Интеллектуальные развлечения. Интересные иллюзии, логические игры и загадки.

Добро пожаловать В МИР ЗАГАДОК, ОПТИЧЕСКИХ
ИЛЛЮЗИЙ И ИНТЕЛЛЕКТУАЛЬНЫХ РАЗВЛЕЧЕНИЙ
Стоит ли доверять всему, что вы видите? Можно ли увидеть то, что никто не видел? Правда ли, что неподвижные предметы могут двигаться? Почему взрослые и дети видят один и тот же предмет по разному? На этом сайте вы найдете ответы на эти и многие другие вопросы.

Log-in.ru© - мир необычных и интеллектуальных развлечений. Интересные оптические иллюзии, обманы зрения, логические флеш-игры.

Привет! Хочешь стать одним из нас? Определись…    
Если ты уже один из нас, то вход тут.

 

 

Амнезия?   Я новичок 
Это факт...

Интересно

В "Российских железных дорогах" работает 1 миллион 300 тысяч сотрудников.

Еще   [X]

 0 

Foot’Больные люди. Маленькие истории большого спорта (Казаков Илья)

В своей новой книге известный журналист рассказывает истории из жизни главных героев нашего футбола. Тренеры, игроки, президенты клубов и даже министры – все они предстают людьми, с которыми происходят когда смешные, а когда грустные случаи. Людьми, которым ничто человеческое не чуждо – как величие, так и трагикомичность. Жозе Моуринью, Леонид Слуцкий, Андрей Аршавин, Виталий Мутко, Фабио Капелло, Сергей Галицкий – все они показаны с расстояния взгляда.

Год издания: 2015

Цена: 139 руб.



С книгой «Foot’Больные люди. Маленькие истории большого спорта» также читают:

Предпросмотр книги «Foot’Больные люди. Маленькие истории большого спорта»

Foot’Больные люди. Маленькие истории большого спорта

   В своей новой книге известный журналист рассказывает истории из жизни главных героев нашего футбола. Тренеры, игроки, президенты клубов и даже министры – все они предстают людьми, с которыми происходят когда смешные, а когда грустные случаи. Людьми, которым ничто человеческое не чуждо – как величие, так и трагикомичность. Жозе Моуринью, Леонид Слуцкий, Андрей Аршавин, Виталий Мутко, Фабио Капелло, Сергей Галицкий – все они показаны с расстояния взгляда.


Илья Казаков Foot’Больные люди: маленькие истории большого спорта

   Фото И. Казакова на обложке из личного архива автора В оформлении книги и вклейки использованы фотографии А. Федорова В коллаже на обложке использованы фотографии: Валерий Шарифулин / Фото ИТАР-ТАСС; Александр Федоров / Спорт-Экспресс / Фото ИТАР-ТАСС; Imago sportfotodienst / Фото ИТАР-ТАСС; efks / Istockphoto / Thinkstock / Gettyimages.ru

Мечта

   Самое поразительное со мной случалось именно в те моменты, когда я оказывался в шаге от того, чтобы отчаяться и разувериться, но все еще продолжал хранить где-то глубоко внутри себя ту самую мечту. Можно сказать, что Бог испытывал меня, хотя это будет слишком самоуверенно и некорректно. Скорее мне просто давали насладиться радостью от свершившегося во всей полноте, иначе это бы не порождало такого ликования. Сбывалось у меня далеко не всё, но все самое настоящее и нужное сбывалось.

   Так произошло с личной жизнью. С профессией. Я даже комментировать начал неожиданно для самого себя. Пройдя по комментаторскому конкурсу, я был дальновидно зачислен в рядовые сотрудники. Бегал за кассетами, учился монтировать, служил подставкой для микрофона.

   Свой первый сюжет для «Футбольного клуба» я делал на пару с Тимуром Журавлем. 16 сентября 1996 года Вася Уткин отправил нас делать отчет о матче «Динамо» – «Спартак». Я надел на съемку лучшее, что у меня было – и удостоился выговора за белый плащ.
   – В таком виде на футбол ходят не журналисты, а бандиты!
   Трехминутный сюжет мы делали ровно два дня. Писали текст, который Вася безжалостно зачеркивал, говоря, что он вообще никуда не годится. Переписывали, скрипя мозгами и страдая от бессилия, потом переписывали заново, и так шесть раз. Сюжет венчала фраза, которую придумал Тима, ее нам великодушно разрешили оставить: «…но этот мяч встретили могучие кулаки Сметанина». А потом шел ответ Цымбаларя на мой вопрос: «Дорога к «золоту» для «Спартака» теперь открыта?»
   А через семь месяцев случился казус: Леха Андронов как-то проспал и не приехал на репортаж. В 23.00 в последнем туре «Примеры» было мадридское дерби; «Реал», выигрывая, становился чемпионом.
   Мы сидели в легендарной шестнадцатой комнате и ждали обзор тура на НТВ. Сюжеты сделаны, до эфира еще часа полтора. Маслаченко был уже загримирован и развлекал нас, желторотых, роскошными байками.
   – …В гостиницу мы вернулись только под утро. Короткий сон, душ – и на стадион. Мой юный друг, мы выиграли 1:0, и я взял пенальти!
   Мы балдели. Я сейчас пишу это и сам себе завидую – тому, что память моя сохранила столько воспоминаний о Никитиче и что в моей жизни был тот самый «Плюс», со дня основания и до апрельского раскола НТВ в 2001-м. Мы недавно проговорили по телефону с Васей полтора часа, и я сказал ему: «Мне очень повезло, что для меня «Плюс» остался прежним, словно я тогда просто закрыл дверь. Не законсервированным, а живым. Точно я в любой момент могу ее открыть, заглянуть – а там все то же, все так же и все те же»…
   И тут в шестнадцатую ворвался выпускающий редактор. Напуганный и растерянный. Уже восемь минут мадридское дерби шло без комментатора. Комментатор не приехал на матч! Кому-то нужно было немедленно бежать в малый пятиэтажный корпус и комментировать. Чтобы вы понимали, на дворе был девяносто седьмой год. Интернета тогда не существовало от слова «вообще». Мы черпали информацию из газет, новостных лент и телефонных разговоров.
   Дима Федоров, самый старший и самый опытный из нас, сорвался и побежал, на ходу попросив меня распечатать составы и принести ему. Я разволновался от ответственности, прыгнул за компьютер, схватил лист с принтера и побежал вслед за Димой. Нужно было дождаться лифта, спуститься на первый этаж, добежать до подземного перехода, пронестись в другой корпус и добежать в восьмую аппаратную.
   Новый олимпийский корпус использовался для нужд НТВ крайне редко. Я более-менее знал его, потому что именно в нем проходил конкурс комментаторов. Именно там снимали «Чародеев». Свое знаменитое «Люди, ау!!!» Фарада кричал на втором этаже.
   Когда я добежал до аппаратной, Димы в ней не было. Он заблудился. Не напрочь, но основательно. Я тяжело дышал и волновался. Выпускающий волновался еще заметнее. Потом он сказал: «Иди, садись». И я пошел.
   Шла шестнадцатая минута матча. Необходимо было что-то сказать, с чего-то начать. Выпускающий советовал поздороваться и извиниться. Я подумал и сказал первую фразу, прокрутив в голове те две минуты игры, что я увидел:
   – Чем еще можно объяснить такое территориальное преимущество «Реала»?
   Меня после матча поздравляли с хорошей работой. Я млел и гордился. И вспоминал, как за год до этого сидел сначала на РКК, потом на том пакетном производстве, вспоминал минувший тур и мечтал комментировать футбол. Я отчетливо помню ту мысль и то мое настроение. То объявление о комментаторском конкурсе, после которого это желание стало просто осязаемым.
   Со сборной, кстати, у меня произошло что-то похожее. Я начал задумываться о том, как это должно быть интересно – быть пресс-атташе национальной команды, и тут меня отправили в командировку в Лиссабон. А через года три после того моего дебюта мой друг детства по имени Рома, божественно игравший в футбол, начал тосковать о своей уходящей мечте сделать карьеру футболиста. Я позвонил в Сочи Найденову, попросил его посмотреть парня, и тот сказал: «Пусть едет, у меня игроков вообще нет, я из второго дивизиона людей просматриваю».
   Рома обрадовался. Собрался было, но не поехал. Я смотрел на него и не понимал, а он рассудительно говорил мне:
   – С отцом посоветовался. На РКК сейчас зарплаты хорошие, солидный соцпакет. Если уйду, неизвестно – возьмут ли обратно. А тут другой город, получится – не получится… Вот если бы в Москве…
   Я сказал ему: «Подумай еще раз». А надо было бы сказать: «Ты дурак, Рома, вот твой шанс – езжай и цепляйся, это же Высшая лига. А ты можешь, ты просто идеальный центральный хав. Молодой, бесплатный, без запросов».
   Он остался в Москве. Токарь высочайшей квалификации. Вроде доволен жизнью, он всегда был очень светлым и веселым парнем. В нашей команде он был капитаном. На него приходили посмотреть персонально. Даже девочки. В одну из них он был страшно влюблен. Она смотрела с трибуны, как мы играем, и вдруг спросила у соседей:
   – А почему у него на рукаве тряпочка?
   Ей объяснили, что это капитанская повязка. Потом они встречались, пока он не ушел в армию. А она вышла замуж. Потом второй раз. И, кажется, даже третий. У нее дома жила черепашка, и мы с Ромкой однажды нарисовали помадой на ее панцире сердечко, пронзенное стрелой. Нам влетело, и пришлось бежать за тортом и цветами, чтобы вымолить прощение.

Париж

   – Это еще не Париж. Совсем не Париж.
   Дома были как дома, граффити как граффити. Только Париж не был Парижем, пока мы не пересекли Периферик.
   Я сидел сзади, у левого окна. И очень ждал, когда увижу Эйфелеву башню. И Триумфальную арку. И Лувр. Все равно что, но только чтобы это был Париж. Настоящий.
   Мы подъехали к отелю, расплатились, после чего Вася Уткин дал нам полчаса на захват номеров, а потом мы должны были «всей бандой» ехать на аккредитацию.
   Полчаса – это было за глаза. Я был внизу через пятнадцать минут. С двумя тысячами долларов в кармане – всеми моими суточными за сорок дней командировки. Это была немыслимая сумма наличными. Девятьсот я привез обратно и купил на них канадский диван с креслами, а остальные потратил на чемодан подарков и сувениров, да еще на еду. У меня был список из сорока фамилий, и когда я покупал что-то, я ставил галочку напротив очередной из них.
   Я покупал брелоки с футбольным мячом ЧМ-98, талисман Кубка мира – петушка Футикса, вино, сыр и уже не помню, что еще. В музее Дали на Монмартре я купил его часы из «Постоянства памяти». Выглядели они восхитительно, но ходили хреново. В Лансе я обогатился двумя пластиковыми каскетками, раскрашенными в цвета английского флага – среди моих приятелей почему-то преобладали поклонники этой сборной.
   Себе я купил майку с эмблемой ПСЖ – на тот момент еще совершенно обычного клуба, разве что столичного. Мне нравилась ее раскраска. В тот период я еще болел за ЦСКА, и красно-синяя расцветка ласкала глаз сильнее любых других сочетаний.
   В 1998-м болеть за ПСЖ не было глорихантерством. Сходила со сцены та их бразильская плеяда, в чемпионате и Лиге чемпионов они финишировали из рук вон плохо. Но я болел за них, а сказать точнее – интересовался. Так часто бывает – поездка в зарубежный город оборачивается пристрастием к его футбольным клубам. Тима Журавель на собеседовании в сентябре 1996-го рассмешил Васю с Димой Федоровым признанием, что он болеет за «Виченцу». Мы тогда постоянно потешались над этим. А потом и с нами случилось нечто похожее: я с теплотой стал относиться к «Валенсии», «Фиорентине», «Ливерпулю». И конечно же ПСЖ.
   В 1999-м «Плюс» купил чемпионат Франции, и он достался мне. Я выделял из общего ряда парижан и «Ланс» – команды тех двух городов, на чьих стадионах я побывал. Я перечитал Дюма, весь черный сорокапятитомник. Стендаля, Гюго, Золя, Мопассана и, разумеется, Сименона.
   Потом в моей жизни не стало «Плюса» и чемпионата Франции. Но я продолжал читать французов и ездить к ним в гости. Ницца, Монпелье, Париж. Снова Ницца и снова Париж.

   На жеребьевке Кубка мира в Бразилии я познакомился с француженкой, входившей в число руководителей парижского бюро Евроспорта. Мы с ней проговорили часа полтора – сначала о французском футболе, а потом о французской литературе. Это было восхитительно и немного фантастично. В ста метрах от океана, в отеле, где не было никого, кроме футбольных делегаций тридцати двух стран и полиции. Где за соседним столиком курил, пряча сигарету в кулак, Лев, а за другим ван Гал хохотал над какой-то шуткой Капелло.
   Я вспомнил и рассказал своей собеседнице, что мне нравилось у Ромена Гари и Бертрана Блие. Рассказал, как в детстве не пропускал с друзьями ни одного французского фильма. Мы занимали целый ряд в зале, и удовольствие от просмотра было общим. В нашем дворе было четырнадцать одногодков, и это была лучшая детская дружба, которую только можно себе представить…

   Два года назад мы купили Лигу 1. Я был счастлив. Одна из самых любимых и знакомых стран. В следующем году чемпионат Европы пройдет во Франции. Вернуться в страну, которая у тебя была первой, в город, где ты прожил сорок дней, исходив его пешком вдоль и поперек, – это счастье.
   Помню, как первым моим парижским вечером летом 1998 года мы лежали на траве под Эйфелевой башней. Вася вдруг спросил меня:
   – Ну давай, колись: что ты чувствуешь? Это ведь твоя первая страна, интересно сравнить твои ощущения с моими от первой командировки.
   Я не чувствовал тогда ничего. Слишком велик был шок, чтобы понять, что именно происходит со мной. Я просто лежал и смотрел на огни самой известной башни мира.

Без телевизора

   У людей чисто футбольных, мне кажется, преобладают точно такие же мысли. По крайней мере, ни один из тех, кого я звал поработать на ТВ, не отказался. Это Вадим Никонов, Валерий Непомнящий, Сережа Юран. С Игорем Шалимовым, Александром Тархановым, Александром Бородюком и Дмитрием Градиленко мы прошли не через один эфир. И все они, выходя спустя какое-то время из телевизионной студии или комментаторской кабины на стадионе, говорили на первых порах одно и то же: «Какой же непростой у вас труд!»
   Бородюк с Шалимовым и вовсе дебютировали в профессии «с колес». Их повезли на Евро-2004 и Кубок мира-2006, толком не обкатав. Возможно, поэтому их работа не получилась резонансной. Бородюк, вернувшись с турнира, обогатил свой лексикон такими словами, как «обратная связь» и «оптоволокно». Сначала он с удовольствием вставлял их в разговоре, а потом они потихоньку выветрились.
   Лично я получал наибольшее удовольствие от работы в паре с Костей Сарсания. Он на игру смотрел нетривиально и никогда не боялся резких оценок.
   Помню, как однажды мы комментировали с ним со стадиона «Динамо», уже не помню какой матч. Но и по сей день я прекрасно помню то качество игры, вгонявшее в тоску несколько тысяч зрителей на трибунах.
   Борьбы было много, а смысла мало – такой шел футбол. И вот мяч взмыл в воздух, игрок одной команды ударом головы снова послал его в небо, игрок соперника ответил тем же. Так они прыгали и перебрасывались мячом. Как в настольном теннисе, думал я. А у Кости Сарсания возникла иная ассоциация:
   – Когда я был маленьким, по телевизору часто показывали цирковой номер. Бульдоги играли в футбол воздушным шариком. Смотрю на то, что происходит на поле, и вспоминаю этот цирк…
   Но это был уже поздний Сарсания-комментатор. А начинали мы с ним на ВГТРК совсем по-другому. Канал «Спорт» запускался, по сути, в форс-мажорной спешке. Надо было придумать какую-то флагманскую мощную историю. Для этого был выбран чемпионат России по футболу. Собирались показать все восемь матчей каждого тура.
   На дворе было лето 2003 года. В Премьер-лиге играли «Уралан» с «Черноморцем», и организовать прямые трансляции из Элисты с Новороссийском было просто невозможно. Во время матча шла телевизионная запись, затем кассеты доставляли к поезду или самолету, их отправляли в Москву, где уже и происходил процесс озвучивания. Когда в режиме записи, а когда и прямо по ходу эфира.
   Глядя на то, как сейчас выглядит Шаболовка – отремонтированная, напичканная сложной аппаратурой, понимаешь, как много было вложено в материально-техническую базу. А тогда, в 2003-м, там можно было, идя по коридору, споткнуться о старый дырявый линолеум. В комментаторских кабинах стояли старые расшатанные стулья, а экран, глядя в который нужно было вести репортаж, был в лучшем случае с четырнадцатидюймовой диагональю.
   В силу нехватки людей нам с Сарсания в каждом туре доставалось два матча. Обычно один впрямую и один в записи. Вот и в первом туре, который показывали после запуска канала, мы отработали какую-то игру со стадиона, а на следующий день приехали вечером в телецентр, чтобы прокомментировать игру из Элисты. «Уралан» играл с командой своего уровня. Кажется, с ярославским «Шинником».
   Мы уселись перед монитором, зашел режиссер. Обратной связи с аппаратной не было, озвучка должна была идти в эфире, поэтому он хотел обговорить с нами какие-то детали. Обговорил. Пожелал удачи. Вышел, закрыв тяжелую дверь.
   И вскоре сказал со своего пульта нам в наушники:
   – Одна минута до эфира.
   Мы смотрели в темный монитор, настраиваясь. Услышали команду:
   – В эфире, работаем!
   И на экране появилась картинка другого матча. Вышли игроки «Спартака», вышли их соперники.
   – А я с дачи только днем приехал, – сказал режиссер. – Огурцы полол, потом шашлыки жарили. Блин, как же пива хотелось!
   Он не отключил связь с нами. Но это было полбеды. Он случайно нажал на пульте кнопку воспроизведения другого матча. На страну шла трансляция из Элисты, которую нам надо было работать. А мы видели совершенно иное.
   Костя оторопел. Посмотрел на меня безумным взглядом. Я поздоровался с телезрителями и начал репортаж, что-то говоря о погоде, о месте в таблице, о составах. Говорил и все думал, как быть. Оставить его одного хоть на одну минуту в эфире я боялся: Сарсания еще не набил руку и мог надолго замолчать, тем более не видя, что происходит. Послать его к режиссеру тоже было невозможно – просто он не знал, где тот находится.
   И тут мимо нас по коридору кто-то прошел, мимоходом заглянув в окошко. Я замахал руками, точно человек на необитаемом острове при виде парохода.
   Нас увидели. Спасли.
   В перерыве мы с Костей вышли подышать. Вентиляция в комментаторской попросту отсутствовала.
   – Нормально, – сказал Костя, хотя любому было понятно, что это не так.
   – Такая работа, друг! – ответил я.

Малофеев

   – К сорока годам у человека должны быть решены все проблемы, кроме творческих.
   Это, по сути, крючок. На него обычно все и ловятся.
   – Ну и как у тебя с этим? Все проблемы решены?
   Я хмыкаю, если мне хочется проделать этот трюк снова и снова:
   – Кроме творческих.
   Как правило, после этого мы улыбаемся.
   Мне чуть за сорок. Когда я выбрит и мне удалось поспать хотя бы шесть часов, то выгляжу моложе. Когда нет, то я не задумываюсь о том, на сколько лет выгляжу, – не до этого. Творческие проблемы – одна из самых интересных задач, стоящих перед человеком.
   Мой приятель Яша, один из последних учеников гениального Бориса Чайковского, кого больше помнят по музыке к «Женитьбе Бальзаминова» и «Обыкновенному чуду», хотя моя ассоциация с ним – «Подросток» Достоевского, восторженно говорил, когда я захаживал к нему в студию на кофе:
   – Блаженны миротворцы, ибо они будут наречены сынами Божиими! Ты не думал, что миротворцы – это не только те, кто останавливает распри, но и творцы? Мира творцы?
   Яша писал мне музыку для документального фильма о Малофееве, который я рискнул снять в Пскове в 1999-м, и мне не хотелось сбивать его с романтического настроения. Возможно, он был прав, возможно, нет, но его настроение создавало отличную мотивацию для работы.
   Музыку он написал отличную. Причем совершенно бесплатно. Денег у меня тогда не было, бюджета на такие вещи у «Плюса» тоже не было.
   Когда нас познакомили, Яша сказал в ответ на мое смущенное бормотание только одну фразу:
   – Я готов. Но у меня одно условие: музыка должна быть серьезной!
   Музыка в фильм не вошла. Яша затянул и опоздал со сроками. Пришлось накладывать другую. В частности, «Лили Марлен». Характеру Малофеева она подходила больше.

   В Пскове Эдуард Васильич работал с командой, игравшей в КФК – третьем дивизионе. Вывел ее во Вторую лигу. И десятерых ребят из того состава сразу забрали в Высшую лигу. Цветкова – в «Зенит», Виноградова – в «Крылья».
   Малофееву тогда было около шестидесяти. Он был не востребован и ругал Колоскова, считая его виновником своей опалы. Я недальновидно упомянул Бышовца. Незадолго до той поездки я брал большое интервью у мэтра в его квартире на Чистых прудах («Илюша, обрати внимание – мой сосед Олег Табаков»; «Интервью будем записывать под нашим семейным портретом»). Тогда Бышовец сказал, что тренер может работать только до шестидесяти. А потом – в учителя, наставники и эксперты.
   Я не знал всей сложности их отношений. Что когда динамовское руководство в разгар сезона отправило Малофеева на «недельку» в санаторий «восстановиться от переутомления», он включил в санатории телевизор и увидел сюжет о только что возглавившем «Динамо» Бышовце. После этого Эдуард Васильич багровел при одном упоминании этой фамилии.
   – Так это Бышовец в шестьдесят собирается заканчивать. Может, ему белков в организме не хватает. А я до девяноста лет будут тренировать, а жить буду до ста десяти. У нас в роду все были крепкие!
   И Малофеев перекрестился с холма возле Псково-Печерской лавры на блестевшие купола.
   В 1999-м темы валялись под ногами. Надо было только ездить, и я ездил. Охотно путешествовал по стране – в Ярославль, Набережные Челны, Саратов, Самару. Но ни один город мне не запал в душу так, как Псков.
   Там я сдружился с Лешей Масловым, местным спортивным журналистом. Одинокий, худющий, в неизменном джинсовом костюме, с длинными волосами и бородкой, он стал моим спутником на все три дня командировки. Вместе с ним мы смотались в Пушкинские горы и Изборск на выделенной клубом для меня синей «шестерке». Было тепло, в салоне привычно пахло бензином, и этот запах теперь отчетливо ассоциируется у меня с Псковщиной.
   Когда я уезжал в Москву, Леша подарил мне тоненькую книжку академического формата со своими миниатюрами. Я взял без особого интереса, вежливо поблагодарил, открыл, когда поезд тронулся… и провалился в нее.
   У Леши был талант. Одну из миниатюр я помню наизусть:

   Я… я… я… убью… убью ее.
   Да! Я обязательно убью ее – она достойна смерти. Вернее, она не достойна ничего, кроме смерти…
   Я… убью ее… за вранье. За вранье мне… за вранье самой себе!.. Хм… вот это вряд ли…
   Я убью ее… за то, что она любит только жизнь… только себя в жизни…
   Я убью ее… Хотя и не смогу прикоснуться к ней… Хотя я готов стать перед ней на колени и вымаливать прощение, сам не зная за что…
   Но я убью ее!
   Да, я убью ее…
   Я убью ее…
   Я убью ее…
   Я… убью… ее…
   Я…
   Я… люблю… ее…
   Я люблю ее.

   Мы иногда созванивались. Потом он перестал отвечать на звонки.
   Когда через год я снова приехал в Псков с другом в отпуск, встречавший нас экс-директор клуба, бывший каперанг, ходивший когда-то по северным морям на подводной лодке, отвез нас на Гороховое озеро. Достал из багажника упаковку пива, и мы уселись на лавочке у воды.
   – Как дела у Леши Маслова? – спросил я.
   – Спился. Умер месяц назад, – по-армейски лаконично ответил Виктор Петрович.
   У Леши к сорока годам не была решена ни одна проблема. Даже творческая. Писал он вдохновенно и талантливо, но это было тогда мало кому нужно. Когда я через много лет открыл для себя Горчева, то у меня было странное чувство, что мы с ним давно знакомы. Его тексты напоминали мне масловские. Может быть, поэтому я не удивился, узнав, что Горчев тоже умер на Псковщине и примерно в том же возрасте…
   А Малофеева я с тех пор видел только однажды – на Кубке Содружества. Его минская команда здорово играла, на трибунах было много известных лиц, пришедших специально посмотреть на его футбол.
   Матч закончился, Эдуард Васильич шел к раздевалке и увидел нас с Бородюком, стоящих в футбольном отсеке. Засиял, подошел, мы расцеловались.
   Рядом стояли еще два его бывших подопечных по «Динамо». Мялись, но поздоровались.
   – Век бы вас, бл… й, не видеть, – сказал Малофеев и пошел в раздевалку бодрой походкой.
   Ему было около шестидесяти пяти. И все проблемы у него, гениального советского тренера, были решены.
   Кроме творческих.

Поэт в «Сатурне»

   Я пишу эти строки в электричке. Скоро семь. Поразительно, как с годами у человека развивается умение вставать засветло без особых проблем. Сегодня понедельник, и ровно через неделю мне предстоит мотаться в сторону Химок. Сборная садится на первый сбор в этом году. Нужно будет выезжать в шесть, и то не факт, что ты долетишь до отеля без пробок. На первый день сентябрьского сбора я ехал пять часов, выехав в шесть. На МКАДе перевернулась фура, и дорога встала.

   Первый сбор при Капелло был в Раменском. И туда радиальными дорогами я доезжал ровно за час. Выезжая не в шесть, а в восемь. На поиск базы в Кратове уходило столько же времени. Каждый раз, когда я приезжаю туда, я улыбаюсь, вспоминая, как вез в помощь Андрюше Гордееву моего дорогого друга Сашу Вулыха.
   – Нам тяжело, – говорил он на другом конце телефонного провода, – эмоций не осталось. Но ничего, справимся. Я им говорю: ребятки, дорогие мои, соберитесь, вы такие молодцы!
   У Вудхауза в саге о лорде Эмсворте есть рассказ о девочке в саду. Она всем говорит «спасибо», добра и ласкова настолько, что даже Ницше пустил бы слезу умиления, встреться они в реальной жизни. Андрей Львович – визуализация той девочки. В футболе я встречал только еще одного человека, настолько открытого и фантастически приветливого при ярком таланте. Это врач сборной Эдуард Безуглов. Если Безуглов с Гордеевым окажутся рядом, их мимимишность должна зашкаливать.
   «Сатурн» при Гордееве стартовал восхитительно. Могу путать цифры, но вроде была серия из семи побед и трех ничьих – и это после аутсайдерства с Ребером. Но чем дальше, тем натужнее шла серия. Гордеев волновался и спросил у меня совета.
   Советовать что-то футбольное было бы нелепо. Я вспомнил, как раньше в команды приезжали артисты. Выступить перед игроками, дать им новых эмоций. Зритель, правда, должен быть подготовлен и настроен соответствующе. А то однажды Сан Саныч Севидов пригласил в Новогорск Вячеслава Малежика. Тот пел, потом замер. Показал на Васю Каратаева, который сидел в первом ряду. Сказал опустошенно, что не может петь, когда с таким лицом человек перед ним сидит. Каратаев возмутился:
   – Че такое? Давай пой, если артист! А то заканчивай, и в баню пойдем.
   Гордеев заинтересовался было моим предложением, но тут же осекся. Вспомнил, что с финансами дела плохи, денег на артистов не найти.
   – Да какие деньги! – сказал я. – Те, кто любит футбол, и так приедут.
   Я позвонил Саше Вулыху. Гению, который вместе с Орлушей и Степанцовым вновь сделал поэзию модной, а поэтические вечера – событиями. Саша болел за «Спартак», дружил с Черчесовым лет двадцать, а после моей свадьбы стал культовым персонажем для столь разных людей, как Непомнящий и Корнеев.
   – Замечательно! – ответил Саша. – «Эльвиру Гуляеву» прочту, «Балладу о «Роллс-Ройсе», «О незадачливом киллере».
   Мы приехали на базу накануне игры с нальчикским «Спартаком». Только что закончилась установка, у дверей боролся со ступеньками и костылями Вадик Евсеев. Нас ждали в конференц-зале. Тридцать человек в адидасовских костюмах на фоне офисных бледно-серых стен.
   Гордеев увидел нас и разволновался. Сказал что-то общеукрепляющее:
   – К нам приехали друзья… Близкие по духу… Поддержать… Поэт… Стихи всегда помогают… Пушкин, Лермонтов, Маяковский… Мы любим их с детства. Правда, Илья?
   Я тоже заволновался. А потом увидел такие знакомые лица. Каряка, Парфенов, Лоськов, Нахушев. Это была если не родная, но такая близкая банда, что я успокоился. Просто старался не смотреть на Зелао. Кариока свое выражение лица точно перенял у него.
   Сказал, какие они молодцы, как приятно за них теперь переживать. Затем, представив им Сашу, я опустился на свой стул.
   Вулых волновался так же, как в ту ночь, когда его с шубой жены в руках забрали ночью в милицию. Он положил жену в роддом, денег на такси не было, и пришлось идти пешком через пол-Москвы. Вернее, ему нужно было идти через пол-Москвы, а прошел он метров двести от силы.
   – Ну что, друзья, – бодрясь, начал он. – Я приехал к вам почитать свои стихи…
   Зал смотрел недоумевающе, почти как Вася Каратаев на Малежика. И это Сашу взбодрило.
   – Уверен, – сказал он уже бодрее, – что команду, где играет Вадик Евсеев, словом «х…» не испугаешь.
   Все посмотрели на Гордеева. С каким-то новым недоумением. Андрюша Гордеев краснел, переходя от розового цвета к пунцовому.
   – Поэтому для вас моя поэма «Эльвира Гуляева». Илье она очень нравится!
… – Любимая, пожалуйста, скажи,
Мы в загс идем сегодня или завтра?
– Сейчас!
– Тогда я вызову такси? —
Перделеле ее целует нежно.
– А мы кого на свадьбу пригласим?
– Мутко и Гуса Хиддинка, конечно!
– О да! – она сказала нараспев. —
Потом еще – Киркорова, Мазая,
И чтобы нас поздравил Герман Греф —
Мне хочется позвать министра, зая!
– На нашу свадьбу Грефа пригласить?
Ты с ним была?
– Пойми, не в этом дело…
Я не могу тебе все объяснить,
Наверно, я от счастья одурела!..

   В музее Маяковского публика рыдала от смеха. На базе в Кратове было тихо, и недоумение ощущалось физически. Мой лоб был в испарине. На Гордеева было страшно смотреть. На Вулыха тоже.
   Ни смешочка, ни ухмылки.
   – «Баллада о «Роллс-Ройсе»», – объявил Саша.
…Я помню, как-то летом жарким,
Пылающим, как Жанна д’Арк,
К любовнице Камилле Паркер
Возил я Чарльза в Риджент-парк.
Я помню аромат «Шанели»,
Когда в салоне, как змею,
Волтузил жопой по панели
Принц Чарльз любовницу свою,
А после, как бывало часто,
Храня достоинство в груди,
Я вез обратно принца Чарльза
Домой, к законной леди Ди…

   Хрюкнул от смеха Лоськов. Забился, уткнувшись лбом в спинку стула, Парфенов. Зал вел себя как надо. Я расслабился и начал ухмыляться вместе с ребятами.
   На следующей поэме ржали в голос. Мат никого не смущал, его даже угадывали и подсказывали. Было классно. И тут Гордеев встал и вышел в центр.
   – Большое спасибо! Давайте поблагодарим наших друзей.
   Вулыху аплодировали. С удовольствием. Спрашивали адрес сайта.
   Андрей Львович отвел нас поужинать в столовую. Я не понимал, почему он такой скованный. Сказал ему: «Давай колись».
   – Понимаешь, – Андрюша смотрел не прямо в глаза, а в сторону, – я сегодня тренировку остановил. Сказал: «Ну вы же нормальные люди, на стадион ваши жены ходят, дети. Давайте без мата. Рабочий момент, когда по ногам попадут, – это нормально. А все остальное давайте уберем!»
   Мы заржали. Вулых утирал слезы, вспоминая свое приветствие команде после внушения Гордеева: «Уверен, что команду, где играет Вадик Евсеев, словом «х…» не испугаешь»…
   Львович посмотрел на нас и наконец расслабился, захохотал. Сначала тихо, а потом и в полный голос.
   Мне было тридцать семь, Гордееву – тридцать четыре. Я отчаянно за него болел, а он всегда поддерживал меня. Следующий Новый год мы встречали вместе, за городом. Он купил устриц, я никогда не открывал их самостоятельно. Страдал, пыхтел, сердился на себя, а потом оказалось, что мне выдали сломанный нож.
   Я хотел пожаловаться Андрею, но он пропал в соседней комнате с телефоном в руке. Говорил с Игорем Ефремовым, тогда президентом «Сатурна».
   А через несколько дней «Сатурн» умер. Или его убили, не знаю.

Семин и лошадь

   Юрий Палыч получился не очень, но мы ведь и так знаем, как он выглядит. Фотографировал Женя Дзичковский.
   Когда меня сейчас спрашивают о том, кем я хочу быть (парадокс, конечно, но мне действительно до сих пор задают этот вопрос; надеюсь, имея в виду какую-то новую возможность реализации), я отвечаю двумя словами: «Счастливым дедушкой».
   По мне, это лучшее, что может произойти с мужчиной. Прожить хорошую и не самую короткую жизнь. Дождаться внуков, желательно не растеряв сил, и возиться с ними, вновь проживая те радости, которые испытал в отцовстве.
   Мне до внуков пока еще далеко. Но когда я, возясь с сыном, заново вижу себя и вспоминаю себя мальчишкой, то почему-то уверен, что любой дедушка, занимаясь со своими внуками, вновь видит себя отцом.
   Юрий Палыч на фото выглядит абсолютно счастливым. Да он, наверное, и есть абсолютно счастливый человек. Мы снимали его для второго сезона «Историй футбола». Уже можно рассказать, только месяц до премьеры.
   Женя готовился к выезду на съемку обстоятельно. Хотя журналисту с его опытом и талантом можно было бы подойти к делу проще. Но то ли это в крови, то ли телевидение для босса пресс-службы РФС дело еще сравнительно новое, но мы переписывались в чате, проговаривая все темы и вопросы. Это вообще наша хорошая привычка. Мы и первый сезон «Историй» делали вместе, от сценариев до монтажа. У нас не было такого: «Это моя тема, а это твоя». Все вместе, все на подхвате, если надо.
   И тут, к моему удивлению, оказалось, что Женя не знает историю про Хосту. Он-то, сочинец! Точнее, не про Хосту, а про «Локомотив» в Хосте. А если еще точнее, то про «Локомотив» в Хосте перед матчами с «Лацио» на Кубок Кубков.
   Та команда была легендой. От спортивных результатов и общей любви к ней до миллиона баек. Я бы рассказал здесь некоторые из них, но не могу – это с грифом «для служебного пользования».
   Но эту байку попробую рассказать.

   «Локомотив» с Семиным дважды доходил до полуфинала Кубка Кубков. Это запредельно высокий результат для конца девяностых. Первая попытка смотрелась для многих удачной случайностью. Второе победное шествие по этому еврокубку уже производило впечатление мощи и солидности. «Локо» шел напролом, пока в одной второй не попал на римлян.
   Жребий был убийственный. Годом ранее «Лацио» играл в финале Кубка УЕФА, уступив «Интеру» с гениальным Рональдо. Тренер Эрикссон, игроки Вьери, Манчини, Салас, Недвед, Алмейда. Супербанда, а не команда.
   Чтобы лучше подготовиться к матчам, Семин вывез команду на сбор в Хосту. Гонял как сидоровых коз. И к концу сбора понял, что игроки «наелись». Решил вместо тренировки устроить восстановительные процедуры – шашлык на природе.
   Зарезали ягненка. Взяли ящик красного на команду и две бутылки «беленькой» для персонала. Приехали в горы, опустили бутылки в ручей – остудить. Дрова, дымок, солнце. Солнце в конце марта в Сочи – это, скажу я вам, чудо чудное. Природа, зелень. Горная речка. Никого чужих – только в отдалении пасется отара овец. Благодать!
   Мясо шипит на огне. Собаки от запаха сходят с ума. Команда бодра и весела. Там такая банда приколистов, не загрустишь. Да и чего грустить? Но носу полуфинал Кубка Кубков. Уровень!
   Семин позвал команду к столу. Сели, разложили. И вдруг ЧП. Пока мелкое, бытовое. Одной бутылки «беленькой» нет.
   Юрий Палыч заподозрил неладное. Нахмурился. Спросил – кто? Все честно удивились. Предположили, что плохо привязали веревку, а течение в горных реках такое, что…
   Семин поверил или сделал вид, что поверил.
   Чокнулись. Выслушали слова благодарности за работу на сборе, вернулись мыслями к матчам с «Лацио». Стакан сухого вина на взрослого лба – это разве нарушение режима?
   Тот «Локомотив» был лучшим на моей памяти. Крепким. Дружным. Боевым. Я любил эту команду, как и все мы. Ее нельзя было не любить.
   И вдруг Семин напрягся. Прищурился, приподнявшись.
   – А это кто? – спросил он.
   Вдали была видна фигура постепенно приближавшегося всадника. И, кажется, большого мастера. Может быть, это был ас джигитовки, решивший показать класс перед дорогими гостями. Всадник выделывал в седле немыслимые вещи. Странно, что ему не аплодировали. А может, просто у ребят зрение было лучше, чем у тренера.
   – Пастух, наверное, – сказал кто-то.
   Всадник подскакал ближе, стало ясно, что это не пастух. Семин, раскрыв от изумления рот, смотрел на одного своего подопечного. Тот смотрел на него с седла. Он был в мясо. В хлам. В стельку. Стало ясно, куда уплыла та бутылка. И прежде чем Юрий Палыч нашел слова, всадник сказал ему, хлопнув по лошади сзади себя:
   – Ну чего смотришь? Садись, поскакали!
   Шашлыки были похерены мгновенно. Команду грузили в автобус под крики Семина: «Отчислен на хрен!» Всадника занесли на руках, он уже безмятежно спал.
   Ясность разума он обрел только вечером. И вдруг что-то вспомнил, проснувшись.
   – Старички, я что… Немножко почудил?
   «Старички» пошли упрашивать Семина. Тот был непреклонен, пока ему не сказали: «А кто с Вьери будет играть?»
   Тот наездник играл самоотверженно. Как и весь «Локомотив». «Лацио» прошел в финал только за счет гола, забитого на чужом поле.
   Это была великая команда. С потрясающей атмосферой. Где чудили, как редко где. Но все исправляли игрой.
   Семин в интервью Жене эту историю подтвердил. Но сказал, что пикник был тогда без алкоголя. Я бы на его месте сказал то же самое.

Советский гимн

   Александр Аркадьич Горбунов был для меня легендой еще до моего появления в профессии. Я балдел от его правильного слога и четкой мысли. Читал практически все, что было написано им. Я и сейчас в принципе делаю то же самое – читаю не издания, а статьи или интервью с конкретными фамилиями под ними. Горбунов котировался у меня наравне с Микуликом. Они оба писали для бумажного «Футбол ревю», и, к моему удовлетворению, пишут оба для его сегодняшней электронной версии.
   Когда мы познакомились и стали общаться, я открыл для себя Горбунова-рассказчика. Мне вообще везет на мастеров устного жанра в нашем футбольном мире: Львов, Микулик, Бородюк, Овчинников. Это большие мастера. Многие их байки знаешь уже наизусть, но снова и снова слушаешь с наслаждением. Все равно, что любимое кино еще раз пересмотреть.
   И даже при такой конкуренции Александр Аркадьич шел у меня под первым номером. Потому что он не только мастерски травил истории, но и сам создавал их. Это был Никита Богословский от футбольной журналистики.
   Я до сих пор не знаю, какой из двух его розыгрышей мощнее.

   В 1990-м чемпионат мира был в Италии. Еще существовал СССР, с жестким отбором журналистов для таких поездок и непременным собеседованием претендентов на Старой площади. Избранных – а писать с таких турниров дозволялось единицам – посылали на весь чемпионат. Немногих счастливчиков, прыгнувших выше своей планки, – на более короткие сроки.
   Основная группа жила в Риме, на территории советского посольства. Оттуда выезжали в короткие командировки в другие города, в основном в Бари и Неаполь, где играла советская сборная. Горбунов приехал в числе первых и через две недели отправился в аэропорт встречать коллегу из «Комсомолки». Обозревателя, не интересующегося футболом, но сделавшего все, чтобы не упустить загранпоездку.
   Тот благополучно прилетел. Забрал с ленты чемодан с кипятильником и консервами. Суточные уже были расписаны до последней лиры, и тратить на еду их никто не собирался.
   – Ну как тут? – спросил коллега Александра Аркадьича.
   – Обстановка напряженная. Провокации. Но в КГБ разработали устройство, которое четко определяет – советский человек или нет.
   Коллега посмеялся. Решил, что Горбунов шутит.
   Доехали до посольства, вышли из машины. Коллега рванулся в сторону проходной. Горбунов его остановил.
   – Подожди. Нужно правильную точку найти, чтобы прием сигнала был лучше.
   Тот не понял. Какая точка, какой сигнал? Александр Аркадьич объяснил:
   – Все просто. Во избежание провокаций ворота в посольстве снабжены специальной автоматикой. Там звуковой датчик, настроенный на советский гимн. Нужно встать так, чтобы сигнал шел по прямой. Вон туда, – и показал на какую-то деталь на столбе.
   Коллега улыбался, не понимая. Тогда Горбунов решил показать наглядно. Встал на тротуаре поудобнее, сложил руки по швам и запел:
   – Союз нерушимый республик свободных…
   Он допел куплет до конца. Ворота открылись.
   Коллега забежал внутрь, осмотрелся. Никого не было – ни охраны, ни дипломатов.
   – Только надо громче петь. И как минимум куплет. Но главное – не ошибиться с местом, где стоишь. Иначе сигнал не будет восприниматься.
   Вечером коллега был на грани отчаяния. Он стоял и пел. Громко, старательно. Пробуя встать на разные точки. Ворота не открывались.
   Зеваки из уличного кафе следили за концертом с интересом, но без одобрения. Голос певца им не нравился. Как, возможно, и репертуар.
   Когда отчаяние сменилось паникой, ворота распахнулись. Горбунов вышел, протянул человеку брелок:
   – Смотри, вот две кнопки. Радиоуправление. Если нажать на верхнюю, ворота открываются. На нижнюю – закрываются.

   Через пять лет «Спартак» играл с «Русенборгом». Горбунов полетел в Норвегию. Заехал перед матчем в отель, где остановился наш клуб – пообщаться со знакомыми.
   В Тронхейме «Спартак» выиграл 2:4, и все были счастливы. А через пару дней в клуб пришел факс из отеля с претензией.
   В бумаге с логотипом гостиницы на английском языке сообщалось, что пресс-атташе «Спартака» г-н Л. Ф. Трахтенберг уехал, не расплатившись за съеденный и выпитый мини-бар. Отель указал реквизиты и просил немедленно погасить долг. Сумма была солидной.
   Леонид Федорович был поставлен в известность. И он оказался настоящим бойцом за правду.
   – Я же советский журналист! – сказал он. – Зачем мне этот мини-бар, команда ела-пила в своем ресторане. Чушь какая-то! Ничего не брал и платить не буду.
   Через несколько дней отель прислал новый факс. Уже более грозный, с обещанием обратиться в суд при непогашении задолженности. Фирменная бумага с логотипом гостиницы добавляла письму зловещей основательности. Но этот факс тоже выбросили в мусорную корзину. Как и следующий, самый страшный. Там официально сообщалось, что дело рассмотрено королевским судом Норвегии и г-н Трахтенберг становится невъездным.
   Начало девяностых. Английский тогда мало кто знал, чтобы позвонить и разрешить проблему. Судопроизводство за рубежом пугало и в то же время выглядело какой-то фантастикой.
   А на следующий день пришел новый факс. Леонид Федорович ликовал. Говорил, что есть на свете справедливость и правда всегда торжествует!
   Отель извинялся за дикое недоразумение. Служащий перепутал номер 425 с номером 325. Другой этаж, другой номер – а такой конфуз. Г-ну Трахтенбергу предлагалось посетить за счет отеля Норвегию в любой удобный момент, погостить в президентском номере неделю и насладиться отдыхом за счет принимающей стороны.
   Планы были разрушены одним наблюдательным гостем. Он внимательно перечитал письмо и спросил:
   – А почему это норвежцы шлют факсы с московского номера?
   Номер принадлежал редакции, где работал Горбунов. Александр Аркадьич прихватил с собой из Норвегии несколько официальных бланков отеля.

   Я прочел утром, что сегодня годовщина смерти Яшина. Горбунов подружился с ним, проработав со Львом Ивановичем достаточно долгое время в Хельсинки. Рассказывал удивительные вещи о простоте гения нашего футбола, оказавшегося не нужным «Динамо» сразу после завершения игровой карьеры. О том, как он мучился своей невостребованностью. Об их рыбалках на финских озерах. Я думал, что если будет конкурс на сценарий фильма о Яшине, то обязательно уговорю Горбунова участвовать в нем, может быть и совместно.
   Горбунов был одним из двух самых близких друзей Лобановского. Написал вместе с ним книгу «Бесконечный матч». Он до сих пор один из самых любимых моих авторов. Я читаю все, что он пишет, стараясь вникнуть в его логику и запомнить его мысли и определения. По-моему, именно это и называется преданием. Когда опыт в профессии передается не только с помощью слов и учебников, но и при личном общении.
   У Александра Аркадьича фантастическое чувство юмора. И я очень жду, когда выйдет его книга с футбольными байками, которые он собирал всю жизнь.

Непомнящий

   Конечно, мне хочется убедиться, что я не прав. Прилететь, увидеть, пропустить ее через себя. Мест, на которые хочется взглянуть, – в избытке. Гранд Каньон, Нью-Йорк, Лас-Вегас. Валерий Непомнящий в эту зиму устроил себе именно такую поездку. Недавно он заезжал в Москву, мы встретились у Сережи Минаева в его «Хлебе и вине» на Патриарших. Я спросил про США, чтобы еще раз постараться поверить, что такая страна действительно есть на другой половине глобуса. Валерий Кузмич ответил, непривычно закатив от восторга глаза:
   – Вегас – это нечто! Я просто потрясен!
   Я пишу его отчество именно так – без мягкого знака. Он рассказывал, что так его записала много лет назад паспортистка, да так и осталось.

   Мы как-то сидели на уютной кухне его квартиры. Полина Павловна была тогда бодра и смешлива, Лера вот-вот должна была прийти из школы, а по левую руку от меня сидел, неизвестно чего стесняясь, Юрка Тишков. Непомнящий попросил меня познакомить его с Юрой, я его привез в гости и слушал, как Валерий Кузмич приглашает моего друга поехать с ним в Китай вторым тренером. Юрка не поехал.
   Больше двенадцати лет прошло, а я все еще помню его домашний номер с двумя тройками на конце. И его любимую поговорку, если я, заканчивая разговор, говорил: «Все, пока, я побежал бриться» – «Кто на ночь бреется, на кое-что надеется».
   Сейчас написал это – и автоматически провел ладонью по щеке. Надо бы побриться, пусть пока еще только утро.
   В Америку я не рвусь, в отличие от Австралии и Грузии. Австралия манит своей отдаленностью и какой-то удивительной новизной. Никакой иной ассоциации с ней у меня пока не существует. На Кубке мира в Бразилии с нашей сборной работала интернациональная съемочная группа ФИФА. В нее входили мой друг Ричард – англичанин, живущий в России. У него папа – голландец, мама – из семьи индийских иммигрантов, а любимая девушка – украинка. Еще был водитель-переводчик из Португалии, чье имя я, к своему стыду, забыл. И Дэвид, оператор. Австралиец.
   Мы поладили с ним мгновенно. Он меня щадил, говоря на английском почти без акцента и как можно медленнее. Когда в сборной был выходной, мы мотнулись в Сантос, чтобы посмотреть на родной город Пеле.
   Оказалось, город как город. Типично бразильский, без замирания сердца путешественника от каких-либо красот. Музей Пеле был настоящей профанацией. Часть электронной композиции просто не работала, но зато на другой половине были его старенькие бутсы. Обожаю рассматривать такие экспонаты.
   Мы с Дэвидом провели там минут десять и пошли обедать в закусочную на берегу залива. Это был лучший обед за весь месяц. Вид на бухту был прекрасен, и мясо превзошло все ожидания. Мы чокнулись с Дэвидом бутылочками пива и пообещали приехать друг к другу в гости. Не знаю, кто первым сдержит слово. Но я очень сильно хочу оказаться однажды в Австралии. Посмотреть на ее природу и архитектуру. Когда-нибудь.
   После того, как я исполню данное себе обещание приехать в Тбилиси. Я не был в Грузии. И мне почему-то стыдно за это.

Газзаев и Бышовец

   В Ереване я был однажды, со сборной. Смотрел жадно из окна автобуса, когда мы ехали из аэропорта. Потом прошел пешком несколько кварталов рядом с отелем в самом центре города.
   Ереван был прекрасен и грустен одновременно. В нем удивительным образом сохранился аромат прошлого, но не хватало той легкости, что возникла у меня в Баку, более богатом и современном городе. Я не хочу их сравнивать, я вообще стараюсь научиться жить без сравнений.
   Когда я смотрел на список участников предстоящего мегаматча, мне стало смешно. Я увидел, что команду СССР с Ярцевым, Романцевым, Газзаевым и многими другими будет тренировать Бышовец.

   Весной 2009-го я пригласил на «Футбол России» Газзаева и Бышовца. Знал, что они давно не общаются, представлял, насколько огненным может выйти разговор в свете их «деликатных» посланий друг другу в прессе.
   Газзаев приехал первый. Сел в кресло на грим, мы что-то весело обсуждали. В декабре он ушел из ЦСКА, и до его переезда в Киев оставалась еще пара месяцев.
   – Ну что, – сказал он, когда гримеры закончили, – кто сегодня вместе со мной?
   И обомлел, потому что в коридоре уже был слышен голос Анатолия Федоровича. Тоже не знавшего, кто сегодня с ним.
   Тот вошел в гримерку, светясь, и вдруг померк. Скажу честно, я наслаждался моментом.
   Надо отдать должное обоим – они улыбнулись друг другу.
   – Валера, как дела? – Бышовец подал руку. Нежно и радостно. – Давно не виделись.
   – Прекрасно, Анатолий Федорович.
   Бышовец отодвинулся на шаг.
   – Но вижу лишний вес на талии. Раньше не было. Все-таки тяжело быть безработным тренером, Валера. Хуже начинаешь контролировать себя.
   Газзаев укол парировал мастерски. Хотя глаза сузились – расставание с ЦСКА было непростым.
   – Ну вам здесь виднее. Трудно со знающим человеком спорить.
   Пока Бышовца гримировали, я что-то рассказывал. Наверняка о Хиддинке и сборной. И что-то выслушивал в ответ.
   Я повел их в другой корпус, где была студия. Газзаев шел первым, за ним Бышовец, замыкал процессию я. Перед входной дверью Газзаев резко остановился и предложил Бышовцу пройти первым.
   – Валера, ну к чему эти условности? Тебе ведь нравится быть первым.
   Я затаил дыхание, хотя понятия не имел, что именно я сейчас услышу. И не ошибся в ожиданиях.
   – Анатолий Федорович, только после вас.
   Бышовец шагнул, и Газзаев тут же выпалил:
   – Нас на Кавказе с детства учат: стариков надо пропускать вперед.
   Передача буквально искрила, хотя ответы были сдержанными. Украшением стал момент, когда Бышовец что-то спросил у Газзаева, а тот демонстративно стал рассматривать, как отражается свет от контровика на его блестящем ботинке.
   После того эфира гости начали спрашивать заранее, кто еще придет на программу.
   Газзаев покинул Шаболовку первым, Бышовец чуточку задержался. Я проводил его до «Мерседеса», он показал пальцем в небо и спросил:
   – Видишь?
   Я поднял голову. Там не было никого. Анатолий Федорович подтвердил:
   – Никого!
   Я с этим не спорил. Не мог при всем желании.
   – Все, кто не давал мне работать, уже не у дел. Колосков, Газзаев, Романцев.
   Шел 2009-й год. «Футбол России» выходил по вторникам и пятницам, а канал тогда еще назывался «Спорт», а не «Россия 2». Но уже тогда, читая все, что написал Генри Мортон, я начал подозревать, что Америки не существует.
   Пока не съезжу сам, не поверю.

Поезд из Гомеля

   Солнце бьет в глаза. На душе легко. Те мои друзья, кто увлекается охотой, наверняка едут и за этими ощущениями тоже.
   У Юрия Коваля в книге «Ауа» есть гениальная строчка. Не одна, конечно. Но эта особенная: «Так трудно выбраться из Москвы, а как выберешься – сразу счастье».
   Сейчас все едут промышлять в Белоруссию. Помню, раньше обязательно привозили с собой, кроме дешевого мяса, восторженные воспоминания о чистоте городов и ухоженности деревень. Сейчас – только мясо и охотничьи байки. Почему так, не знаю. То ли насмотрелись, то ли у нас жизнь в этом вопросе начала налаживаться.
   Сережа Овчинников под настроение любил вспоминать, как он работал в Минске. Гулял в парках, смаковал фермерские продукты. Все было бы чудесно, если бы только не привычка президента клуба звонить в два часа ночи и спрашивать: «Ты что, спишь?» Я Сережу понимал. Сам ложусь рано, и звук на телефоне отключаю загодя.
   Разговоры о футболе по ночам лучше вести сразу после матчей. Выездных. Суета, дорога, паспортный контроль, самолет. Пристегнулись и полетели.
   Написал, вспомнил и решил внести поправку. Замечательно встречать рассвет в дороге, когда ты перед этим спокойно спал в кровати хотя бы несколько часов.
   Наблюдать рассвет через иллюминатор самолета – это совершенно другие чувства. Даже после победы. В самолете я никогда не сплю, даже на длинных перелетах. Что в ЮАР, что в Бразилию, даже при всем великолепии условий.
   С Кубка мира в ЮАР я летел в компании с китайцем. Он восторженно предлагал мне разделить его радость от предлагаемого шампанского. После второго бокала я решил немного вздремнуть. Минут через двадцать, устав ворочаться в кресле, я открыл глаза. Сосед спал как дитя. На его мониторе шел «Аватар».
   Китаец проспал весь полет, и мне невольно пришлось смотреть выбранное им кино трижды. Пусть краем глаза и урывками, но все равно это было непростое испытание.
   А вот первый перелет из Бразилии прошел более насыщенно. Одна группа во главе с тренером полетела смотреть после жеребьевки города, в которых нам предстояло играть. Другая, во главе с президентом, застряла в Сан-Паулу на лишние пятнадцать часов стыковки.
   Я отправился спать в трансферный отель, в пятидесяти метрах по коридору от зала делегации. Вернувшись утром к коллегам, я был свеж как огурчик. И к тому же обогатился новыми впечатлениями, проведя ночь в капсульном номере, о котором раньше только читал.
   Представьте, что вы лежите в купе, где пространство заканчивается обеденным столиком, а верхних коек нет – это и будет номер-капсула. Но я отлично выспался, принял душ и был бодр при входе в самолет.
   Николай Александрович сел в соседнее кресло. Отказался откинуть его, оставшись в вертикальном положении. Что-то съел. Отказался от предложения помочь ему настроить телевизор. Но минуте на пятнадцатой выбранных мною «Гензеля и Гретель» я заметил, что президент буравит глазами экран.
   Месиво было в разгаре. Боевое фэнтези: ведьмы, демоны, спецэффекты.
   – Да, – сказал с мальчишеским удовольствием Николай Александрович, – попал я в некурящую компанию.
   Он досмотрел кино до конца. Потом уснул и проспал до Москвы, так и не откинув спинку. Железный человек, что тут скажешь.
   Но поезда я все равно люблю больше. Почти как автомобили.
   Однажды, еще при Бородюке, наша молодежка играла в Гомеле. Александр Генрихович сказал, что едем поездом. Приехали. Хорошо сыграли. Взяли обратно Диму Градиленко, который тогда начинал агентствовать.
   Град купил в гомельском антикварном магазине патефон и очень гордился покупкой. Мы позвали его к нам в купе. Он пришел с патефоном. Поставил на столик, желая продемонстрировать. Завел пружину, опустил иглу.
   Сквозь шипение и стук колес пробивались звуки «Прощания славянки». Град млел, мы восторгались. Администратор стоял в приоткрытом проеме, смотрел на нас и вдруг запел. Голос у него был чудесный. Посильнее, чем у хоккеиста Анисина. Но другой репертуар.
   В молодости он подрабатывал в ансамбле. Потом стал администратором. Одновременно работал судьей во Второй лиге. Однажды Игнатьев попросил его отработать на матче команды его друга ответственно и качественно. Отнестись с уважением и не чудить. Тот пообещал, но, ко всеобщему удивлению, дал два левых пенальти в их ворота.
   Борис Петрович дождался, когда тот появится в РФС, напал на него прямо в коридоре и стал кричать. Судья-администратор стоял без тени смущения.
   – Борис Петрович, я бегу, смотрю – игрок в штрафной падает. С одной стороны, пенальти не было. А с другой стороны… Закрыл глаза, а там дача моя. И крыльцо недостроенное.
   Он был детдомовский. Тянул на себе двух сыновей, когда от него сбежала жена. Однажды на спор съел в самолете поднос с пирожными «картошка». Очень любил сладкое, не наевшись им в детстве.
   Хотел работать с Гусом и обещал мне шоколадку, если я сумею решить этот вопрос.

Луи Виттон и изобретатель

   Ярославка сейчас движется быстрее, чем раньше, но все равно я выезжаю загодя. Чтобы наверняка, без пробок.
   В восемь утра Москва прекрасна. Она вообще прекрасна, но при утреннем свете – вдвойне. У меня есть примерно час, чтобы посидеть за завтраком в каком-нибудь кафе. Если потом надо двигаться в Химки, я обычно выбираю «Корреас» на Гашека. Когда-то это было модное место. Невозможно модное. Девочки в солнечных очках и гламурных уггах за чайником чая и одной пиццей с рукколой и кедровыми орешками на троих. Девочки в солнечных очках и на десятисантиметровых шпильках за бутылкой просекко на троих. Луивиттоновские сумки. Глянцевые разговоры.
   Можно было бы написать роман, просто сидя рядом и слушая их щебетание.
   Мне так казалось, а потом я понял, что роман из этого в большинстве случаев не получится. Скорее, сериал. Да и то всего одна серия на диске, которая, неизвестно почему, постоянно воспроизводится на твоем ноутбуке.
   Я почему-то часто сейчас думаю: что стало с этими девочками в кризисные времена? Сидят ли они так же в ресторанах, и если да, то о чем щебечут? У «Луи Виттона» есть одно важное преимущество перед конкурентами – эти сумки легко подделать. А настоящие не вытираются очень-очень долго.
   «Луи Виттон» создал удивительный вирус, почище любой Эболы или свиного гриппа. Именно этот бренд с квадратиками заставил меня однажды подшутить над нашим охранником. В сборную привезли костюмы от «Версаче». Из примерочной, с чехлами в руках, шли футболисты. Наш бодигард сумел прорваться в комнату первым из персонала. Вышел сияющим: помимо чехла, в его руках была еще и коробка с ботинками.
   – Эй! – окликнул я его, когда чертик толкнул меня в бок. – А почему сумку не взял?
   Он остолбенел. Да и многие бы удивились на его месте.
   – Нам же еще сумки от «Луи Виттона» привезли.
   На его беду, мимо прошел Сережа Рыжиков. В руках у него было солидное портмоне. В знаменитую клеточку.
   Охранник отсканировал руки Сережи и понял, что я не шучу.
   – Главное, стой до конца, – посоветовал я. – Сумку наверняка постараются зажать. Скажут, что только для игроков или что дадут на следующем сборе. А привезли на всех.
   На осеннем сборе я рассказал за столом, что куртки «Версаче», которые только что выдали, можно сдать в любом магазине Европы и получить за них наличные. Надо только назвать свою фамилию. Соседний стол, где был один заинтересованный слушатель, жадно впитывал информацию. О дальнейшем лучше не рассказывать.
   Времена меняются. Когда-то в любой команде самыми беззащитными людьми были оператор и второй вратарь. В «Торпедо» к Валентину Иванову пришел изобретатель, который готов был передать тренеру рецепт уникальной физподготовки игроков. Тот, конечно, заинтересовался. В те годы Кашпировский с Чумаком были безоговорочными авторитетами. Страна была фантастически наивной.
   На второго вратаря Пчельникова надели усовершенствованную модель парашюта, и вроде бы даже с моторчиком, отчего он сразу стал напоминать Карлсона, забывшего, как летать. Полевые игроки были в восторге. Тренер сомневался, изобретатель ликовал.
   – Бегите! – крикнул он вратарю. – Разгоняйтесь как можно быстрее!
   Шансов у Пчельникова не было. Он мог отказаться и поехать поднимать вратарскую школу в Среднюю Азию. Или во Вторую лигу. Он побежал.
   – Кнопку! – закричал новатор. – Жмите кнопку! Надо создать сопротивление воздуха, чтобы нагрузить мышцы.
   Вратарь нажал. Так, должно быть, смотрелись первые полеты фанерных аэропланов.
   Он взмыл в воздух при удачном порыве ветра. Команда была в полном восторге. Кроме врача, уже открывающего свой чемоданчик.
   Беднягу с силой впечатало в гаревую дорожку. Изобретатель бежал без парашюта быстрее Пчельникова.
   – Пошел на х… отсюда! – Рык Иванова был слышен и на Таганке. – Чтобы близко тебя здесь не было!

   Хотя по сравнению с экстрасенсом, убедившим динамовского тренера Соловьева в своем величии, это просто семечки. Тот явился в тех же восьмидесятых на помощь клубу, запутавшемуся в поисках причины своих неудач. Рассказал, как сможет аккумулировать энергию и направить ее в тела игроков. Соловьева это убедило. Не смутили даже необходимые для реализации плана условия:
   1) номер на базе в Новогорске;
   2) заезд перед матчем вместе с ассистенткой;
   3) шампанское и банка икры – для более сильного контакта с космосом.
   Маловеров из команды Соловьев убеждал сам. Экстрасенс до этого не опускался.
   На стадион тренер ехал, держа в кулаке магнит, внутри которого была та самая аккумулированная энергия. Так сказал экстрасенс.
   После первого тайма «Динамо» горело дома в два мяча. Уходя на перерыв, Соловьев вместо раздевалки пошел к трибуне. Вместе с администратором.
   – Где этот? Не видишь его?
   Этого не было. Благоразумно исчез вместе с ассистенткой.

   В 1999-м я приехал в Сочи. Тренером был Байдачный. «Жемчужина» шла третьей. Миниатюрный Манук Какосьян был лучшим левым полузащитником чемпионата по оценкам «СЭ». Денег в клубе не видели уже несколько месяцев.
   Байдачный дал интервью, а после него не выдержал и поделился секретом. Он только что велел закупить на всю команду топчаны из карельской березы, которые «использовались для восстановления космонавтов в Звездном городке».
   Я немного опешил. Час назад я слушал гневную речь капитана команды. Он, ругаясь, уносил с базы батон копченой колбасы, «чтобы было чем детей кормить». А тут двадцать топчанов. Недешевых.
   – Условий нет никаких, мля… – сказал Байдачный. – База без кондиционеров, мля… Летом. В Сочи. Нужно в первую очередь думать о восстановлении.
   Во втором круге «Жемчужина» рухнула на дно таблицы, но сумела-таки выжить, не вылетела. У нее уже был другой тренер.
   Это был старый Сочи, доолимпийский. Попадая туда, я словно переносился в фильм о старике Хоттабыче. Если бы «Жемчужина» через десять лет не отказалась бы от Дэвида Бекхэма, он мог бы жить в старом особняке сталинской постройки и любоваться видом на море.
   А Виктория, если бы она прилетала к мужу в гости на выходные, могла сделаться такой же достопримечательностью курортного города, как Михаил Галустян.

Аршавин

   Было смешно. Одна девочка задала вопрос, а потом расплакалась от нахлынувших переживаний. Пришлось Васе Березуцкому бежать к ней, утешать. Слезы не высохли, но все от увиденного расчувствовались еще сильнее. Дети – наше все. Так было, так есть и так будет.
   «Адидас», разумеется, гордился происходящим. Хорошая идея, хорошая реализация, хороший эффект. Когда получается удивительно теплое простое общение, а не «акция» или «проект». Я устал от этих слов, если честно, но былое раздражение давно ушло. «Креатив», «прога», «треня». «Пионэры, идите в жопу!» Спасибо, Фаина Георгиевна.
   Шесть с лишним лет назад мой друг Андрей Тарасов устроил в родной Лобне праздник в честь дня рождения своей компании. В местном ФОКе шел футбольный турнир, всем гостям вручали какие-то сувениры. Воздушные шарики, музыка, вкусные бутерброды и чай в одноразовых стаканчиках. Помню, как, зайдя с мороза в помещение, я сразу вспомнил свое пионерское детство и атмосферу выборов в руководящие органы. Усилием воли я запретил себе искать кабинки с казенными шторками и урны для голосования в них. Сдав верхнюю одежду в гардероб, я поправил нижнюю и принялся искать виновника торжества.
   Он нашелся у лестницы. Возле письменного стола, к которому было не подступиться. Когда я протиснулся сквозь юную галдящую толпу, то увидел, что за столом сидит Аршавин – точь-в-точь как примерный школьник. Он подписывал, старательно склонив голову набок, одну свою фотографию за другой, а очередь – если это слово применимо к беспорядочно наседавшей друг на друга детворе – только росла.
   Он отработал на раздаче автографов два с половиной часа. Не взбрыкнув, не возроптав, не сбежав в туалет. Два с половиной часа. Мне и сейчас сложно поверить в это.
   – Никто не верит, – сказал Андрюха. Тот, который Тарасов.
   Тут многому можно было не поверить, но я решил уточнить, чему именно.
   – Что он делает все это без денег, просто по дружбе. Как и многое другое.
   Жена захотела пирожок, и я повел ее на третий этаж, в VIP-зону. Это был просто отсек с парой столов, где были пирожки, бутерброды и чай. А еще несколько бутылок вина и одна бутылка коньяка. Уже початая. В углу сидела невозможно стильная и чуть скованная от общих взглядов Юля Барановская.
   Я был за рулем. К тому же, как всегда, боролся с лишним весом. Поэтому жена ела пирожок, друг выдул рюмашечку, а я стоял и смотрел, как им становится лучше.
   – Ну? – весело спросил друг. – Повторим? – И нашел компаньона.
   Я понюхал горлышко бутылки. Аромат был фантастический. Пирожки тоже пахли, как домашние.
   В зале шли футбольные матчи. Единственная трибуна была набита битком. Детям объявили, что сразу после игры начнется пресс-конференция Аршавина, где каждый сможет задать ему свой вопрос, и малышня рванулась в зал.
   Мы пытались комментировать матч. Другу после нескольких рюмок коньяка было совсем весело. Когда я попросил его объявить составы финалистов, он начал в рифму:
   – Всяк игрок знай свой номерок!..
   Примерно час шла рубка. Тарасов, потный и счастливый, стоял рядом с нами в фиолетовых трусах, гетрах и майке. Его команда в футбол играла хреново, но это была единственно хреновая вещь на празднике. В тот момент.
   Когда все закончилось, Аршавин вышел к трибуне, пожонглировал мячом. Уронил его, засмеялся, и дети на трибунах взвыли от восторга. Объявили о начале его пресс-конференции. Первый же вопрос вызвал у меня колики. Четырехлетняя девочка с бантиками спросила хрустальным голосочком:
   – А почему, когда вы бегаете, у вас всегда щечки красные?
   Мы хохотали как обезумевшие. Аршавина ждал «Арсенал», до Марибора и Варшавы было еще невероятное количество дней. Сборная только что выиграла бронзу, и отголоски того летнего счастья постоянно находили всех нас, кто был в 2008-м в Леоганге, Базеле и Вене.
   Когда все закончилось, мы поднялись наверх. Я налил себе чай. Аршавин открыл минералку. Мой друг взял бутылку коньяка и снова наполнил рюмку.
   Обжигаясь, я сделал глоток и увидел, что нас внимательно изучает товарищ из «Твоего дня». А может быть, из «Жизни» – я уже подзабыл, как это называлось раньше.
   Как он проник внутрь – загадка. Охранник на этот вопрос не смог ответить. Товарища вежливо вывели. Тарасов огорчился. Я его не утешал, предполагая сюрпризы.
   – Да нет, исключено, – сказал Андрюха. – Я велел, чтобы все снятое стерли.
   Следующим утром газетка вышла с крупным фото Аршавина на первой полосе. У него были красные щечки, он сидел за столом и был снят так, что на первом плане агрессивно высилась ополовиненная моим другом бутылка коньяка. Заголовок вопил: «Как сообщил наш источник в руководстве «Реала», клуб отказался от покупки Аршавина из-за его проблем с алкоголем».
   Тарасов чуть не плакал от обиды.
   – Он же ни грамма! Он даже к еде не притронулся от усталости. Какие же суки, а?
   – Урок, Андрюша, – сказал я.

   Время от времени Бородюк говорил Хиддинку, иногда заказывавшему вечером бокал красного вина в лобби отеля:
   – Не надо, снимут и напишут, что ты алкаш.
   Тот посмеивался:
   – Я свободный человек. Один бокал вина и сигара после ужина. Что тут такого?
   А потом вспоминал, как однажды в Турции тележурналистка попросила записать интервью у него дома. Гус разрешил. В урочный час в дверь позвонили, он открыл. Барышня стояла наготове, полуголая. Прыгнула на него, и оператор с фотографом начали снимать.
   – Урок на всю жизнь, – говорил нам Гус.
   Документы он часто подписывал в левом верхнем углу. Я перенял у него эту привычку, спросив, почему он делает так.
   – Уже никто ничего над твоей подписью не добавит, – объяснил он и засмеялся.
   – А бывали такие попытки? – снова спросил я.
   Гус хитро посмотрел на меня и подмигнул. Иногда я не сразу понимал, шутит он или говорит серьезно.

Поминки по «Москве»

   Божович увидел, что я зашел в зал, мы обнялись. Я сказал ему, что вроде бы как надо поздравить его с неплохим окончанием сезона, а что-то мешает сделать это.
   – Да, товарыщ, – ухмыльнулся он со своим непередаваемым акцентом.
   Когда Миодраг начинал говорить, я не сразу понимал, слышу ли я русскую или сербохорватскую речь.
   – Так не можно, конешна. Думаю, ест толко тры нацыи, што так весела празднуют поминки.
   Когда его позвали на сцену, он повторил залу эту фразу. И назвал нации: Россия, Сербия и Черногория.
   Макс Мотин, который вел вечер вместе с Аней Красножан, делал все от него зависящее, чтобы зал не грустил. Клуб «Рай», модное местечко (сейчас сдержал себя, чтобы не начать литераторствовать на тему изгнания «Москвы» из футбольного рая). На сцене по ту сторону экрана сидел Дима Трошин, ставший пресс-атташе клуба, после того как Макс пошел на заслуженное повышение. Это была безусловная находка: они были фантастически похожи – прическа, очки, взгляд – Дима, Миодраг и президент клуба Дмитриев.
   Дима подавал в нужный момент Максиму подарки, которые тот вручал отличившимся сотрудникам под веселый гомон зала.
   Александру Полукарову вручили современный спиннинг, объявив о главной страсти в его жизни – рыбалке. Заслуженный торпедовец стоял на сцене, немного скованный от такого интереса зала к происходящему. Говорил о надеждах и хорошем футболе «горожан», отмечал морально-волевые качества команды и вклад тренера.
   Рядом с ним стояла игривая дива в блестящих трусиках и высоких сапожках. Не помню, был ли на ней лифчик. Именно она и вручала приз герою, а потом нас ждал ее танец. Полукаров с удочкой в руке все отчетливее напоминал Васю из фильма «Любовь и голуби». Для полного сходства не хватало только кепки. Наконец ему явили милость и отпустили к жене в зал.
   Я взял бокал с шампанским и опять пошел к Божовичу. Мы чокнулись.
   – Как ты борешься со страстью к женщине? – спросил я.
   Он ухмыльнулся:
   – Бегаю, товарыщ. Каждое утро.
   – Помогает?
   – Нет. Не ошень.
   Вернувшись из Черногории, я прочел все, что было сказано о матче. Увидел интервью Миодрага. «Увы, бацилла фанатской заразы, которая блуждает по всей Европе, теперь добралась и до Черногории».
   Мы давно не виделись так, чтобы присесть на пару часов и без спешки поговорить обо всем. Первое, что сделаю при встрече – попрошу его произнести эту фразу. И буду наслаждаться, слушая, как он пытается ее вспомнить.
   «Увы, бацилла фанатской заразы»…
   Я уже кайфую, предвкушая это.
   Александр Львов по-прежнему один из моих кумиров в профессии.

   Первого апреля у человека, который столько сделал для меня, день рождения. Он трагически умер. Сгорел от бактерий, подхваченных во Вьетнаме на фоне продолжающегося воспаления легких, о котором он не знал.
   Я часто думаю в сложных ситуациях – как бы поступил он, и стараюсь следовать его алгоритму. Незадолго до смерти он рассказал, что его звали в «Москву» на должность президента. На очень хорошие деньги, но под задачу закрыть клуб. Он отказался.
   – От этого не отмоешься, – сказал он. – Конец репутации.
   На его похоронах меня попросили что-то сказать. Я начал говорить, но горло сжало. Так и говорил, через комок в горле и слезы.
   Время летит. Но все равно оно напоминает лист бумаги, на котором нарисовали прямую линию. Она вроде бы длинная, а сложи листок – и две далеко отстоящие точки окажутся рядом. Я все помню, все наши разговоры с ним. Его жесты и интонации.
   Я безумно любил фильм «Куда приводят мечты». Смотрел его много раз. Думал. Если действительно после смерти тебя в качестве гида там встречает знакомый человек и объясняет все то новое, с чем ты столкнешься, я хотел бы, чтобы это был он.

Красножан

   Я забыл дома шапку и потому ежился, стоя у служебного входа «Арены «Химки». Мне было жалко себя.
   Меня окликнули. Какой-то очередной вопрос из сотни тех, что ежедневно задают во время сбора. Я быстро ответил и шагнул назад из теплого холла стадиона наружу.
   А человек, чьего приезда я так ждал, уже стоял у входа. Курил, почти не замечая ветра, аккуратно держа в кулаке тонкую сигарету. Я заулыбался. Он приветливо поднял руку, развернув ладонь так, что сверху оказался мизинец – для хлопка, а не рукопожатия.
   – Ну наконец-то, – сказал я и обнял Юрия Анатольевича Красножана. – Добро пожаловать домой!

   В декабре 2010-го я встречал Красножана у «Кофемании» на Садово-Кудринской. Он ехал от нашего общего друга-офтальмолога, после визитов к которому на лице тренера появились его знаменитые очки. Многие связали это с новым имиджем, но причина была в другом. Мы выпили по чашке кофе – я, по укоренившейся привычке, капучино, а он – американо. И пошли гулять по Старой Москве.
   – У меня есть предложение из «Локомотива», – сказал он почти сразу.
   Я посмотрел на него, как всегда, погруженного в глубину своих размышлений. Мне показалось, что он не советуется, а просто лишний раз проговаривает самому себе этот вариант. Чтобы снова постараться понять, правильно ли он поступает.
   – Надеюсь, вы согласились? – спросил я.
   Мы познакомились, когда «Спартак» из Нальчика только-только вышел в Премьер-лигу. Если честно, уже не помню при каких обстоятельствах. Скорее всего, он приехал на Шаболовку, и после эфира мы пошли выпить кофе. Начали общаться. Потом это переросло в дружбу. Мне нравилась его команда. И я не понимал, как она умудряется так долго держаться на плаву. Было слишком легко сказать, что все это – феномен одного человека, главного тренера. Я искал какое-то другое объяснение, пока не увидел, что его просто нет.
   – Вы уже знаете, кого посоветовать вместо себя в Нальчике? – спросил я.
   Он ответил не сразу. И ответил на другой вопрос. Вероятно, на тот, что он сам задавал себе столько раз в последние дни.
   – Мне уже тяжело. С точки зрения эмоций. Их все сложнее находить, зная, что клуб прошел свой пик. И что дальше с футболом в республике будет все сложнее и сложнее.
   Мы уже дошли до особняка Морозова на Спиридоновке.
   – Что это за дом? – спросил он, и я рассказал все истории, которые знал. О Шехтеле, о Морозове, о пожаре и не треснувших водочных рюмках в сгоревшем буфете. О женщине-коменданте. Потом спросил:
   – Вы уже общались со Смородской?
   Он кивнул.
   – Ну и как она вам?
   – Интересная женщина. Сильная.
   Подумал, прислушиваясь к сказанному, и добавил:
   – Необычный руководитель для нашего футбола.

   Оля подливала мне чай и все время сокрушалась, что стол не похож на кавказское застолье.
   – Мы ведь только сегодня прилетели, а завтра улетаем. У меня холодильник совсем пустой.
   В их московской квартире было уютно. И в то же время чувствовалось, что они в ней не живут. Только недавно закончился ремонт, можно было в нее заселяться – благо до Баковки рукой подать. Но «Локомотива» больше не было в его жизни.
   – Я всю локомотивскую форму из дома выкинула. Не могу на нее больше смотреть. Такой запас был, я в магазине покупала, чтобы друзьям в Нальчик возить, они постоянно просили.
   Красножан сидел рядом с женой. Молчал. Потом перевел разговор на другую тему. Я попросил его показать свой кабинет. Для меня это всегда было притягательно – посмотреть на кабинет тренера. И убедиться, что они все очень похожи – те, в которых мне повезло побывать.
   – Как сын? – спросил Юрий Анатольевич.
   Я похвастался, что подаренная им коляска идеально едет по снегу. Широкие колеса, отличная проходимость.
   Потом мы вспомнили, как на вечеринке в честь этого события Красножан и Тарханов хохотали над Мишей Елизаровым. Букеровский лауреат не взял гитару и пел свою «Квартиру на проспекте Мира» а капелла.
   Впереди у Красножана были «Анжи», «Терек» и «Кубань». И ощущение, что судьба все сильнее испытывает его на прочность.
   Когда его уволили из Краснодара за четвертое место, я не удивился. Во-первых, это «Кубань». Во-вторых, Слуцкого убрали из «Москвы» за точно такую же рекордную в истории клуба строчку в таблице.
   Когда я узнал о предложении из Казахстана, то сказал ему, что он едет зарабатывать себе новый имидж. Прежний разрушен полностью, и сейчас все начинается заново. Никто не знает, кто такой Красножан, так что есть шанс создать биографию заново. Так бывает нечасто. Он согласился.
   В прошлом феврале мы встретились в Ницце, на жеребьевке Евро-2016. Он был задумчив, попав в такую группу. Хотя наверняка был бы задумчив и при любом другом жребии.
   В этой европейской футбольной тусовке, где становишься своим только со временем, обрастая связями и знакомствами, новички обычно выглядят зажато. Мы ели что-то фуршетное, и я спросил его о задачах, которые он ставит перед собой.
   – Я бы хотел, чтобы Казахстан перешел после цикла из шестой корзины в пятую, – сказал он.
   Казахи начали цикл с ничьей с Латвией, потом едва не потрясли мир на выезде в Голландии. Но запаса прочности не хватило. Три поражения подряд – словно Красножан вернулся в прежние времена, когда надо было делать «Спартак» из команды КФК клубом Премьер-лиги. Только те, с кем он соревнуется, заметно отличаются от соперников, что были у него когда-то.
   Сразу после жеребьевки этой Лиги чемпионов я отправил Слуцкому эсэмэску: «Когда ты в детстве лез на дерево за кошкой, поди, и мечтать не мог о таких матчах». И получил в ответ три восклицательных знака.
   «Не надо смотреть на жизнь линейно», – учил меня когда-то старший друг.
   Когда я думаю о Юрии Красножане, то первым делом вспоминаю эти слова. И жду его возвращения в Россию.

Зарплата Красножана

   Я не понимал, как люди могут завидовать чиновникам. Это ведь их ежедневные будни. В чиновники можно идти только при нечеловеческой усидчивости и сосредоточенности на параграфах и пунктах.
   На завтраке меня окликнули. Я поднял глаза от шведского стола и увидел незнакомое лицо.
   – Вы Илья? – спросил человек, протягивая руку.
   – Да, я Илья, – сказал я.
   – Я ваш коллега из Казахстана. Младший.
   – Я вижу. Вам лет двадцать, наверное.
   – Да. Но я по другой причине младший. Потому что молодежный.
   Это было правдой. Он был молод, если не сказать юн. В нем била ключом жизнь, и ему все было очень интересно.
   – Молодежный?
   – Да. Я пресс-атташе молодежной сборной.
   – А-а-а, – сказал я. – Понимаю.
   Мы помолчали. Я накладывал в тарелку омлет и всякую ветчину. Завтрак в отеле – одно из самых больших удовольствий в поездке.
   – У меня для вас плохая новость, – сказал молодой человек.
   – Умоляю, – попросил я. – Не держите в неведении.
   – Мой старший коллега заболел и лежит в номере. У него высокая температура. Он не поедет на семинар.
   – Сочувствую, – искренне сказал я. – Надеюсь, этот поднос вы отнесете ему?
   В автобусе, идущем до стадиона, мы сели рядом. Так получилось. Я занял место у окна, и почти сразу же появился он.
   – Как здоровье коллеги? – спросил я.
   – Уже немного лучше.
   – Приятно слышать.
   Мы помолчали. Я разглядывал дорогу и удивлялся тому, что эта утренняя окраина похожа не на Амстердам, а на Эйндховен.
   – Вы ведь дружите с Красножаном? – спросил меня юный сосед.
   Я кивнул.
   – Вы не знаете, его контракт в тенге или в евро?
   – Не знаю, – сказал я, уже не удивляясь.
   – У нас вчера был обвал валюты. Процентов на двадцать. Поэтому, когда его увидите, передайте, что лучше иметь контракт в валюте.
   Я пообещал. И сдержал слово.
   О казахском футболе до недавнего времени я знал немногое. Сначала выхватывалось что-то обрывочное из газет и Интернета, потом мне начали рассказывать о своих буднях участники футбольных процессов, происходящих в соседней республике. Один мой приятель слетал туда на семинар и вернулся под впечатлением от увиденного – насколько потрясающ современный город Астана. Генменеджер сборной Женя Савин, родившийся в Казахстане, рассказывал о планах и перспективах, реализуемых «Кайратом». Фабио Капелло летал на матч в честь 60-летия «Кайрата», и я смотрел потом видео с этого праздника. Потом общался с Владимиром Вайссом, с Володей Газзаевым, с Димкой Черышевым. Наверное, поэтому я не удивился, узнав, что в прошлом году туда захотел поехать завершать карьеру Семшов, но не смог подписать контракт из-за существующего лимита на возрастных иностранцев. Сычеву, который на несколько лет моложе, это удалось.
   На прошлом Кубке Содружества Бородюк смотрел казахскую молодежку и одобрительно щелкал языком, отзываясь об уровне юных казахов. Особенно хвалил седьмого и десятого номера. Я сказал ему тогда:
   – Ты так их хвалишь, словно на себя готов роль их тренера примерить.
   Генрихович начал отрицать. Настолько рьяно, что я готов был его заподозрить в обратном. Но потом вспомнил, как он восторгался молодым мексиканским нападающим, который прогремел на Кубке Яшина, когда работал в «Динамо» спортивным директором. Предлагал купить его за миллион. Тему обсуждать не стали, а парня потом взяли в английский суперклуб. Уже за пять миллионов.

Ахметов

   Да, это был я. Смешной, в смешном костюме. Лет десять назад. Это было на пресс-конференции Рината Ахметова.
   Донецк летом был чудесен, несмотря на жару. 1999-й год, «Шахтер» – вечный второй за «Динамо». Могу ошибаться, но, кажется, я был первым московским журналистом с «федерального» канала, который прилетел снимать сюжет о футбольном Донбассе.
   Марк Юрьич Левицкий был сама любезность. Когда-то московский одноклассник Игоря Нетто, потом отличный журналист и комментатор, а в ту пору – пресс-атташе «Шахтера». Мы сидели в каком-то итальянском ресторане после долгого дня, и Марк Юрьич вел себя так, что я не выдержал и спросил, не одессит ли он?
   – Солнышко, – сказал он официантке, – французский коньяк не надо, он дорогой. Будем экономить на таможне, а не на звездочках. Принесите армянский. Хороший.
   Стоп. Если была эта сцена, значит, это был уже 2002-й. И это был мой второй визит в Донецк. Марк Юрьич опекал меня и в первой поездке, но в итальянский ресторан мы тогда не ходили.
   Рядом со мной сидел Боря Саксонов, главный спортивный оператор на Первом, а заодно и оператор на 7ТВ. Добрейшей души человек. Слегка глуховатый. Когда он не до конца слышал, что ему говорят, то совершенно беззащитно улыбался. Однажды я ехал из Фару в Лиссабон в машине, где Боря был за рулем. Я сидел рядом с ним, а на заднем сиденье сидели два могучих старца – Маслаченко и Орлов. Геннадий Сергеич пытался пересказывать истории Гиляровского, но Никитич легко пресекал эти попытки и ударялся в личное прошлое.
   – Боренька! – говорил мэтр. – А ты помнишь наш матч с «Крыльями» в Куйбышеве в шестьдесят седьмом, а?
   Боря плохо слышал, но покорно кивал.
   – Я слез вечером после отбоя по водосточной трубе, поймал такси и поехал в ресторан, где играл джаз. Мой юный друг, это было нечто! Я вернулся в гостиницу только в пять утра, зашел в номер…
   – Забравшись по водосточной трубе? – невинно уточнил я.
   – Ха-ха-ха!!! Считается!.. Немного поспал, потом установка, отъезд на стадион… Мы выиграли 1:0, и я взял пенальти.
   За четыре часа дороги Владимир Никитич взял около пяти пенальти. Я жалел, что мы ехали в Лиссабон, а не в Порту, до которого было бы еще три часа пути…
   Когда принесли коньяк, Марк Юрьич разлил его нам – щедро, но аккуратно. И вдруг спросил:
   – Илюша, как зовут твоего оператора?
   – Борис Маркович.
   – А твое отчество?
   – Аркадьевич.
   Он поднял бокал повыше и торжественно сказал:
   – Мне нравится состав вашей группы!
   И мы выпили. Я по юности лет чуть не попытался сказать, что я тут не совсем при делах, но вовремя успокоился.
   На следующий день нас отвезли на базу. Я уже бывал там, а Боря ошалел от красоты. Бегал, снимал ее по кругу, несмотря на солидный возраст. Затем Марк Юрьич прикрикнул на него, и мы пошли на интервью с Ахметовым.
   Через какое-то время я прилетел в Донецк снова – на открытие отеля «Шахтер Плаза». Было очень торжественно, кругом толпились журналисты. Я уболтал полететь со мной Диму Федорова, и мы стояли в сторонке, наблюдая, как Ахметов общается с нашими украинскими коллегами.
   Ринат увидел нас, подошел. И мы минут двадцать под прожигающими взглядами коллег гуляли по холлу. Потом он сказал, что мы его гости и что вся палитра наслаждений этим вечером к нашим услугам. Надо только сказать, что мы хотели бы из развлечений.
   Я посмотрел на него и сказал, что очень люблю Донецк, «Шахтер» и часто приезжаю сюда. А Дима впервые в этом городе. И я бы очень хотел показать ему клубную базу, поскольку это – настоящее чудо. А потом у нас уже запланирован вечер с друзьями-журналистами, и большое спасибо вам за такую заботу.
   Ахметов, мне показалось, опешил. Даже моргнул. Но уже через секунду рядом с нами стоял человек, нам дали «Мерседес» из кортежа босса, и мы понеслись на «Киршу». Хохоча и дурачась по дороге, чтобы потом ходить и восхищаться по трехэтажному зданию в компании директора Юры Такташева.
   Потом мы помчались в какой-то клуб, к друзьям-коллегам. Димка чудил, танцевал. Секретарь «Шахтера» Диана, дива с шестым размером бюста, сказала во время их танца на весь зал:
   – Прижимай сильнее, московский! Я же баба, а не балерина.
   Чтобы ему было совсем хорошо, я арендовал стоящий наготове кабриолет «Ауди» 1937 года, и под мелодии из его автомобильного детства мы помчались в отель по ночному летнему городу.
   Через пару лет, когда «Шахтер» шумно праздновал свой юбилей в парке на базе – с певцами, ведрами черной икры, девушками из консумации, мы были с Димой среди гостей. Было восхитительно. Я бродил по дорожкам, обнимаясь со старыми знакомыми, пошутил с Прокопенко о «Роторе», подмигнул богине-секретарше и остановился выпить и поболтать с Александром Серовым, который несколько раз за вечер успел спеть гимн «Шахтера».
   И тут навстречу нам вышел Ринат. Как всегда, чертовски обаятельный.
   – Хороши девушки? – спросил он, показывая на моделей, плавно передвигающихся по залу.
   – Богини! – искренне сказал я.
   Он наклонился ко мне и сказал:
   – Выбери любую!
   До сих пор сомневаюсь, правильно ли я расслышал первое слово. Может, в нем не было буквы «р», и порядок букв был чуть иной. Хотя это ничего не меняло.
   – Не могу, я влюблен, – сказал я и добавил: – Но есть другая просьба.
   – Любая, – ответил Ахметов, напоминая джинна из «Тысячи и одной ночи». Да он, по сути, и был им в тот вечер.
   – Вон Дима, – сказал я и показал на Федорова. – Можно я ему базу покажу?
   Мы хохотали. Как безумные. Серов не понимал, что нас так рассмешило, но тоже присоединился к нам, красиво загрохотав своим могучим голосом.
   Как же я любил летний Донецк! И как же давно я в нем не был…

Нахимов и Кусто

   Мой юный друг Ромка Грибов был гендиректором «Сокола». «Сокол» шел в лидерах ПФЛ и собирался выходить в Высшую лигу. Вице-президентом был доктор Адель, тренером – Корешков, тренером вратарей – Димка Тяпушкин, капитаном – Дима Кузнецов, которого я когда-то обожал еще как капитана садыринского ЦСКА.
   Это была банда. Супербанда! И когда Рома сказал мне: «Слушай, поехали с нами на первый январский сбор в Турцию», я не то что согласился – я сразу побежал паковать чемодан. Точнее, сумку. Чемодан у меня тогда был всего один, и он больше подходил для вояжа в медовый месяц или шопинг-тура в ту же самую Турцию.
   В Шереметьеве нам сказали, что чартер задерживается, и повели перекусить. Адель Иваныч с Ромой спорили, кто гостеприимнее. Я махнул пятьдесят граммов коньяка на аперитив (страшно вспоминать, но в юности такое случалось), а оператор отказался. Его ломали, убеждали, брали на слабо́, но он стоял на своем. Я знал, что он зашит, но молчал. А друзья-саратовцы не знали. И отказывались верить, что встретили оператора-трезвенника.
   Самолет долетел до Антальи подозрительно быстро. Я улыбался каждому игроку и обещал с каждым записать интервью. Вратарь Евгений Плотников пересел от моего обаяния на другой ряд. А Гена Орбу даже пообещал, что прочтет какую-то книгу. Моему опера- тору было тихо и уютно, его оставили в покое. Он достал справочник кессонных давлений и погрузился в изучение таблиц. Он хотел стать дайвером. Я всегда уважал людей, кто умел ставить перед собой конкретные цели.
   Сборы были как сборы. Я снимал «Сокол», ездил на контрольные матчи других клубов, сидел в разных компаниях и наслаждался средиземноморской зимой. А потом нам предложили съездить в соседнюю деревушку за кожаными куртками. В 2000-м каждый москвич мечтал о дубленке, о куртке из тонкой кожи или, на худой конец, о кожаной сумке или кошельке. Конечно, мы поехали.
   

комментариев нет  

Отпишись
Ваш лимит — 2000 букв

Включите отображение картинок в браузере  →