Интеллектуальные развлечения. Интересные иллюзии, логические игры и загадки.

Добро пожаловать В МИР ЗАГАДОК, ОПТИЧЕСКИХ
ИЛЛЮЗИЙ И ИНТЕЛЛЕКТУАЛЬНЫХ РАЗВЛЕЧЕНИЙ
Стоит ли доверять всему, что вы видите? Можно ли увидеть то, что никто не видел? Правда ли, что неподвижные предметы могут двигаться? Почему взрослые и дети видят один и тот же предмет по разному? На этом сайте вы найдете ответы на эти и многие другие вопросы.

Log-in.ru© - мир необычных и интеллектуальных развлечений. Интересные оптические иллюзии, обманы зрения, логические флеш-игры.

Привет! Хочешь стать одним из нас? Определись…    
Если ты уже один из нас, то вход тут.

 

 

Амнезия?   Я новичок 
Это факт...

Интересно

Праворукие люди живут, в среднем, на девять лет дольше, чем левши.

Еще   [X]

 0 

Хранитель Реки (Гольман Иосиф)

Художник Вадик Оглоблин попал в настоящую западню. Как загнанный зверь, он метался в поисках спасения – на кону его жизнь, и, что самое ужасное, опасность угрожает его жене Лене. Выбраться из западни почти невозможно, но небольшой шанс все-таки есть, грех его не использовать. Оглоблину повезло – ему не пришлось сражаться за себя и любимую в одиночку. В доме Хранителя Реки он нашел не только приют, но и защиту.

Год издания: 2012

Цена: 59.9 руб.



С книгой «Хранитель Реки» также читают:

Предпросмотр книги «Хранитель Реки»

Хранитель Реки

   Художник Вадик Оглоблин попал в настоящую западню. Как загнанный зверь, он метался в поисках спасения – на кону его жизнь, и, что самое ужасное, опасность угрожает его жене Лене. Выбраться из западни почти невозможно, но небольшой шанс все-таки есть, грех его не использовать. Оглоблину повезло – ему не пришлось сражаться за себя и любимую в одиночку. В доме Хранителя Реки он нашел не только приют, но и защиту.
   Люди, которые здесь собрались, отнюдь не супермены и не сказочные богатыри. Просто они не могут допустить, чтобы совершилась несправедливость, чтобы зло восторжествовало.


Иосиф Гольман Хранитель Реки

Явление Бакенщика
(вместо пролога)

   Время: точка отсчета.

   Он любил свою лодку.
   Тяжелая. Длинная. Почерневшая от времени. Не «казанка» какая-нибудь дюралевая. Да с таким же придурошным мотором, жрущим бензин, как волк лосенка, и мало того, оставляющим паскудные радужные разводы на и без того скудеющих водах его Реки.
   Нет, мотор на его лодке, построенной еще дедом, – в одну человечью силу. А движитель – весла с правильно выгнутыми лопастями; дед и топором мог то, что сейчас принято выделывать на сложных станках для объемной обработки. Ну, и парус иногда шел в ход. Хотя по нынешним временам – на малой воде, с обилием узостей и водной растительности – парус становился все более редкой приметой здешних мест.

   Бакенщик бросил в лодку бухту тонкого каната с закрепленной на конце «кошкой», аккуратно положил трехметровый шест – незаменимая вещь при движении по заросшим ерикам. Раньше, при деде, шест был пятиметровый, сейчас таких глубин почти нет. Последним – после бушлата, топорика и палатки – лег небольшой сверток с едой.
   Вечерело. Солнце уже почти закатилось за западные склоны невысоких сопок. Сразу же стало холоднее.
   – На ночь вернешься или утром? – спросила Галина.
   Она всегда его провожала. И тогда, когда он был настоящим бакенщиком, и сейчас, когда он, непонятно зачем, каждый вечер отправляется по привычному маршруту.
   – Не знаю пока, – ответил Бакенщик.
   Действительно не знал. Как получится. Переночевать в лесу, на речном берегу, для него так же естественно и привычно, как для его друга, питерского ученого Валентина Сергеевича, – в какой-нибудь трехзвездной гостинице. (Впрочем, про себя поправился Бакенщик, Валентин Сергеевич и в лесу легко переночует. В очень разных порой обстоятельствах – сам однажды был свидетелем и даже участником событий.) Хотя, возможно, Бакенщик сегодня же вернется домой. Если ничто не задержит.
   – Может, ружье возьмешь? – напомнила жена.
   – Нет, – односложно ответил Бакенщик. Охотиться он не собирался, воевать – тоже.
   – Ну, с богом! – перекрестила его Галина.
   – Ты как в поход меня провожаешь, – улыбнулся Бакенщик. – Двадцать лет подряд.
   Жена ничего не ответила, только чуть посуровела лицом. Приподняв и подоткнув подол длинного платья, помогла столкнуть лодку на воду. Бакенщик легко взобрался на свое плавсредство, не преминув бросить взгляд на голые стройные ноги Галины. Эта картина, как и всегда, ему понравилась. Может, и в самом деле не станет ночевать в дальней точке маршрута, а вернется домой.
   В конце концов, с вредными привычками надо бороться. А обслуживание неработающих или даже несуществующих бакенов – разве не вредная привычка?
   Двадцать лет это было его службой, малой службой, как он ее называл. Малой – но, тем не менее, данной ему судьбой. А три последних года – просто вредная привычка. Ровно столько времени прошло с той поры, когда по Реке прошел последний теплоходик.
   Кто что говорит про судьбу Реки, кто-то – что подорвали ее полноводие ирригационные каналы, кто-то – что во всем виновата ГЭС и даже глобальное потепление. Бакенщик прочитал всю доступную литературу, но так и не выработал собственного мнения по этой проблеме. А потому даже когда теплоходики вымерли, решил просто продолжать службу.
   Свою большую службу Бакенщик тоже справлял исправно, однако сейчас думать о ней не хотелось.
   А что касается Реки – всякое может быть. Он прекрасно помнил, как ученые мужи хоронили Каспий. И отступает, и высыхает, жуткие снимки кораблей, оказавшихся на земле, за километры от побережья, спасти может только поворот северных рек
   И вдруг – на тебе! С поворотом не срослось по причине того, что государство, всегда готовое покорять несознательную природу, вдруг как-то разом гикнулось, – а природа осталась. И более того: Каспий пошел в обратную сторону, разрушая дамбы и подтапливая поселки. Другие ученые (а может, те же самые) тут же предположили, что это просто циклический процесс, и даже не предложили направить часть стока Волги в Байкал. Хотя могли бы – идея, как говорится, богатая.
   Может, и с его Рекой тоже – циклический процесс? И когда вода вернется – куда же без бакенов? Но что-то плохо в это верится. Да, сохранили Бакенщику его мизерную зарплату. Раньше – за обслуживание хозяйства, теперь – за его консервацию. Но что-то подсказывает, что зажигать старые бакены уже не придется. А новые – с солнечными батареями и автоматикой (Бакенщик не поленился съездить в свое время на курсы повышения квалификации) – на его Реке не появятся вовсе. Выходит, его малая служба все-таки себя изжила и нужно искать другую малую службу. Потому что без малой службы не может быть и большой. По крайней мере – для него.

   Бакенщик привычно греб, экономно и неторопливо, но лодка ходко шла по темной воде. «Молодец, дед», – тепло вспомнил предка гребец. Не зря за его продукцией очередь на два года вперед вставала. Как сейчас за модными авто – Бакенщик в курсе всех основных новостей, хотя большинство основных новостей его просто не интересуют.
   Вот если б в новостях сказали, что будет с его Рекой
   Он как раз проплывал место, где бакен оказался прямо на топком, заросшем осокой и ивами, берегу. Зажигай, не зажигай такой маяк, а посадка на мель гарантирована.
   Да, каждая заводь ему здесь ведома, каждый валун на берегах, каждая скала и даже пещера, коих здесь тоже немерено. В некоторых – остатки древней наскальной живописи. Собственно, из-за них и стал наезжать в эти края Валентин Сергеевич. Уж потом только, когда экспедиции кончились, его приезды стали просто отпусками, даже избу себе приобрел, неподалеку от их с Галиной жилища.
   А вот в этой заводи он, Бакенщик, два часа промучился, освобождая от сети лосенка. Было бы там чуть глубже, утонул бы будущий сохатый. А если б он припоздал к событиям, истек бы лосенок кровью, потому что браконьеры увешали свою сеть острыми крючками.
   Галина после той истории слышала какие-то угрозы в его адрес – изрезанная в клочья сеть стоила, по местным меркам, немало. Уж точно дороже жизни лосенка. Вот и напоминала про ружье. Но сам Бакенщик знал, что ружье ему не понадобится. Не будет в него никто стрелять. Он не смог бы объяснить причины своей уверенности, но точно чувствовал.

   Он притормозил лодку и осмотрел очередной красно-желтый бакен. Жив-здоров, даже в покраске не нуждается. Ничего ему не будет. И, скорее всего, доживет до конца геолого-исторического цикла. В отличие от Бакенщика, живущего в других временных интервалах.
   До конца маршрута осталось немного, потом – развернется и все же домой. Километры против течения на сработанном дедом изделии его нимало не смущали.
   И вдруг – огонек на берегу. Никого вроде не должно здесь быть. Местные в турпоходы не ходят, браконьеры не палят костров, а какому-нибудь джиперу сюда точно не подъехать – берега заболочены.
   Можно было, конечно, и мимо проплыть, но не таков Бакенщик. На Реке его интересовало все.
   Он легким движением весел направил лодку к огню.
   – Ау, хозяева! – негромко крикнул Бакенщик, когда острый нос лодки вспорол прибрежные заросли и подошел к довольно высокому для этого участка реки берегу. Только знающий человек мог здесь обосноваться. Совсем интересно стало.
   А вот и лодка хозяина, привязана к иве. Похожа на его собственную, как две капли воды. Оно и понятно, одним топором сделана. И одними руками.
   Вот теперь все ясно.
   – Валентин Сергеевич! – во весь голос позвал Бакенщик. Питерец глуховат, город всем слух портит.
   – Здесь я, здесь! – весело ответил старый друг. – Привязывай свою пирогу и вылезай.
   – Так вот для чего мы тебе лодку в Святово перегоняли! – сообразил Бакенщик. Он был очень рад встрече.
   – Ага, – просто ответил Валентин Сергеевич. – Захотелось вдруг на реку сразу. И чтоб в ночь, и чтоб костер, и чтоб ты на огонек приехал.
   – А если б я дома остался? – улыбнулся гость.
   – А это возможно? – в ответ улыбнулся хозяин. – У меня все ходы записаны!
   Это действительно было так. Хозяин стоянки не только подгадал место и время встречи, но и уху успел сварить, предварительно наловив, почистив и порезав содержимое. Котелок с наваристой тройной ухой уже вот-вот был готов уступить костровой жар старому заслуженному чайнику.
   – Ну, за встречу!
   Чокнулись двумя металлическими стопками: Бакенщик терпеть не мог пластика в качестве посуды – и гостеприимный хозяин это помнил. Потом сидели и вспоминали прошедшие годы – Валентин Сергеевич приезжал сюда лишь немногим лет меньше, чем Бакенщик обихаживал свои бакены.
   – Как Галина поживает? – поинтересовался питерец.
   – Как всегда, – ответил Бакенщик. Не в смысле, что не о чем говорить, а что оба и так знают.
   – Ну и хорошо, – подытожил собеседник. – А то я что-то разлюбил перемены. Стареть, наверное, начал.
   – Мы все начали стареть, – согласился Бакенщик. Это обстоятельство его не пугало. Но настораживало: в главном деле непонятно было ни сделанное, ни оставшееся. А потому старость могла стать неприятной помехой.
   – А помнишь, как ты меня на капище за Святово водил? – ухмыльнулся Валентин Сергеевич.
   – Еще бы не помнить, – улыбнулся Бакенщик.
   – Я в этом году GPS с собой привез. Точность – до десяти метров при ясном небе. Не хочешь повторить маршрут?
   – Не хочу, – не вдаваясь в детали, ответил друг.
   – Да я на самом деле тоже не хочу! – засмеялся ученый. – Так, маленькая проверка.

   Маршрут в Святовы капища действительно повторять не хотелось.
   Это случилось лет десять назад, когда задора у друзей было явно больше, чем разума. У Валентина Сергеевича только-только кончилась официальная часть командировки: они изучили и, как говорится, «описали» довольно значительную пещеру – и по размерам, и по культурологическому значению.
   В этой пещере много тысячелетий назад жили их предки. По крайней мере, предки Бакенщика – точно: его семья вроде бы никогда не переезжала из этих мест, не считая его собственной, не вполне удачной, учебы на Северо-Западе.
   Ученых интересовало всё: что ели – кости сохранились в изобилии, во что одевались, как охотились и как умирали. Рисунки на стенах, выполненные самодельными красками и разным «ковырятельным» инструментом, очень помогали в решении поставленных задач.
   Вот тогда-то Бакенщик и упомянул Святово капище, на которое в свое время, лет десять тому назад, случайно попал.
   На гору его тогда загнал невиданный дотоле в здешних краях ливень: пока не выбрался на плоскую вершину, навстречу неслись мощные потоки, тащившие за собой не только глину и сучья, но даже довольно приличные камни. А как вышел наверх – хляби разомкнулись, дождь прекратился, выглянуло солнышко. Это было так странно, что даже не сразу полез в пещеру, которая плавно уходила вниз от единственной на плоской вершине скалы.
   До того ни одной пещеры не пропускал – так тянуло его любопытство.
   Отдохнул, перекусил маленько и все же двинул вниз, хотя уже понимал, что это святое место, капище. Здесь их много было, от старых людей осталось, предков. Недаром стоявшая внизу, на берегу реки деревенька в два с половиной вросших по окна в землю дома (она же последняя из обитаемых) называлась Святово.
   Бакенщик еще от деда слышал, что капища не для любопытных предками сотворены и не для любопытства должны быть посещаемы. Однако здраво рассудил, что раз он – прямой наследник их создателей, то ему можно.
   И правда, обычно было можно. Кстати, пещеру, исследованную командой Валентина Сергеевича, тоже нашел он, потенциально – дальний родич людей, много поколений проживших в этом суровом доме.
   В той пещере – на горе, у скалы – тоже было полно рисунков. Правда, не было костей и перьев. А что в ней было еще, Бакенщик так и не узнал и теперь уже никогда не узнает. Потому что единственное воспоминание от того посещения – голова вдруг закружилась, стены пещеры завертелись вокруг него в бешеном танце (никогда раньше сибирский здоровяк не испытывал ничего подобного). И еще он помнит, как с высоты своего роста (пещера вовсе не была низкой) шмякнулся он прямо на ее темный, почти черный пол.
   Следующее его воспоминание уже совсем иного плана. Он сидит на все той же плоской вершине, все у той же черной скалы. Голова уже почти не кружится. Никаких черных полов и серых стен нет и в помине. А вокруг – то, что и должно быть: ярко-зеленая трава, ярко-синее небо и уж совсем невообразимо яркая радуга, расчертившая полнеба после ужасающего ливня.
   Вот и все.
   Как он выполз из пещеры, почему он в ней плохо себя почувствовал, история умалчивает. Никакого желания повторить подвиг и вновь в нее залезть Бакенщик тогда не испытал.
   Да и потом не испытывал. Но уговорил речистый питерец. Услыхав как-то от друга, что есть такая, точно никем не исследованная, пещера, достал-таки его своим научным мозгоклюйством. Дал Бакенщик слабину, хотя точно понимал, что поступает неправильно, согласился.
   Единственное условие его было – поход вдвоем, без свидетелей. Валентин Сергеевич, разумеется, не возражал. Взяли компас, о GPS тогда и речи не было, одноствольное ружье двенадцатого калибра, все для ночевки, блокноты и казенный фотоаппарат «Зенит-Е», большой дефицит по тогдашнему времени.
   До Святова дошли без сучка, без задоринки. Там переночевали и с утра, при отличной погоде, отправились в путь.
   Ориентиры Бакенщик помнил точно, память его никогда не подводила. А вот в тот раз – впервые в жизни – подвела. Не обнаружил он здоровенной сломанной лиственницы рядом с изгибом ручья. Куда делась? Лесной пожар? Но где следы этого пожара? Потом не оказалось валуна с первым глубоко выцарапанным на нем рисунком. Куда делся? Валуну и лесной пожар не страшен. Скатиться некуда, на поляне стоял. А поляна вот она, в целости и сохранности, только подзаросла за десять лет.
   Не понравилось это все Бакенщику. Предложил он своему другу вернуться, даже не побоялся слабаком показаться. Но не таков питерец. Настоящий ученый. Потребовал направление, достал компас и попер по азимуту, как трелевочный трактор, почти не сворачивая.
   Долго шли. Хоть дорожка и не торная, но пройти должны были много. Дойти должны были точно. И чего уж там – не один раз. Однако не дошли. Зато вышли на ту самую, первую, заросшую полянку.
   Голова пошла кругом. Чтобы, идя по азимуту, вернуться на прежнее место, нужно, как древним мореплавателям, обогнуть земной шар. И прошли они, конечно, немало, но явно меньше сорока тысяч километров.
   – Пошли обратно, – еще раз предложил Бакенщик. Ему не было страшно, но в капище уже идти не хотелось.
   – Ну уж нет! – Валентин скорее был готов помереть, чем отказаться от своих научных планов.
   Чтобы с гарантией избежать повторения, решили идти не по компасу, а вдоль светлого чистого ручья, который хоть и петлял, но тек в нужную сторону.
   На этот раз дело пошло веселей, на заросшую полянку они снова не попали. Впрочем, и к капищу не попали. Бакенщик готов был поклясться, что направление взято верное, но время шло, а цель не приближалась. Мужики начали уставать, однако теперь и Бакенщика заело. Он решил добраться до цели во что бы то ни стало.
   А дорожка, чтоб легкой не казаться, явно пошла вверх. Может, уже их гора началась? На последний рывок сил точно хватит. А если нет – пора готовить ночлег.
   И вдруг Бакенщика подкосило.
   – Стой, – тихо сказал он.
   – Чего ты? – недовольно остановился друг.
   – Мы же вверх идем.
   – Несомненно, – подтвердил питерец. – И что?
   – И ручей – вверх, – устало сказал Бакенщик.
   Что-то вроде этого он и ожидал.
   Тут ученый-практик оказался на высоте. Он не стал оспаривать очевидное.
   – Останавливаемся, – принял решение Валентин.
   Быстро сделали шалаш. Натаскали дров. Много дров, много больше, чем должен был съесть ночной костерок. Хотели вскипятить воды для чая, но отказались от этой идеи.
   Более того, даже смотреть старались куда угодно, но только не в сторону злополучного ручья. Его еще десять минут назад симпатичное журчание теперь казалось зловещим.
   До полуночи просидели в шалаше – точнее, под прикрытием нескольких мощных хвойных лап, открытых лишь в сторону огня. Напряженно следили за минутной стрелкой.
   – Полночь прошла – Кощей не явился, – наконец облегченно заметил Валентин.
   – Может, у них на час назначено, – Бакенщик не ожидал легких решений.
   – Типун тебе на язык! – прокомментировал гипотезу питерец и начал возиться с ружьем.
   – Можно подумать, у тебя серебряные пули, – ухмыльнулся Бакенщик. Все же прогулка в капище была не его идеей.
   До трех часов ночи было спокойно. Уже даже задремывать начали – до этого спать не хотелось. А потом со стороны ручья послышались странные звуки. Как будто голоса, только слова неразличимы.
   – Что это? – пробормотал ученый.
   – Выступление твоего рецензента. – Это была больная тема: Валентин Сергеевич вот-вот должен был защищать кандидатскую.
   Бакенщику не было страшно. Что сделано, то сделано. Больше, чем заслужили, их не накажут. Вот еще бы понять, сколько заслужили
   Голоса действительно слышались со стороны ручья, только выше по течению. «Тьфу ты», – сморщился Бакенщик. Выше по течению, если бы ручей тек с горы. Как объяснить сложившуюся ситуацию, слов пока не придумали.
   – Дети! – вдруг воскликнул Валентин, мгновенно опуская ружье. Конечно, они слышали о большом пионерском турслете. Но, черт возьми, это же на сто пятьдесят километров южнее! И там обустроено все дай боже, даже у них из экспедиции четырех рабочих изъяли – мероприятие, говорят, республиканского масштаба.
   – Нет, – тихо сказал Бакенщик. – Не дети.
   Голоса точно были высокими, визгливыми даже, но не детскими точно. Скорее они могли принадлежать злобным ссорящимся гномам. Но для этого нужно было предположить, что такие бывают.
   – Слов не разобрать, – Валентина потихоньку начала бить дрожь.
   – И не старайся.
   – Что же делать, спокойный ты наш? – внезапно разозлился питерец.
   – Ждать, – философски заметил Бакенщик.
   Еще через минуту голоса стали вполне различимыми. Теперь стало предельно ясно, что они не принадлежали ни детям (потому что дети не гуляют ночью по склонам с текущими вверх ручьями), ни взрослым (потому что взрослые не разговаривают как пластинки, если их проигрывать с удвоенной скоростью).
   – Карлики! – вдруг доперло до питерца. – Карлики!
   Взрослые с голосами детей.
   Бакенщик даже отвечать не стал. Очень скоро все ответы они и так получат.
   А пришедших от ручья стало не только слышно, но и видно. Нет, ни фигур, ни лиц никто не разглядел. Но по тропе, пробитой, видимо, животными, в их сторону двигалось нечто, представлявшее собой светящиеся шары, точнее, шарики, расположенные в ряд на высоте примерно полутора метров. И именно от них исходил этот раздраженный и озлобленный якобы детский лепет. И это нечто – теперь уже несомненно – целенаправленно двигалось в их сторону, ворча и негодуя.
   Вот теперь Бакенщику стало страшно. И все же страх его не затопил. Такие встречи были ожидаемой частью его непонятного Служения, и он был готов не сломиться – по крайней мере, душевно – под натиском этого нечто.
   Валентин же, потерявший голову от разом охватившей его паники, просто схватил ружье и выстрелил в их сторону. Огоньки дернулись, их ряд потерял стройность, но только на считаные секунды, а потом так же размеренно направились дальше, к застывшим в ужасе людям.
   – Всё! – заорал ученый и, не сдаваясь неведомому врагу, метнул в него бесценным «Зенитом». – Нам конец!
   – Я так не думаю, – с трудом расцепил онемевшие губы Бакенщик. – Обойдется!
   И действительно, обошлось. Огоньки поболтались около людей еще несколько минут, гнусные голоса усилились до максимума, а потом все как-то пошло на спад. И звуки утихли, и огни, вновь потеряв стройность, стали потихоньку меркнуть, а главное – удаляться от их шалаша.
   Через пятнадцать минут все стихло. Не осталось никаких других источников света, кроме звезд, луны, ее отблеска в ручье и, конечно, огня костра. Вот где пригодились заготовленные дровишки! Приятели их теперь точно не жалели, пламенем как будто пытаясь ускорить приближение рассвета.
   А потом пришел рассвет. Солнце встало, стало тепло, не осталось никакого желания искать запретное – теперь это было ясно – капище. И даже ручей теперь тек так, как ему и положено, то есть сверху вниз.
   Дорогу до лагеря друзья нашли быстро и дошли до него часа за четыре. Короче, вернулись без потерь, если не считать бесследно исчезнувшего фотоаппарата.
   – Гады эльфы, – прокомментировал это событие питерец. Но беззлобно: гораздо хуже, если бы они унесли его самого или его друга.

   Вот такой эпизод вспомнили друзья, перед тем как выпить по следующей, предпоследней – они никогда не напивались допьяна – стопке.
   – А чего ты вдруг про капище вспомнил? – полюбопытствовал Бакенщик.
   – Ты же всегда чутьем ситуацию измеряешь? – вопросом на вопрос ответил Валентин Сергеевич.
   – Бывает, – улыбнулся собеседник.
   – Так что тебе твое чутье сейчас подсказывает? Не пора на Онегу перебираться? Вам же с Галиной там понравилось.
   Бакенщик посерьезнел. Задумался.
   – И с дитем твоим что-то надо решать. Ты же не Маугли воспитываешь, – гнул свое питерец.
   – Да уж, не Маугли, – усмехнулся Бакенщик. И добавил: – Надеюсь, скоро переедем.
   – И я на это надеюсь, – засмеялся Валентин. – Я, кстати, в Святово на автодоме приехал. Шесть метров в длину. Со всеми удобствами.
   – Зачем они тебе? – вяло полюбопытствовал Бакенщик. Он как-то ощутимо напрягся, когда разговор зашел о переезде. – Раньше вроде без удобств обходился.
   – Здесь ключевые слова – шесть метров, – рассмеялся друг. – Твое домашнее хозяйство меньше. Так что все влезет. Уразумел?
   – Уразумел, – ответил Бакенщик.
   И, враз решившись, спросил:
   – Когда едем?
   – Через две недели, чтоб неделя на дорогу осталась.
   – Хорошо, – сказал Бакенщик.
   И больше ничего не сказал.

Глава 1
Картину купили!

   Время: полтора года после точки отсчета.

   Январь был как январь. Весь в традициях приближающегося глобального потепления. Не столько холодный, сколько промозглый. С воронами, каркавшими над безлистными и бесснежными ветками деревьев, и с пожухлой грязно-зеленой прошлогодней травой, бесстыдно вылезавшей из-под почти отсутствовавших сугробов.
   Зато в воздухе снег имелся в достаточном количестве. Правда, опять-таки ничем не связанный с лыжами, санками и Дедом Морозом. Порывистый ветер разбрасывал его в виде крупы, поначалу невидимой и неосязаемой – и лишь когда это оседало на пухлых и пока еще теплых щеках Ефима Аркадьевича, оно, как и положено настоящему снегу, таяло, а уж потом недобрый ветерок переводил влагу в прежнее состояние, выращивая микрососульки на клочковатой микробороде Береславского.
   – Господи, и что же я здесь делаю-то? – мрачно пробормотал хозяин небольшого рекламного агентства и еще двух-трех тоже маленьких, но устойчивых, бизнесов, тщетно пытаясь освободить лицо от льдышек.
   Впрочем, вопрос был риторическим. Ефим Аркадьевич прекрасно знал, что он здесь делал: то же самое, что и остальные обитатели этого весьма специфического места.
   Он торговал картинами.
   Вокруг него стояли еще десятки, если не сотни людей – и все они тоже торговали картинами. «Аллея Живописцев» – так это называлось, в отличие от гораздо большего пространства, занятого продавцами «антиквариата», – находилась на самом верху довольно большой горы, и картины там были везде: на дощатых плоских стендах, на стенах крошечных, тоже деревянных, павильончиков, наконец, просто на тощем снегу, подпертые сзади палочками.
   Здесь дружно ненавидели ветер, потому что после каждого особо сильного порыва произведения изобразительного искусства дружно падали лицом вниз, сопровождаемые грохотом повреждаемых рам и стонами хозяев.
   Подумав о ветре, Береславский подозрительно посмотрел на самое уязвимое место своей торговой точки. Мольберт стоял, опираясь на все три ноги и примотанный к доскам стенда веревками: отдельно снизу и сверху. Сама картина, изображавшая лиловые пионы среди буйной июльской зелени, была дополнительно надежно привязана к мольберту. Выглядело все довольно прочно, но Береславский не обольщался: за сегодняшний день мольберт падал дважды, и один раз грохнулись пионы. Правда, рама была разбита еще раньше и, соответственно, снята: холст же, как его натянули на подрамник перед работой, так и сейчас красовался на мольберте, будто автор, художница со смешной фамилией Муха, только-только закончила свой труд.
   Ефим прикрыл глаза, вспоминая, как это было. Стоял настоящий июльский зной, и Береславский, еще не ведавший о сегодняшнем январе, не отказался бы уменьшить жару. Холст стоял на том же мольберте, мольберт – соответственно, на крошечном садовом участке тещи Ефима Аркадьевича. Ну, а уж перед мольбертом стояла Муха, средних лет женщина, внешне ничем не примечательная – видно, по особому соглашению с тем, кого нельзя упоминать всуе, давно променявшая женское начало на творческое.
   Вот она закрыла глаза, помолилась (она всегда так поступала перед началом работы) и, плотоядно облизнувшись, в первый раз ударила по полотну кистью с краской.
   Муха именно так и писала: не возила кистью и не шмякала, а ударяла. Глаза ее горели, волосы развевались, дорогущие – в масштабах ее доходов – краски стремительно покидали тюбики, переходя на будущий шедевр.
   Вскоре кисть показалась художнице недостаточно экспрессивным инструментом, и в ход пошел мастихин – специальная лопаточка, позволяющая класть краски гуще.
   Ефим смотрел на раскочегарившуюся Муху, шевелившую, как ему казалось, даже не двумя, а шестью лапками сразу, и мысленно подсчитывал барыши.
   О, это был явно чудесный бизнес! Картину, купленную за полторы-две тысячи рублей, можно было продать за десять тысяч! Или даже за двадцать. Или (тут дыхание слегка перехватывало) если не продастся быстро, то потом, когда Муха станет активно продаваться на аукционе «Сотбис», – за все сто тысяч! И, может быть, даже не рублей Тут алчный Ефим Аркадьевич волевым усилием себя останавливал, соглашаясь для начала продать только что созданный шедевр за первоначально намеченную «десятку».

   Так вот, Муха за позапрошлое лето написала ему шедевров двадцать. Они и впрямь Ефиму Аркадьевичу все нравились: мазок сочный, мощный, коровинский такой.
   Но, к сожалению, пока правы те, кто с разной степенью вежливости объяснял рекламному профессору Береславскому, почему не стоит тратить время и деньги на такой сомнительный бизнес.
   И пусть Ефим Аркадьевич, как всегда, верит только собственному мнению (потому что оно и есть верное), но факт остается фактом. На улице – минус, снег летит прямо в профессорское лицо, чертов ветрище, того и гляди, снова завалит мольберт, покупателей как не было, так и нет. А он здесь, на вернисаже, уже чуть больше года
   Мало кто в это верит, кроме тех, кто знает Ефима Аркадьевича долго. Но все выходные – и 31 декабря не было исключением, вдруг покупатель решит что-нибудь приобрести к празднику! – микробуржуй и профессор Береславский проводит на своем новом рабочем месте, торгуя живописью. Торгует то в джинсах с майкой, то в телогрейке с ватными штанами. Торгует и в дождь, и в солнце, и в ветер, и в снег – столь же беззаветно, сколь и безрезультатно.
   От всего этого ударение в слове «живопись» ему хочется поставить на последнем слоге, как у героев знаменитой троицы из фильма Гайдая, также занимавшихся чем-то подобным.
   Честно говоря, будь это не его идея с арт-галереей – давно бы прикрыл начинание, списав убытки (кстати, не так они и велики). Но проблема в том и состоит, что это была именно его идея! И именно он отстаивал эту идею со всей своей убежденностью – перед скептиками, нытиками и просто мало верующими (а убежденность Береславского дорогого стоит!).
   Ефим Аркадьевич в очередной раз печально и безнадежно вздохнул, потом снял очки и попытался их протереть. При отовсюду летевшей снежной крупе это оказалось таким же бесполезным занятием, как и все его стояние.
   «Ничего! – вдруг подумалось ему. – Сегодня не пришли – придут завтра. Не может же не везти вечно». Мысль немудреная, а повеселел профессор. Даже теплее стало.
   – Аркадьич, а как насчет в футбольчик сгонять?
   Это его сосед, Пашка, молодой детина лет под тридцать. Сын известного живописца, сам живописец. Мешает ему, как и многим детям великих, тень отца. А еще больше мешают водка с пивом.
   Но Береславский не психоаналитик и уж точно не борец за всемирную нравственность. А потому тут же, на импровизированном крохотном поле, за вполне графичными, по зимнему времени, деревьями, на слегка заснеженной пожухлой травке, побегали в футбол – с такими же, как и сами, неудачливыми на сегодня продавцами объектов изобразительного искусства.
   Впрочем, играть в футбол Ефиму Аркадьевичу не так уж понравилось. Азарт-то прежний остался, а дыхалка – как раз на уровне его «полтинника». Плюс (точнее, минус) – сидячая и оручая работа. С таким анамнезом – лучше в шахматы. Береславский так и делал с другим любителем, акварелистом Виктором. Но зимой за шахматами сначала отмерзали пальцы, потом – мозги. Футбол в этом плане, как зимний вид спорта, гораздо логичнее – согрелись-то уж точно. Особенно когда потом с Пашкой накатили по пятьдесят грамм (Пашка, правда, побольше, но Береславский – ровно пятьдесят: специальная пластиковая рюмочка у него на вернисаже всегда при себе), жизнь и вовсе засверкала всеми своими приятными сторонами.
   Несомненно, его галерея расцветет. Пусть не за год. («Не за три», – поправил себя Береславский. Год – это он на вернисаже стоит. А первые картины приобрел уже три года назад, одновременно с зарождением идеи: у него идея и действия, как правило, далеко во времени не расходятся.) Но расцветет обязательно. Ну, даже если и не расцветет – что ж, Ефим Аркадьевич умеет быть самокритичным, – то это ж такой кайф: ходить по мастерским и рассматривать, что там эти психи наваяли, а сильно задевшее – покупать.
   Самое близкое к вышеописанному (Ефим бесконечно был в этом убежден) – процесс кладоискательства. Выкопал яму – а там пусто. Ничего, выкопаем следующую! В следующей – огромный кованый сундук, но пустой. Ничего, будет и полный!
   В общем, такой бизнес не всегда кормит, но адреналином обеспечивает гарантированно.
   И что-то еще радовало Ефима Аркадьевича, он пока не мог понять что. Наконец понял. Ветер утих. И более того, на юго-востоке, на беспросветном до этого небе, появился ярко-синий клочок, а от него осветились скромным солнцем прежде унылые вернисажные «улицы».
   Ну, праздник так праздник! Ефим спросил у соседа Петра – очень неплохого графика, – не хочет ли тот прогуляться до кормильной будки. Тот ответил, что уже поел, и Береславский отправился за едой в одиночку.
   Еда, полученная им, стоит отдельного описания.
   Котлета. Не беда, что фабричная, но явно из мяса. И горячая, зараза!
   Гречневая каша, тоже горячая.
   Кетчуп, красный, вкусный, много.
   Чай горячий с лимоном и сахаром.
   Пряник тульский со сгущенным молоком.
   Продавала и грела все вышеуказанное в крошечной, тоже деревянной будке-кухне Марина, очень милая и веселая девушка-гастарбайтер из Молдавии. Единственное, что из всего названного Береславский не любил, так это одноразовую посуду. Но что вспоминать такие мелочи, когда свежий воздух и обеденное время вызвали аппетит, мощный даже по меркам Ефима Аркадьевича!
   Конечно, лучше бы было, как приучен с детсада, принять пищу коллективно, но народ уже поел. Так что рекламный профессор не без труда залез в нутро своей личной будочки и, угнездив на крохотном деревянном выступе тарелку и стакан, предался чревоугодию.
   Это было так классно, что не сразу расслышал голоса с «улицы»:
   – Так вещь продается или нет?!
   А и услышав, не поверил. Наверное, у Пети спрашивают. Или у Пашки.
   – Зачем выставлять, если не продаете? – раздраженно повторил женский голос.
   У Ефима упало сердце – похоже, это был Его Покупатель! А снаружи обиженную даму уже успокаивал Петя (они все друг другу старались помочь).
   – Сейчас хозяин подойдет, – горячо убеждал он женщину. – А у вас вкус отличный, сразу заметили настоящую живопись! – походя, польстил Петя. Заход был стандартный, но так же стандартно и срабатывал.
   Ефим уже высвобождал немалое тело из своего дощатого схрона. Оставленные на «столе» котлета и чай теперь его совершенно не волновали – ведь у него был собственный настоящий покупатель!
   И не беда, что таких «собственных» за прошедший год подходило с десяток-другой (Мухины картины привлекали-таки внимание), но сегодняшний просто не мог уйти, не купив! Потому что если и он уйдет, то получается, что Ефимова идея неправильная. А это, как известно, невозможно изначально.
   – Это настоящая Муха! – запыхавшись, выпалил Береславский. Многоопытный Петя неодобрительно шевельнул бровями, но Ефим и сам понял, что заход неудачный.
   Да и дама не одобрила. Ей было сильно за пятьдесят, хорошо одетая, в длинной норковой шубе. И без спутника. Таких посетительниц, делавших подарки самим себе, довольно много гуляло в антикварных рядах и гораздо меньше добиралось до живописных. Для зимнего сонного времени потенциально очень хороша.
   – Что еще за муха? – скривилась женщина. – Я с вашим сленгом не знакома.
   – Фамилия – Муха, – поправился Береславский.
   – Я должна вскрикнуть от восторга? – усмехнулась дама. – Можно подумать, вы сказали «Шишкин».
   Ефим благоразумно промолчал. На его личный вкус, Муха была куда лучшим живописцем, чем уважаемый и во всех смыслах дорогой Иван Иванович, виртуозно дублировавший окружающий мир, но, как считал Береславский, попутно изымавший из него душу.
   В беседу вступил очень вовремя подошедший на помощь коллегам Пашка.
   – Муха – инвестиционный художник, – веско сказал он. – Ее покупают не только за качество живописи, но и чтобы деньги вкладывать.
   «Мощно задвинул», – оценил Береславский. Главное, все правда. Или почти все: Муху покупал почти исключительно Береславский, но, действительно, с целью сделать на ней деньги.
   Дама на секунду задумалась.
   – Вообще-то я для дачи покупаю. Перепродавать не собираюсь.
   – Но ведь все равно приятно, когда купленное вами вчера за рубль сегодня стоит десять. – Пашка незаметно перевел акт покупки дамой Мухиной картины из потенциального в свершившийся.
   – Ну да, невредно, – согласилась дама.
   – А дети ваши уже настоящей ценностью будут обладать, – поддержал Ефим затронутую тему. И снова натолкнулся на не одобрившие сентенцию Петины брови. Профессионалы, Пашка и Петя, уже сталкивались с ситуациями, когда упоминание детей было не ко двору. И вообще, в отличие от малоопытного Ефима Аркадьевича, они твердо знали, что ничего «своего» говорить не надо: надо только слушать покупателя, чтобы потом верно донести до него его же мысли.
   Но дама, похоже, приняла решение. Потом Ефим не раз убеждался, что покупатель картин принимает решение, как правило, сразу – и задача продавца состоит не в том, чтобы «продавить» продажу, а в том, чтобы помочь клиенту убедиться в правильности выбора. Настоящий же продавец живописи еще и обязан проверить, действительно ли покупателю нравится это произведение искусства, потому что произведение искусства должно жить в атмосфере любви, а лучше – обожания.
   Ефим Аркадьевич был настоящим продавцом живописи. Поэтому он, рискуя вызвать еще более серьезное неодобрение коллег и наступая на горло собственной коммерческой песне, все-таки выпалил:
   – Это очень хорошая картина. И я действительно очень люблю Муху. Как художницу, – поправился он, вспомнив ее как человеко-особь. – Но за год пока ни одно полотно не продалось. Так что насчет инвестиций я бы не горячился.
   С Петей едва не случился инфаркт. Пашка мысленно тоже покрутил пальцем у виска, но не особенно удивился. Его великий папаша вообще не продавал картину, если считал, что она не подходит данному покупателю, ни за какие деньги. Да и от Аркадьича вполне можно было ожидать чего-нибудь нестандартного: человек ездит на джипе, а стоит всю зиму в телогрейке у убогого стендика.
   – Забавно, – в первый раз за беседу улыбнулась дама. – Я ее покупаю. Сколько?
   – Десять тысяч, – сказал Ефим Аркадьевич.
   Она достала большой, почти мужской бумажник и вынула оттуда две красные купюры по пять тысяч рублей.
   Береславский их осторожно принял.
   Не то чтобы ему не приходилось держать в руках такие бумажки – даже для его невеликого бизнеса не бог весть какие деньги. Но это были деньги за Муху, купленную за полторы тысячи! За первую Муху, проданную им, а может, и Мухой тоже. По крайней мере, за такие «бабки»
   И тут его счастью легко мог настать конец.
   – А что ж она без рамы-то? – заметила покупательница.
   Ефим рта не успел раскрыть, чтоб объяснить, что рама разбилась, когда ветер стряхнул картину с мольберта, как Петр уже выправил ситуацию.
   – У меня ее рама, – мгновенно соврал он и состроил Береславскому такую рожу, что тот не осмелился выдать правду.
   И Петя действительно принес раму. Подошла идеально, благо размер подрамника, купленного в магазине, был стандартным, пятьдесят на семьдесят сантиметров.
   Остальное бегом (а Ефим Аркадьевич, несмотря на комплекцию, очень даже умел бегать, особенно когда дело касалось денег) выполнил Береславский: вырезал из бутылки от минералки восемь пластиковых прямоугольничков и лежавшим в кармане степлером присобачил их одним концом к раме, другим – к подрамнику, по две держалки на сторону. Картина оказалась надежно зафиксированной.
   «Увидь это Наташка, – подумал про жену Береславский, – упала бы в обморок». Все их знакомые знали историю: сама жена, ожидая сочувствия, и рассказывала, что перед свадьбой Ефим Аркадьевич письменно уведомил любимую, что никогда и ни при каких обстоятельствах ничего дома делать не будет. «Я думала, это шутка», – печально смеялась Наташка, демонстрируя гостям свою любимую маленькую дрель, также подаренную супругом.
   Но незнакомая дама приняла его подвиг как само самой разумеющийся.
   Картину упаковали в большой черный пластиковый мешок, загнутые края залепили скотчем, чтоб не проник снег – про то, что «Пионы» простояли на мольберте ползимы, все как-то забыли, – и первая проданная Ефимом Аркадьевичем картина покинула его, еще не вполне рожденную, галерею.
   – Все, – вздохнул Ефим Аркадьевич.
   И неожиданно расстроился, даже сам удивился. А потом понял, что это чувство теперь будет сопровождать его постоянно. Потому что настоящий торговец картинами действительно любит то, чем торгует, и обречен перманентно по капле выдавливать из себя – только не раба, как упоминал классик, а обычную, общечеловеческую, пусть и с арт-уклоном «жабу».
   – А с продажи? – напрямую спросил Пашка. Принятое после футбола уже успело улетучиться.
   «Эх, молодость!» – позавидовал Ефим Аркадьевич, хотя сам всегда (и в молодости, и сейчас) принимал ровно по пятьдесят, за исключением отдельных, статистически незначимых, случаев.
   С продажи – это святое. Пашка, как самый молодой, и сгонял. Купили хорошую водку, сразу литровку, потому что подошли прочие озябшие, и стеклянную банку с огурцами.
   В сопровождении хрустящего маринованного огурца пошло замечательно.
   – Ты все же маху дал, – попенял коллеге Петр.
   – Когда инвестиционную ценность подверг сомнению? – улыбнулся рекламный профессор.
   – Это само собой. Но еще когда цену называл. Сказал бы двенадцать – она бы заплатила.
   – Она бы и двадцать заплатила, – неожиданно серьезно ответил Береславский. В этой жизни он тоже кое-что понимал. – Просто еще не время.
   – Ты думаешь, Муха за двадцать будет уходить? – тоже серьезно спросил Пашка.
   – Я думаю, она за сто будет уходить, – ответил Ефим. – Но я в этом еще чертовски мало понимаю.
   Один из подошедших на раздачу хихикнул, услышав цифру. Те же, кто знал Береславского дольше, примолкли озадаченные. Потому что те, кто знал Береславского дольше – а еще лучше, совсем долго, – всегда относились к его соображениям внимательно. В отличие от тех, кто его знал мало.

   Тем временем день угасал. Едва проглянувшее солнышко уже скрывалось за освободившийся от туч горизонт. Еще полчаса-час – и вернисаж закроется до следующих выходных.
   А по узкой дорожке по направлению к Ефимову стенду уже пятился задом их любимый «Патрол» с Наташкой за рулем. Взрыкнул последний раз дизелем и встал. Наташка спрыгнула с высокой подножки, подошла к мужу.
   – Ну, не наигрался еще? – говорит укоряюще, а глаза улыбаются. Когда муж наиграется, ей будет совсем печально. Так что хорошо, что не наигрался.
   – А я «Муху» продал, – между делом, не акцентируя, сообщает он. – За десятку.
   – За десять тысяч? – по-настоящему удивляется супруга. За десять тысяч можно купить много больше, нежели кусок тряпки, испачканный их старой знакомой, которая к тому же немного не в себе.
   – За десять тысяч, – спокойно повторяет Береславский. – Правда, пока не долларов.
   – Ну, ты гений! – целует его жена. И это искренне.
   Когда, в прежней жизни, он защищал диссертацию и придумывал изобретения, ей все его достижения были неочевидны. Раз ценят, в научных журналах публикуют – значит, наверное, молодец, пусть даже ей самой непонятно. Но кусок льняного полотна, вымазанный неряшливой и вздорной Танькой Мухой, – за десять тысяч! Это круто.
   – Поможешь картинки загрузить? – спрашивает он.
   Поможет ли она благоверному загрузить развешанные картинки? Вот ведь гад! А то не знает ответа! Конечно, поможет. Точнее, сама их и загрузит. Потому что не любит благоверный физический труд, а любит – умственный. И Наташка готова согласиться с тем, что последнее у благоверного получается неплохо. Очень даже неплохо. Настолько неплохо, что она сама готова потаскать картины.
   И, в общем-то, даже не обидно. По крайней мере, по двум причинам. Первая: если бы картины были реально тяжелыми, таскать их Наташке все же бы не пришлось. Их бы таскал Ефим, как в молодости, либо нанятые грузчики, как нынче. И вторая: Наташка ни на грош не верила в эту его очередную затею. Как и во многие другие раньше. Но ведь первая «Муха»-то улетела!
   К Ефиму подошел какой-то неизвестный ему мужчина неопределенного возраста, но здоровенный и «календарно» не старый. В руке он держал довольно большой пакет.
   Береславский таких не любил. Он вообще не любил пьяниц. Особенно молодых и совсем еще недавно здоровых. Просто ему слишком часто доводилось наблюдать, как люди за свое здоровье вынуждены были сражаться, а нездоровье – переносить, иногда стоически. А здесь – такое тупое разбазаривание природных ресурсов.
   Ефим ровно за то же не любил родное правительство, активно толкающее на продажу нефть и газ вместо того, чтобы реформами развивать собственную экономику. Но правительство далеко, а этот чмырь – рядом. И если совсем не отдать налоги правительству нельзя, то на просьбу помочь с выпивкой он уже был готов ответить отказом.

   Но мужик попросил не выпивку.
   – Картинами торгуем? – хрипло спросил он.
   – Да, – не желая вступать в беседу, кратко ответил Береславский.
   – Я тоже художник.
   «Был», – про себя подумал Ефим.
   – Купи картину, – не обратил внимания на молчание собеседника детина.
   «Все понятно», – со скукой подумал Береславский. А вслух сказал:
   – Я не покупаю. Я продаю.
   – Эту – купишь, – хрипло рассмеялся мужик. – Гарантирую.
   Вот теперь понятно. На рынке еще водились остатки прошлого рэкета. А этого Береславский не любил.
   – Ты меня заставишь? – тихо спросил он. Те, кто его знал долго, обязательно бы среагировали на тон. По крайней мере, Наташка, услышав, быстро пошла в их сторону. Своего мужа она видела разным.
   А детина не среагировал.
   – Точно купишь, – убежденно сказал он, придвигаясь еще ближе, чуть не вплотную.
   – Прайвеси, – безразлично сказал Ефим. Типа предупредил.
   – Чиво-о? – не понял мужик.
   – Вам лучше уйти, – объяснила подоспевшая Наташка. – Определенно, лучше уйти!
   Сама она старалась встать между мужем и его предполагаемой целью. Скандалы ей были точно не нужны. Всегда можно разойтись тихо, миром. Если, конечно, не быть таким упертым, как ее муж, когда ему почему-то казалось, что его унижают.
   – Вы меня не так поняли, – враз протрезвел мужик. – Посмотрите хоть картину!
   Наташка, разряжая ситуацию, помогла ему достать полотно на подрамнике.
   На улице уже стемнело, поэтому подошли к открытым задним дверям «Патрола», в салоне которого горели лампы.
   – Ого! – вырвалось у Наташки. Не надо было быть экспертом, чтобы понять, что и работа очень старая, и мастер отменный.
   – Тысяча рублей! – объявил цену алкаш.
   – Где украл? – спросил Ефим.
   – Чес-слово, бабкина! – перекрестился тот. – Убей бог!
   – Бабкина, – усмехнулся Ефим и перевернул полотно.
   Конечно, его сердце коллекционера заныло. Вот так клады и находят. Но скупать краденое он точно не собирался. Западло, так сказать.
   К его удивлению, на обратной стороне холста никаких музейных клейм не было. И вообще никаких следов, кроме подписи автора. Хоть и в тусклом свете, но Береславский смотрел внимательно. Предположить же, что клейма аккуратно сведены пьяницей, было невозможно.
   – Говорю, бабкина! – нетерпеливо подтвердил тот. – 1883 год. Тысяча рублей!
   – Но если она такая старая, то почему тысяча рублей? – спросил Ефим.
   – А кто мне больше даст? – резонно спросил алкаш. – Еще и наваляют.
   – Может, купим? – спросила Наташка. – Раз не краденая.
   – Краденая, не краденая Я ж не эксперт, – раздраженно ответил супруг. Он – редкий случай! – явно не знал, что делать.
   Вот он, клад! Да и клейм действительно не видно. Но купить за тысячу – все равно нечестно. А с другой стороны, честно ли купить Муху за полторы и продать за десять? Но это бизнес! Плюс – год выходных на вернисаже.
   – Так берем или не берем? – Наталья легко передавала полномочия по принятию важных решений Ефиму. У него голова большая – пусть думает.
   – Берем, – наконец решился Береславский. И отдал алкашу две красные бумажки, полученные за первую проданную «Муху».
   Это был идеальный вариант. Больше за непонятно что он все равно бы не заплатил. К тому же это в десять раз больше цены, предложенной хозяином. Если же картина окажется краденой, то уж десятку за возврат уворованного сокровища ему, скорее всего, вернут. Наконец, еще одно соображение – он отдал за картину деньги, полученные от первой продажи его галереи. Так что нормально вытанцовывается.
   Ефим, конечно, понимал, что его рассуждения небезупречны, но лучше так, чем их полное отсутствие.
   – Мужик, ты ваще! – удаляясь, с восторгом оценил его щедрость продавец.
   – Похоже на то, – согласился Береславский. Он снял минусовые очки и, придвинув полотно к глазам, стал внимательно его изучать.
   – Ну и что там? – даже Наташка заволновалась.
   – Там – Шишкин, – наконец ответил супруг.
   – Вот здорово! – возрадовалась она. – Настоящий?
   – Похоже на то, – снова согласился Береславский.

   Как все интересно закольцевалось. «Можно подумать, вы сказали «Шишкин»», – сострила его первая покупательница. И вот вам пожалуйста – Шишкин. Приобретенный на деньги его первой покупательницы. Не слишком любимый Береславским, но на сегодня уж точно более дорогой, чем все его любимые авторы. Раз этак в тысячу. Или в десять тысяч
   Нет, забавное дело – быть галеристом. Ох, забавное!

Глава 2
Вадик Оглоблин борется с бедностью

   Время: почти два года после точки отсчета.

   Зачем родители назвали меня Вадиком, не знает никто. Одну только буквочку добавить – и будет уже логически выверено: Владимир – владеет миром, Владислав – похоже, славой, я не большой знаток в словоковырянии, но Вадик – это какой-то нонсенс, прости господи.
   Да-а, не люблю я свое имя.
   Ленка говорит, что это очень плохо. Что там, на высшем уровне, все наши нелюбови учитываются и вредят обеим сторонам: и тому, кого не любят, и тому, кто не любит. В моем, тяжелом, случае я, получается, страдаю с обеих сторон. Но что тут поделать, если родители вместе с имечком заложили в меня и любовь к занятиям, сроду в семье потомственных инженеров отсутствовавшим. Я не имею в виду то, чем собираюсь заняться примерно через час. А имею в виду то, ради чего, как выражается Ленка, меня создала природа.
   Кстати, когда она так выражается, мне всегда становится весело. Потому что как только она это скажет, мне тут же хочется ее раздеть и сделать то, ради чего меня создала природа. Ленка отбивается, вопит, что я дурак и с такой степенью серьезности вряд ли добьюсь всемирной славы, но, честно говоря, в подобные моменты – к черту всемирную славу! Хотя она бы сегодня как раз не помешала.

   Я с треском закрываю дверцу старенького «Саратова» и, приученный Ленкой к постоянному самоанализу, хорошо понимаю, почему с треском. Во-первых, потому, что без треска дверца не закрывается, уж больно древен холодильник, подаренный нам сердобольной соседкой. А во-вторых, потому, что в его чреве нет ни хрена съедобного.
   А вдруг я чего-нибудь не заметил?
   Снова открываю дверцу и снова с треском захлопываю. Чего можно не заметить в таком небольшом пространстве? Тут и самоанализ не нужен: я просто хочу жрать. А оставшееся, одно-единственное куриное яйцо я оставлю Ленке. Кстати, какая жалость, что яйцо куриное, а не, скажем, страусиное. Интересно, чисто теоретически, какие яйца были у летающих динозавров? Я имею в виду яйца, из которых эти твари вылуплялись. Сколько дней можно было бы одно такое лопать? Наверное, за сто обычных сошло бы или даже за тысячу.
   Однако надо спускаться с небес, тем более доисторических, на землю.
   Я на ходу дожевываю сильно немолодую, но все равно вкусную, если снять зеленые пятнышки, булку и иду в комнату. Ленка сладко сопит на нашем супружеском ложе, сбитом из ящиков. Ей еще спать полчаса, не меньше, поэтому хоть и вижу ее вылезшую из-под одеяла ногу, хоть и знаю, что еще осталось под одеялом – но сдерживаю себя и не делаю того, ради чего меня создала природа.

   Такое двойное за одно утро проявление благородства сильно утомило Вадика Оглоблина (фамилия у меня тоже ничего. Соответствует), потому я быстро натянул джинсы, надел рубашку, постиранную и выглаженную Ленкой, и пошел доставать еду любимой.
   Знала бы моя почти супруга, каким способом я собираюсь это сделать, точно бы убила. Вроде и маленькая она у меня, субтильная, можно сказать, но принципами не поступается, а они у нее есть.
   Вот и хорошо, что не знает. Как там, в умных книгах – многия знания умножают печали?
   Гордый собой, уже почти вышел, как Ленка подала голос:
   – Вадь, ты куда?
   – В мастерскую. Спи, тебе рано.
   Ленка до ночи рисовала чужой проект, денег за который еще ждать и ждать.
   – Придумал, что сделать?
   – Придумал.
   Мы с ней явно имеем в виду разное, но мудрость про многие знания никто не отменял.
   – Ни пуха, Ваденька! – напутствует меня Ленка.
   – К черту! – отвечаю я ей. Хотя в жизни никогда ее туда по-серьезному не пошлю. Более того, если б даже он сам за ней пришел, ей-богу, я б с ним сразился. Потому что без Ленки мне все равно никак

   Витек был точен. Его колымажка на углу уже стояла, минут на пять раньше условленного.
   – Слушай, может, отменим? – спросил он меня.
   Вот же чмо! Сам просил, в конце концов, это мы за него мстим, а не за меня.
   Может, и отменили бы. Мне тоже что-то не по себе. Но кушать хочется больше, чем отменять.
   – Поехали, – скомандовал я голосом Джеймса Бонда. Назвался груздем – полезай в кузов.
   – Поехали, – голосом другого киногероя – пойманного волком зайца из «Ну, погоди» – отозвался мой друган или, теперь правильнее, подельник.
   Нет, так не пойдет.
   – Ты с техникой справишься? – спросил я Витька.
   – Конечно, – сразу повеселел он.
   – Тогда вылезай.
   Я уселся за руль, Витек сел справа и закопался в «дипломате». На репетиции с его «дипломатом» трудился я, а друг был водителем – он же хозяин автомобиля. Впрочем, и так сойдет.
   За рулем я всегда успокаиваюсь. Как наколочу бабок, куплю себе такую же. «Ягуар», конечно, лучше, но и «Рено» неплохо.
   Ехали мы минут тридцать – за город утром без проблем, это навстречу была пробка.
   – Проверил, они на месте?
   – Да, – нехотя ответил Витек.
   Они и в самом деле были на месте. Белый с синей раскраской автомобиль ДПС умело спрятался среди деревьев, съехав с дороги.
   Ситуация была хрестоматийной: по встречным полосам еле шевелилась бессмысленная и беспощадная пробирающаяся в мегаполис пробка. Даже мне было видно, как умельцы на джипах перли по пыльным обочинам, заставляя отплевывать грязь законопослушных. Лови – не хочу.
   Собственно, так оно и есть. Не хотят. Западло в пробку лазить, или, не дай бог, реверсивной полосой трафик налаживать. Гораздо лучше стоять на пустой стороне, да еще после знака «40», установленного на ровном и чистом месте – по случаю то ли давно прошедшего ремонта, то ли проживания главы местной администрации.
   – Впере-е-ед! – бодро заорал я (а то мой партнер что-то совсем приуныл) и втопил педаль газа.
   Мент ошарашенно посмотрел в нашу сторону. Ему даже радар не понадобился, сразу замахал своей волшебной палочкой.
   Я тут же тормознул, свернул на проплешину обочины и понуро пошел к блюстителю – до него оставалось еще метров пятнадцать.
   А харя нормальная. Красная. Глазки-щелочки. Типичный дорожный тать.
   Какое счастье, что никто не может залезть мне в голову, а то бы я получил год условно, как тот блогер, оскорбивший милицию как единую социальную группу! Хотя, с другой стороны, то, что я собираюсь сделать, тоже не совсем хрустально-безоблачно.
   – Нарушаем, товарищ водитель, – деловито констатировал тать. – Знак видели?
   – Да видел, – удрученно пробормотал я. – Вас вот не увидел. Дорога ж свободная.
   – Мало ли что свободная?
   Он уже закончил с документами и оценивающе меня осматривал. А что, я – вполне привлекательная особь. Не из «Запорожца» инвалидного вылез и не из «мерса» с блатными номерами, из которого, кроме водителя, могут вылезти и неприятности. То, что надо, короче.
   – Лучше б пробку регулировали, – буркнул я. – Вон по обочинам как шпарят.
   Это зря. Можно и нарваться. Но нужна была спортивная злость, а то, откровенно говоря, чувствовал я себя неважно.
   – Что-что? – сузил он глаза, и без того прищуренные по-ленински. – Что ты сказал?
   – Не ты, а вы, – сказал я ему, но в бутылку не лезу, и так мужчина подзавелся. – Называйте сумму – Градус дискуссии следовало понизить. И добавил: – штрафа.
   На всякий случай, а то сейчас разные новации в моде: 99,9 процента берет взятки, а 0,1 процента сажает тех, кто их дает. Я не хочу попасть в эти 0,1 процента, потому и добавил про штраф.
   Мужик пристально меня разглядывал. Неужто засомневался?
   – С хамством – дороже, – наконец говорит он.
   И в самом деле, кто ж в тебе, Вадик Оглоблин, засомневается? Ни фига ты не похож на офицера службы собственной безопасности. Да и вообще – на любого офицера.
   – Садись в машину, – приказал мент.
   – Да заплачу я, только быстрее, – уже извиняющимся тоном пробормотал я. – Опаздываем чертовски.
   Мне совсем не хотелось лезть внутрь патрульной машины. Как говорится, звук – хорошо, а с картинкой – лучше.
   – Триста хватит? – перевел я разговор в чисто конкретную плоскость. Ясно было, что в кутузку этот товарищ меня не потащит.
   – Пятьсот, – кратко бросил он. – За хамство.
   А сам уже уставился в сторону Москвы в поисках следующей жертвы. Ко мне интерес потерян, я – материал отработанный.
   Главный тать из машины не вылезал, только окошко открыл, чтоб лучше слышать. Сдается мне, он не слишком доверял щелочкоглазому.
   – Ладно. – Я вытаскиваю из кармана сотки, так и было задумано, – и начинаю их пересчитывать.
   На лицах обоих ментов – недовольные гримасы. Они уже пожалели, что я не сел в кабину. А может, мне показалось. Нет, равнодушные лица. Подумаешь, чувак на улице взятку пересчитывает.
   Я отдал деньги, щелочкоглазый возвращает права.
   – Все, пока, – сказал я, повернулся к машине с Витьком, но не удержался и спросил: – А где же «счастливого пути, товарищ водитель»?
   – Вот козел! – забурчал главный тать из раскрытого окошка их рэкетирской тележки.
   Ну, козел – так козел.
   Уже не оборачиваясь, сел в «Рено», пристегнулся и, сопровождаемый явно неприветливыми взглядами, проехал метров сто, после чего свернул направо и остановился.

   Витек справился, без вопросов. Даже успел все перекинуть на переносной проигрыватель – девайс с экраном в пять дюймов. Прямо как в кино: вот я подхожу, вот они меня ошкуривают, вот возвращаюсь. И звук чистенький такой. И смотрится на одном дыхании. Потому что – жизнь. Может, во мне Феллини пропадает? А Витек был бы оператором.
   Я тяжело вздохнул и, не снимая микрофона, вернулся к форменным грабителям.
   – Чего тебе еще? – недовольно осведомился краснорожая «шестерка»: он уже начал процесс отъе-ма денег у следующего водителя – владельца «Ауди»-«сотки». По-моему, я начал его серьезно злить.
   – Отпусти его, – сказал я. – Дело есть. А времени нет.
   Да, чувак тертый, не первый год кормится на асфальте. Сразу все понял, отпустил счастливого водителя «аудюхи». А мы сели в их тачку. Я – впереди, младший мент – сзади.
   Не тратя времени на разговоры, включил девайс.
   Кино не понравилось. Но и в ноги не кинулись, с предложением простить.
   – Ты кто? – спросил главный, позевывая. Но вот это ненатурально, встревожился мужчинка, чего там.
   – А как ты думаешь? – ухмыльнулся я.
   – Не похож ты на того, о ком я думаю, – честно сказал мент.
   – А был бы похож, ходил бы нищим.
   Ну вроде все объяснил. Типа все ж таки при исполнении, но можно договориться.
   – Так есть предложения или нет? – посуровел я, расстроившись из-за их молчания.
   – А если нет? – спросил старший. Теперь – ковыряя зубочисткой нездоровые зубы.
   – «Палки» тоже нужны, – ничем особо не рискуя, сказал я. Типа заведенные и раскрытые уголовные дела.
   Красномордый напряженно сопел сзади.
   – Спрошу, сколько, а ты мне взятку запишешь, – невесело усмехнулся главный мент. – Микрофон-то поди не снял.
   – Не успел, – честно сознался я. – Но в машину-то я к вам сел.
   – Так сколько? – не выдержал сзади младший компаньон.
   Это другое дело.
   – Верните пятьсот, – сказал я. – Они меченые.
   Это была правда: я на каждую поставил крестик.
   Старший с заметным облегчением вернул мне мои же пять сотенных. Быстро, однако, он изъял их у напарника!
   – И еще тридцать, – небрежно бросил я.
   – Ты что, охренел? – изумился мой бизнес-партнер. – Мы ж только вышли!
   – Не волнует.
   Почему я должен входить в их положение? Они в мое входили?
   – Тогда жди, – сказал главный. – Подвезем через пару часов.
   Это в мои планы не вписывалось.
   Через пару часов могут подъехать такие звездюли – если у них «крыша» в том месте, которое я столь нагло представляю, – что мало не покажется.
   – Так не пойдет, – спокойно сказал я. – Либо немедленно, либо по закону.
   – Немедленно больше двадцати не наберем, – сказал главный. И приказал напарнику: – Давай свою заначку.
   – Это ж на холодильник, – заныл тот.
   – Будет тебе холодильник, – недобро пошутил начальник. В первый раз за беседу.
   Порывшись в тайных карманах, он вытащил пачку денег: в основном сотки и пятисотенные, хотя попадались и тысячные бумажки.
   Главный нехотя достал свои. Сложив в одну пачку, начал пересчитывать. Когда дошел до пятнадцати тысяч, я ловко выхватил все деньги.
   – Ладно, верю, – сказал я.
   Наткнулся на ненавидящий взгляд – в пачке было явно больше двадцати тысяч, хотя и меньше тридцати, изначально обозначенных.
   Но мне плевать на его любовь или ненависть. Я открыл дверцу и вышел, спиной ощущая желание обоих разорвать меня на куски немедленно. А уже потом стрелять по этим кусочкам из всех видов табельного оружия.
   Сел в «Рено» и уже по-настоящему дал газу. Возвращаться мимо тех же гаишников не хотелось, а потому дали изрядного крюка. Повторить операцию, как предполагалось вначале, так и не решился: лишь теперь почувствовал всю степень мандража. Буквально ноги затряслись, даже останавливаться пришлось на несколько минут.
   Ну ничего, привыкну.
   Деньги поделили поровну, вышло по тринадцать тысяч с гаком. Не хило.
   – А тебя точно те двое вчера ошкурили? – спросил я Витька напоследок.
   – Уже и не знаю, – честно сказал Витек.
   Он перетрусил еще больше моего, хотя просто сидел в машине. Тут уж ничего не поделаешь – конституция у моего дружка такая. А те или не те – какая, в конечном счете, разница?

   Вышел я недалеко от дома, Витек пересел за руль.
   Ленка, царица моего сердца, недолюбливает моего старого другана. Ну и не будем мозолить ей глаза его видом.
   Шел домой, мысленно тратя деньги: по-настоящему, в реальности, я это сделаю вместе с моей женщиной.
   Первым делом – жрачка. При этой идее даже желудок свело. Но тратить сейчас не буду, очень уж хочется бросить к ее ногам как можно больше.
   После жрачки – ей платье. То, на которое она чуть не каждый день ходит смотреть в один и тот же модный магазин. Считается, что молодежный и недорогой. Хотя понятие «недорогой» – очень относительное понятие.
   Ленка думает, я не знаю. Но я настоящий следопыт, и мне немаловажно, куда моя женщина ходит столь постоянно и целеустремленно. Вот и выследил, без труда оставшись незамеченным.
   Далее – ювелирный. У нас ведь колец так и нет. А хочется.
   Далее

   Стоп, сказал я себе. Сдаем назад.
   Жрачка – раз. Ленкина тряпка – два. И кино – максимум три. Более удовольствий на эту сумму не предвидится. Ну да ничего. Ментов у нас много. Технология, похоже, действует.

   И последнее: откуда бабки? Если объяснить прямо, то с высокой степенью вероятности они полетят мне в рожу. А значит, пусть будет так: Вадик Оглоблин успешно продал то, ради чего его создала природа. Причем я вовсе не имею в виду одну забавную штуку, которая так нужна нам обоим

Глава 3
Охотники за Ван Эмденом

   Время: два года после точки отсчета.

   Огромный паром компании «Хансе» явно сбрасывал скорость. Теперь она уже не была конкурентным преимуществом (новенький, построенный в Италии, многопалубный сине-белый красавец преодолевал расстояние от Финляндии до Германии всего за сутки – в полтора раза быстрее, чем его старшие, красно-белые собратья). Ведь порт прибытия – гавань Травемюнде – можно было разглядеть невооруженным глазом. Правда, не с того места, где стоял Жорж.
   Однако уходить не хотелось – вид с девятой палубы был действительно впечатляющим. Две широко раздвинутых, по самым бортам судна, трубы – все пространство между ними было заставлено грузовиками и отдельно стоящими контейнерами – ничуть не скрывали бескрайнего серого моря, ограниченного лишь линией горизонта.
   Красивее, чем здесь, было, пожалуй, лишь на верхней палубе, по сути вертолетной площадке, но там даже в штиль ветрюга ужасный – скорость движения парома была весьма серьезной. Не то что кепку срывало, а просто тяжело на месте стоять, если за какую-нибудь железяку не уцепиться.
   Поэтому большую часть пути Жорж провел тут, а не наверху. Хотя и здесь тоже чертовски красиво.
   Жорж ухмыльнулся: счастье от созерцания бескрайних просторов может оценить лишь тот, кто значительное время провел в помещении ограниченных размеров.
   Но не будем о грустном.
   По правому борту судна (стало быть, слева от Жоржа) стал виден входной маяк травемюндского фарватера. Лоцманский красный катерок, до этого момента бесстрашно скакавший по волнам сбоку от судна, прибавил ходу и ушел вперед – канал не море, дальше они пойдут в кильватер.
   Жорж неторопливо прошел к большому иллюминатору правого борта. Даже не иллюминатору, а практически сплошной стеклянной стене комнаты-библиотеки. С левого борта особо рассматривать было нечего – лес и заросли. А с правого – должен был показаться городок.
   «Интересно жизнь устроена», – подумал Жорж. В эти места советскому человеку попасть было сложно. Не так сложно, как в ФРГ (ГДР все же числилась в коммунистическом лагере), но все равно заграница. К тому же у многих среди все-таки попавших в Восточную Германию – слишком у многих, чего скрывать – появлялось нездоровое желание покинуть этот самый коммунистический лагерь методом улепетывания в Германию Западную. Недаром посередине Берлина в одночасье воздвигли стену – а то, глядишь, пол-Германии бы совсем опустело.
   Но как же все переплетено! Дед Жоржа в Травемюнде бывал не раз. Правда, не по морю прибывал, а по воздуху и в багаже вез больше тонны бомб. Потому что дед был штурманом полка тяжелых бомбардировщиков «Ил-4», а в Травемюнде базировался весь цвет подводного флота Третьего рейха.
   Мимо поплыли дома маленького, чистенького – промытого и частыми дождями, и напрямую тряпками со специальным уличным шампунем – городка. Только у входного маяка высилось какое-то здоровенное высотное здание, а так – типичный средневековый пейзаж из разноцветных домиков с высокими крышами. Вот промелькнул внизу знакомый ресторанчик, прямо у воды, рядом с яхтенным причалом. Жорж вспомнил, как он тогда вздрогнул: сидел, никого не трогал, ел жареную швабскую картошку с колбасками, опять-таки жареными, запивал пивом. Потом глянул в окно, а за ним, точнее, над ним – с десяток этажей гигантского океанского лайнера! Канальчик-то, хоть и маленький, а глубокий.
   Ну вот, еще немного – и можно будет выезжать: лайнер уже проскочил улицу-канал и втягивался в большое расширение гавани. Скоро он, не торопясь, развернется и ошвартуется на свое место, рядом с таким же бело-голубым красавцем, который вот-вот отойдет на Хельсинки.
   Жорж с сожалением отвернулся от окна и пошел в каюту за вещами.
   – Ну, что, Евгения Николаевна, двинулись на выход? – спросил он у попутчицы.
   – Конечно, конечно, – немедленно ответила та, что-то быстро пряча в сумку.
   «Опять бабки пересчитывала», – ухмыльнулся Жорж. Он прекрасно знал привычки и мелкие слабости своей младшей компаньонши.
   Немелкие слабости у глубокоуважаемой Евгении Николаевны тоже были. Но без нее не обойтись: образование, имевшееся у Жоржа, ни в коей мере не соответствовало требованиям той сферы бизнеса, которой он занялся. А бросать бизнес с доходностью от тысячи процентов годовых Георгий Иванович Велесов совершенно не намеревался.
   И дело было не только в процентах. Прежняя работа тоже давала неплохие проценты, даже очень неплохие. Но семь лет вынужденного перерыва сильно подорвали тягу к восстановлению первоначального дела. Семь – это с условно-досрочным освобождением, после двух третей срока, а так, если б от звонка до звонка, было бы все десять.
   Нет, в одну и ту же воду, даже сразу после того, как откинулся с зоны, Жорж возвращаться не планировал. Там сейчас другие вкалывают. Более молодые, более резвые, более жестокие. И тогда, конечно, нравы были недетские, но сейчас Жоржу хотелось чего-нибудь поспокойнее. Так что пусть веселый порошок по ночным клубам развозит новое поколение. А он пойдет другим путем. Прививать тягу к прекрасному тем, у кого на это прекрасное имеются соответствующие деньги.
   – Все, пошли, – наконец сказал Велесов и направился с сумкой к выходу.
   У большого, с человеческий рост, зеркала машинально тормознул, поправил рукой прическу, полюбовался своим ухоженным отображением – никак не дать сорока (и это после мордовских вынужденных каникул), но уловил в том же зеркале понимающую усмешку компаньонши. Вот же старая кошелка! Ее-то какое дело?
   Да, не все и не всегда его звали Жоржем. Некоторые – самые милые его сердцу – могли иной раз и Жоржеттой назвать. Весь срок в лагере трясся, чтоб не узнали. Но здесь же не лагерь! Здесь Европа. Здесь что ни мэр, то Жоржетта. Так чего ж ты лыбишься, старая ехидна?

   В коридорах уже было людно. По направлению к грузовым палубам стекался народ. Туристы – с чемоданами: администрация не несла ответственности за ценные вещи, оставленные в автомобилях, и хоть бывалые путешественники знали, что на паромах ничего не пропадает, но основная масса тащила важный груз в каюту. А вот драйверы с большегрузов шли пустые, и их было куда меньше: многие из них вылезли к своим «манам», «дафам» да «фрейтлайнерам» заранее, чтобы еще раз осмотреть и ощупать любимых монстров.
   Жорж быстро нашел темно-синий «Фольксваген» и сел за руль. Справа угнездилась старуха Шипилова.
   Вскоре ворота поднялись, палубный матрос дал отмашку, и машины несколькими колоннами начали вытягиваться из чрева гигантского судна на причал. Впереди маячил желтый автолоцман – за ним и следовали автомобили с парома.
   Все, кроме вэна Жоржа, потому что ему недвусмысленно показали – нужно отъехать в сторону.
   У Жоржа заныло сердце. Что еще такое? Все же в порядке было.
   Он открыл окно и через силу улыбнулся подошедшим мужчинам в форме.
   – Вы из России? – вежливо спросил первый.
   – Да, – односложно ответил водитель.
   – Запрещенные к ввозу товары есть? – спросил второй. – Деньги более трех тысяч евро на человека, оружие, наркотики? – При последнем слове Жорж слегка побледнел, что не укрылось от опытного глаза.
   – Ничего нет. Нас уже проверяли на границе с финнами, – недовольно бросил он.
   – Теперь еще раз проверим, – улыбнулся первый.
   И действительно проверили. Перерыли буквально все. Минут пятнадцать трясли чемодан и сумки. У жадной старухи оказалось-таки больше трех тысяч у.е. наличности, однако на двоих было меньше шести тысяч, и таможенники, не найдя наркоты, не стали придираться. Проверили грин-карту – страховой полис для езды по Европе – и отпустили с миром.
   Опасности не было никакой, ничего запрещенного не везли, – но у Жоржа, с его-то анамнезом, еще долго тряслись колени. Старуха на правом кресле мстительно улыбалась, хотя она теоретически должна была бы быть благодарной компаньону – вполне могли лишить ее незадекларированных денежек. Но Евгения Николаевна – не из тех людей, кто долго помнит добро. Евгения Николаевна по большому счету и не любит ничего и никого, кроме трех-четырех странных и многими забытых людей. Вот за ними она бы не только в Европу – она бы и в Антарктиду поехала.
   Жоржу глубоко наплевать на предметы ее необъяснимой страсти: и на Пьера Алешински, и на Карела Аппеля (не зря они свое объединение «Коброй» назвали), и на совсем уже безумного Жана Дюбюффе – особенно после того, как, по настоянию Шипиловой, внимательно он разглядел их «творчество» – уж не сравнить с его любимыми Поленовым и Саврасовым. Но говорить об этом Евгении Николаевне не следует. Потому что она или немедленно умрет от разрыва сердца сама, или разорвет сердце Жоржу, причем не фигурально, а напрямую – вырвав из груди крепкими сильными пальцами бывшей живописки. Или живописательницы?
   Нет, даже пытаться шутить с Шипиловой он не станет. Если, не дай бог, с ней что-то случится – его миссия станет невыполнимой. И никакого утешения нет в том факте, что и ее миссия без него тоже осуществиться не сможет. Вот так их две миссии неразрывно связаны. Потому и приходится терпеть, как космонавтам в годичном полете. Страсть как хочется грохнуть напарника, а нельзя.

   Вначале на их пути был городок с вообще непроизносимым названием – странные немцы частенько придумывали слова, занимающие на странице всю строку. И стоял городок довольно далеко от автобана, пришлось включать навигатор и чесать по узеньким, еле пара машин разъедется, дорожкам. Да еще и практически без обочин – вековые липы и дубы стояли вплотную к асфальтовому полотну.
   «Не дай бог нам таких дорог, – подумалось Жоржу. – На каждом втором стволе цветы появятся».
   Сам он за рулем «на грудь» не принимал. Да и порошок, на котором неплохо поднялся в девяностые, тоже не пробовал. Как говорится – просто бизнес. Но если дорогой кокаин убивал золотую молодежь, не нанося прямого вреда дилеру, не считая, конечно, украденных из жизни семи лет, то пьянь на дорогах угрожала непосредственно ему, Жоржу. А это уже совсем другое дело.
   Первая цель не удовлетворила ни Евгению Николаевну, ни Жоржа.
   Картин было семь, разного размера и, похоже, действительно старых (в этом Шипилова толк знала), но какие-то они были легковесные, игривые. Везде разнополые пастушки́ и пасту́шки, явно нерусского вида. И что самое неприятное – на трех из семи виднелись постройки, тоже никак не ассоциировавшиеся с российской действительностью конца девятнадцатого века. И хотя отдавали их по более чем пристойной цене – пять тысяч евро за все, – Жорж был вынужден отказаться.
   Галантно раскланявшись с хозяином картин, несостоявшиеся покупатели уселись в свой мультивэн и поехали по адресу номер два, отстоявшему от предыдущего пункта на довольно значительное расстояние – почти семьсот километров, – которое они преодолевали почти весь следующий световой день.
   И вот там их ждала такая удача, что от визита по последнему, третьему объявлению они решили просто отказаться. Во-первых, другой конец Германии, Фрейбург, почти самый юг, еще почти тысячу километров переться. А во-вторых, им так сказочно повезло, что не было никакого резона снова пытать счастья.
   Но – по порядку.
   Городочек был совсем маленьким, тысячи на три жителей. Скорее деревня, чем город, хотя, как и каждая германская деревня, очень цивильная и благоустроенная – со своей маленькой кирхой, маленьким рестораном, маленьким супермаркетом, маленьким отелем (что было очень кстати, потому как близился вечер).
   Подательница объявления жила в небольшом каменном доме – впрочем, в городке все дома были каменные – и была, пожалуй, постарше мадам Шипиловой.
   Они приехали в восьмом часу вечера, уже зная, что столь поздний визит, по здешним меркам, явно выбивается из рамок приличий.
   К счастью, Евгения Николаевна на блестящем литературном немецком сумела убедить хозяйку, что они не тати ночные, а знаменитые русские искусствоведы, всю жизнь изучающие творчество германских художников второй половины позапрошлого века. Жорж хоть и не любил Шипилову, но вынужден был признать ее способности: будь он один, его бы точно не пустили в квартиру к одинокой старушке. Да и пустили бы – как бы он с ней объяснялся? Кроме русского и «фени», Велесов никаким языком не владел.
   Старушка церемонно представилась гостям, кокетливо тряхнув седыми, слегка подсиненными прядями. Имени Жорж не уловил, а потому про себя именовал ее Генриеттой Карловной.
   За чаем с ежевичным вареньем – из изящных, мейсенского фарфора чашек – она не торопясь рассказала, что картины подарил ей покойный супруг. На свадьбу.
   Даже и не супруг, а семья супруга. Потому что полотна переходили в этой семье по наследству никак не менее четырех-пяти поколений. По этой же причине она с ними расстается: наследников у старой фрау не было и, по понятным резонам, уже не предвиделось, а лечение, хоть государство и помогает, не бесплатное. Но самое главное – Генриетта Карловна хочет напоследок посетить место гибели ее бесценного супруга.
   – И куда поедете? – непонятно зачем спросил Велесов через Шипилову.
   – Есть такой город в России – Ржев, – ответила старая фрау, слегка помучившись с произношением.
   – Так ваш муж погиб подо Ржевом? – изумилась Шипилова.
   – Да. Пал смертью храбрых в штыковой атаке, – торжественно сказала фрау. – В сорок втором году. А я так и осталась вдовой. Сначала молодой, теперь вот сами видите какой, – опять слегка пококетничала Генриетта Карловна.
   – Ну, вы еще очень даже ничего, – попытался сделать комплимент будущему бизнес-партнеру Велесов. Однако Шипилова даже переводить не стала.
   – Мой отец тоже там погиб, – вдруг сказала она. – И тоже в сорок втором.
   Сказала по-немецки, но даже не знавший языка Велесов понял.
   Фрау пересела поближе к Шипиловой, взяла ее за руку.
   – Мой Ханс был бухгалтером. Замечательным бухгалтером. В двадцать пять лет – младший компаньон аудиторской конторы, представляете? Ему прочили большое будущее. А кем был ваш папа?
   – Художником. Учился в Суриковском, на втором курсе. Ушел добровольцем.
   – Сам пошел? – изумилась фрау.
   – Да, – ответила Евгения Николаевна. – Добровольцев было очень много. Для нас это была Отечественная война. А Ржев – отдельная в ней строка. Даже стихотворение такое было: «Я убит подо Ржевом».
   – Ужасная вещь – война, – после некоторой паузы вздохнула фрау. – Ханса лишила жизни, меня – детей. Тоже, в конечном счете, жизни – даже картины фамильные передать некому. Вы выросли без отца. В общем, все мы – жертвы.
   Жорж, услышав по-немецки знакомое слово «картины», встрепенулся. Эта «встреча на Эльбе» начала его утомлять. Какое ему дело до того, что было полвека назад? Его гораздо более интересовала сегодняшняя и завтрашняя жизнь.
   Но дошли и до картин. Эта встреча искупила все предыдущие затраты – и денег, и времени.
   Ровно то, что надо.
   Пять полотен. На всех – сосновый лес. Рука мастера, даже вглядываться излишне. Две картины – просто с изображением сосен, среднего формата – горизонтальные, примерно пятьдесят на семьдесят сантиметров, хотя наверняка цифры будут «некруглые» (в то время модульных подрамников не существовало, каждый сколачивал себе сам, и холст сам натягивал, и, как правило, грунтовал, не доверяя эту работу торговцам художественными товарами, поскольку у каждого профессионального художника были свои секреты грунтовки). Одна, того же размера, но вертикальная – сосновый лес, освещаемый закатным солнцем: деревья прямо-таки бронзовеют своими голыми высокими стволами. Очень благородно все это выглядело.
   Две последние картины добили арт-дилерское сердце Велесова вконец, даже на мгновение решил оставить работы себе. Но только на мгновение. Если чувства начинают мешать бизнесу, то следует с чем-то завязывать: либо с чувствами, либо с бизнесом. Жоржу несравнимо проще было завязать с чувствами.
   Шипилову же найденное сокровище никак не зацепило. «Конечно, – ухмыльнулся про себя Жорж. – Ван Эмден (автор покупаемых работ) или даже Шишкин – это ж не Алешински с его каракулями. А значит, Шипиловой безразличен».
   Жорж, кстати, ничего не имел против Алешински и прочих любителей каракуль – они продаются иногда дороже хороших, на взгляд Велесова, мастеров. Но в глубине души Жорж считал, что их слава и их цены – плод целенаправленных усилий специалистов от искусства. Примерно таких, как он сам, только направивших свои вышеуказанные усилия несколько в ином – чуть более приличном и менее опасном – русле.
   Их бизнес от этого удачливее и спокойнее велесовского. Но выбирать не приходится: когда сегодняшние промоутеры современных пачкунов заканчивали на папины деньги Кембриджи и Оксфорды, Велесов проходил собственные университеты. Навыки, конечно, получил добротные, но недостаточные для раскрутки авторов, каждую черточку картин которых нужно уметь объяснить доверчивым клиентам. И здесь – Велесов вынужден согласится – без Кембриджа не обойтись, иначе никто не заплатит миллион долларов за случайно разбрызганную по холсту краску.
   Впрочем, Жорж не расстраивался. Его бизнес тоже, мягко говоря, неубыточный. И, на его взгляд, даже более честный.
   Да, самое главное! Две последние картины – очень крупные. Одна – горизонтальная, одна – вертикальная. Размер – не меньше, чем восемьдесят на сто. Все те же сосны. Все то же солнце. Но добавилась живность. Фауна, иначе говоря.
   На горизонтальной – вдалеке от зрителя, с правого бока полотна, мастерски выписанная, без деталей, но с полным ощущением мощи и силы, небольшая фигура лося. А на вертикальной – медведица и медвежонок на упавшем стволе. Тоже не как главные персонажи, чуть в стороне и небольшие.
   Велесов, как их увидел, чуть дар речи не потерял. Уж что-что, а конфеты «Мишка косолапый» пробовал каждый нынешний российский миллионер. Как говорится, вкус, знакомый с детства. А вкус детства стоит реальных денег

   Шипилова тем временем внимательно всматривалась в полотна. Несомненно, работы старые: изображение явно темнее, чем задумывал автор. Красочная поверхность покрылась сеточкой мелких трещин – кракелюром.
   – А где подпись художника? – спросила она старую фрау.
   – Ван Эмден часто не ставил подпись, – спокойно ответила она. – Но сомнений в авторстве нет никаких. Он был наполовину немец, наполовину голландец. Жил и работал в Амстердаме. Не знаю, как их дороги сошлись, но художник был очень дружен с дедушкой моего мужа. Эти работы он создал здесь, будучи в гостях, писал на их семейной ферме. Сохранилась переписка между художником и дедом Ханса, правда, только письма Ван Эмдена. И об отсутствующих подписях на полотнах там говорится: Герхард, дед Ханса, был тоже крайне аккуратным человеком. Ван Эмден в письме обещал поставить автограф в один из будущих приездов. Но не выполнил обещания, хотя и не по своей воле: в 1893 году заболел чахоткой, три года безуспешно лечился в горном санатории в Швейцарии и в 1896-м – скончался. Все письма я тоже могу отдать, мне они без картин ни к чему, – щедро предложила старая дама.
   – Это было бы очень кстати, – согласился Велесов, не желавший оставлять никаких следов к картинам. – А фотографии работ у вас есть?
   – Нет, к сожалению, – ответила фрау. – Для объявления их снимал сотрудник газеты.
   А Шипилова уже исследовала обратную сторону полотен. Холст почернел от времени, запылился. Прибит к дереву подрамника он был небольшими гвоздями с широкими шляпками – степлеров тогда не существовало. Кроме гвоздей, еще было дополнительное крепление проволокой, характерное для западноевропейских мастеров.

   Цена на работы была немалой. Дама попросила десять тысяч евро, в среднем по две тысячи за полотно. Велесов для приличия спросил, возможен ли торг, и, услышав отрицательный ответ, отдал требуемую сумму наличными, которые заблаговременно обменял на дорожный чек.
   Он очень устал и был так доволен нежданной удачей, что легко отдал бы и вдвое большие деньги.
   – Когда вы заберете картины? – спросила Генриетта Карловна.
   – Сейчас, – ответил Жорж. Никогда не следует переносить удачу на завтра, если ее можно схавать сегодня.
   – Может, завтра утром? – спросила уставшая Шипилова. – Отель здесь есть, переночуем и заберем.
   Жорж скривился, но, взглянув на утомленное лицо Евгении Николаевны, был вынужден согласиться – такого «инструмента» ему больше не найти.

   За окном стемнело. Когда они, покинув гостеприимный дом, вышли на улицу, в ноздри пахнул чистый свежий воздух. Почти деревенский, не считая легкого выхлопа от проехавшей мимо машины.
   «Искусствоведы» мгновенно добрались до крошечного, сложенного из темно-коричневого крупного кирпича отеля, в котором, как оказалось позже, было всего восемь комнат. Но это было позже, так как пока что отель был закрыт! Пара окон горела – то есть постояльцы в нем существовали, – однако входная дверь была замкнута цифровым замком, и ни на стук, ни на звонок, ни одна живая душа не отозвалась.
   Вот так номер!
   Ехать куда-то еще, удаляясь от завтрашней цели, не хотелось. Да и усталость давала о себе знать.
   На поднятый ими легкий шум завернул случайный прохожий. К счастью, как оказалось, в маленькой деревне случайных прохожих не бывает. Он, конечно, знал хозяйку отеля, позвонил ей с мобильного, и та прибыла буквально через десять минут. На велосипеде.
   Пока хозяйка ходила в отдельно расположенную подсобку за бельем для путешественников, Велесов и Шипилова сидели за деревянным столом во дворе. Нежились в удобных креслах, попивая сладкое сливовое вино, любезно предложенное им.
   В воздухе пахло цветами и недавно прошедшим дождем. Вечерний полумрак то тут, то там стремительно рассекали летучие мыши.
   И вдруг Жорж увидел то, что ему еще не приходилось наблюдать вживую. На конек невысокой крыши, прямо под мощный фонарь, из темноты бесшумно, как в мультфильме, опустилась сова. Глаза круглые, овальное большое тело, крючковатый нос. Села – и замерла.
   Велесов, не отрываясь, наблюдал за ней и все же прозевал момент взлета. Стремительного, но такого же бесшумного. Что-то поймала в воздухе и неторопливо удалилась с добычей в сторону леса.
   «Прямо как я», – самодовольно подвел итог Велесов.
   А тут и хозяйка появилась, держа в руках ворох чистейшего постельного белья и полотенец.
   Что ж, сегодня они заработали отдых.

Глава 4
Ефима Аркадьевича посещает гениальная мысль

   Время: почти три года после точки отсчета.

   Ефим Аркадьевич проснулся вовремя, но решил не обращать на это внимания и снова слегка вздремнул.
   А вот теперь он опаздывал уже прилично И ладно бы просто на работу – начальство, как известно, не опаздывает. Но на пол-одиннадцатого была назначена встреча с серьезным потенциальным заказчиком, и это уже нехорошо.
   Одним движением, не легким, но экономно-точным, Береславский запихнул нижнюю часть туловища в обширные штаны, вторым и третьим – верхнюю соответственно в рубаху и пиджак. Следующим движением, как он думал, будет закрытие входной двери с обратной стороны. Но не тут-то было.
   Наташка прискакала из кухни и заверещала как резаная:
   – Ты что, совсем плохой? Ты в этой рубахе третий день ходишь! А штаны? Ты посмотри на штаны!
   Она так трещала, что Ефим Аркадьевич и в самом деле посмотрел на штаны. Ничего нового. Штаны как штаны. И всегда останутся штанами.
   Последнюю фразу, как выяснилось, он, видно, по причине сверхстремительного пробуждения, пробормотал вслух. И она не осталась незамеченной.
   – Штаны-то нормальные! Это ты ненормальный! Как во что-то влезешь, так по полгода. У тебя ж полный шкаф одежды, сам выбирал!
   Вот это было уже лишнее. Ефим Аркадьевич терпеть не мог несправедливости в любых ее проявлениях.
   – Я? – задохнулся он от гнева. – Сам?
   Наташка подняла глаза и увидела, что ситуацию пора топить любовью. Подошла, обняла супруга за лобастую башку, нежно прижала к себе.
   – Ну, почти сам, – почти честно сказала она. – Ну переоденься, пожалуйста! Ну что тебе стоит?
   – А что тебе стоит с вечера повесить что считаешь нужным? Мне ж без разницы, в чем ходить! – Вулкан еще шипел, но вылетали уже не пламя и куски лавы, а пепел и зола.
   – Я кино смотрела, ты же знаешь. Сериал был. – Наташка целенаправленно подставлялась под мужнину иронию, так как это разом превращало ее из семейного вампира в семейную жертву.
   Ефим давно раскусил маленькие женские хитрости, но удержаться не смог:
   – Ну и как, Катя его дождалась?
   – Варя, милый. Ее зовут Варя. А Алексей ее ждет с гастролей.
   – А Алексей дождался?
   – Нет, она на гастролях сошлась с Петром.
   – Какой ужас! – искренне развеселился супруг. – И что Алексей? Повесился? Или вернулся к Маше?
   Это Наташке и было нужно. Теперь можно было спокойно обидеться и на фоне вышеозначенной обиды заставить супруга сменить непотребные одежды на более подобающие.
   Она отвернулась и молча стала копошиться в шкафу.
   Ефим, не любивший оставлять за спиной надутую супругу – хоть и понимал глубинную суть происходящего, – решил мириться.
   – Ладно, переоденусь, – сказал он. – Только быстрее, а то у нас заказчик через полчаса подваливает.
   – С червяками который? – спросила жена, не переставая перебирать тряпки. Она была в курсе рабочих будней их рекламного агентства – частенько забегала, особенно после того, как стала помогать благоверному в его бессмысленной, как ей до последнего воскресенья казалось, возне с картинами.
   – Ну да, – подтвердил Ефим Аркадьевич, с пыхтением снимая брюки. Он выбился из утреннего ритма, и малейшая физическая нагрузка, с детства им нелюбимая, раздражала.
   А Наташка уже демонстрировала результаты своих изысканий.
   – Брюки – вот!
   На диван шлепнулись дорогие штаны. Следом полетела модная рубаха, не требовавшая галстука – на «ошейник» Ефим Аркадьевич мог согласиться, только имея перед супругой уж очень серьезные провинности.
   – Носки осталось найти приличные.
   В поисках носков жена наклонилась к нижнему отделению. Ее и без того симпатичная фигура стала от этого еще более привлекательной.
   – Эти нормальные, но один с дыркой. А эти непарные. Давно надо бы здесь разобраться, – упредила Наташка возможные упреки отчаянно торопившегося мужа.
   Теперь она тоже заспешила, чуть не с головой уйдя в носочно-чулочное отделение шкафа.
   Хотя слово «тоже» слегка устарело, ибо Ефим Аркадьевич уже пристально вглядывался в обнаженные ноги супруги. И не только ноги – от неудобной позы Наташкин короткий халатик здорово распахнулся.
   – Эти пойдут? – обернулась она к мужу, держа в руке носки и еще не разогнувшись. – А как же червяки?
   Это была ее следующая фраза. Она же на некоторое время – последняя.
   – Ты – псих, – отдышавшись, наконец сказала жена. – Каким был, таким и остался. Всегда невовремя.
   – Отказала бы, – засмеялся Береславский, почему-то вспомнив их первую, теперь такую давнюю, встречу. – Сколько бы нервов сэкономила.
   – Это точно, – теперь уже рассмеялась Наташка, не торопясь натягивая на еще вполне стройные ноги колготки. – Иди уже, труженик! Ты только что сильно опаздывал.
   – Я уже снова сильно опаздываю, – сказал Ефим Аркадьевич и, как всегда, забыв на прощанье поцеловать супругу, покинул квартиру.
   – Вот гад, – сказала Наташка вслед любимому. Ей так всегда хотелось внешних, «сериальных», проявлений любви, над которыми столь злостно измывался ее благоверный!
   Впрочем, это был ее гад. Собственный. Один – и на всю жизнь.

   А Ефим Аркадьевич уже выезжал из подземного гаража (выросло наконец благосостояние советских трудящихся), направляя нос длинного авто к работе.
   Настроение сразу упало.
   Не то чтобы работа была противна, вовсе нет. Агентство «Беор» со всеми его обитателями, начиная от друга-совладельца-директора Сашки Орлова, были вполне симпатичны Ефимову сердцу. Но напрягали две вещи.
   Первая – не по важности, а по простоте объяснения – материальная. Малый бизнес, каковым, несомненно, являлся «Беор», перестал быть прибыльным.
   То есть прибыль даже не упала, но и не выросла, оставшись в прежних пределах. Выросли только обороты, причем в разы, и, соответственно, бизнес-риски: раньше месячное само существование «Беора» стоило в баксах тысяч пять, сегодня – во много раз больше. А стало быть, если прежних резервов Сашки и Ефима хватило бы на полгода кризисной работы их предприятия, то нынешних, даже слегка возросших – на неполных два месяца.
   Что говорить, его теперешнюю действительно хорошую квартиру, хоть и в спальном районе, на сегодняшние доходы он бы купить не смог. Цены-то как подскочили! Получается странный фокус: в бизнесе чуть ли не с его российской реинкарнации, а денег на новую квартиру нет так же, как и в Ефимов инженерно-советский период. Чудеса просто
   Конечно, Ефим не валил все на текущую действительность. У многих коммерсантов дела шли хорошо. Но в основном у тех, кто работал для конечных покупателей, то есть для частных лиц, у них-то в последнее время деньги очень даже имелись. Отлично развивались дела и у государственных мужей всех рангов, у которых деньги отродясь не переводились.
   Что же касается небольшого, но реального производственного предпринимательства, то здесь все обстояло неважно.
   Нефть позволила поднять зарплаты бюджетникам. Чтоб соревноваться с ними, начали расти зарплаты в частном секторе. При этом производительность труда отставала от роста зарплат в разы. Заколдованный круг, который умные люди давно назвали «голландской болезнью», или «проклятьем ресурсов»: если есть источник с нефтью (углем, асбестом, гуано, тюльпанами) и его достаточно для хорошей жизни страны, то это предвещает колоссальные несчастья в будущем: ведь у правителей нет никаких стимулов к реформам и обновлению – им и так хорошо. Кстати, голландская болезнь, вовсе не тюльпанная, как многие думают. Проклятье Голландии заключалось в полезном ископаемом, содержавшем удобрения, которое было настолько востребовано в средневековой Европе, что народ за пару поколений жирования на халявном ресурсе растерял навыки, нарабатываемые веками. И веками же потом восстанавливаемые.

   Но и это не все. Была еще проблемка, в которой Ефиму Аркадьевичу – даже себе самому – признаваться не хотелось. Даже две проблемки. Хотя корень – один.
   Ленив стал Ефим Аркадьевич. И, по большому счету, сыт. Есть одна машина – второй не надо. Есть одна квартира – зачем вторая? Есть один миллион в резерве (пусть даже рублей) – неохота корячиться за второй. Короче, не бизнесмен он по сути. А так, случайно примкнувший, по причине тотальной бедности начала девяностых.
   Вторая же проблемка заключалась в том, что леность господина Береславского имела свои, крайне специфические, оттенки. Скажем, ухлестнуть за приглянувшейся женщиной не лень никогда. («Или почти никогда», – не вполне радостно, зато честно, додумал Ефим Аркадьевич: в последние лет пять он не всякий раз доводит дело до логического конца, порой ограничивается игривыми мыслями. А раньше было не так: как говорится, в любую погоду, в любую сторону. Как Российские железные дороги. «Хороший слоган, – мысленно одобрил сам себя рекламист Береславский. – Сравнить РЖД с сексуально озабоченным представителем мужского пола».)
   Или переть каждый выходной на вернисаж в Измайлово (тоже, кстати, в любую погоду) не лень. Или прогнать на машине от Москвы до Владивостока с такими же, как он, не наигравшимися в детстве придурками – опять вполне приемлемо. А вот ехать сейчас на встречу с клиентом, надувать щеки и придумывать креатив про опарышей неохота.
   Это нехорошо, потому как Сашка Орлов пашет по-прежнему. И деньги пополам – пусть и небольшие – тоже делятся по-прежнему.
   И вдруг пришла светлая мысль: если кормит то, что не очень нравится, а то, что очень нравится, не кормит, надо сделать что? Правильно! Надо сделать так, чтобы то, что нравится, кормило!
   «Какая гениальная мысль!» – польстил себе Ефим Аркадьевич Береславский. Но шутки шутками, а настроение поднялось. Недаром психологи советуют вербализировать проблему. И даже визуализировать, если проблема позволяет. Но здесь и вербализации достаточно.
   Надо просто много и дорого продавать картин.
   Какая гениальная мысль!

Глава 5
Бакенщик осматривается

   Время: один год до точки отсчета.

   Невелика деревня Вяльма. Зато имеет многовековую историю – по крайней мере, шестисотлетнюю. И – самое главное – стоит почти на самом берегу великого Онежского язык не поворачивается называть эту мощную северную водную гладь озером.
   Кстати, иногда эта «гладь» легко переворачивает корабли. А поднятый волнами ветер (Бакенщику всегда казалось, что процесс обстоит именно так, а не наоборот), как солому, сдувает с домов металлические листы и черепицу.
   – Ну, как тебе? – интересуется Бакенщик у своей молчаливой Галины.
   – Мне нравится, – отвечает коренная сибирячка, с жадностью вдыхая свежий, вкусный, напоенный озерной влагой и лесными ароматами чистый воздух.
   – Ну и слава богу, – облегченно выдыхает муж. Потому что, если б не нравилось, все равно пришлось бы здесь жить. Ему места своего земного существования выбирать не приходится, а значит, и его жене. Впрочем, Галина знала, на что шла, двадцать лет назад сказав «да».
   Они стояли на самой высокой точке поселка, вершинке небольшого холма, метрах в двухстах от ближайшего дома деревни. И в пятистах – от самого удаленного: деревня никак не могла считаться большой. Но вот в красоте ей мог отказать только слепой.
   Со всех сторон окруженная лесом, она отстояла от Онеги всего на какой-нибудь километр – суровое дыхание этого «почти моря» угадывалось ежесекундно. В Онежское озеро впадала и река, протекавшая с краю Вяльмы: небольшая, живописно обрамленная огромными гранитными валунами, обтекая которые вода стремительно ускорялась и обрастала заметными белыми бурунами.
   Невелика речка, а переходить вброд опасно. Особенно после сильных ливней, когда она в одночасье вздувается и налившихся сил хватает даже на то, чтобы валуны тонные передвигать.
   Поэтому деревенские пересекают речку по мосту. Мост деревянный, возраст его тоже немереный. Чтоб машина не провалилась сквозь вековой настил, сверху положены широкие и толстые доски. Особо осторожные водители переезжают мост с открытой водительской дверцей, изо всех сил стараясь не промахнуться мимо настеленных вдоль колеи досок. Впрочем, трагедий не произошло ни разу. По крайней мере – с трезвыми шоферами. К тому же появившиеся жители начали укреплять мостовое хозяйство. И не только досками: опора, ближайшая к самой деревне, уже и армирована, и залита бетоном.
   Перемены начались недавно, но начались.
   Семьдесят большевистских лет деревня медленно умирала. Хотели власти, в силу бесперспективности, совсем ее убить – даже имя леспромхозовскому поселку, разбитому неподалеку, тоже на озерном берегу, дали такое же. Однако бесперспективной оказалась сама власть – в отличие от нее, деревня не умерла.
   Большинство вяльмичей, так они себя именуют, конечно, давно разъехались по стране. Особенно после того, как заботливое начальство прикрыло школу, работавшую в селе лет двести. Тем не менее в последние десять лет, после возвращения в страну хотя бы какого-то здравого смысла, народ потихоньку начал возвращаться к родным пенатам. Были, конечно, и случайные дачники, но коренных вяльмичей вернулось больше.
   Сначала подправили свои непроданные, почти развалившиеся дома те, кто уехал недалеко: в Вытегру, Медвежьегорск, Петрозаводск. Потом подтянулись бывшие вяльмичи из Питера, тоже не сильно удаленного: Онегу только вокруг объехать – и чеши по трассе, за несколько часов вполне можно добраться. И сейчас деревня была жилой не только летом, но и, малой пока частью, зимой.
   – Ну что, остаемся тут? – спросил Бакенщик жену.
   – Давай, – легко согласилась она.
   Лучше бы, конечно, на Реке, но что поделать, если Реки становится все меньше. Даст бог, процесс не будет необратимым, может, их дитя еще вернется в родные места, а пока они осядут здесь. Да и неплохо тут.
   Галина еще раз осмотрелась вокруг. Солнце садилось, освещая окрестности мягким, неслепящим светом. Дома вяльмичей (большие, если не сказать огромные: строили северяне в старину добротно) утопали в зелени деревьев. А справа, на самом высоком месте речного берега, стояла церковь.
   Точно такие же собраны во всемирно известном музее в Кижах – туда ежегодно устремляются со всего света десятки тысяч туристов. Не зря устремляются: построенные без единого гвоздя, храмы простояли века, радуя глаз всех, кто их видит.
   Храм в Вяльмах тоже ведет свою историю с шестнадцатого века. Тоже был сработан только топором. И тоже за прошедшие столетия стал серебряным – сейчас просто пылающим под последними лучами солнца. Единственное отличие вяльминского храма от тех, что украшают заповедник в Кижах, – это не музейный экспонат, а обыкновенная деревенская церковь. Здесь крестят младенцев, венчают молодых, отпевают усопших. В общем, не только памятник архитектуры. К счастью.
   – Красиво, – тихо сказала Галина. – А тебя-то все устраивает?
   – Похоже на то, – задумчиво сказал Бакенщик. – По крайней мере, вода большая.
   – Да уж, воды хватает, – улыбнулась жена. – А они точно тебя берут?
   – Хоть с завтрашнего дня, – улыбнулся Бакенщик. – Правда, бакены вручную здесь не зажигают. Так что буду работником гидрографической службы.
   – Наконец-то, – улыбнулась Галина. – Мой муж – гидрограф.
   Именно такая запись должна была появиться в дипломе одного юного студента, если бы вышеупомянутого молодого человека не выперли за полную академическую неуспеваемость. И ведь не объяснишь никому – ну, может, кроме Галины, старосты группы и его девушки, и то с оговорками и экивоками, – почему полный энергии и явно неглупый студент вдруг так подкачал с оценками на выпускных экзаменах.
   Как расскажешь их действительно заботливому декану, что нечто необъяснимое, но всепоглощающее требует от него максимально быстрого возвращения на малую родину?
   Самое интересное, что декан что-то понял! Выслушав сбивчивый рассказ, не содержащий никакого, как любят говорить журналисты, фактажа, вошел все-таки в положение: оформил справку и даже каким-то чудом договорился с военкомом об отсрочке призыва (потом эта проблема решилась сама по себе, так как бакенщиков на службу не брали по броне).
   Короче, на Реку Бакенщик приехал вовремя. Правда, тогда еще Бакенщиком был его отец. Он и вызвал сына. Вначале предупредил жесткой телеграммой, а уточнил все заказным письмом. Вызвал на замену себе.
   Сын недоумевал: отец был как старый кедр. Да, за шестьдесят, но могуч и крепок. К чему такая паника?
   Бакенщик помнит, как они сели с ним вдвоем на берегу Реки. Он думал, отец сейчас ему все объяснит. Все-все, на что только намекалось раньше, еще до его отъезда на учебу. Хотя даже от намеков мурашки по коже бежали.
   И отец объяснил. Но так, что непонятностей осталось куда больше, чем знаний.
   Что их, таких, как отец и теперь вот сын, по всей земле – несколько десятков. Что каждому сыну об этом, в нужное время, рассказывает его отец. Что после рождения первенца уже никого рожать нельзя. И что работать можно только у большой Воды. Река или море – без разницы. Но обязательно, чтобы была большая Вода и вековой лес.
   И еще: два-три раза за жизнь будет его ждать великая опасность, связанная с его странными обязательствами. Опасность будет исходить от людей, но как бы в то же время и не людей.
   В этом месте рассказа недавний студент в очередной раз споткнулся. Что, уже инопланетяне в дело пошли? Сформулировал он вопрос помягче, но смысл передал точно.
   – Нет, сынок, – мягко, будто не заметив иронии, ответил отец. – Это не инопланетяне. Живут они здесь. Рядом с нами.
   После чего, как ни в чем не бывало, продолжил свой невероятный и мало что проясняющий рассказ.
   Причем самое главное – зачем и кому нужно их Служение – отец так и не рассказал. Видно, потому, что сам не знал. Сказал, нужно работать и ждать.
   – А может, все это – сын хотел сказать «ерунда», но вовремя поправился, – ошибка? Прапрадеду привиделось что-то, и потом дальше пошло?
   Отец улыбнулся печально-понимающе:
   – Если что сегодня ночью увидишь – не пугайся. Это за сомнения твои. Уйдут сомнения – уйдут и страхи. Надо просто работать и ждать.
   Улыбнулся, правда недоверчиво, и недоучившийся студент. Еще оставалась у него надежда, что все рассосется, вернется он на Северо-Запад, без труда добьется диплома, после чего заживет как все. Вот только малопонятное Служение все ставило с ног на голову. К тому же, даже если все правда, зачем ему сменять отца сейчас? Дед до восьмидесяти прожил, возясь с бакенами. С перерывом на войну. «Стоп, – остановил себя парень. – Когда дед ушел на войну, бакенщиком стал отец. И после войны дед к бакенам уже не вернулся. Так, помогал изредка. А сам лодки стал рубить, большим мастером оказался. Получается, обратного хода нет?»
   И все равно во все эти чудеса не верилось. Юноша, выросший в лесу и на Реке, разумеется, никогда не был материалистом. Но тут уже такая сугубая мистика, что народной сказкой отдает.
   Сомнения развеялись в первую же ночь. Именно тогда он, впервые в жизни, услышал жуткие детские голоса, которые при ближайшем изучении оказались совсем не детскими. И увидел мерцающие шары, издающие эти звуки. Он чуть с ума не сошел, с минуты на минуту ожидая самого страшного. Нестерпимо хотелось, как в детстве, убежать к отцу, ткнуться лицом в его широкую грудь. Раз тот все знает, почему не поможет сыну, не защитит?
   Но отец так и не пришел.
   А сын – в отца: раз не пришел, значит, это только его испытание. Значит, надо пересилить себя и выдержать все, что предназначено.
   Он физически ощущал леденящий холод, когда визгливые звуки и светящиеся разноцветные шары легко проникли сквозь огромные бревна их рубленной еще прадедом избы.
   Он физически ощущал близкое присутствие смерти, но не поддался ей.
   Потому что, сам того не ведая, уже был Бакенщиком: отец в ту же ночь скоропостижно умер от обширного инфаркта миокарда, так ничего больше и не объяснив сыну.

Глава 6
Был – кент, стал – мент

   Время: два года после точки отсчета.

   Уже четыре эпизода было за нашими спинами. Преступных эпизода, как наверняка бы написали менты-следаки, если бы менты-гаишники нас сдали. Но, как я и предвидел – ох и умный парень Вадик! – никто нас ни разу не сдал. Хоть поджилки при каждом «разгоне» тряслись не меньше, чем в первом криминальном опыте.
   Кстати, это и не «разгон» вовсе, а обычное мошенничество: сам себя щедро провел по более легкой статье. Мы же с Витьком форму милицейскую не надевали и документами поддельными перед носом оборотней в погонах не размахивали. В общем, детская шалость.
   Так очень хотелось бы думать дипломированному живописцу, освоившему новую, гораздо более прибыльную профессию.
   Но поджилки-то тряслись! И дипломированный живописец отдавал себе отчет в том, что любая веревочка вьется пусть и долго, но не бесконечно
   Впрочем, пока что реальной опасности действительно не случилось. Да и при провале максимум, на что пойдут взяточники-дэпээсники, – набьют фальшивым операм из якобы службы собственной безопасности их наглые морды. А это всегда можно перетерпеть с учетом получаемых «предпринимателями» гонораров.
   Вон последний случай – вообще просто волшебно!
   Позавчера я снял мздоимцев не на трассе, а в чудесном заранее облюбованном укромном местечке. Быстро, безопасно и очень доходно.
   Идея, правда, была не моя: о дорожных татях возмущенно рассказала собственная любимая.

   А дело было так.
   Ленку, в качестве бонуса к деньгам за курсовую, неожиданно позвали в шикарный загородный спа-отель. Почти что секретный, двадцать километров от Москвы и еще пять – от шоссе.
   Конечно, Ленку туда не «позвали», а «позвала» ее постоянная клиентка, Вера. Я эту Веру тоже хорошо знаю: неплохая, хоть и взбалмошная девица, лет на пять постарше нас. Ее муж, типичный папик, открыл женушке арт-галерею, чтоб та не скучала и лишний раз не искала лекарств от скуки. Но папик никогда не достиг бы финансовых высот, если бы не был практичным и рациональным мужчиной. Короче, параллельно с покупкой и обустройством помещения для галереи он загнал Верку на платное отделение художественного вуза.
   Девице галерейный бизнес понравился – статус, встречи, новые платья, тем более о прибылях папик пока не спрашивал. А вот учиться надоело быстро – чудесная ситуация для нас с Ленкой.
   Ленка сначала ехать не хотела, боялась каких-нибудь осложнений – вдруг у отчаянной Верки там какая-нибудь романтическая встреча запланирована? Моей любимой подобных встреч решительно не хотелось.
   Поэтому я сам же ее и уговорил. Мне, даже с новыми доходами, ее таким спа-развлечением пока не побаловать. В верности же подруги я не сомневался.
   В общем, поехала Ленка нежиться и оздоравливаться. Вернулась потрясенная. Рассказывала взахлеб.
   Мраморные бассейны, теплые мраморные полы. Три вида саун, два – бань. Немерено – хитроумных тренажеров. А еще умелые и вышколенные массажистки, косметички, рефлексотерапевты, тренеры.
   И все это – на них двоих. Попозже, к вечеру, приехали еще три дамы. Но уже было ясно, что такого столпотворения, как в соседнем к нашему дому фитнес-центре, об абонементе какового давно и пока безуспешно мечтала любимая, ждать не приходится.
   Верка-то ко всему давно привыкла, Лену же увиденное потрясло. Ее тело, пройдя заботливые руки спа-специалистов, буквально родилось заново. Она уезжала совершенно счастливой. И даже то, что следующий приезд в рай случится неизвестно когда – да и случится ли? – совсем ее не волновало: моя девчонка обладает чудесной способностью радоваться тому, что имеет, не огорчаясь от недоступности всего прочего.
   Единственно, что слегка подпортило настроение, – общение с гаишниками на лесной дорожке при выезде к трассе. Состоялось оно, в Ленкином подробном пересказе, при следующих обстоятельствах.

   Лесная дорожка была отменного качества, но узкая. Посередине, повторяя все ее извивы, тянулась яркая белая сплошная.
   Когда ехали туда, рассекали лихо: Веркина маленькая «Ауди-ТТ» ловко закладывала виражи, как приклеенная к асфальту. А вот обратно удовольствие попортил белый «жигуль»-«классика»: тащился со скоростью сорок километров в час и явно не собирался ускоряться. Причем, гаденыш, выехал с обочины прямо перед ними, не мог полминуты подождать!
   Верка не выдержала и на чуть более длинном, чем предыдущие, отрезке прямой дала по газам. Верткая «аудюха» буквально обскакала отечественную самобеглую коляску, успев до поворота перестроиться в свой ряд.
   – Йес! – сказала Верка.
   И, как оказалось, поторопилась.
   Потому что чертов «жигуль» наконец ускорился, а из его правого, пассажирского, окна высунулась знакомая полосатая палка.
   – Вот черти! – беззлобно выругалась Верка, останавливаясь и доставая права. Задержание в момент тяжелого нарушения правил дорожного движения ее никак не напрягло.
   Милиционер не спеша подошел к приоткрытому окну «аудюхи», лениво козырнул и представился:
   – Старший лейтенант Козлов. Ваши права, гражданочка.
   Вера протянула ему документы.
   – Не насовсем хоть? – навела она первые мосты.
   – Нет, – спокойно ответил тот. – Месяца на четыре. Выезд на встречную полосу движения.
   – Да ладно, – захихикала девица. – Заменим месяцы на минуты.
   – Ну, пошли в машину, оформим протокол, – не сказал ни да, ни нет милиционер.
   «Жигуль» стоял метрах в десяти позади них, его водитель сидел в салоне.
   – Да ладно вам! – опять захихикала Верка. – Оформим протокол на месте. Не вылезая.
   Мент внимательно посмотрел на девицу. Ее вид, похоже, удовлетворил стража дорожного порядка, но ему явно не нравился второй пассажир «аудюхи», то есть возможный свидетель.
   Верка дыхнула на кусок окна и пальцем вывела знак вопроса.
   Осторожный, видать, тертый, милиционер не произнес ни слова. Но и не возмутился такому явному случаю подкупа должностного лица.
   Тогда Верка взяла инициативу в свои руки. Еще разок дыхнув на стекло, она вывела: «300».
   Тут старший лейтенант Козлов нарушил молчание.
   – Нолик добавьте, – сказал он возмущенно.
   Но и Верке палец в рот не клади. Достав из сумочки две тысячные бумажки, она спокойно протянула деньги гаишнику. Типа, сейчас еще достану.
   И тот, не так, правда, спокойно, как Вера, их взял, машинально протянув в ответ документы.
   – Ну, я поехала, – улыбнулась девица, помахала ручкой, закрыла окошко и тронулась.
   Служивый остался стоять на месте, слегка ошарашенный, но в целом скорее довольный сделкой, чем расстроенный.
   Чего не скажешь о моей подруге. В общем, запало это Ленке в память, здорово попортив впечатление от чудного спа-отеля. Потому и рассказывала с такими подробностями о грабеже-провокации.
   Я внимательно выслушал, расспросил подробно о месте инцидента, потом обнял и поцеловал Ленку.
   – Ничего, судьба его накажет, – наконец важно сказал я.
   Приятно все-таки чувствовать себя в роли судьбы.

   На следующий же день мы с Витьком поехали восстанавливать справедливость. Я надеялся, что с хлебного места возле спа-отеля вымогатели просто так не уйдут. И оказался прав.
   «Жигули», скорее всего, были те же, менты – кто его знает. Хотя метод они не поменяли. Так же дремотно потянулись перед нашей «реношкой» по узкой дороге.
   И я охотно их обогнал. Потом охотно пошел беседовать в машину. Потом отъехал, слегка (теперь для меня три тысячи были именно «слегка») обезденеженный. Потом, в соответствии с отлаженной схемой – Витек и здесь с аппаратурой не подкачал, – подъехал снова и уехал уже с чудесной суммой в тридцать две тысячи рублей.
   Менты и больше бы отдали, если б имели. Все было против них: не из того ведомства, не в своем районе. Плюс наглый, вошедший в роль, живописец, то бишь я. Нет, наверняка отдали бы и больше, лишь бы не сменить твердое сиденье старого «ВАЗа» на еще менее комфортные нары.

   Вот теперь у Ленки и платье появилось, о котором она мечтала. И нутро холодильника давно уже заполнилось приятными продуктами. А будущее манило еще более серьезными материальными достижениями.
   Ленка ничего не заподозрила. Она ни минуты не сомневалась в таланте своего Вадика, и то, что наконец нашлись люди, покупавшие его труд по достойным ценам, ее нисколько не удивило. Правда, я все же чуть не прокололся. Ее удивило, что я не сделал фото отданных в чужие руки акварелей и картин. Обычно я, как и все великие художники, трепетно отношусь к своим творениям.
   Но промелькнул этот факт по краю сознания и забылся, прикрытый радостными событиями и еще более радостными ожиданиями.
   А я, кстати, особо и не задумывался над происходящим. Я всегда живу текущим моментом. Писать, конечно, не бросил. Наоборот, купил материалы дорогие: холст, подрамники, краски. Но что-то пока не шло. Может, сказывается напряженность от «операций», может, еще что. И это единственное, что напрягает внезапно разбогатевшего художника.
   Впрочем, еще одна вещь меня недавно напрягла.

   Верно говорят: деньги льнут к деньгам.
   Вывел меня Витек на своего давнего знакомца – седоватого, прилично одетого хлыща среднего возраста. Я сначала обрадовался: хлыщ представился заказчиком. Перевернул мне полмастерской, разглядывая живопись.
   Вот тут-то мое сердце – еще недавно нищего живописца – вообще отчаянно забилось. Если найти «своего» коллекционера, да еще хорошо обеспеченного, можно перестать играть в «кошки-мышки» с гаишниками. Кистью-то зарабатывать куда интереснее. И безопаснее.
   Единственно, что смутило: не похож был хлыщ на коллекционера. Я все же их в мастерских повидал.
   Более всего хлыщ запал на простенькие, «под академию» заточенные, пейзажи, даже взглядом не удостоив мои художественные поиски и новации. Хотя, с другой стороны, не такие эти холсты и простенькие. Я писал их в расчете на любителей классической живописи. Пусть не революционные, пусть славы не сделают. Но профессионалы знают: чтоб такие полотна быстро, за три-четыре дня, клепать, нужно всего-то ничего: шесть лет детской художественной школы, потом четыре – художественного училища (с полуторасотлетней историей, между прочим) и, наконец, художественный вуз.
   Сколько там получилось? Пятнадцать лет постоянных рукопашных упражнений. А как иначе? Если хочешь достичь чего-то нового в любом виде искусства, нужно постичь старый инструментарий. Даже если потом решишь его отринуть.
   В общем, на уличных вернисажах такой «классики» не увидишь. Там обычно «гладенько, гаденько», срисовано с фотографии. А то и раскрашено по фото, благо струйные плоттеры могут нынче печатать по холсту практически любого размера и вида.
   Хлыщ аж засопел от возбуждения, разглядывая мою «технику».
   Ничего сразу не купил, но уже на следующий день – отличный знак – привел с собой старую злую тетку.
   Вот та фишку секла четко. Искусствовед, причем из настоящих, глубоко знающих и глубоко чувствующих. Мгновенно оценила мою «школу» и руку в пейзажах. Удовлетворенно кивнула хлыщу.
   А когда ее глаза зажглись на, как я их называю, «экспрессиях», совсем обрадовался Вадик Оглоблин. Тут уже не только деньгами, тут искусством пахнет. И славой. Нашел же Воллар Сезанна, почему бы хлыщу не прославиться, открыв миру Оглоблина?
   Но радость быстро померкла.
   – Неплохо, молодой человек, – буркнула на прощанье старуха. И это было все, что мне вообще за время встречи сказали. Ни покупок, ни денег, ни славы.
   Я уже успел сильно огорчиться, как Витек перезвонил и сообщил, что у хлыща есть конкретное предложение.
   Встретились мы в роскошном загородном ресторане. Даже еженедельно «разгоняя» по паре-тройке милицейских экипажей, я бы не смог захаживать сюда с Ленкой.
   Поели, попили, снова – почти без разговоров. А потом хлыщ женственным движением поправил прическу и вполне по-мужски сделал мне предложение.
   В двух словах: Вадик Оглоблин делает подписи на готовых картинах. Понятно – не собственные. Старыми пигментами по старым картинам. С мелкой возней с верхним красочным или лаковым слоем. Иногда кое-что дописывает или переписывает, благо профессиональные навыки позволяют. Только и всего. А платят ему даже дороже, намного дороже, чем если бы эти полотна были целиком его «производства».
   Дополнительных условий два. Первое – полный молчок в ответ на любые вопросы. Второе – при невыполнении первого – перо в бок. В мой то есть бок. Или пулю в башку. Уж как получится.
   А то, что приведенный хлыщом здоровяк с поганой рожей никогда не был искусствоведом, я понял сразу, без объяснений.
   На «подумать» мне дали два дня, обет молчания начинался сразу.
   Честно скажу, раздумывал я мучительно. Даже Ленка заметила, начала выпытывать, что такое случилось. Да разве скажешь? Еще только Ленку подставишь: выражение лица приведенной хлыщом «торпеды» я запомнил навсегда.
   Раздумья, если кратко, были таковы.
   С одной стороны, денег станет много, много больше, чем с уже надоевшими «кошками-мышками» на дорогах. Вероятность засыпаться невелика: я отдавал себе отчет в том, что установить «авторство» в предлагаемом варианте будет почти невозможно, разве что поймают с поличным. Правда и то, что в случае неудачи здесь битьем морды не обойдется.
   Но не это меня останавливало. А, пожалуй, все-таки другое.
   «Разгоняя» продажных ментов, оборотней в погонах, я не испытывал никаких угрызений совести, ровно никаких. Наоборот, даже что-то робингудское было в наших с Витьком лихих налетах. А вот предложенное хлыщом занятие не нравилось уже серьезно.
   Да, Вадик Оглоблин может написать за деньги то, что не считает художественным откровением. Но и позором его такая работа тоже не станет. Простое ремесло, причем высокого уровня. Но тачать фальшаки, фуфел производить – это не по нему. Слишком уж он серьезно относится к этому затертому до дыр слову «искусство». Относился бы иначе, не тратил бы пятнадцать лет жизни на обучение и всю оставшуюся – на поиски.
   Короче, когда хлыщ внезапно встретился мне у моего подъезда – и снова со своим здоровяком, – я твердо ответил «нет».
   – Ну, нет так нет, – спокойно согласился хлыщ. И хоть вызверился взглядом здоровяк, но с поводка спущен не был.
   Разошлись, как говорится, на встречных курсах. Однако какая-то тревога в бесшабашной голове художника-разбойника – хорошо сказал, надо запомнить! – все же засела.
   Даже не тревога, а какое-то тревожное ожидание. И это было очень некстати, особенно с учетом того, что совсем скоро нам с напарником предстояла очередная операция по отъему неправедно нажитых средств, да еще с таким шоколадным раскладом!

   На этот раз чудо-вариант нашел Витек, почти такой же, как у спа-отеля. «Форменные» грабители устроили постоянную засаду в ста метрах за «кирпичом», который невозможно было разглядеть из-за разросшихся веток. Нет, возможно, конечно. Но гораздо сложнее, чем, если бы дело происходило зимой, когда нет листьев. Поэтому чуть не каждый второй водитель, проезжавший по тихой улочке в промышленном районе, становился добычей мздоимцев.
   Поскольку опасения меня не покидали, я подошел к делу серьезно. Лично проверил полученную от Витька инфу, проехав улочку в правильном направлении.
   Точно, стоят, красавцы. В боевой раскраске, но спрятавшись за разросшиеся кусты.
   Тем хуже для них.
   Когда мы с Витьком подъезжали к улочке с «запретной» стороны, я уже больше боялся, как бы менты не смотались пообедать или еще куда-нибудь – деньги у меня снова неожиданно заканчивались.
   Менты не смотались.
   Ну и хорошо. Время как-то враз ускорилось, побежало быстрее.
   Вот мент выбегает из машины. Выставляет вперед жезл.
   Торможу. Проверяю в кармане документы и за лацканом пиджака – микрофон.
   Витька, паразит, уткнулся носом в аппаратуру. Мог бы хоть «ни пуха» пожелать – сам-то на дело, как в первый раз обосрался, так и не ходит, я отдуваюсь. А деньги делим поровну.
   Ну да ладно. Не время сейчас отвлекаться.
   Я выхожу из машины, сажусь в «жигуль», на переднее сиденье, рядом со старшим ментом. Второй, который выбегал меня тормозить, садится сзади. Обычный расклад, но я опять волнуюсь.
   – Ваша машина? – спрашивает, разглядывая мои права, тот, что за рулем. Спокойный, средних лет, капитан. Командир.
   – Нет. Друга, – честно отвечаю я. – Он в машине сидит. Выпивши немного.
   Последнее – враки. Но не могу же я им сказать, что мы пошли на «разгон», а мой приятель – немного бздун, поэтому главную роль в преступном эпизоде выполняю я, Вадим Оглоблин?
   – А в ОСАГО вы вписаны? – уточняет капитан. Задний, лейтенант, напряженно сопит.
   – Нет.
   А чего скрывать? Пусть накапывают на меня компромат. Чем больше проступок – тем больше взятка. И, соответственно, последующие отступные.
   – Нарушение, – констатирует тот.
   – Есть немного, – соглашаюсь я.
   – Действительно, немного, – хмыкает капитан. – По сравнению с проездом на запрещающий знак.
   – Какой знак? – неубедительно удивляюсь я.
   – Знаете, какой.
   Капитан своим спокойствием давит мне на нервы. Что-то не хочется предлагать ему деньги. Вдруг честный? Но тогда в результате моей хитрой махинации я окажусь оштрафованным, без прав и без денег. Да уж, умен и хитер Вадик Оглоблин!
   – А можно как-нибудь послабее наказать? – заныл я. – Художники много не зарабатывают.
   – А если мало зарабатываешь – правила соблюдай, – холодно заметил капитан.
   Вот это уже кое-что. Некое, слабо, правда, выраженное приглашение к переговорам.
   – Ну, раз уж не соблюл, – перевожу разговор в привычное русло, – оштрафуйте на месте, только не сильно.
   – Мы штрафовать на месте не имеем права.
   Вот же чертов капитан! Похоже, я действительно влип как минимум на штраф.
   – Может, все-таки как-нибудь разойдемся? – Теперь мое нытье вполне естественное, без какого-либо наигрыша.
   – Вы что, мне взятку предлагаете? – усмехается тот.
   Ну, попал! Неужели лишит прав?
    Фу, ты, черт! Отлегло
   Капитан, не снимая с лица усмешку, претворяет в жизнь метод, описанный моей Ленкой, правда, модернизированный. А именно: пальцем пишет по пластику «торпедо» четыре больших невидимых цифры: 1500.
   – Я дам вам полторы тысячи, не вопрос! – радуюсь я.
   Пусть и не сразу, но события переходят в привычное русло. Нет, все-таки этот бизнес надо бросать. Так никаких нервов не хватит.
   Осторожный капитан молчит.
   Я вытаскиваю три пятисотки, сую ему в руки.
   В этот момент задний мент перестает сопеть, и мои собственные руки оказываются зажатыми в стальные тиски. Сначала – фигурально, а через короткое время – натурально. В первый раз в жизни я оказываюсь в наручниках. И это очень, очень неприятно! «Господи, что же делать?» – думаю я. Как оказалось, вслух, потому что капитан ехидно советует:
   – Прежде всего, взяток не давать, молодой человек. Обыщи его, Петь, – это он – уже своему плечистому сослуживцу.
   Вот теперь я влип насовсем. Потому что микрофон обнаруживают сразу. Как будто знают, что он у меня за лацканом
   Мое сердце пронизывает страшная догадка. Нет, этого не может быть! Мы с Витьком знаем друг друга много лет! И потом он же соучастник! Я слегка успокаиваюсь, если так можно сказать о моем потном состоянии.
   – Да, молодой человек, – теперь капитан серьезен. – Похоже, вы не просто нарушитель ПДД и даже не просто взяткодатель. Вы – шантажист! Петя, обыщи их машину и приведи второго.
   Через минуту и Витька, и его хитрый кейс оказываются в милицейском «жигуле», а капитан вовсю строчит протокол задержания – он мне уже об этом объявил.

   – Я тут ни при чем, – бормочет на заднем сиденье Витек. Руки ему, в отличие от меня, не сковывают.
   Мы вдруг – через зеркало заднего вида – встречаемся с ним взглядами. И все становится ясно.
   «При чем» тут Витек. Очень даже «при чем». Но ему-то это зачем? Неужели нас выследили? Или просто ментам «палка» нужна по взяткодателям? Нет, нас выследили! Витька прижали, и он подсунул мне «шоколадное» дело. И сидеть мне теперь – не пересидеть О господи!
   – Подпишите протокол, – говорит мне капитан, но бумагу не отдает.
   – Где? – безразлично спрашиваю я.
   Сломался Вадик Оглоблин. Не прирожденный я оказался бандит. Буду теперь в тюрьме лозунги писать. Бедная Ленка, она же ждать меня станет! Какая же я сволочь!
   – Вот здесь, – показывает мне капитан, но бумагу опять не отдает.
   – Так давайте, – слабо прошу я.
   – Если подпишете – тюрьма, – улыбается он.
   – А если не подпишу? У меня что, есть выбор?
   – Если не подпишете, то у вас есть выбор, – серьезно говорит капитан.
   – Какой?
   Я уже готов нашу комнату продать, лишь бы не идти в тюрьму. Я очень боюсь тюрьмы!
   – Первый – все равно сидеть. Вы не подписываете, мы подпишем, как свидетели. И Виктор Быков подпишет.
   – Как свидетель? – уточняю я. Мог бы и не уточнять, и так все ясно.
   – Как свидетель, – соглашается капитан.
   – А второй?
   – Вы принимаете предложение вон того господина, – показывает капитан куда-то на улицу. Там я вижу напомаженного хлыща. Только без здоровяка. Роль которого – даже с большим успехом – сыграли подсадные менты.
   – Я согласен, – говорю я.
   Черт с ним, с искусством! Все, что угодно, лишь бы не тюрьма. А там посмотрим.
   С меня снимают наручники. Витек подходит к хлыщу и, не особо таясь, берет у него пакет. Наверное, на всех трех иуд.
   А пакет-то объемистый. Значит, художник Вадим Оглоблин чего-то в этом мире стоит. Хотя зачем себя обманывать: как художник Вадим Оглоблин в этом мире теперь не стоит ничего. Ноль. Зеро.

Глава 7
Береславский меняет профессию

   Время: почти три года после точки отсчета.

   Как ни хотелось Береславскому отвертеться от полезной трудовой деятельности, а пришлось засесть в кабинете надолго. И план рекламной кампании продумывать, и умные слова перед «червивым» клиентом говорить – про маркетинг, бизнес-миссию и социально-ответственный креатив.
   Так задвинул, что сам себе бы на месте заказчика вдвое заплатил. Как будто это не они с арт-директором до прихода клиента изгалялись над его драгоценными опарышами (клиент, кстати, поставлял их половине аквариумистов бывшего СССР):
   «Пользуйтесь нашими червями, пока они не попользовались вами».
   «Наша продукция – самая червивая в стране».
   «Черви для тебя! Ведь ты этого достоин»
   «О, червь! Ты – жор!» – специально для чокнутых рыболовов.
   И, наконец, апофеоз Ефимового копирайтерского поноса:
   «Сочный опарыш – мечта аквариумиста!»
   Самого чуть не стошнило, когда представил себе сочного опарыша.
   Хозяин «червивого» бизнеса был, кстати, парень неглупый и с хорошей самоиронией. А чего бы не веселиться, когда, по его признанию, товар из выгребной ямы приносил ему сто тысяч баксов в месяц. Да за такие деньги не то что опарышей разводить, глистов можно дрессировать!
   На самом деле Ефим и сотрудники «Беора» все делают добротно. Вместе с заказчиком уже определили основные целевые группы реципиентов – потенциальных покупателей товара и, соответственно, получателей рекламной продукции. С креативным директором продумали концепцию. Теперь он – по следам приличной части творчества копирайтера – раздаст задание дизайнерам, и все получится более чем симпатично. И проспекты, и буклет, и варианты упаковки, и даже макеты модулей для специализированной прессы – есть, оказывается, и такая. После чего этот коммуникационный инструментарий различными каналами поедет к потенциальным покупателям, информировать их о товаре. Или капать покупателям на мозги. Или даже манипулировать их сознанием – кому какая формулировка нравится
   Нет, все сработали достойно – и заказчик доволен, и самим не стыдно.
   Единственный во всем этом минус – что-то эти опарыши стали Ефиму Аркадьевичу надоедать. А также колготки, ставшие на тридцать процентов прочнее, телевизоры, которые на сорок процентов ярче, и шампуни, делающие волосы на восемьдесят процентов сильнее (формулировка, наповал убивавшая бывшего физика-экспериментатора Береславского).
   Друг и компаньон его Сашка Орлов, конечно, видел губительные последствия таких мозговых атак, но без странных идей Береславского «Беору» пришлось бы тяжко. И лекарство, в общем-то, было известно: заслать рекламного профессора куда подальше, в прямом смысле этого выражения. Глядишь – успокоится.
   Но только не этим летом. Прошлой осенью купили очередной печатный станок, еще не погасив полностью лизинг по предыдущему, с нового года им подняли цены на аренду помещения. А как выросли зарплаты – без какого-либо роста умения и трудолюбия – даже говорить не хочется.
   Вот почему Орлов вошел в кабинет к отдыхавшему от червяков компаньону без радостной улыбки на лице. Вывалил на стол ворох бухгалтерской документации и пару листов с итогами финансового анализа прошедшего месяца.
   – Отстань, а? – вяло попросил рекламный профессор. – Ты же знаешь, засыпаю я от твоих циферок. Выдай, сколько положено, и все. Можно подумать, я тебя буду проверять.
   О, как раз этого-то подумать точно нельзя! Не опускается его рекламно-царское величество до таких никчемных занятий, как финансовый анализ работы собственного предприятия.
   – С тебя шесть штук баксов, – сказал Сашка.
   – Что-о?
   «Проняло», – удовлетворенно подумал Орлов. Его компаньон не был жадным. Он просто ужасно любил прибыль и терпеть не мог убытки.
   Но вслух Сашка сказал:
   – А ты как думал? Лето. Заказов почти нет. А фирма деньги кушает. До нуля нужно вложить двенадцать тысяч баксов.
   – А занять?
   Орлов помотал головой:
   – Чего-то у всех тухло. Придется самим скидываться.
   Ну не любил этого Береславский! Пока их, денег, не было – да и черт с ними. Но вынимать из загашника, тем более когда все столь тщательно и сладострастно распланировано
   Уже на следующей неделе ему везут чудо-фотоаппарат. Матрица – 22 мегапикселя. А какая чувствительность! А быстродействие! А оптика! Как раз за указанные выше двенадцать тысяч. А теперь придется брать его в кредит.
   Нет, убытки – это отвратительно.
   Ефим так их переживал, что Сашка, как правило, не морочил ему голову подобными неприятными «мелочами». Перехватывал по дружественным фирмам и приходил потом уже с прибылями. Но теперь, похоже, положение серьезнее. Может, даже придется часть персонала сократить.
   Хотя с Береславским это тоже не вариант. Орлов уже знает, какая бодяга начнется: один – с нами с основания фирмы, у другой – маленький ребенок. Третья, конечно, дура и грымза, но куда ж она с таким характером от них пойдет Короче, проще все-таки поискать денег до осени, там должно полегчать. А пока просто уменьшить себе и Ефиму зарплату. Ну, этак, скажем, до нуля.
   Орлов обнародовал новую идею, вызвав горячее одобрение в массах: все же Береславский не любил откладывать приобретения, делаемые в интересах себя любимого. Уменьшение зарплаты его волновало меньше: кроме «Беора», у профессора были и иные источники дохода, основанные на личном труде вне рекламной отрасли. Он, например, преподавал, писал статьи о путешествиях, а однажды за большие (действительно большие) деньги написал книгу для одного политического деятеля. О его политической доктрине.
   Доктрина оказалась хорошей. А деятель – плохим, отдал только половину обещанного. Правда, половина тоже была немаленькая: именно на нее Ефим Аркадьевич купил себе дизельный джип размером с немаленькую бытовку. Когда Береславский приволок ее из салона, такой был надутый! Сверкал ярче своего авто. Приехал на дачу, начал хвастаться дочке крутостью джипа. Дочка, будущий копирайтер, тоже тот еще цветочек, обошла это дредноут вокруг и сомнительно похвалила: «Папуль, теперь у тебя самая крутая в Москве маршрутка». Было смешно.
   А вот сейчас как-то невесело. Орлов действительно начал переживать за судьбу предприятия. Халявные нефтяные деньги расползлись по стране и душили реальный бизнес.
   – Ладно, не дергайся, – успокоил его друг. – Сколько уж нас хоронили. Сейчас придумаю чего-нибудь.
   Рекламный профессор и уважаемый человек, Ефим Аркадьевич Береславский так и не научился произносить слово «сейчас» так, как оно пишется. В его исполнении оно звучало «щщщасс».
   А что, действительно успокоил. Были времена и похлеще. Когда смерть угрожала не только бизнесу. Ничего, выпутались.
   – Надо бы тысяч триста рублей, – подумав, сказал Орлов.
   – Это для полного счастья? – уточнил Береславский.
   – Нет. Для полного – пятьсот.
   – Хорошо, – одобрил Ефим Аркадьевич. – Сделаю.
   Орлов ушел, успокоенный. Он, конечно, не дурак и к тому же знал компаньона больше четверти века. Не было у Береславского пол-«лимона». И идей пока не было. Но если «пацан сказал»
   «Надо будет его в отпуск сплавить потом, – уже деловито подумал Орлов. – А то заскучает и помрет».
   Насчет денег Сашка уже не волновался. Неважно, каким способом, хотя, скорее всего, некриминальным, они упадут в бюджет «Беора». И по опыту прежних лет – в обозримом будущем.

   А Береславский как раз задумался. Нет, он еще меньше, чем Сашка, сомневался в итоге поиска денег. Хотя и по тем же причинам – «пацан сказал». Просто теперь надо было понять, откуда деньги к нему придут.
   Тупой вариант: продать квартиру, оставшуюся от отца жены. Всем хорош, но уж очень тупой.
   Нет, Наташка возражать точно не будет. Однако это дело не одной недели, в то время как деньги нужны сегодня. Да и продавать квартиру, которая стоит «лимонов» семь-восемь, из-за пятисот тысяч, точно не резон.
   Можно, конечно, обзвонить старых клиентов и поклянчить быстрые заказы с авансированием. Это уже, как говорится, «теплее». Но просить заказ в данный момент не было настроя, на этот процесс надо серьезно и тщательно душевно собираться. К тому же лето – не лучшее время для получения заказов со стопроцентным авансированием. Вот осенью он легко бы это провернул.
   Отлично! Как же он сразу не придумал? Ефим Аркадьевич чуть не подпрыгнул в своем кресле. Сейчас он просто займет денег, а осенью заработает и отдаст долг. Великолепная идея!

   К четвертому звонку рекламный профессор чуть сник. Народ бы занял, не вопрос. Но один был в Ницце, причем на яхте. Второй – на рафтинге в Южно-Африканской республике. А третий – вообще гарантированный товарищ, банкир, не раз выручавший Ефима в схожих ситуациях, – находился в Тибете, куда уже третий год ездил, как предполагал Береславский, замаливать грехи начала перестройки. Чудо, что вообще они сумели ответить на его звонок: первый болтался рядом с берегом, а двое других еще не успели покинуть места с некоторой цивилизацией.
   Вот это да! Денег как не было, так и нет. «Давай, «пацан», думай, думай»
   И, конечно же, он бы чего-нибудь да придумал. Не впервой. Но решение пришло без его помощи, как это часто бывало в жизни. Недаром Ефим Аркадьевич еще со времен своей физико-математической юности страшно ценил народную физико-математическую мудрость: правильно поставленная задача наполовину решена. Так что сама собой решилась лишь вторая половина проблемы.

   Вечный секретарь Марина, бывшая староста его учебной группы, вызвала шефа по селектору.
   – Звонит Николай Агуреев. Будешь разговаривать или ты вышел?
   Всей своей интонацией Маринка пыталась вогнать в его тупую голову, что Ефим Аркадьевич – вышел. Потому что однажды после такого же звонка Агуреева ее дорогой шеф – на настоящем корабле – уплыл очень далеко, так далеко, что вполне мог и не вернуться.
   И хотя Маринка всегда очень сильно сомневалась относительно мыслительных (и особенно моральных) качеств своего непутевого начальника, но уж зла-то ему точно не желала. Старый друг лучше новых двух. Просто если раньше, тридцать лет назад, она могла как-то реально способствовать вытаскиванию этого разгильдяя из всяких непонятных историй, то сегодняшние его «кунштюки» остаются вне ее поля действий.
   Вот только и остается намекать, чтоб не брал трубку, когда звонят такие, как Агуреев.
   Реакция же Ефима Аркадьевича была ровно обратной.
   Агуреев – это деньги. Профессор почему-то сразу уверился в этом радостном предположении. Кроме того, Агуреев – это приключения. Оказавшись в их центре, Береславский не раз готов был променять интересную жизнь на самую-рассамую скучную. Но только до тех пор, пока ситуация не рассасывалась в их пользу. После чего снова хотелось приключений. Потому как скучная жизнь – это вообще не жизнь. И наконец – важность следующей сентенции прямо противоположна номеру перечисления – Агуреев реально был его другом. Поэтому даже если бы толстопузый и хитрожопый рязанец разом обанкротился, или ограбил Центральный банк, или, не приведи господь, затеял государственный переворот – Ефим Аркадьевич все равно бы был для него «в офисе», а не, как хотела Маринка, «вышел».
   – Привет рекламистам, – забасил в трубку товарищ. Ефим легко представил себе его хитрую толстощекую рожу.
   – Привет олигархам, – по-пионерски ответил Береславский.
   – Почем там у вас опиум для народа? – поинтересовался рязанец.
   – Не дороже ваших ипотечных облигаций, – справедливо заметил Ефим, не любивший нападок на свое ремесло. А сам напряженно думал, что бы такое предложить богатенькому Буратино. Может, любимую Береславским Муху? Чем черт не шутит? Сто против одного, что рязанец не прогадает: цена художника зависит не только от таланта, но, чаще всего, и от усилий продюсера. А Ефим собирался активно продвигать свою любимую художницу.
   Но про картины неожиданно заговорил не Береславский, а его собеседник.
   – Мы тут живопись прикупить собрались, – взял Агуреев быка даже не за рога, а за что-то гораздо более чувствительное. По крайней мере, у впечатлительного рекламиста аж дыхание сперло (вот где деньги зарыты!). – А я слышал, ты как раз картинками занялся. Не мог бы помочь?
   – Легко, – сказал мгновенно осчастливленный рекламист (или теперь уже галерист?). – Только я не картинками занялся, а картинами, талантливых современных художников.
   Несмотря на пренебрежительное отношение Коли к его нынешней страсти, Ефим был полностью счастлив.
   Но радость оказалась недолгой.
   – Шишкина хочу прикупить, – безмятежно продолжил банкир. – Ивана Иваныча. Шесть штук.
   – Чего? – переспросил Ефим Аркадьевич.
   – Ну, картин, – безмятежно поправился герой Афгана, бывший капитан-артиллерист, а ныне мини-олигарх Николай Агуреев.
   – А чем я тебе могу помочь? – теперь уже не так радостно спросил Береславский. – Шишкин же – не современный художник.
   – Во-во! – заржал рязанец. – Истину глаголешь. Ценность, проверенная временем. И диверсификация активов опять же.
   – Так я-то зачем нужен? – Ефим уже почти успокоился. Не здесь, так в следующем витке поисков ему обязательно повезет. – Я не эксперт и даже не искусствовед.
   – Это точно, – обидно согласился собеседник. – Но мне нужен именно ты.
   – Зачем?
   – Картины, что я беру («Вот черт! Как про колбасу!» – ухмыльнулся про себя Ефим), нашел мне дилер, некто Велесов. Одну – на первоклассном аукционе, пять прочих – на каком-то мелком, французском.
   – Сомневаешься в подлинности?
   – А как я могу сомневаться или не сомневаться? Эксперты говорят – все подлинные.
   – Так в чем же дело?
   – Харя мне этого Велесова не нравится, вот в чем, – честно признался бывший артиллерист. – А еще статья, по которой тот сидел.
   – За фальшаки? – не сильно удивился рекламист.
   – За наркоту, – кратко ответил собеседник.
   – Интересный расклад, – это удивило даже много повидавшего Ефима. – В принципе, фуфел возможен. Говорят, Айвазовский за всю свою жизнь написал восемь тысяч картин. Из них десять тысяч сейчас находятся в американских музеях
   – Спасибо, утешил, – вежливо поблагодарил звонивший.
   – Не за что. Короче, весь вопрос в экспертах.
   – С экспертами – начал было банкир, но оборвал сам себя. – В общем, это не по телефону.
   – А если есть сомнения, зачем связываться? – все равно не понимал Береславский. – Ведь полно надежных предложений.
   – Работа с большого аукциона, одна-единственная, стоила мне полтора «лимона» гринов. А эти пять – по утверждению искусствоведов, не худшего качества – отдают за миллион евро. То бишь в пять раз дешевле. Причем уже с учетом интересов дилера – он говорит, что купил все это счастье в Европе за триста тыщ евро. Ферштейн?
   – Ферштейн-ферштейн – задумался рекламист. Что-то в этом раскладе ему не нравилось. – А чего этот твой арт-дилер не толканет все дороже? – наконец спросил он. – Без тебя. Если это не фуфел
   – Объясняет логично. Таких денег у него нет, и никогда не было. Дорогую картинку купил на мои, там все чисто. А когда дешевые выкупал с французского аукциона – затемнил, взял у кого-то в долг, под мое обещание выкупить после экспертной оценки. Теперь его жмут проценты – денежки-то он, похоже, не в банке брал. А любой новый покупатель – это затяжка времени.
   – Ты уже денег ему давал за эти полотна?
   – Немного. Сто тысяч баксов. Под протокол о намерениях.
   – Сто тысяч баксов – за неведомое? У вас, богатых, свои причуды.
   – Согласен, актив рисковый. Но возможный выигрыш стоит такого риска. К тому же сто тыщ – возвратные, если картины окажутся «не те».
   – Короче, и хочется, и колется. Так, дядя Коля?
   – Именно так.
   – А про фраера и жадность помнишь?
   – Кого ты учишь, мальчишка! – заржал герой Афгана. – А то ты сам зебру не трахнешь за десять годовых доходов!
   – За мои десять – точно не трахну, – абсолютно искренне сказал Береславский. Тьфу-тьфу, конечно, но до такого экстрима у них в «Беоре» пока не дошло.
   – Короче, Фим, – теперь Николай был совершенно серьезен. – Мне нужна твоя помощь. Просто так отказаться от предложения я не могу. Жаба душит. А принять что-то мешает. Разберись с этим, а?
   – Я же сказал тебе, я не эксперт.
   – Значит, заплатишь экспертам, которых сам найдешь. Старым или новым – кому захочешь и сколько захочешь. Да, и съездишь в Европу, разнюхаешь все около этого аукциона. Независимо от результата ты тоже получишь свои сто штук.
   – Сколько это в рублях? – уточнил Ефим.
   – Два с половиной миллиона, патриот ты наш
   – Годится, – сказал Береславский. – Хотя прошлое твое приглашение прогуляться по Европе запомнилось надолго.
   – Раз помнишь, значит, было ништяк. Плохое забывается быстро, – не стал вдаваться в детали той, действительно не безмятежной поездки Агуреев. – Так ты согласен или нет?
   – Может, лучше профессионала нанять? – Ефим старался быть объективным.
   – У меня нет второго друга в этой области, – ответил тот. – А здесь весь вопрос в доверии.
   – А как насчет аванса? – О главном вопросе дня Береславский чуть не забыл.
   – Курьер везет тебе «лимон». Полчаса как выехал, – заржал Агуреев.
   – Сволочь ты рязанская! – неубедительно возмутился Ефим Аркадьевич.
   – А ты – арбатская, – подытожил содержательную беседу друг-работодатель.
   Ну вот. Отсчет пошел.
   И, несомненно, это было куда веселее «червивого» творчества.

Глава 8
Надежда Бакенщика

   Время: точка отсчета.

   На хутор к Бакенщику решили плыть утром – и заря не заставила себя ждать: за разговорами (и не только: охлажденная в речной воде «беленькая» под тройную уху шла отлично) остаток ночи пролетел незаметно.
   Вот и солнышко начало вставать над противоположным берегом Реки.
   – А я ведь дитя твое долгожданное так еще и не видел, – упрекнул старинного дружка Валентин Сергеевич.
   Понимал Бакенщик, что никакую тайну навечно не утаишь, но как вести себя в этой ситуации, пока не знал. Ладно, как-нибудь само рассосется. Валя – друг настоящий. И не болтун.
   Валентин принял ответное молчание друга как нежелание поддерживать разговор. В общем-то, правильно принял, но все равно слегка обиделся, хотя давно уже привык к неким странностям Бакенщика. А с другой стороны, как могут бакенщики быть не странными? Да еще на Реке, по которой давно не ходят пароходы. Короче, не сильно обиделся Валентин Сергеевич. Тем более что ребенка ему все равно скоро покажут.
   «Как бы там не болезнь какая скрывалась», – вдруг подумалось ему. Похоже, это было самым реальным предположением.
   Детки не получались у двоих любящих друг друга людей без малого двадцать лет. И вдруг – вышло. Но молодость-то не вернешь, а каждый годок после тридцати пяти увеличивает риск послеродовых проблем. И для мамы, и для дитяти. Конечно, в Европе на это внимания не обращают, компенсируя возраст мам мониторингом и медицинскими инновациями. Но откуда ж на хуторе Бакенщика медицинские инновации?
   Что ж, если его печальное предположение справедливо и друг не хочет показывать ребенка-инвалида, это по-человечески объяснимо. Хотя все равно обидно: друг-то – настоящий. И с медицинскими связями в Питере. Как ни обидно, но пока что факт остается фактом: некоторые неизлечимые в провинции болезни в столицах достаточно успешно лечатся. А даже если и не лечатся, то дружеское участие и сопереживание ни в какой беде лишним не будет.

   Над водой уже заклубился утренний туман. Да такой густой, что привязанных у берега лодок стало не видать. Все разом отсырело. И, несмотря на многолетние привычки, стало зябко, тем более костер, который прекратили подкармливать полешками, явно начал чахнуть. Быстро свернули палатку питерца, упаковали вещи в непромокаемые мешки, закопали саперной лопаткой невеликую горку оставленного после себя мусора. Вот теперь все чисто, «Гринпис» может спать спокойно.
   От берега отвалили две длинные, еле заметные в тумане тени.
   Валентин Сергеевич вольготно устроился на корме, используя вместо руля и весел новомодную штуку – небольшой электромотор с совсем уж крошечным винтом на конце длинного вала. Впрочем, мощности моторчика, с учетом отличных ходовых качеств «судна», вполне хватало, чтобы не спеша продвигаться против течения.
   Бакенщик же безо всяких технических примочек просто греб редкими, с виду не сильными, гребками, но лодка ни на метр не отставала от питерца. И эта ежедневно повторяющаяся физическая нагрузка вовсе не мешала ему думать.
   А думать было о чем.
   Легко ли Служить, не понимая, в чем сокровенный смысл этого Служения? Не раз и не два появлялись у Бакенщика сомнения в самой идее этой странной службы.
   Ведь отец толком так ничего и не рассказал. Да, что-то передал ему дед, а тому – прадед. Но разве мало примеров, когда не два и даже не десять, а сотни и тысячи человек одновременно совершают нечто нелогичное, если не сказать – безумное?
   Сомнения – вот что отравляло жизнь Бакенщика. До такой степени, что уже задумываться начал, не зря ли он потратил свои лучшие годы.
   Нет, на Реке ему по-любому было хорошо, пока бакены горели. Но одно дело – просто жить у любимой реки, а другое дело – Служить на Реке. Человеческая жизнь оправданна только тогда, когда для ее описания используются заглавные буквы.
   Последние события уменьшили, если вовсе не свели на нет, сомнения Бакенщика. Он действительно Служит. Но ясности в важнейших вопросах, кому и зачем, не прибавилось ни на йоту.
   Когда же это началось?
   Наверное, два с половиной года назад. Питерец в прошлом и позапрошлом сезонах летом не приезжал, работал в экспедициях на Дальнем Востоке. Значит, точно два с половиной года прошло.

   Это была их последняя попытка зачать ребенка. Ездили сначала в Омск, потом – в Новосибирск. Собирались в Москву, но после того, как симпатичный, явно сочувствовавший им доктор объяснил суть жениных проблем, надежд практически не осталось.
   А они так радовались тогда!
   На третий год жизни на Реке нежданное половодье смыло их первую, доставшуюся в качестве служебного жилья, избенку. (В отцовские древние хоромы Бакенщик тогда еще не переехал: тяжело было ходить по половицам, по которым совсем недавно ступали и его мать, и отец, – слишком рано и слишком неожиданно они покинули своего единственного сына.)
   Весна была удивительно быстрая. А еще в верховьях взрывали лед, чтоб уберечь мосты. Вот казенная хата и поплыла, вместе со всеми вещами. Бакенщик бросился на лодке догонять. Жену брать не хотел. Тогда она просто сиганула в ледяную воду, пришлось вытаскивать отчаянную на борт. Основное имущество спасли, да и Галинина простуда показалась тогда несильной. Отлежалась пару дней и пошла – дел-то по весне немало. А вон как все тягостно оказалось
   Бакенщик нашел статью об искусственном оплодотворении, когда семя мужа зачинает жизнь в яйцеклетке жены не в ее организме, а «ин витро» – в пробирке, грубо говоря. Однако сочувствующий доктор в их случае и этот путь не рекомендовал. Мучений много, а результат – крайне сомнительный. Порекомендовал же взять ребенка из роддома. Брошенного.
   Долго над этим думали. Очень сомневались. Галина боялась за дурную наследственность, а Бакенщик – за непонятность ситуации. Ведь его собственное Служение он должен был передать первенцу. Будет ли его первенцем ребенок чужих, неведомых родителей?
   В общем, ничего не придумали толком, отложили решение на потом. А время летит быстро, и чем старше люди, тем быстрее летит. Так что это «потом» само собой стало каким-то уж очень отдаленным, практически нереальным.
   И вдруг все закрутилось в каком-то бешеном ритме.
   Сразу по прибытии из Новосибирска – раздеться толком не успели – обнаружили на столе два запечатанных длинненьких конверта.
   В принципе, это их не удивило. Точнее, не так. Не странный метод доставки почты их удивил. Раньше избы вообще не запирались, сейчас – запираются, но ключ лежит под ковриком у входа, кому надо – найдет. Вот кто-то, проплывая мимо, и забросил конверты. Удивило другое: писем ниоткуда не ждали. И Галина осталась без родни, и он. Может, потому так друг за друга и держатся?
   А письма оказались из туристического агентства. Его заметный красный логотип был на каждом конверте. И выпали из конвертов две путевки. Да не куда-нибудь, а в город Иерусалим, о котором знали, конечно, но уж очень он был далеко от их сибирской Реки. Во всех смыслах далеко.
   Бакенщик сначала даже звонить не хотел по указанным телефонам. Хоть и были именно их фамилии вписаны, но ясно ведь, что ошибка. Не только сами ничего не заказывали, но даже и во всяких викторинах телевизионных не играли, и на призывы заполнить какие-нибудь сомнительные анкетки тоже никогда не откликались.

   Тем не менее позвонил. Галина настояла. Отчего-то ей вдруг до дрожи захотелось в этот далекий и неведомый Иерусалим, и хотение было явно связано с так и не свершившимся чудом ее деторождения. По телефону агентства ответили, что все нормально, можно выезжать в указанные даты. На крик Бакенщика (связь с переговорного пункта была неважной), кто заплатил, со смехом, после паузы для уточнений, ответили: да вы же сами и заплатили, Иван Григорьевич!
   

комментариев нет  

Отпишись
Ваш лимит — 2000 букв

Включите отображение картинок в браузере  →