредить и попасть в бухту.
   – Приказываю тебе и Молчанову получить новые дыхательные аппараты-акваланги, погрузиться и осмотреть сеть. О задании никому ни слова, после осмотра сети доклад лично мне. Посылаю тебя, потому что ждать спецкоманду с берега не имею права. Через семь минут мы будем на месте. Даю вам на сборы десять минут. От эсминца отойдете на кабельтов в сторону открытого моря. Связь держать сигнальными огнями. Предупреждаю: задание строгой секретности. В воде быть внимательным, противник матерый. У меня все. Остальные инструкции получишь у командира своей БЧ.
   В лодке мы с Мочаловым сидели уже через пять минут. Нам выдали специальные двухслойные резиновые костюмы со стеклянными шариками между слоями – для лучшей изоляции, кислородные дыхательные аппараты, ножи, факела, кабель – сигнал, фонари. Ребята пожелали нам счастливого возвращения.
   Скоро мы были у назначенного места. Стало совсем темно. Я приказал Молчанову находиться в шлюпке, строго следить за сигналами, которые буду подавать, и держать постоянную связь с эсминцем, а сам обвязавшись кабелем спустился под воду.
   Признаюсь сначала было жутковато. Вокруг сплошная чернота и тишина, которая давит на уши. Направление к сети держал по компасу. Плыть пришлось недолго. Луч света выхватил из тьмы стальные кольца поросшие ракушками. Цепляясь за них руками я доплыл до конца ее, к тому месту где сеть была прикручена к бетонным столбам волнолома. Немного отдохнул. Но нужно было торопиться – запаса кислорода оставалось всего на 30 минут. Подал контрольный знак Молчанову: все в норме. Начал тщательно осматривать каждое кольцо. Смотреть было трудно. Ракушки так плотно прилепали друг к другу, что нельзя было понять где и что. В некоторых подозрительных местах приходилось отдирать их руками. Я опускался на самое дно, начинал смотреть снизу, постепенно поднимаясь наверх. Метр влево и снова на дно. И опять наверх. Наверное, прошло много времени, я совсем забыл посмотреть на часы, кабель вдруг задергался в моей руке – это Молчанов просил отозваться. Дальше я пошел чуть быстрее. Осмотрел больше половины сети. И тут я увидал совершенно чистое кольцо. На нем не было моллюсков. Большое подозрение закралось в мою душу. И я не ошибся. Кольцо было разрезано в двух местах. Как будто кто-то рубанул тесаком по нему. В одном месте насквозь и чуть дальше до половины. Кто-то помешал. Я помешал!
   Скажу вам, внутри у меня все похолодало. Рядом враг. Я выключил фонарь. Минут пять всматривался в темноту, но ничего не видел. Привязав конец кабеля-сигнала к поврежденному кольцу, переборов в себе страх – поплыл смотреть дальше. Дальше все было в порядке.
   Я вынырнул на поверхность, содрал с себя маску и заорал Молчанову:
   – Быстро передавай: обнаружено преднамеренное повреждение сети. Жду распоряжений.
   Пока Молчанов передавал, я забрался в лодку. С эсминца запросили характер повреждения. Ответил – два разрыва кольца.
   Через минуту приказ: ждать подхода катера с берега.
   Очень скоро появились в темноте огни, постепенно увеличиваясь в размере. Подошел катер.
   Мне было приказано подняться на борт. В рубке стоял седой майор НКВД и молодой лейтенант. Я доложил о повреждениях. Майор молча выслушал, потом повернувшись к лейтенанту приказал: «Вызывайте с базы спецкоманду, а главстаршину вниз варить сеть».
   Лейтенант позвал меня в каюту. Провел инструктаж. Я выпил два стакана горячего чая. Потом мне выдали инструмент. Сварочный кабель сбросили за борт, завели движок. Я перелез в лодку к Мочалову. Нам подали дополнительный кабель-сигнал. Два матроса стали на страховке у борта. Я решил опуститься первым. Без света, чтобы еще раз осмотреться – нет ли где внизу огня. Молчанову приказал опуститься ровно через пять минут. Внизу по-прежнему полная темнота. Где-то сбоку доносился глухой гул – это работал дизель катера. Вглядываясь в темноту, я потихоньку продвигался вдоль закрепленного кабеля. Никаких признаков жизни, не считая глупых рыб. Вверху посветлело – это пошел Молчанов с факелами.
   На сети еще раз внимательно осмотрел поврежденное кольцо.
   Сваривать нужно было по обе стороны. Ножом зачистил место будущего стыка. Смазал обе половинки специальной мастикой. Зажег и укрепил факела на сети. Молчанов распутал кабеля и подал сигнал на катер, чтобы подали напряжение. С одной стороны я заварил быстро. Наложил двойной шов на каждое повреждение. Но тут Молчанов легонько толкнул меня. Я живо обернулся. Вытянутой рукой он показывал в сторону выхода из бухты. Я осмотрелся и в метрах двадцати – тридцати увидал свет электрического фонаря. Свет тут же погас. Подав знак тревоги наверх, Молчанова оставил у сети, а сам вытащил нож и поплыл туда, где опять появился свет. Я опустился на дно. Дышать стало тяжелее. Виски сдавило. Продул уши. Не помогло. Вероятно, здесь было больше тридцати метров. На дне всякая всячина: куски покореженного металла, спутавшиеся тросы, покрытые ракушками неизвестные предметы и большое количество камней – больших и маленьких. Некоторые размером с небольшую скалу.
   Прячась за камни, я осторожно продвигался вперед. Включу фонарь, посвечу вокруг, и выключаю, а сам быстро уплывал в сторону и вперед – это, чтобы гад не знал где я. Ориентир держал на появлявшийся свет. Два раза я принимал обломки скалы за нарушителя, оба раза чуть не сломал о них нож, но всякий раз свет фонаря появлялся в другом месте. Наконец свет появился совсем рядом. Я затаился за камнями. Еще чуть-чуть и бледный луч прошелся мне по ноге. Я резко рванул со своего места и что было силы всадил нож в проплывающую мимо тень. Медленно опускаясь тело пошло на дно, зацепилось за ржавый стальной трос и повисло. Я осветил его. Удар пришелся между лопаток и вероятно был смертельный. Я спустился вниз и еще раз проверил ножом.

   Аквалангист был один. Я понял это, переждав минут десять в скалах. Тело подтащил к расселине между двумя глыбами и кое-как укрепил, чтобы не унесло в море. Потом легче будет найти. Осмотрел дно вокруг. Ничего подозрительного не обнаружив, повернул обратно к сети. Я плыл на слабое свечение впереди. Плыл осторожно, сжимая в руке нож, поминутно оглядывался. Схватка не прошла для меня даром. В каждом камне мне чудились диверсанты. Было не по себе. Я ожидал удара в спину. Кислород на исходе. Но ни на секунду не возникало мысли бросить все, бросить Молчанова и всплыть наверх. Я уже почти добрался до сети, когда догорели факела. Молчанов не зажег другие – фонарем сделал знак. Ответа не получил. Подал сигнал еще раз, и еще. Нутром почувствовал беду. Уже не остерегаясь, что было духу поплыл вперед – к Молчанову. Полтора десятка взмахов ластами и я уперся руками в сеть. Электроды на месте. Сигнальный кабель есть. Дугой зажег факел. Осветил площадку подо мной, и сердце у меня чуть не оборвалось. На дне, среди странных продолговатых предметов лежал Молчанов. Без маски, с неестественно запрокинутой головой, возле которой уже ковырялись два краба.
   Я опустился к Молчанову. Ему уже нельзя было помочь. Он лежал на животе. Голова жутко откинута назад. Из горла вытекает кровь. Глаза открыты. В них удивление. Я подтянул Молчанова поближе к сети. На туловище накинул петлю кабель – сигнала и дал знак поднимать. Сам начал осматривать странные предметы, что стоило мне невероятных усилий. Меня лихорадило. Фонарик плясал в руке. На глаз каждый из предметов имел в длину метра полтора и наверно весил килограмм двести. На конце каждого навернуты, что-то вроде цилиндрика с циферблатом. На циферблате время – 3.40. Стало ясно – это мины, часовые. Рядом с минами я обнаружил небольшой гидравлический пресс, оригинального устройства. На штоке клиновидная острая насадка из неизвестного металла.
   Наверно, этим прессом резали сеть. Вокруг разбросаны небольшой якорь, ломик, обрывки стального троса.
   С катера подали кабель-сигнал. Я осторожно, одну за другой, обвязал мины и подал наверх. Потом зацепил якорем пресс и осторожно начал подниматься. Аккумуляторы фонаря почти разрядились и теперь я мог видеть только на полтора – два метра вперед. Все сильнее чувствовалась усталость. В голове постоянный шум. Ноги почти не слушались меня. Было ужасное желание выбраться поскорее из воды. Очень хотелось спать. Временами я как-будто проваливался в пропасть, но тут же приходил в себя. Перед глазами появлялись картины из недавнего прошлого. Все сильнее сдавливало виски.
   Сейчас я уже и не припомню толком, а может это случилось в один из моих провалов, как вдруг я почувствовал резкую боль в левой лопатке и одновременно сильный толчок в спину. Фонарь вылетел из рук, маленькой угасающей точкой исчез в пучине. Я чуть не потерял сознание. Но чувство смертельной опасности быстро привело меня в себя.
   Выхватил нож, сделал переворот и наугад прочертил перед собой дугу. Появился свет фонаря слева, я быстро бросился навстречу, но почувствовал боль в лопатке – фашист попал в кость. Продолжать поиски нарушителя я не мог. Еле шевеля ногами поднимался наверх. Старался держаться поближе к сети. Временами придерживался за кольца.
   Нарушитель появился сверху. Фонарь направил мне в лицо. Я выдохнул и опустился глубже. Под руки попались кабеля электросварки. Враг был всего в метре. И тут жгучая злоба охватила меня: «Врешь гад, твоя не возьмет. За Молчанова, за себя, за сына своего Анатолия, я зубами буду грызть твое горло».
   И я не выдержал – бросился вперед. Но диверсант опередил меня. Удар и моя правая рука повисла. Нож полетел вниз. Я не растерялся, несмотря на боль. Защищая голову здоровой рукой всем корпусом налег на врага, стараясь прижать его к сети. Он не ожидал такого напора и на секунду замер. Еще миг и я правым плечом придавил его к сети. Фашист не сдавался. Я почувствовал два удара в грудь. Но это были сущие царапины. Он не мог размахнуться как следует. Левой рукой мне удалось нащупать электрод. Тысячами молоточков застучало у меня в висках – вот оно мое спасение и погибель врагу. И еще не до конца сознавая что делаю, я яростно начал водить электродом по баллонам врага, по сети, снова по баллонам. От яркой дуги я почти ослеп, но электрод из руки не выпускал.
   Диверсанту удалось оттолкнуть меня. Слабеющей рукой я попытался его удержать, но получил еще один удар ножом скользь. Теряя сознание, успел заметить, что гад стремительно пошел наверх. Вот, пожалуй и все. Когда я очнулся, то первое что увидал – это голубой покачивающийся потолок. Стояла тишина. Где-то далеко далеко в голове поползла тягучая мысль: началась утренняя поверка, а я не услыхал сигнала «подъем!». Проспал! Попытался повернуться и встать, но не смог. Еле-еле приподнял голову. И только тут увидал, что это вовсе и не кубрик. Чей-то голос испуганно – взволновано вскрикнул:
   – Ой, матросик очнулся!
   Потом ко мне пришли ребята с эсминца. Принесли черешни. Большие красные, с белыми боками. Желали скорого выздоровления. Ребята рассказали о последующих событиях того дня.

   …Горловина бухты была оцеплена. Десятки прожекторов освещали участок моря в добрую квадратную милю. И немудрено, что появившегося на поверхности аквалангиста сразу же обнаружили. Решили, что это я.
   Широкими взмахами сильных рук он быстро преодолел небольшое расстояние до ближайшей шлюпки. Сидящие в ней протянули руки, помогли забраться. А дальше диверсант выхватил нож, поранив одного краснофлотца. Ударом весла свалил в воду другого. Но тут подоспели ребята с другой шлюпки. Обезоружили его, доставили на эсминец.
   Диверсант оказался немцем. Обер – маатом, главстаршиной по ихнему – как и я по званию. Его напарником и командиром был лейтенант Дитц. Оба с немецкой подлодки У‑250. Подлодка 20 мая вышла из Констанцы курсом на Севастополь. Сутками позже в территориальных водах Союза ССР они были высажены со снаряжением на лодку пришедшую с берега и доставлены к месту операции. Человека в лодке он не знает. Лейтенанту и ему было приказано установить в порту две неконтактные часовые мины в районе предполагаемой стоянки нашего линкора «Севастополь».
   Фашистского шпиона – лодочника, органам НКВД удалось задержать в тот же день.
   Но это было чуть позднее. А пока были срочно спущены под воду несколько водолазов, которым я и обязан жизнью. Мне повезло: я не погрузился на дно, а повис где-то на полпути на электрокабелях сварочного аппарата. Молчанова подняли чуть позднее. Меня без сознания доставили в госпиталь. Я долго не приходил в себя. Бредил. Просил прощения у Глаши – невесты Молчанова. Рукой подавал какие-то знаки. Врачи опасались за мою жизнь. Но молодость, хороший уход и сознание, что я выполнил свой долг, делали свое дело. Я быстро поправлялся.
   Приезжала жена – Зоя, с маленьким сыном Анатолием. Рассказывали о доме. Сказали, что командир обещал отпуск после выздоровления. Что мои дела идут хорошо. Через год все забудется. Но пока нужно лежать.
   Приходил кавторанг с большим пакетом нехитрой матросской снеди. Долго молча смотрел на меня. С какой-то отцовской нежностью, которую я никогда раньше не замечал в его суровом взгляде. Попросил разрешения закурить в палате.
   Потом пожал мне руку:
   – Встретимся ли снова, сынок? Забирают тебя от нас. Не подведи! Перевел взгляд на фото сына на тумбочке, и без всякой связи добавил:
   – Наши дети будут жить лучше!
   Долго залеживаться в госпитале не пришлось – началась война. С первым же транспортом меня вместе с госпиталем переправили в Одессу.
   Здесь я узнал что представлен к награде – ордену Боевого Красного Знамени. «За проявленное мужество, защиту Родины, умелые действия в сложной обстановке», – сказано было в приказе.
   Я был рад, но и удивлен – такими орденами награждали только офицеров! Но вскоре все разъяснилось. Другим приказом мне присвоили звание младшего лейтенанта. По выздоровлению я должен был явиться в штаб Черноморского флота за назначением.
   А дальше были командирские спецкурсы. Тяжелая работа в осажденной Одессе. Горечь отступления. И просто Война!

Отец

   Веселый был. Задорный. Много шутил. С мамой, старшей сестрой, друзьями. На работе его считали весельчаком, душой – парнем.
   Часто брал меня с собой. В магазин, кино, на прогулку.
   Какие-то дядьки – знакомые отца, трепали меня за волосы, тетьки от которых я уворачивался, норовили поцеловать в губы.
   Что еще?
   Разноцветные аквариумные рыбки в большой стеклянной банке, которых невесть откуда принес отец.
   Ох, как я плакал, когда они, одна за одной, сдохли. Отец ничем не мог помочь, только беспомощно разводил руками и как мог, утешал меня. Большой велосипед отца, на котором он катал меня.
   Еще мороженое, за которое мать ругала отца. Мороженое, которое снилось мне по ночам. Мороженое, от которого я не вылазил из ангин.
   Что еще?
   Да пожалуй, и все. Или почти все.
   Рано ушел от нас отец. Раньше деда.
   Больше помню деда. Боевой дед был. Служил во флоте. Перед Отечественной войной в Севастополе. Там и был награжден орденом Красного знамени. Потом война. Спецзадание в Таллине. Взятие Берлина. Служба в комендатуре Берлина в звании капитана. Охота за фашистскими недобитками в городе.
   Помню дед рассказывал, как один из них на протезе почти ушел от погони, уже перекинул здоровую ногу через высоченный забор, да так там и остался, после того как дед двумя выстрелами из ТТ отстрелил ему протез.
   Еще рассказывала мать о других похождениях деда. О частых ночных «дежурствах» с телеграфистками и водкой. О письме моей бабушки Лаврентию Берии с требованием прекратить безобразия в комендатуре. О страшном «разносе» деду и переводе его в Одессу.
   Отец был не такой. Скромный, тихий. Совсем не герой, как дед. Его даже в армию не взяли. Когда-то давно, когда отец учился в школе, он взял из дому дедовский трофейный вальтер. Показывал ребятам в школе на перемене. Один из учеников случайно нажал на курок. Пуля попала отцу в селезенку. Что тогда было!
   Бабушка сказала, что сразу поседела. Дед, уже был в отставке, иначе неизвестно, что с ним сделало руководство. Дома был обыск. Вальтер, два старинных охотничьих ружья, патроны, еще что-то – все конфисковали.
   Отец долго лежал в больнице. Потом спустя несколько лет ему дали «белый билет».
   После школы отец несколько лет учился в художественном ущилище.
   Рисовал очень хорошо. Много рисунков до сих пор сохранилось. Мать их бережет. Некоторые из них испортила старшая сестра Лариса. Обводила рисунки, подставив под них копирку.
   Художником отец не стал. Бросил. Пошел работать на завод. Фрезеровщиком. Стал классным специалистом. Появились деньги, друзья, подруги.
   И увлечение музыкой. Тогда вся молодежь была без ума от Элвиса Пресли, Чуби Чеккера, оркестра Глена Миллера, братьев Гершвиных. По большому блату отец купил себе магнитофон «Днепр». Начал коллекционировать пластинки, бобины. Музыка ревела из открытого окна. Танцы до утра, когда бабушка была в ночную смену, а дед ходил по друзьям и подругам.
   Вот пожалуй об одном эпизоде с музыкой у меня и осталось самое яркое впечатление об отце.
   Я не помню сколько лет мне было. Может пять или больше?
   Помню яркое летнее солнце, бьющее мне в лицо и мешавшее подольше понежиться в постели.
   Долгий звонок в дверь. Радостное восклицание отца: – Привет Аркадий!
   Шепот в коридоре, еле слышное позвякивание бутылок на кухне. Восклицание отца: – Ну, ну, мне чуть-чуть. Ты же знаешь. Я пока за «маму». Ира на привоз смоталась. Хорошо Лариску с собой прихватила.
   Отец до того случая не пил, вернее, самую малость. Поднимал, тосты, наливал всем до краев, подзадоривал малопьющих, шутил, но сам не пил. Отпивал глоток и ставил рюмку в сторону.
   Дяда Аркаша, как я его называл, жил под Одессой. С отцом его связывала любовь к музыке. Но в отличие от отца, которому нравилось все хорошее, как западное так и советское, а особенно Утесов, увлекался только рок-н-ролом.
   – Привет Мишка! Где твоя улыбка? Как дела пацан? Крутишь папины диски? Ну-ну, спи пока!
   – Анатолий, слышал, «сходка» сегодня в «Шевченко». Корми пацана и пойдем. А пока ставь бобину с Пресли, побалдеем на диске «Джи ай Блюз.» Убойные вещи!
   Отец поставил бобину на магнитофон, включил его и вышел. Дядя Аркаша подкрутил громкость и не своим голосом завыл:
   – Зум дэм зум дэм, штрет ин сет ин лав.
   Отец хлопотал на кухне. Но не выдержал – с дымящей сковородкой стал в дверном проеме и тоже начал подпевать.
   Наскоро покормив меня, присоединился к дяде Аркаше.
   Дядя Аркаша, к тому времени хорошо подогретый портвейном, вовсю вытанцовывал в центре комнаты. Смешно было смотреть как его тонкие ноги, обтянутые брюками дудочкой, выписывают замысловатые кренделя. Будто танцует аист!
   Отец не отставал. Тапочки, надетые на босу ногу часто падали.
   – Давай жару Толян! Вот так, вот так! Эх крак ин море чрай!
   – Мишка, а ты чего? Присоединяйся! Дядя Аркаша тебя научит!
   Но я учиться не хотел. Хотя музыка мне нравилась. Особенно когда гремел барабан. Чем громче, тем лучше! И певец тоже мне нравился.
   Ю эй нот кмон хаунд дог, крак ин море чрай.

   Дядя Аркаша откинул голову назад весь изогнулся, не переставая двигать ногами. Еще чуть-чуть и достал бы макушкой пол, но не удержался – упал. Ничуть не смутившись, вскочил на ноги и продолжил дикий танец.
   – Давай Толян, давай!
   – А ну, прекратите безобразия! – истерически завопила соседка снизу.
   – Тунеядцы, алкоголики, стиляги паршивые!
   – Толик! Ты меня слышишь! Немедленно прекрати!
   Отец прекратил.
   Разгоряченный дядя Аркаша плюхнулся на софу. Пот градом катил с него. Безрукавка промокла насквозь.
   – Вот так пацан! Не дадут простому советскому человеку отдохнуть.
   – Толян! Тащи диски! Покажи с чем пойдешь!
   Отец принес большой коричневый портфель с двумя блестящими замками, пододвинул стул поближе к софе и вытащил пачку больших черных пластинок.
   – Итак, – по иностранному сказал отец. – Что мы имеем. Четыре советского на 78, один Утесов, два Чака Берри на костях и один импортный ЛП-сборняк.
   – Не густо старик. Хотя да: ты пару штук на прошлом сходняке сдал. Значит бабки есть. А, старик!
   – Да есть, есть. Кончай базар при Мишке. Буду брать большой Поля Анки или пару миньонов Фэта Доминго. На прошлой сходке Вовчик предлагал.
   – Чем слушать черных, лучше бы Пресли прикупил. В прочем дело твое.
   – У меня вот посмотри:
   И дядя Аркаша полез в свой портфель. Неторопясь вытащил пачку пластинок, пересчитал. Зачем-то закрыл один глаз, сощурился и отдал диски отцу.
   – Ну ты даешь Аркадий! От лучшего друга заныкал диск! Давай я быстро катну его.
   Но «катнуть» диск отец не успел. На лестничной клетке послышались голоса, зазвенел звонок, отец заметался по квартире, наводя порядок.
   Потом махнул рукой, пошел открывать дверь.
   Пришла мама с Ларисой.
   Лариса с порога вокликнула: Что пока мамы нет, а вы пьете!
   – Да нет, ты что! – виновато отозвался отец.
   – Так точно! Не пьем! – мотнул головой дядя Аркаша и нечаянно ударился об стоящий на столе чайник.
   – Ну все понятно. Веселье начинается! Идете на сходу! – то ли с вызовом, то ли с отчаянием произнесла мама.
   – Ну не сердись, котик, – так отец называл маму, – мы всего только на часок. Обменяем и сразу назад. Вот и Мишку прогуляем.
   И подхватив меня начал одевать штаны со шлейками. На голову тюбитейку, на ноги сандали. И я уже на лестнице.

   Как мы добирались в парк я помню плохо. Отец всю дорогу что-то пытался объяснить дяде Аркаше. Тот его почти не слушал. Шел, размахивая руками, дымел сигаретой «Мальборо». Не пропускал ни одной красивой «тетки», отпуская вслед им комплименты. Некоторые из «тетек» крутили у виска пальцем, некоторые застенчиво хихикали, а одна даже остановилась и поманила дядю Аркашу пальцем. Дядя Аркаша ринулся к ней, но отец удержал его. Сказал, что запросто поймает какой-то «трипак». Так и шли. Возле самого парка к нам подошли трое «дядек» и попросили показать наши пластинки. Отец сказал, что ничего нет.
   А когда отошли от них показал пальцем на заплаканную «тетьку» с распахнутым пустым портфелем у ног и кричащего рядом «дядьку»: «Дура!!! Я же сказал до «сходки» ничего никому не показывать! Куда они хоть побежали?»
   Но тетька только плакала и отчаянно махала головой.
   Но вот мы наконец пришли. «Сходка» встретила нас невероятным шумом, пестрением снующих туда-сюда «дядек», какими-то непонятными запахами и какой-то нервозностью, ожиданием чего-то.
   Меня посадили на скамейку у центральной клумбы и сказали никуда не ходить.
   Отец с дядей Аркашей расстегнули свои портфели, еще раз пересчитали пластинки, взяли их под мышку и с деловым видом ринулись в толпу.
   Я сначала следил за ними, потом все закрутилось, перемешалось. Отца я уже не видел.
   Нагнулся, поймал большого кузнечика, оторвав ему крылья пустил ползать по скамейке. Потом услыхал чириканье птенца в кустах и всецело занялся его поисками. Сначала сидя на скамейке, затем в кустарнике. Заигрался и не обратил внимание на наступившую тишину.
   И лишь только громкий крик «атас менты» вернул меня на землю.
   Боже, что тут началось! Раздирая кустарник, десятки людей ринулись прочь. Кто-то упал, кто-то кричал, кто-то звал.
   Затем все побежали обратно, на ходу перепрыгивая через скамейки и клумбы. Сквозь невероятный шум я услышал крик отца:
   – Мишка, ты где! Я ответил, но рев толпы поглотил мои слова.
   Потом все как-то разом опустело. И я увидел дядю Аркашу, которого под руку вел милиционер к милицейскому бобику, который стоял невдалеке.
   Дядя Аркаша сопротивлялся, упирался. Но не сильно, потому что к тому времени его сильно развезло. И как говорил отец: пьяному море по колено.
   Я страшно перепугался. Выбрался из кустов, разом забыв о птенце. Сел на скамейку. И начал жалобно скулить.
   Внезапно услыхал голос отца за спиной:
   – Сынок, ты посиди тут еще, я сейчас. Я положу сзади в кустах свой портфель. Посмотри за ним.
   Портфель я пододвинул к себе и зажал между ног. Глазами следил куда пойдет отец.
   Отец пошел прямо к милиционеру.
   Окликнул его: «Товарищ капитан отпустите вы его!»
   Но то ли товарищ капитан не услыхал, то ли не посчитал нужным ответить или даже оглянуться – препровождение дяди Аркаши в «бобик» продолжалось. Некоторое время отец плелся за ними. Затем как-то подтянулся, распрямился и рыбкой бросился между дядей Аркашей и капитаном.
   – А черт! – вскричал капитан, старшина ко мне!
   Из раскрытых дверей бобика выскочил еще один милиционер, побежал, на ходу крича:
   – Стоять! Стрелять буду!
   Отец с капитаном качались в пыли. Капитан пытался вскочить, но отец хватал его за ноги. Дядя Аркаша качаясь из стороны в сторону, натыкаясь на скамейки, бежал прочь. Старшина в нерешительности остановился, решая в какую сторону бежать. Потом посмотрел на переполненный «стилягами» и «спекулянтами» «бобик» – побежал на выручку к капитану.
   Тем временем капитан оправился от неожиданности. Ловким приемом заломил отцу руку за спину. Поднял его с земли.
   На асфальте валялся распахнутый портфель дяди Аркаши. Часть дисков из него высыпалась.
   Подскочил старшина. Со всего маха дал отцу затрещину. Потом что было силы пнул портфель ногой. Рассыпавшиеся диски стал топтать. Пластинки лопались и хрустели как тонкий лед под ногами.
   – Что вы делаете! – закричал отец, – это же Утесов!
   – А нам маланская музыка не нужна! Вишь – ты Мясоедовская улица! А Колымская не хошь! И продолжал топтать диски.
   – А черт! – эта не ломается. Нагнулся, поднял ее, взяв в обе руки, ударил пластинкой отцу по голове. Пластинка осталась цела.
   – Смотрите, товарищ капитан, не бьется!
   – Долгоиграющая, – процедил сквозь зубы капитан, а ну пошел.
   Наскоро собрав уцелевшие диски, старшина взял отца за свободную руку и вместе с капитаном повел его к машине.
   – Стой! – с болью выкрикнул отец, у меня пацан остался!
   – Мишка, бери портфель, иди сюда.
   Полуживой от страха, волоча тяжеленный портфель, я поплелся за отцом, старшиной и капитаном.
   Из машины выпрыгнули еще два милиционера. Отца пинком запихнули в переполненный кузов, туда же сел старшина. Меня вместе с портфелем втиснули между водителем и капитаном на переднее сиденье.
   – В отделение, – приказал капитал водителю.
   Машина чихнула, засопела, задергалась и поехала.
   Как мы ехали, куда, по каким улицам, я не помню. Наверно, из-за того что мал был и мог видеть через стекло только верхние этажи домов, да верхушки деревьев.
   Помню как машина остановилась в каком-то дворе, где пахло бензином и карболкой.
   Помню растерянного отца, крутящего головой во все стороны и зовущего-Мишка! Ты где! Отзовись!
   – Я тут папа!
   Отец не слышал меня. Вокруг стояла страшная суета, крики мат, хлопанье дверей. Были слышны хлесткие удары, ноющий плач.
   Все вокруг дышало какой-то безисходностью.
   Милиционер за руку затащил меня в длинный, полутемный и прокуренный коридор. Посадил на скамейку у кабинета куда завели отца. И предоставил самому себе. Поначалу я сидел сам не свой от страха. Боялся поднять голову. Смотрел в одну точку – раздавленный окурок под ногами. Шум, суета вокруг куда-то ушли. Голоса доносились из ниоткуда. Что-то возле самого уха шепелявил старый дядька. От него неприятно пахло.
   Дядька часто наклонялся ко мне. Пытался разговорить. Я отодвигался от него все дальше и дальше. Пока не оказался у самой двери кабинета, куда завели отца. Дверь кабинета была плотно прикрыта, но была настолько ветхой и тонкой, что я все прекрасно слышал.
   Кто-то стучал на пишущей машинке. В паузах нудным голосом спрашивал о непонятных мне вещах, вроде «скажите привлекались вы, если да-когда, по какой статье», или «сдай своего кореша, а я на тебя я составлю «липу с повинной».
   Другой голос-резкий и неприятный ругался матом:
   – Я тебя… моржовый упрашивать не буду! Чьи пластинки? Твои! Бабки на дисках делал! Подписывай!
   Но видать тот к кому обращались подписывать не хотел, потому что тут же послышался хлопок, как будто удар ногой по мячу, немного погодя – почти собачье скуление.
   Потом раздался голос отца:
   – Вы не имеете права так обращаться с задержанным. Ни я, ни этот парень не занимались спекуляцией. Мы обменивали диски.
   Резкий и неприятный голос закричал на отца:
   – Заткнись п… p, а то и ты получишь.
   Нудный голос урезонил сослуживца:
   – Сергей, успокойся. А то товарищ Анатолий жалобу на нас напишет. Прокурору. Анатолий у нас умный – папаша в органах работал.
   И продолжил: – И так Анатолий – договорились?
   – Ни о чем я с вами договариваться не буду!
   – В портфеле диски мои, эти мне не подсовывайте. Пластинки менял. Где мой сын!
   – Ладно… Толик. Посидишь-ка ты в КПЗ с дней несколько, пацана в детприемник сдадим, а там видно будет. Пошли.
   Дверь распахнулась. И я увидал отца. Бледного, в раздертой рубашке с растрепанными волосами и какого-то отчаянно-отрешенного. Отец не сразу и меня заметил.
   – Мишка! Сынок, ты тут!
   Папа схватил меня на руки, прижал к себе и… заплакал.
   Таким отца я больше никогда не видал. Сзади в дверном проеме застрял милиционер.
   – Давай Толян, давай! Не задерживай движение!
   Отец резко развернулся и сказал милиционеру:
   – Я согласен!
   – Что согласен, – не сразу понял капитан, в КПЗ что-ли? Дак твоего согласия и не требуется.
   – Согласен подписать.
   – А, ну тогда дело другое.
   – Только никуда без сына не пойду.
   – А я и не возражаю, перейдем в другой кабинет.
   Мы перешли в смежный кабинет. Маленький с одним столом двумя стульями. Мне места не досталось. Капитан вытащил откуда-то пустую коробку, бросил в нее пару книг и приказал молчать.
   – Итак Анатолий. На тебя есть показания твоего кореша.
   Тихо, тихо. Знаю что он не твой товарищ, но показания есть. Сергей с него «бумагу» взял.
   – Ты парень неплохой. Вот и сын какой у тебя. Жена. Небось любит тебя. А? И на работе тебя уважают.
   – А тут такое дело. Спекуляция! Статья… Суд, а дальше тюрьма. И прощай Мишка, жена, друзья. А Анатолий?
   – Или сделаем иначе. Я показания пока оставлю у себя. Пока. Положу в сейф. А ты у меня их выменяешь, как на «сходке».
   И капитан довольно улыбнулся собственной остроте.
   – А выменяешь ты их у меня на небольшую информацию о своих корешах со «сходки». Кто что менял, кому что продал.
   – Договорились? Подписывай.
   Отец молчал. Смотрел прямо перед собой. Обе руки лежали на столе. Правая стиснута в кулак. Как будто он хотел этим самым кулаком стукнуть напротив сидящего.
   Подталкиваемую милиционером ручку долго не хотел брать. И лишь после окрика взял и, не читая расписался.
   – Вот и лады. Теперь часто будем встречаться, – произнес капитан Можешь быть свободен. Пока.

   Мы вышли на улицу. Домой пошли не сразу. Отец все шел и шел, о чем-то думая. Со мной не разговаривал. Я хотел есть, теребил отца за рукав. Но отец казалось не замечал меня. Только на перекрестках брал меня за руку и крепко держал пока мы переходили улицу. Потом наверно, что-то решил для себя. Повернулся ко мне, попытался улыбнуться, спросил:
   – Мишка, ты голодный. Да? А ну их всех к чертям – милицию, капитанов, сергеев. Пошли домой!
   Двери открыла мама. Мне сразу дали есть. Отец с мамой закрылись на кухне и долго о чем-то говорили. Говорили – тихо. Но несколько раз отец громко повторил:
   – Этого никогда не будет!
   Мама плакала. Я стучался в дверь, но мне не открыли.

   Наступил сентябрь. За ним октябрь. Отец очень изменился.
   С работы сразу шел домой. Дядя Аркаша был у нас всего один раз. Недолго.
   Отец никуда с ним не пошел. На «сходку» отец ходить перестал. Музыку слушал, но на сходку не ходил.
   Несколько раз возвращался домой поздно. Какой-то подавленный. Ничего никому не рассказывал. Только часто повторял:
   – Вот сволочь! Вот сволочь!
   Мама наверно знала, и где он был и почему такой расстроенный, потому что ни о чем его не распрашивала.
   Потом пришел ноябрь. Были выборы. Как потом рассказала мама, одним из кандидатов в депутаты городского совета был тот самый капитан, только теперь уже майор.
   Тот день был пасмурный. Шел дождь. Все рано встали. Завтракали. Мама убеждала отца пойти проголосовать. Отец отказывался. Родители поспорили.
   Затем мать одела Ларису и вместе с ней пошла на избирательный участок. Сказала что на обратном пути зайдет к подруге.
   Отец долго слушал магнитофон. Потом также долго смотрел в окно. Затем начал было одеваться, но передумал. Снова включил музыку.
   И опять долго-долго слушал.
   Слушал все те же записи Элвиса.
   Пластинок у него уже не было. Все что было забрали в отделении.
   Ю эй нот кмон хаунд дог, крак ин море чрай.

   Веселая музыка. Но только теперь отец не смеялся, не танцевал и даже не подпевал. Молча сидел и о чем-то думал.
   Когда за окном потемнело, отец вдруг засобирался. Засуетился. Начал искать свой паспорт. Наспех наложил мне в тарелку полуостывшие макароны. Сказал чтоб я все съел. Одел свое потертое демисезонное пальто. Уже почти вышел, но остановился в дверях, улыбнулся мне и сказал на прощанье:
   – Мишка, где твоя улыбка.
   Больше отца я не видал.
   Скоро пришла мама с Ларисой. Раскрасневшиеся от легкого морозца, слегка возбужденные от впечатлений полученных в гостях. Про отца как-то забыли. Вручили мне гостинец от маминой подруги.
   Лариса взахлеб рассказывала какой большой и важный кот.
   У тети Наташи. Мама взялась звонить знакомым. Телефон некоторое время был занят. Наверно, поэтому к нам не могли дозвониться.
   В дверь постучала соседка, позвала маму к телефону. Сообщила что звонят из больницы. У нас все время занято.
   Мама пришла вся в слезах, сказала, что папу вызвали в милицию, а он пришел пьяный. Упал со ступенек крыльца отделения и сильно разбил голову. Его забрала скорая.
   Папа умер на следующий день, не приходя в сознание. На время похорон меня забрал к себе дед. Попросила мама. Когда мне было 3 года, меня до смерти напугал мертвый сосед. Месяц я не разговаривал. Рисковать здоровьем ребенка больше не хотели. Про смерть отца мне сразу не сказали. Узнал я об этом много дней спустя. А пока «папа был в командировке».
   

комментариев нет  

Отпишись
Ваш лимит — 2000 букв

Включите отображение картинок в браузере  →