Интеллектуальные развлечения. Интересные иллюзии, логические игры и загадки.

Добро пожаловать В МИР ЗАГАДОК, ОПТИЧЕСКИХ
ИЛЛЮЗИЙ И ИНТЕЛЛЕКТУАЛЬНЫХ РАЗВЛЕЧЕНИЙ
Стоит ли доверять всему, что вы видите? Можно ли увидеть то, что никто не видел? Правда ли, что неподвижные предметы могут двигаться? Почему взрослые и дети видят один и тот же предмет по разному? На этом сайте вы найдете ответы на эти и многие другие вопросы.

Log-in.ru© - мир необычных и интеллектуальных развлечений. Интересные оптические иллюзии, обманы зрения, логические флеш-игры.

Привет! Хочешь стать одним из нас? Определись…    
Если ты уже один из нас, то вход тут.

 

 

Амнезия?   Я новичок 
Это факт...

Интересно

Во время Первой мировой войны взрывы в битве при Сомме было слышно от Хэмпстед-Хит.

Еще   [X]

 0 

Страна сосны и оливы, или Неприметные прелести Святой земли (Шамир Исраэль)

Эта книга известного израильского журналиста и писателя, впервые вышедшая в свет в 1987 году, стала культовой. Она познакомит вас с Палестиной, которую не увидишь из окна туристического автобуса, с потаенными уголками Святой земли, лежащими в стороне от торных троп.

Год издания: 2015

Цена: 119 руб.



С книгой «Страна сосны и оливы, или Неприметные прелести Святой земли» также читают:

Предпросмотр книги «Страна сосны и оливы, или Неприметные прелести Святой земли»

Страна сосны и оливы, или Неприметные прелести Святой земли

   Эта книга известного израильского журналиста и писателя, впервые вышедшая в свет в 1987 году, стала культовой. Она познакомит вас с Палестиной, которую не увидишь из окна туристического автобуса, с потаенными уголками Святой земли, лежащими в стороне от торных троп.


Исраэль Шамир Страна сосны и оливы, или Неприметные прелести Святой земли

   Скажите братьям вашим: мой народ,
   И сестрам вашим: утешение мое.
Осия 2:1
   Защиту интеллектуальной собственности и прав издательской группы «Амфора» осуществляет юридическая компания «Усков и Партнеры»
   © Шамир И., 1987–2010
   © Оформление. ООО «Торгово-издательский дом «Амфора», 2015

Часть I
Источники и святыни

Глава I Деревенский родник

   В отчаянии роняю перо. Кому будет понятен мой рассказ о темных, неуловимых, потаенных прелестях Святой земли? Не о знаменитых и прославленных храмах, куда стекаются миллионы паломников, но о нехоженой глубинке, в стороне от главных дорог? Кому будет понятна абсолютная причастность, влюбленность, одержимость моя ее масличными деревьями, смоковницами, родниками, террасами, коренными обитателями ее – и моя оторванность, нездешность, пришлость? Можно ли выразить это по-русски? Ведь только в наши дни[1], стараниями Фазиля и Чингиза, русский становится языком всемирным, пригодным для описания обычных чувств жителей необычных мест. Нет у меня и веры в общность жизненного опыта моего и читательского, ставшей столь нужной с тех пор, как перестали составлять книги на языках мертвых и бессмертных, безместных и универсальных, – слишком давно оказался я в этой земле, где едят лотос пополам с хуммусом. Но я не могу и отказаться от частицы себя, от своего заморского рождения, от своей русской Палестины и избрать другой язык.
   Я родился, как и ты, мой читатель, в холодной стране ржи, картошки и молока, и нет у меня удела в стране маслин, смоквы и винограда. Молодым парашютистом я бегал по закрытой со всех сторон долине Мардж-Саннур, где белый туман по утрам стелется по земле новогодней оконной ватой, и за колючей проволокой военного лагеря видел крестьянина, рыхлившего сохой землю круг масличных деревьев. Ах, как я завидовал ему, Дауду из Бейт-Лахма, Элиасу из Хизмы, Ибрагиму из Абуда! Почему мне не было дано родиться в доме у источника, на склоне холма, по которому разбегаются козы, рядом с виноградником! Почему мне было суждено оказаться в городских гетто? Если б можно было переметнуться из поселений и городов, застывших в круговой обороне, в стан этих сел, славных маслинами и виноградом, клянусь, я стал бы перебежчиком! «Уличенный в высокой измене, под кривыми мечами батыров коснулся б земли», – писал другой изменник своего народа, пишущий по-русски казах Олжас Сулейменов.
   И вдруг я понял, что остался один, и потерял всякий резон писать по-русски. Увы, я утратил и тех читателей, кого, подобно мне, унес из России в Святую землю высокий гребень весны народов. Большинство моих двойных соотечественников, русских евреев в Израиле, не видали родников в пустыне и не пили кофе с феллахами. Я представляю себе тебя, мой израильский русский читатель. На пенсии, под семьдесят, инженер из Днепропетровска, учительница из Одессы, мирно живущие в многоквартирном доме – шикуне – в Холоне. Почему он пишет про арабов? Араба вы видали – на базаре или на стройке, когда проходили мимо. Сущий разбойник с виду, усатый, он нес кирпичи в руках. Батюшки, ведь зарежет! – мелькнуло в голове, и сердце екнуло. Но пронесло. Араб – это гой, вроде украинца, только более дикий. Ему бы погром устроить или вовсе всех евреев вырезать. Что вы понимаете, молодой человек? Мы прошли войну, эвакуацию. Мы их видали. Звери, да и всё. У вас по-комсомольски бьется сердце, когда вы слышите строгие, но справедливые слова рабби Каханэ. Он все понимает. Еврейское сердце. А идише херц. Может, сейчас еще нельзя всех выселить, но придет время…
   Hе нужен мой рассказ о палестинской глубинке и коренным израильтянам: одни хотели бы от нее отделаться, другие – уничтожить, превратить в заасфальтированный жилмассив.
   И массовому туристу она не нужна: к известным святилищам проложены шоссе, а неизвестные… гм-м… неизвестны. Цивилизация оттеснила патриархальную и буколическую Палестину в глушь, подальше от больших городов и больших святынь. Но там, в считанных милях от отелей и храмов, сохранилась суть Святой земли, не зависящая от библейских и евангельских реминисценций. Ради нее, ради поисков этой сути, стоит писать.
   В Японии, где родился мой сын и где я сам родился в очередной раз, увидев цветение вишни в горах, в Японии, где я научился видеть мир по-новому, в Японии названия городов и стран не случайны – своими иероглифами они раскрывают суть этих мест, суть вещей. Японское название Нагорья можно составить из трех иероглифов: дерево, источник, святое место на вершине. Можно прибавить четвертый – деревня между источником и святым местом. Но главное – это наблюдатель. Надо увидеть все это попросту, без экзотики. Присесть на склоне холма, споткнуться о серый камень, уколоться о колючку, обойтись без очков и стекол автобусов. Увидеть дерево. Но это легче сказать, чем сделать.
   В каждом языке есть свои иероглифы, свои символы, которыми легко выразить чувства. Написал «березка» – и защемило сердце. Написал «смоковница» – в лучшем случае напомнишь о евангельской притче. Два шанса из трех, вы не знаете, что такое смоковница, а это мое любимое дерево. Его листья огромны, мягки, бархатисты, разлаписты. Все оно мягкое и тенистое. Когда плывешь вниз по быстрой Хасвани и ветки деревьев хлещут тебя по лицу, одна смоковница не бьет, но ласкает. А если день жаркий – хоть на миг, да прикроет тебя от солнечного зноя. Смоковница любит воду. Идешь по сухому руслу – вади, – ищи смоковницу на склоне: возле нее может отыскаться родник, или колодезь, или хотя бы собирается дождевая вода.
   Самая красивая – мэрилин монро смоковниц – растет в неширокой долине Алара, над ручьем, истекающим из-под ступеньки террас. Ручей плещет по камешкам и орошает долину, а над этой струйкой живой воды стоит смоковница, невысокая, но бесконечно развесистая, разросшаяся в малый лесок. Тень, вода, сладкие плоды – кратчайшее описание земного рая – ожидают путника осенью у источника Алара, возле башни крестоносцев.
   Смоковница росла в Эдеме, из ее листьев Адам и Ева сделали себе первые одежды. Форма листа, напоминающая мужской корень, объясняет выбор мифотворца. Но каприз переводчика Библии сделал их «фиговыми листами», а дерево – «смоковницей». Если нужно указать на квинтэссенцию Святой земли, вечной, дивной, нетронутой, не разрушенной, не отстроенной, я указал бы на сень смоковницы Алара в день созревания смокв. Смоквы восхитительны на вкус; сине-зеленые, чуть перезрелые, совершенно сахарные, они похожи на счастье. Поздней осенью в Нью-Йорке, в Вилледже, за́ полночь, я купил смокву и благословил Давшего дожить до новых смокв. Это была первая смоква года для меня, давно не бывавшего дома. И я ощутил острый приступ тоски по дому, по несуществующему дому у источника в тени смоковницы.
   Яростное солнце жжет землю Нагорья. Но стоит вступить в тень смоковницы, как сразу овевает прохлада и даже, откуда ни возьмись, поднимается ветерок, которого не было минуту назад. И для этого не нужна мэрилин монро – подойдет любая, в Вади-Дильб за Рамаллой, в долине за Лифтой или у источников Вади-Фара.
   Второй иероглиф Святой земли – источник. Возьмем один, хотя бы потому, что он ничем не примечателен. Эйн-Тапуах, Яблоневый ключ, воспетый – ну, упомянутый – в Библии. Источник села Ясуф в сердце гор Самарии. Там, где от старой караванной дороги из Рамаллы в Наблус ответвляется к истокам Яркона новое шоссе на Рош-ха-Аин, прямо на повороте стоит безобразный бетонный монстр, окруженный колючей проволокой со сторожевыми вышками, – еврейское поселение Кфар-Тапуах, Яблоневое село. Но настоящий Тапуах – село при источнике, «яблоко» Яблоневого ключа – находится в двух километрах от перекрестка по старой, «арабской», дороге на Сальфит; новая, «еврейская», дорога обходит его стороной и идет прямо к следующему поселению.
   В наши дни село называется Ясуф, и оно ничем не славится, разве что своими тяжелыми красными сладкими гранатами. Узкая асфальтовая дорога тянется прямо по селу, утопающему в зелени. Дома Ясуфа прекрасны, сложены из светлого мягкого камня; новые ворота указывают на процветание. Дети чистые и умытые – здесь не боятся зависти соседей и дурного глаза и не посылают детей на улицу в обносках.
   Там, где кончаются дома, направо убегает утоптанная тропинка. По этой каменистой дорожке можно за несколько минут дойти до источника – живого сердца Ясуфа. Источник – самое важное, что есть в селе; он важнее села – его мать и отец. Каменная стена, море зелени. Яблоневый ключ повторяет знакомые по открыткам и фильмам черты Баниаса, огромного истока Иордана. С первого взгляда ключ не поражает воображения: вода бьет из расселины, рядом трубы и водопой для скота. Но это лишь с первого взгляда. Настоящий ключ скрыт в глубине. С веками древнее его жерло опускалось все ниже и ниже, ветры наметали над ним курган. Не было бы тут людей, забрось они землю, источник исчез бы, вода сочилась бы во многих местах у основания кургана. А может, ключ и вовсе заглох бы.
   Но сколько ни разоряли войны Нагорье, села не пустели, они лишь отползали на несколько метров в сторону. Так, в древности село Тапуах стояло, видимо, к западу от современного Ясуфа, на холме Тель-Шейх-Абу-Зарад. Там осталась древняя священная роща и ве́ли – местная святыня, третий иероглиф Нагорья. В древности вели был капищем местных богов Ваала и Астарты, а теперь это маленькое квадратное здание с белым куполом называют гробницей шейха Абу-Зарада. Село подвинулось ближе к роднику, а вели остался памяткой старого поселения.
   Подлинный, древний Яблоневый ключ отыскать легко. Отойдите от нынешнего истока метров на десять, и вы обнаружите устье прямого, относительно нового туннеля. Вода ключа течет по туннелю – практически крытому плитами глубокому рву – прямо в сады Ясуфа, расплескавшие море зелени вокруг. Войдите в туннель – это можно сделать почти не сгибаясь, – отшагайте под землей десять шагов обратно к источнику, и вы увидите резной, вырубленный в скале зев. Солнечный свет проникает меж неплотно прилегающих плит свода, позволяя оценить мастерство древних каменотесов. У этого источника Авраам поил овец, пророк Илия отдыхал возле него, спасаясь от погони; Иисус беседовал здесь с учениками. Впрочем, то же самое можно с равным основанием сказать про любой другой заметный источник Нагорья.
   Сегодня к нему приходят жители Ясуфа, пригоняют сюда своих овец. Правда, нынешняя Рахиль обычно ходит по воду, чтобы напоить животных, с жестяным бачком из-под маргарина или кошелкой с пластмассовыми бутылками вместо кувшина. Дома воду переливают в огромный кувшин, зир. Палестинский зир, кувшин из необожженной глины, становится только лучше с годами. Поначалу зир легко пропускает воду, и чистая, родниковая влага сочится сквозь его пористые стенки. Кувшин свободно дышит, и потому вода в нем сохраняет прохладу подземной реки. Со временем кувшин матереет, перестает пропускать воду, и тогда в нем можно держать вино и елей – два основных продукта Нагорья. Но ключевую воду лучше всего пить из молодого зира. Жители городов, неприхотливая раса, не знают подлинного вкуса воды, поэтому и перешли на кока-колу. Вода с трудом переносит человеческое вмешательство: пропусти ее сквозь трубу – и она уже ни на что не годна.
   Понимая это, японцы ключевую воду для чайной церемонии черпают бамбуковым ведерком. А палестинцы пьют воду из зира. Но к ключу они ходят с жестянками или бутылками: они долговечнее, их легче спускать в колодезь, они дешевле и напоминают о прогрессе. Палестинцы уже не настолько бедны и еще не настолько богаты, чтобы обходиться амфорами.
   У источника села Ясуф можно увидеть одну из неизменных черт Святой земли: вечно текущая вода орошает смоковницы, гранатовые деревья, овощи и прочие посадки селян. Две основные культуры Нагорья – лоза и олива – обходятся дождевой влагой. Прочие культуры, нуждающиеся в поливе, могут расти лишь ниже источника. Поэтому села Нагорья стоят над источниками, а крошечную орошаемую площадь никогда не застраивают.
   Село Нагорья можно условно представить себе как три яруса: на вершине холма – святое место, вели; ниже, на склонах, – дома; у подножия – источник и под ним – сады, основание пирамиды. Обычно соображения обороны не позволяют строиться внизу, у воды, но и там, где могли бы дотянуть крепостную стену до источника и включить его в «черту поселения», жители этого не делают, чтобы сохранить сады под источником.
   Желая обеспечить подачу воды в селение в случае осады, жители Нагорья идут на всякие уловки – врезают в скалу горизонтальные и вертикальные шахты, как мы увидим впоследствии, но не посягают на сады. На склоне под источником крестьяне выкладывают террасы, образующие крохотные делянки. По ним идет постоянным потоком вода. А еще ниже, в долине, сады уступают место поливным полям, как в селе Дура-эль-Кари, знаменитом своими тыквами. Село это стоит к востоку от дороги из Рамаллы в Наблус, к югу от Ясуфа. Его источники – четыре больших устья подземной реки – ниспадают каскадами в водосборник, откуда вода растекается по оросительным каналам на поля и сады маленькой плодородной долины, лежащей между Дура-эль-Кари и более древним Эйн-Ябрудом.
   Но вкус воды в каждом источнике свой. Вкуснее всего она в самом близком к селу роднике, Эйн-Дура. К нему ведут вниз несколько ступенек, ложе его выложено камнем, а напротив него на каменной завалинке сидят женщины с ведрами и жестянками в ожидании своей очереди. В засушливый год вода медленно и лениво бежит из короткой трубы-желоба, загнанной в выход родника, и у женщин остается вдоволь времени посудачить, перемыть соседкам косточки и поговорить о парнях, которым сюда доступа нет. Мужчины стоят в сторонке, поглядывают, но подойти не смеют – таков уж деревенский обычай. Поэтому ключ – женский клуб. Лишь изредка приковыляет дряхлый старик с глиняным кувшином за водой для кофе. Хотя в село и протянут водопровод от мощного источника Эйн-Самие, крестьяне предпочитают пить воду Эйн-Дуры, идущую прямо миджабль (из горы), минАлла (от Бога).
   Европейцам трудно понять чары источника. На севере, в Европе, текут реки, каждая из которых полноводнее, чем все наши ручьи, вместе взятые. Но у нас вся история, вера, святость бьют из-под земли с ключевой водой. Что за драматические истории связаны с ключами Святой земли! Эйн-Султан в Иерихоне, воду которого исцелил пророк Елисей; Гихон – по его руслу шли воины Давида на штурм Иерусалима; у Назаретского источника архангел Гавриил приветствовал Деву Марию.
   Если так, спросит читатель, почему мы задерживаемся у ничем не примечательного Яблоневого ключа Ясуфа или четырех родников Дура-эль-Кари, которые «на карте генеральной синим кружком означены не всегда» да и с особо важными событиями не связаны? Именно поэтому! Ведь цель наша – понять Святую землю, ее суть, ее особенности. У знаменитых источников можно отметиться, но трудно ощутить святость, которая не сопряжена с одним событием или одной фигурой, но изначальна присуща земле вне связи с Моисеем, Иисусом или Мухаммадом. Под святостью я подразумеваю одно: ее ландшафт неподражаемо создан для духовных поисков, для духовного возрождения. Сотни и тысячи людей обрели благодать, прозрение, пророческий дар или забвение в Святой земле. И ныне она не утратила способности пробуждать душу человека, но трудно найти благодать в наводненном туристами старом Иерусалиме или у источника Марии в Назарете, среди сотен пожилых и усатых паломниц.
   Нечто подобное имел в виду Федерико Феллини, когда писал: «Туристские достопримечательности Рима только мешают понять город, да и узреть их воочию трудно, потому что туристы смотрят на них сквозь призму виденных фотографий и открыток. Как можно разглядеть Колизей, если инстинктивно реагируешь на него так: „Ну прямо как на открытке”. Нужно биться много лет, чтобы просто увидеть и понять Колизей».
   Феллини прав. Культурные ассоциации, история, память пилигримов наваливаются тяжким грузом на малые источники и погребают их под собой. Приходится напоминать себе: источник – это источник, место, откуда пьют воду люди, и овцы, и смоковницы. Лишь возратясь к этой простой сути, мы сможем обрести благодать. И только после этого, постигнув малый родник, мы сможем «просто увидеть и понять Колизей».
   Чтобы понять духовный поиск пророков, нужно поставить себя на их место – оказаться у безымянного источника на безымянной высоте. Чтобы постичь дух Святой земли, нужно отказаться от осмотра ее знаменитых мест и обратиться к местам непримечательным, вполне обыкновенным и обыденным, каждое из которых могло бы стать величайшей святыней мира, если бы, скажем, был покороче нос Клеопатры.
   Святая земля не музей под открытым небом, но совместное творчество Бога и человека. Ведь ни одна земля не существует сама по себе. Скажем, Францию ежедневно и ежеминутно творят французы. И только чудак может любить Францию и не любить французов. Напрасно богатые туристы затворяются в оазисах отелей от докучливых местных жителей, создавших и созидающих Венецию, Тадж-Махал или Храмовую гору, Харам аш-Шариф. Любить страну и не любить ее народ – форма некрофилии, влечение к трупу.
   Полная гармония народа и рельефа, эта мечта Льва Гумилева, достигнута в Палестине. Нельзя понять страну, не поняв ее народа. Ведь они неотделимы; феллахи, их оливы, ухоженные ими родники, исхоженные ими горы, белые купола святых гробниц на вершинах – они живут бок о бок и нуждаются друг в друге.
   Этот удивительный народ, в жилах которого течет кровь эгейских воителей, сынов Израиля, героев Давида, апостолов Христа и спутников Пророка, арабских наездников, норманнских крестоносцев и туркменских вождей, создал древнюю Звезду Гассула, написал Библию, построил храмы Иерусалима и Гаризим, дворцы Иерихона и Самарии, церкви Воскресения и Рождества, мечети Харам аш-Шариф, порты Цезареи и Акки, замки Монфор и Бельвуар, шел рядом с Иисусом, победил Наполеона и разбил израильтян при Караме. Его заряд не выдохся. Поэзия Махмуда Дарвиша, мудрость Эдуарда Саида, чистое оливковое масло, пыл молитвы и мужество детей на баррикадах Рамаллы доказывают это поныне.
   Все народы замечательны, но каждый замечателен по-своему. Европейские колонизаторы не очень-то различали туземцев. Для них все неевропейцы были на одно лицо. В Российской империи азербайджанцы, узбеки, крымчане, коренные сибиряки, казахи звались просто татарами. Для немецких колонизаторов русские, украинцы, поляки были просто славяне. Израильтяне, как и прочие колонизаторы, зовут всех жителей Ближнего Востока арабами. У алжирского французского писателя Альбера Камю в его замечательной повести «Чужой» нет алжирцев, но есть арабы. Понадобилась деколонизация, битва за Алжир с ее миллионом жертв, освобождение почти всех стран Востока, чтобы наряду с французами и англичанами на нашей планете «появились» алжирцы, сирийцы, египтяне, украинцы, узбеки, казахи и жители Святой земли – палестинцы.
   Мы вместе пройдем по Святой земле, в пространстве и времени, и постараемся понять, как она устроена, что делает ее уникальной. Если сможем – найдем Бога, если постараемся – отыщем себя.

Глава II Верхом на ослике

   Первым делом нужно привыкнуть к ландшафту Нагорья. Обычный турист, за восемь дней «делающий» Израиль, уезжает с ощущением разнообразия природы: тут вам и Мертвое море, и горы Иудеи, и зелень Галилеи, и пески Побережья. Израильтяне, в массе своей живущие на Побережье, редко бывают в Нагорье и быстро проскакивают его. Нам, с нашими машинами и привычкой глотать километры, нужно сделать усилие и сбавить темп. Ведь подлинная Святая земля – это только Нагорье, крошечная, смятая полоска земли и камней, которую можно пересечь по длине за два часа на машине.
   Познакомим вас с основными героями поэмы. Нагорье – часть Палестины, ее центральный горный массив, а Палестина – часть Великой Сирии, именуемой по-арабски Билад-аш-Шам, Левая сторона. Правая сторона, Яман, – это Йемен. Посередине лежит Аравийская пустыня. Иными словами, если глядеть на Палестину с востока, из Аравии, это плодородный край пустыни. Если смотреть с запада, Палестина – мост между Азией и Африкой, между Магрибом и Машреком, между Месопотамией и долиной Нила. Такое отменное стратегическое положение заметно влияло на судьбы страны, но куда меньше – на характер Палестинского нагорья. Как справедливо отметил лучший географ Святой земли, шотландский проповедник и богослов Джордж Адам Смит, собственно «мостом» служили Побережье и Долины, но не Нагорье, лежащее в стороне от больших дорог из Египта в Вавилон. По Нагорью не проходили войска и торговые караваны – оно было на отшибе, не по пути. Поэтому основные волны вторжения накатывали с востока, из пустыни: оттуда пришли племена Израиля, а позднее – племена Хиджаза, возвратившие Палестину семитам после тысячелетнего правления эллинов.
   В пересчете на российские реалии Нагорье – то же Нечерноземье, сердце страны, от Рязани до Вологды. Оно было и остается глубинкой, глушью. Поэтому малость его обманчива. Неспешная трусца ослика, пеший ход или непроезжий проселок растягивают расстояния и останавливают время, позволяя путнику без ненужной торопливости открывать для себя потаенные прелести.
   Эстетика Нагорья – сдержанная, лаконичная, японистая: скупая земля, горы, изредка маленький источник в тени смоковницы. Рубенсовского, изобильного, жирномясого, «южного», в горах Иудеи не сыщешь. Только утомив глаз однообразием и сухостью выжженных солнцем гор, можно обрадоваться роднику, оливе, смоковнице.
   Господь Бог применил к нашей стране драматургию Беккета: действие тянется долго и монотонно, без единого всплеска, и вдруг герой встал и закашлялся – событие. Будь это более традиционная пьеса, зритель и ухом бы не повел, а тут, утомленный и обманутый монотонностью, подпрыгивает.
   Душевная подготовка к встрече с потаенными прелестями совершенно необходима. Уже поэтому труднее всего разглядеть самые близкие к цивилизации прелести. В Эйн-Кареме, деревне близ Иерусалима, где, согласно традиции, родился Иоанн Креститель, под маленькой мечетью бьет источник, украшенный сабилом – каменной плитой с отверстиями для выхода воды.
   Сабил – этот любимый жанр архитектуры Востока – сродни фонтану. Вода в нем не бьет струей вверх, а стекает, как в Бахчисарайском «фонтане слёз». Роскошный сабил поставил Сулейман Великолепный в Иерусалиме, на улице Эль-Вад. Знаменит полукруглый сабил Назарета, в тридцати метрах от православного собора Благовещения на Источнике, у большой дороги. В наши дни без воды осталось немало сабилов, в том числе самый причудливый, возведенный правителем Яффы Абу-Набутом на выезде из города на старой Иерусалимской дороге, близ русской церкви Св. Петра и Праведной Тавифы. Сабил села Батир украшен знаком римского легиона, а сабил Эйн-Хание сохранил свои древние римские очертания. Изысканные сабилы можно увидеть в долине Альпухары в Андалусии, этой родной сестре Палестины, и повсюду на Ближнем Востоке.
   Сабил и источник Эйн-Карема не хуже любого другого источника в Святой земле. Предание гласит, что здесь Дева Мария повстречала свою родственницу Елизавету, будущую мать Иоанна Предтечи. Лука (1:40) говорит, что эта знаменательная встреча произошла в доме Захарии и Елизаветы, но дома не выдерживают испытания временем, поэтому народная память относит все важные события к источникам, да и что может быть естественней встречи женщин у источника? И сегодня селянку проще всего повстречать у родника, куда она раньше или позже придет за водой. Недаром именно у источника архангел Гавриил сообщил благую весть Марии, о чем повествует Протоевангелие от Иакова.
   Католики отмечают встречу Марии и Елизаветы в своей украшенной роскошной мозаикой церкви Посещения на крутом склоне холма. Православные предпочитают источник Эйн-Карем, где ежегодно в праздник Целования Божией Матери и праведной Елизаветы, на пятый день после Благовещения, происходила торжественная церемония: сюда приходили с иконами Богородицы монахини русской Гефсиманской обители, и здесь их встречали инокини близлежащего Горенского русского монастыря, несущие иконы св. Елизаветы. У источника иконы и монахини целовались и радовались великой радостью. В наши дни икону Благовещения Богородицы приносят из Троицкого собора.

   Вода источника Эйн-Карем высоко ценилась – англиканский епископ Блайт посылал за ней из Иерусалима за пять километров, сообщают Трамбулл и Мастермен, а в Иерусалиме есть вода и поближе. Но сейчас над родником написано черной краской по камню предупреждение иерусалимского муниципалитета: «Вода непригодна для питья». Канализация жилых районов Западного Иерусалима приблизилась к Вади-Эйн-Карем.
   Он остался прелестным, но особого впечатления не производит, особенно если подъехать прямо к нему на машине после пятиминутной езды по пригородам. Я приводил туда друзей, тщетно пытаясь объяснить очарование этого места, но никто из них не задержался взглядом на струйках воды, лениво сочащихся из трех квадратных прорезей в стене под аркой и наполняющих сложенную из камней поилку для скота, этот обязательный (паче сабила) атрибут источника.
   Конечно, сабил порядочно захламлен. Там увидишь и шкурку от банана, и апельсиновую корку, и пару окурков, и целлофановую обертку от вафель, и пустую белую коробку с красно-золотыми буквами «Тайм». Многие источники, в том числе и наиболее впечатляющие, замусорены. Но ведь от этого можно и отмахнуться. Красоты Востока редко блистают чистотой. Что может сравниться с Бухарой по красе дворцов и запаху мочи? Маньяки чистюли пусть сидят в норвежских городишках и дохнут со скуки. Где жизнь – там грязь. Это подтвердят вам жители Нью-Йорка, Парижа, Лондона и Каира. Итак, не в грязи дело. Если бы источник Девы Марии был девственно чист и убран как невеста (а это может еще произойти, если питтсбургский миллионер захочет переименовать его, скажем, в источник Зуси Бухбиндера и отпустит на это соответствующую сумму в Фонд Иерусалима, благотворительную организацию, готовую переименовать и Стену Плача за приличествующую мзду), даже и тогда он не произвел бы на избалованного дорожными видами путешественника должного впечатления. Его бессознательно сравнивали бы с сотней фонтанов от Рима до Брюсселя, с речками, морями, наконец, фонтанчиком, плещущим в отеле, – и отворачивались. Мешает и близость Эйн-Карема к Иерусалиму, и общий вид бывшего села, больше напоминающего преуспевающий модный курорт, и плакат, призывающий туристов выключить кондиционеры в автомашинах (а-а?!), и отсутствие овец, ослов и крестьянок с кувшинами. Источник вырван из контекста, он чужой этим богатым виллам, заступившим место былой деревни.
   Итак, созерцание источников требует подготовки. Нельзя подъехать и с налету прийти, увидеть, победить. Подготовка, возможно, важнее самого источника. Я разработал для себя особую методу подготовки к неприметным прелестям. Одной осенней виноградной пятницей я поехал с утра в Хеврон, где этот день посвящен не только молитве в Эль-Харам эль-Ибрагими, мечети над гробницей Авраама-Ибрагима, но и ярмарке скота. Не то чтобы ярмарки не сыскалось ближе – по пятницам скотом торгуют и в Иерусалиме, у северо-западного угла крепостной стены Старого города, на склоне долины Кедрон. Там можно увидеть стада овец, прекрасных коней, ослов и мулов, но цены довольно высоки. Устраивают ярмарку и в Вифлееме, на выезде из города, по старой дороге на Тукуа, но та быстро кончается, и выбор там меньше. Ярмарка Хеврона не испорчена посторонними, нет там ни туристов, ни израильтян, а всё больше крепкие крестьяне из горных сел, сидящие в окру́ге со времен Калеба бен-Ефуне[2], бедуины из Иудейской пустыни и горожане-торговцы.
   На этой ярмарке – сук-эль-джамаа (джамаа – это и собрание, и мечеть, и день собрания в мечетях, пятница) – я купил себе превосходную ослицу серой масти с коричневой полосой по хребту, невысокую, но крепкую, как и вся местная порода. Я назвал ее Линдой, сел на нее и поехал домой в Иерусалим. С тех пор, когда выпадал свободный день – а таких дней у меня выдавалось много, – я седлал Линду и ехал в одно из окрестных сел. По дороге останавливался у источника напоить животное и напиться самому, а затем, по приезде в село, толковал с крестьянами о погоде и урожае на веранде, которая заменяет палестинцам завалинку.
   Осел – гениальное животное, лучше всего приспособленное к условиям Нагорья. Тропинки в горах круты – слишком круты для лошадей. Там, где конь сломает ногу, осел легко проходит с седоком и ношей. Кормить и поить осла нетрудно, он не капризен и обходится выжженной травой гор, которую летний зной превращает в солому уже в июне. В наших полугородских условиях мы время от времени подкрепляли Линду ящиком дешевых овощей, мешком арбузов или корзиной моркови и помидоров, но ее устраивала и травка – даже то, что сходит за травку палестинским летом.
   Характер у Линды был далеко не ангельский: она любила проскакать галопом под низкой веткой в надежде сбросить седока, заехать в колючку, прижать мою ногу к стене или просто остановиться и стоять с настоящим ослиным упорством – все эти приемы были ей не чужды. Несколько раз соседские мальчишки угоняли ее, но мы ее всегда находили: трудно далеко угнать упрямого осла. Через пару месяцев выяснилось, что Линда с приплодом; у ослиц беременность не видна почти до самых родов. Меня одолевали угрызения совести, ведь я лупил ее, когда она упрямилась.
   Однажды утром мы проснулись и увидели в саду еще одного четвероногого – крошечного темно-коричневого голенастого осленка Бамби. Так мы стали солидным семейством о двух ослицах. После родов Линда сделалась куда менее упрямой, но и только. Если ей казалось, что Бамби обижают, пускала в ход и копыта, и зубы. Ее упрямство не мешало мне, скорее, помогало замедлить бег времени и превратить экскурсию в путешествие.
   В путешествии должен быть элемент приключения, иначе это пустая трата времени и денег. Если вы знаете наперед, что́ увидите, не стоит пускаться в путь. Между экскурсией и путешествием общего не больше, чем между проституцией и любовью. У каждого жанра есть свои преимущества. Идущий к проститутке точно знает, чт́о получит и сколько за это заплатит. С любовью сложнее: ты можешь получить куда больше, чем ожидаешь, или куда меньше, а во что это обойдется, трудно предсказать. Поэтому любовь не поддается маркетингу.
   Попытка заранее свести дебет и кредит любви обречена на провал, как доказал почтенный биограф д-ра Джонсона, Босуэлл. В своем откровенном дневнике этот бережливый шотландец рассказывает, как влюбился в порядочную женщину по имени Луиза и даже подарил ей некоторую сумму денег, считая, что роман с ней обойдется ему дешевле, чем хождение к проституткам. Представьте себе разочарование Босуэлла, когда после близкого знакомства с Луизой он обнаружил у себя несомненные признаки гонореи. Знакомый врач немало содрал с него за лечение – в XVIII веке не было пенициллина, – доказав таким образом, что расчет и любовь не идут рядом (Песнь Песней 8:7).
   К паломничеству по селам и святыням Нагорья надо относиться как к любви – или хотя бы как к рыбалке. Вот мы забрасываем удочку в селе Ясуф. Бог даст, поймаем рыбину. Зазовет к себе местный житель на чашку кофе (здесь, как и в любом селе, посторонние в диковинку), авось что-нибудь и поймем. А может, у источника нас осенит благодать или хотя бы вдохновение. Может, мы проникнемся святостью. А может, хулиганы разобьют ветровое стекло машины, колесо спустит, жена вывихнет ногу, и ни один встречный не поздоровается.
   Никто не пойдет в компании тридцати друзей ловить хариуса в горном ручье. Нагорье – горный ручей, а благодать неуловимее хариуса. Лучше всего отправляться за ней одному или вдвоем, от силы – втроем. Но дети не мешают. Они обычно лучшее доказательство мирных намерений путешественника.
   Я долго не решался посетить источники Вади-эль-Аруб, откуда начинается тридцатикилометровый водовод Понтия Пилата, идущий к Храмовой горе, в Иерусалим. Не решался оттого, что путь к нему пролегает через большой лагерь палестинских беженцев. Однажды мы пошли туда с детьми. Проходили мимо пекарни, заглянули внутрь. Там пекли огромные вкусные лепешки, напоминающие армянский лаваш, поджаристые и пышные, не похожие на круглые двухслойные питы, которые идут на продажу. Деревенский хлеб, хубз балади, не купишь. Его пекут только палестинские женщины, и он имеет мало общего с иракскими или курдскими лепешками восточных евреев. Мы знали его вкус. Наш садовник Хасан, крепкий голубоглазый старик, похожий на моего деда, приносил такой хлеб с собой из села Хусан возле Батира и ел у нас на веранде с кистью винограда. Он всегда делился этим хлебом. Тут, в лагере беженцев Муаскар-эль-Аруб, мы попытались купить такой домашний хлеб. Но одна из женщин выбрала самую большую лепешку, с метр в поперечнике, и подала нашим малышам. От денег она отмахнулась.
   За лагерем начиналась долина Благословения (2 Хрон. 20:26), край источников, фруктовых садов и полевых участков, обнесенных невысокими межевыми стенами. Стены эти сложены из камней, собранных тут же, на полях, – ведь здешняя земля до невозможности камениста. Если в старину русским крестьянам надо было выжечь и выкорчевать лес, то палестинским приходится убирать камни. Посреди долины – огромный водоем Биркет-эль-Аруб, немногим уступающий циклопическим водоемам Соломона возле Артаса. В наши дни в нем собирается дождевая вода. Питавшие его старинные водоводы разрушились со временем. Только ближний источник Эйн-эль-Аруб посылает в него воду.
   Мы поднялись на гору по пути к дальнему источнику Эйн-эль-Дильбе – по пути можно разглядеть следы водовода. На склоне горы стоял одинокий дом, в нем жила семья с пятью светловолосыми дочками мал мала меньше. Вокруг дома росли плодовые деревья, и девочки то и дело бегали за персиками и сливами и подносили их нам. Мы сидели на ковре в тени смоковницы и смотрели на долину Благословения. Наши мальчики и местные девочки играли, как братья и сестры, с выводком белых кроликов. А дальше, среди рощи, в узкой долине, отходившей от более просторной Благословенной, бил источник Эйн-эль-Дильбе. Картина, характерная для этой части Нагорья: маленький домик над родником, древний водоем, орошающий сады. Напротив ключа стоит старое и порядком заброшенное жилище – такие можно увидеть в альбоме гравюр шотландца Дэвида Робертса, который в середине XIX века познакомил европейцев с видами Палестины.
   В следующей лощине вырывается из-под земли источник Эйн-Куазейбе. Возле него – руины древней Козивы, родины крестьянского царя Симона Бар-Кохбы. Столица его лежала к северо-западу от этих мест, в Бетаре, нынешнем Батире. В горах вокруг много пещер, и они, по уверениям местных жителей, тянутся на десятки километров. Одна из них, раскопанная, достигает в длину ста метров, но были здесь и многокилометровые туннели, связанные с водоводом Понтия Пилата.
   Следы этого огромного и простого сооружения видны повсюду в Восточной Иудее. В Иерусалиме так мало воды и так много паломников, что приходится строить сложные гидросистемы. Водовод был проложен еще до прихода римлян и нес воду долины Благословения к Храмовой горе, но Понтий Пилат многократно увеличил его мощность. Иудейский историк Иосиф Флавий рассказывает, что духовенство возмутилось, когда Пилат взял для строительства 56-километрового водовода деньги из казны иерусалимского храма. Пилат подослал переодетых легионеров в толпу, и те в момент возмущения достали дубинки и избили зачинщиков.
   Вода источника Эйн-эль-Дильбе накапливается в водосборнике, а затем течет, почти на одной высоте, под действием силы тяжести, за пять километров к Биркет-эль-Аруб, прихватывая по дороге воду прочих родников долины Благословения. Из большого водоема Аруба водовод продолжается на десятки километров к водоемам Соломона. Он идет не по прямой – петляет по восточной окраине гор, сохраняя, однако, уровень. Проложили его в диком краю, по кромке Иудейской пустыни. Стенки водовода выложены мелкими камнями, которые скрепляет водонепроницаемый строительный раствор.
   Древний водовод наполняет нижние водоемы Соломона, огромные сооружения близ села Артас, где стоит монастырь Богоматери Запертого Сада. В наши дни мальчишки из Артаса плавают в огромных бассейнах, разрывая ряску; крестьянки продают нитки сушеных смокв редким туристам. Часть воды идет в узкую долину Артаса, которая превращена в плодородный, ухоженный сад, зеленеющий меж голых холмов Восточной Иудеи. Артасу не везло в бесконечной междоусобице хевронских сел, его крестьянам часто приходилось подолгу укрываться в массивном средневековом замке Эль-Бурак, построенном мамелюками для охраны водоемов. Один раз артасцев одолели крестьяне Идны, другой – бедуины племени таамре. Во время такого затянувшегося сидения в замке в 1840 году феллахи продали земли, на которых теперь стоит монастырь, крещеному испанскому еврею Мешуламу. В его усадьбе бывали – и живали – в XIX веке самые необычные иммигранты, в том числе основатели Американской колонии в Яффе, швейцарская семья Балденспергер (ботаники, пасечники и исследователи Святой земли), британский консул Финн и молодые евреи из Еврейского квартала Иерусалима, учившиеся здесь сельскому хозяйству и Новому Завету.
   В верхний водоем Соломона впадает более новый водовод Пилата, несущий воду из Вади-эль-Бияр. Это пролегающее на большой глубине пятикилометровое подземное сооружение длиннее среднего швейцарского туннеля. Оно начинается напротив еврейского поселения Элеазар, в пещере источника Эйн-эль-Дарадж, в узкой долине с крутыми склонами. Каждые тридцать метров строители прорубали вертикальную шахту для выемки грунта и доступа к воде. Так на современных водопроводах в пустыне Негев через определенные промежутки врезают краны для бедуинов. Там, где кранов нет, бедуины ломают водопровод, чтобы напоить овец.
   От водоемов Соломона древний водовод петлями продвигается на северо-восток, огибая горы, и наконец по арке Робинсона взбирается на Храмовую гору. Более поздний водовод Пилата идет прямиком на Иерусалим, проходя под горами и нависая над балками, и завершается в Верхнем городе. Англичане проложили вдоль него водопровод из Эциона к Западному Иерусалиму. Водоводы пришлись не по душе крестьянам: у них забирали воду, которая была нужна им самим, к тому же римляне запрещали сажать вдоль водоводов деревья и злаки.
   Англичане постарались восстановить систему водоводов и во многом преуспели. При них вода из Аруба шла ве́рхом к Эциону, к русскому монастырю, ставшему в наши дни военным лагерем. Израильские поселения питает Национальный водовод, несущий воду Тивериадского озера, Кинерета, Яркона и артезианских скважин, пробуренных к подземным резервуарам Нагорья.
   В Нагорье начинаешь понимать, как важно было добиться симбиоза между человеком и источником. Без человека родники хиреют или попусту льют воду на каменистые склоны. Чтобы напоить водой сады, насытить ею плодородные узкие долины, нужен труд людей. Но нельзя нещадно использовать подземные реки, чтобы они не иссякли.
   Встречаются в Нагорье и источники, оказавшиеся вдали от сел, причем некоторые из них – самые большие в окру́ге. В мирную пору возле них возникают временные поселения, «дачи» феллахов из ближайших сел, их огороды и посадки. Таков Эйн-эль-Ункур, многоводный источник, точнее, целый каскад родников, бьющих там, где дорога из Хеврона на юг поворачивает на Дуру, в складках гор, в вади к западу от поворота. Этот источник вызвал к жизни цветущий сад в сухом русле. Крестьяне русло террасировали, превратив его в череду ступеней, и посадили на террасах плодовые деревья. Летом или ранней осенью хорошо гулять здесь, по заросшему, тенистому вади, среди виноградников, орешника, гранатовых деревьев и смоковниц.
   Лучше всего спуститься в вади чуть ближе к Хеврону и дойти до того места, где Вади-эль-Ункур встречается с Вади-эль-Шамс, а затем уже подняться мимо каналов, водоемов и каскадов к дороге на Дуру. Маленький земной рай Вади-эль-Ункур упрятан от глаз проезжающих по дороге из Хеврона на Беэр-Шеву. Можно хоть каждый день ездить среди сухих холмов, между рощами олив и виноградниками, и не догадываться, что рядом – влажное чудо источника. Если пойти вниз от Эйн-Ункура, в вади можно отыскать следы древнего водовода, проложенного к Бейт-Джубрину, или Элевферополю. По пути в водовод вливается вода десятка мелких родников, бьющих среди полузапретных делянок с местным табаком.
   Да и совсем рядом с Иерусалимом есть прекрасные живые источники. Вдоль железной дороги идет проселок, соединяющий Бейт-Цафафу и Батир, и у него вашему взгляду предстанет один из самых красивых источников Нагорья – Эйн-Хание, с его римским сабилом. Раньше он звался источником Св. Филиппа. Считалось, что в его воде св. Филипп крестил эфиопского евнуха (Деян. 8:27–39), но сейчас это название присвоено источнику возле Халхула, а Эйн-Хание канул в безвестность. Вода Эйн-Хание, холодная и чистая, стекает в большой водосборник, где можно искупаться и даже – большая редкость для Нагорья – проплыть несколько метров. Здесь пасут коз крестьяне не значащегося на картах села Валаджа, стоящего выше на горе. В дальнейшем мы еще расскажем о странной судьбе Валаджи. Сейчас к источнику можно подъехать по новой, обходящей Валаджу «еврейской» дороге от Малхи на «гору Эверест» (так называется самая высокая точка городка Бейт-Джала).
   Чуть дальше к западу лежат источники сел Батир и Хусан. У сабила главного родника Батира, Эйн-эль-Балада, Сельского источника, сохранились следы римской стелы в память о воинах Пятого и Одиннадцатого легионов, покоривших Бетар. Вода из 50-метрового туннеля течет в древний водоем, а оттуда ее получают восемь родов Батира: каждому дается восемь часов для поливки грядок и делянок внизу, в вади. У источника резвятся, постреливая глазами, местные девчонки, и среди них – русая архангельская девочка Настя, вышедшая замуж за сына местного феллаха.
   Впрочем, у девчонок и мальчишек Батира немалый выбор: резвиться они могут у любого из тринадцати источников Вади-эль-Джамаа, долины Собрания, или, на иврите, Вади-Мааянот, долины Источников. Все сухое русло ухожено, разграничено на семейные наделы, тщательно засеяно – образец крестьянской заботы. Осенью, после первого дождя, оно нежно и свежо зеленеет.
   Замечательная эта вещь – прогулка по Вади-эль-Джамаа! Первым вам попадается маленький и живописный Эйн-эль-Арус, источник Жениха. Он совсем невелик и едва заметен. Следующий – Эйн-эль-Амуд, с обломком колонны в стене водосборника. А затем уже идет самый лучший из них, Эйн-эль-Хавие, источник Любви. Он бьет в пещере, в которую легко попасть. Она состоит из двух подземных зал. В первой вода капает, а во второй бьет сверху – замечательный душ, под которым не грех искупаться.
   Но источники – это роскошь, а не железная необходимость для феллахов, не на них зиждется жизнь палестинских сел. Синие кружочки ключей так редко разбросаны по карте Восточного Нагорья, в районе Бани-Наим – Хирбет-эль-Кармил – Ята – Самуа, но и здесь живут люди и пасутся овцы. Там, на солнцепеке, на уступах холмов, посажены оливковые деревья и виноградная лоза, а поближе к Вифлеему – хлеб и овес. Все это растет без всяких источников. Ведь Святая земля не пустыня, где можно заниматься земледелием и снимать урожаи только в оазисах.
   В Палестине можно жить на земле в полной гармонии с нею и без источников благодаря двум шагам человека, приноровившегося к здешней природе и приноровившего ее к себе.
   Первый шаг – это выбор культур. Основные культуры Нагорья – лоза, олива и хлеб – растут и без полива, им хватает зимних дождей – летом у нас не выпадают осадки. Сельское хозяйство палестинцев – естественное, «зеленое», – основано на том, что есть: грунтовых водах, влаге дождей и росе. Они не насилуют землю глубинным бурением, не нарушают баланса вод, не пытаются произвести больше, чем это возможно без посторонних ресурсов. И этот подход гарантирует высокое качество их продукции.
   Вади-Бейт-Джала отделяет еврейское Гило от палестинской Бейт-Джалы и от монастыря Кремизан. В этот итальянский монастырь осенью привозят феллахи тонны прекрасного винограда, сладкого и зрелого, и тут из него давят неплохие вина, из которых лучшее – марсала. Это последний оазис винодельческой культуры Нагорья, захиревшей после победы ислама. В мусульманских селах вокруг Хеврона сохранилась полусекретная традиция виноделия, но это домашнее вино не идет на продажу. Крестьяне Иудеи, то есть Южного Нагорья, выращивают, как и в древности, виноград, и на завтрак каждый феллах берет с собой в поле лепешку и гроздь винограда. Самый лучший виноград – именно из сухих и безводных мест. В полупустыне, возле древнего Аристобула, нынешнего Хирбет-Истамбулие, растут сладчайшие крепкие гроздья. Сравните их с виноградом еврейских хозяйств, скажем из мошава Адерет возле Адулама древних. Виноград в еврейских хозяйствах получает в избытке воду, поступающую с севера по водоводу, этому израильскому эквиваленту великих римских акведуков, поэтому мошавники из Адерета снимают в несколько раз больше винограда со своих участков. Но в природе нет чудес: по сладости, вкусу и крепости их поливной, «разбавленный» виноград сильно уступает выращенному «на сухую» хевронскому.
   С рыночной точки зрения выращивать поливной виноград выгоднее: хоть он и сто́ит дешевле, произвести его можно куда больше. В этой конкурентной борьбе побеждает не лучший. Рыночники – и Дарвин – ошибались. В нашем мире действует иной закон: плохая монета теснит хорошую. Это правило обнаружили еще в Средневековье, когда монархи ради пополнения своей казны вместо полновесной монеты пускали в обращение урезанную. Пока существуют рыночные отношения, плохая монета берет верх. Возможно, как станет ясно из дальнейшего, этот принцип распространяется и на людей, на народы. Мы, выжившие, – плохая монета, вытеснившая хорошую.
   Впрочем, израильские порядки обеспечивают сохранение традиционных методов ведения хозяйства палестинцев и победу евреев в конкурентной борьбе нерыночным методом: палестинцам просто не дают воды. Иначе, возможно, и палестинцы поддались бы искушению рынка.
   Памятником виноделию остались разбросанные по всему Нагорью давильни, или точила, высеченные в камне. Из любого места в горах до ближайшего точила меньше километра ходу. Их можно увидеть и над Эйн-Каремом, и вдоль «дороги патриархов», и в долине Благословения – всюду, где растет виноград. Но самое внушительное точило находится там, где нет ни источников, ни вина, ни – в наши дни – винограда. Древняя караванная дорога на юг, из Иерусалима в Хеврон, продолжается на Беэр-Шеву, оттуда – на Ауджу-эль-Хафир (Ницану) и Синай. Там, где эту дорогу пересекает новое шоссе Ревивим – Цеэлим, в русле неглубокого Вади-Атадим, среди страшной суши и военных лагерей, прячется огромное точило. Оно состоит из трех уровней: наверху – отделения для виноградных гроздьев, чтобы сразу несколько семей могли пользоваться давильней, не путая гроздья и не теряя времени. Ниже – площадка с бровкой, на которой раскладывали виноградный пасьянс. Здесь доисламские палестинцы поднимали полы своих длинных рубах и давили гроздья босыми ногами. Босые ноги – лучший в мире виноградный пресс, они не дробят косточек винограда, от которых вся горечь в вине. Сок стекал вниз по желобу, на нижний уровень, в высеченные в скале ямы.
   Прекрасно сохранился виноградный пресс возле руин древнего Шило (Силома) – он был расчищен археологами. И яма для сбора виноградного сока, и все вокруг покрыто чистой белой византийской мозаикой. Рядом – аккуратно вырубленная в камне яма для воды квадратного сечения. Короткий и глубокий желоб соединяет площадку для давления гроздьев с ямой для сока. А рядом с прессом растет огромный священный дуб и располагаются древние руины мечети Джамиа-ас-Ситтин, которая, видимо, была церковью в доисламские времена и отмечала место, где, согласно традиции, стояла в глубокой древности Скиния с Ковчегом Завета. Тут сохранились византийские колонны. Неподалеку еще две древние церкви – одна была укреплена и модернизована датскими археологами, а другая превращена в синагогу поселенцев Шило. Вина в Шило больше не давят. Лоза Эль-Халсы и Шило, конечно, не ведала полива, как и виноград, который сегодня приносят в монастырь Кремизан.
   Вино Святой земли – один из секретов Всевышнего. Суфийские мудрецы называли вином суть веры. Иудеи пьют вино и благословляют Господа каждую субботу. (Правда, ашкеназы разбавляют вино водой в такой степени, что сефарды не могут сесть с ними за стол.) Христиане причащаются крови Христа вином Святой земли. А само имя Христос означает «помазанный елеем». Елей – кровь оливы.
   Олива – кормилица палестинцев. Она поставляет масло к хлебу. Содружество оливы, человека, ослика и козы – вот синопсис жизни в Святой земле. Все свободное время крестьянин проводит вокруг своих олив, окапывает, окучивает, заботится. Олива приносит хороший урожай только раз в два года, что породило пословицу «Паам асал, паам басал» (Когда густо, а когда и пусто) на смеси иврита и арабского. Олива сделала жизнь в Нагорье возможной и экономически сносной. В каждом селе – свои оливы и свое оливковое масло, знатоки запросто различают его на вкус. Сто́ит оно тоже по-разному: масло Бир-Зейта дороже среднего, а еще дороже масло Бейт-Джалы и совсем маленького Шарафата. Маасара – давильня для отжима олив – раньше имелась в каждом селе, но сейчас крупные села обзавелись промышленными установками.
   Традиционный процесс выжимки масла состоит из двух этапов – динамического и статического давления. Сначала собранные оливки рассыпают по каменной поверхности горизонтального массивного жернова. Затем запрягают ослика в упряжь, притороченную к деревянной оси вертикального жернова, и ведут по кругу. Огромная тяжесть жернова крушит маслины и выжимает самый первый сок.
   Наступает очередь второго этапа, он производится под давлением вертикального пресса, состоящего из деревянной рамы, которая похожа на раму гильотины, только вместо «национальной бритвы» к ней подвешены тяжелые жернова. Раздавленные в кашицу маслины помещают в джутовые мешки, которые складывают штабелем под жернова. Здоровенное бревно служит рычагом для передачи постоянно возрастающего давления на мешки. К концу бревна подвешивают груз, который можно перемещать от одного надреза к другому. В течение нескольких дней из мешков вытекает нежно-зеленый мутноватый сок оливы. Он отстаивается и разлагается на воду и масло. И вот чудо: попробуйте, возьмите в рот маслину и убедитесь, какая она горькая, но масло совершенно не горчит!
   Старинные, классические маасары можно увидеть повсюду: перед церковью Умножения Хлебов и Рыб в Табхе, на берегу Галилейского моря, в пещерах Бейт-Джубрина, в любом крепком палестинском селе. Можно наблюдать их и в действии, например в маленьком заповеднике Неот-Кедумим, где туристам демонстрируют «традиционную древнееврейскую жизнь», а практически – традиционное палестинское хозяйство, только без палестинцев. Здесь вам покажут маасару в действии и угостят палестинским завтраком: свежеотжатым оливковым маслом, теплыми лепешками, мягким козьим сыром «лабане» и заатаром (смесью сухих трав: орегано, тимьяна, чабера и майорана).
   Рядом с Ципори, преемницей Сафурии, находится мошав Хошайя, и его жители, забавные религиозные фрики, изображают древних иудеев начала нашей эры, «эпохи Мишны», как они говорят. Это очень похоже на традиционную палестинскую жизнь: те же рубахи-джалабие, те же ослики, на которых можно покататься по горам, те же маасары. Жители Хошайи охотно показывают, как получают оливковое масло.
   Второе (после выбора культур) изобретение палестинцев, позволяющее обходиться без источников, – цементированные водосборные ямы. Одна такая сохранилась, например, в вади между Гило и Бейт-Джалой. Там у полуразрушенного дома гладко оштукатуренная яма красивой, правильной сферической формы улавливает дождевую влагу, стекающую по сухому руслу. Этот обычный для Нагорья водосборник напоминает о подлинной революции в хозяйстве Святой земли, которая произошла более трех тысяч лет тому назад.
   До той поры жители Нагорья не умели хранить воду подолгу. Они с трудом перебивались от дождей до дождей, ведь с Пасхи до Кущей, с апреля по октябрь, обычно не падает ни капли воды с раскаленных палестинских небес. Дожди поили траву, а она уже зимой питала и поила овец. Но сухим летом овцам нужна вода, не только трава, тут пастухам помогали родники и колодцы. Однако к концу лета многие источники пересыхали, а если подряд выпадало несколько засушливых лет, то и зимой вода в них не появлялась, овцы дохли, и страну поражал голод, вроде того, что вынудил Авраама, а затем и Иакова уйти в Египет. Осадков в Нагорье выпадает достаточно – в Иерусалиме их проливается столько же, сколько и в Лондоне. Но лондонский дождь размазан на триста дней в году, а иерусалимский втиснут в полтора месяца. Тут главное – научиться хранить и беречь дождевую воду.
   Водосборные ямы древности недолго удерживали воду источников и дождей – она просачивалась сквозь пористые стенки и исчезала. Три с лишним тысячи лет назад был изобретен раствор, позволивший цементировать водосборники. С тех пор скот и люди могли совладать с засухой и не перебираться с пастбищ к вечно бьющим источникам и рекам. Наряду с приручением верблюда, позволившим бедуинам освоить просторы пустыни, изобретение цементирующего раствора было подлинно революционным: население страны перешло от полукочевого образа жизни к оседлому, возникли крестьянские хозяйства. Города в богатых водой местах существовали и раньше, но за их стенами только цементирующий раствор решил проблему воды, причем решил, не ограничивая изначальной вольности Палестины.
   В Палестине практически никогда не было сильной центральной власти, восточного деспотизма. Этим страна отличалась от своих мощных соседей, сверхдержав древности, – Египта и Вавилона. Месопотамия и Египет были «речными цивилизациями», где, по словам Маркса, «климатические условия… сделали систему искусственного орошения при помощи каналов и ирригационных сооружений основой земледелия… для чего требовалась централизующая власть правительства»[3]. В Палестине не было рек и каналов, а многокилометровые водоводы возникли лишь в эпоху римского владычества для поддержания больших городов. Библия сравнивает Палестину с долиной Нила: «Земля эта не похожа на землю Египетскую, где ты, посеяв семена, поливал их, как масличный сад. Земля, в которую вы переходите, есть земля с горами и долинами и от дождя небесного напояется водой» (Второзак. 11:10).
   Поэтому Святая земля не нуждалась в сложном хозяйстве и в центральной власти: каждое село сохраняло полную автономию и запросто обходилось без мощных плотин и каналов.
   Когда Голда Меир, последний пат(мат?)риархальный лидер Израиля, сказала, что палестинцев не бывает, она была права в одном смысле: в Святой земле никогда не было одного, единого, однородного народа. (Впрочем, где он есть? Во Франции, с ее бретонцами, лангедокцами, гасконцами и провансальцами? В России? Будто там нет новгородцев, казаков, сибиряков, рязанцев. Может, однородный народ лишь идеал мультинациональных корпораций, желающих увеличить доходы и уменьшить расходы за счет гомогенизации населения?) Не были единым народом и племена Израиля, к которым возводят свою родословную евреи. Да и сегодня коренное население страны ощущает свое единство только перед лицом военных властей. Палестинская негомогенизированность связана с существованием местных источников воды и трудностями передвижения. «Святая земля разделена на крошечные провинции горами и пустынями, как швейцарские кантоны разделены Альпами. Страна населена расой, состоящей из малых и независимых племен, что соответствует характеру рельефа и усиливает его. Колена и кланы из Аравии заполнили уголки страны, сохранившей свой дважды племенной характер – и по форме, и по характеру населения», – утверждает Джордж Адам Смит в книге «Историческая география Святой земли».
   Святая земля абсолютно локальна, неоднородна, и мечты ее анархичны: «Каждый – под своей смоковницей, каждый – под своей лозой». Для обретения независимости селениям и племенам было нужно только одно – изыскать источник воды, способ удержания дождевых потоков. И бедуины, приходившие из пустыни сплоченными племенами и племенными союзами, как легендарные сыны Израиля, немедленно рассыпались на крошечные группы и семьи по достижении Земли обетованной. «Единство было нужно воинам для „господства над народами”, а спокойные кочевники могли пасти свой скот порознь», – писал Лев Гумилев в книге «Хунну в Китае».
   Для сохранения воды местные жители были готовы закатать рукава и сотворить чудеса. На юге Иудеи, к востоку от большого села Ята, лежит маленькая деревня Кармил. Тамошний помещик Навал не захотел платить «за крышу» атаману местных разбойников, будущему царю Давиду, и лишился добра, жены и жизни – именно в таком порядке (1 Цар. 25). В деревне – два древних кургана, руины всех времен, развалины двух церквей и крепости крестоносцев. Между двумя курганами бьет крошечный источник, практически пересыхающий к середине лета. Но у этого источника на всякий случай сооружен огромный водоем, который вместил бы воды всех источников Восточной Иудеи. Нынешний водосборник сооружен при англичанах, но на древнем фундаменте. Овцы Кармила по сей день благодарят строителей водоема блеянием. Без водоема им пришлось бы летом кочевать к другим источникам и колодцам.
   Водоем спасает Кармил лишь отчасти. Недавно возникшие еврейские поселения качают воду из аквифера (водоносного горизонта) горы с помощью артезианских скважин, но они водой с палестинцами не делятся. Хилые естественные источники иссякают. Люди в Кармиле редко видят воду. Зажиточные семьи покупают цистерну с водой, как в других местах покупают горючее. Вода из крана течет раз в неделю-две. Палестинцы не имеют права рыть колодцы: вода принадлежит израильтянам. Аквифер горы снабжает не только Нагорье, но и Побережье. В Кесарии на трех человек приходится один плавательный бассейн, а в Кармиле – один литр воды в день.
   Чужак, турист или человек в наших местах новый, сразу отмечает роскошную зелень вокруг еврейских поселений и выжженную пустыню вокруг палестинских сел и подхватывает: «Араб – отец пустыни. У евреев пустыня цветет». Ему невдомек, в чьих руках водораспределительный кран, откуда берется вода и куда уходит. Так расточитель, проматывающий кредиты и займы, может показаться процветающим бизнесменом. Подземные резервуары Палестины пополняются медленно. Традиционное палестинское хозяйство основано на бережном расходовании их запасов. Но евреи-иммигранты этого не знали; выросшие в Восточной Европе, они даже не представляли, что воды мало, и объясняли отсутствие зелени ленью или нехваткой сноровки у палестинцев. Так советские люди, не знакомые с кредитными картами и банкоматами, были уверены, что иностранцы просто берут деньги из стенки, как при коммунизме. Подобным образом отнеслись израильтяне к воде палестинского аквифера. Кредитное раздолье кончается, когда банкомат съедает кредитную карту и предлагает обратиться к менеджеру вашего отделения. В Палестине израильские хозяйства выкачали всю воду, потом перекрыли кран – для палестинцев. Палестинцы, веками берегшие аквифер, остались без воды.
   Возможно, израильтяне не сразу поняли, что истощение водных запасов и гибель природы играют им на руку. Ведь местные жители будут обречены на гибель, если сгинет породивший их ландшафт. Со временем до этой простой истины дошли многие. Каждая артезианская скважина губила естественный родник неподалеку. Родник принадлежал палестинцам, скважина – евреям. Когда палестинцы пробовали бурить скважины, израильтяне вводили танки и уничтожали колодцы. Чем меньше воды, тем прочнее израильская власть.
   Существует еще один способ добычи воды – создание длинных и сверхдлинных подземных водоводов. Для того чтобы сосредоточить все капельные прорывы, нужно глубоко врезаться в гору. Хотя обычные туннели не превосходят в длину десяти метров, есть и куда более длинные – рядом с обычными селами. Источник Эйн-Хиндак, недалеко от иерусалимского пригорода Кирьят-Менахем и от больницы «Хадасса», врезается на 65 метров в толщу горы. Там можно коротать самые жаркие дневные часы, зайдя подальше в чистую воду с фонарем. Невероятной длины – 2150 метров – достигает туннель у маленького источника Эйн-Джавиза в Вади-Рефаим (частью крытая канавка, частью прорубленная в скале шахта).
   На востоке и юге Нагорья почва не впитывает дождевую влагу, и каждый редкий дождь создает flash-flood, лавинный паводок. Чтобы эта вода не уходила без толку, палестинцы перекрывают дамбами и плотинами сухие русла, хотя вода там бывает только раз или два в году. Над руинами Кумрана, где сегодня туристы отовариваются мазями Мертвого моря и заглядывают в пещеры, скрывавшие древние рукописи, крутое ущелье обрушивается каскадом сухих водопадов на рыхлую лисанскую породу. Оттуда хорошо сохранившийся акведук, следующий извилинам ущелья, несет воду к множеству водосборников Кумрана. Ирод Великий, решивший обеспечить крепость Масаду водой на все случаи жизни, перекрыл ущелье и погнал воду по акведуку в огромные резервуары в западной стене Масады. Они вмещали 40 тысяч кубометров воды – хватало и на бассейны, фонтаны и бани. Монахи очень часто использовали этот метод, и маленькие плотины, улавливающие дождевую воду, стоят, например, у Великой лавры Саввы Освященного – повсюду. В наши дни государство тоже стало использовать этот прием; большие резервуары для сбора дождевых паводков появились на берегу Мертвого моря и в Негеве.
   Так труд, умение и понимание природы сделали возможной жизнь в засушливых горах Палестины.

Глава III Свято место не бывает пусто

   «Если хочешь, Господи, можешь лишить нас Своего присутствия. Нас Иерусалим и так устраивает», – полушутя говорят иерусалимцы. Попробуем исполнить это пожелание. Представим себе, что исторический, богатый традицией Иерусалим исчез, и мы увидим то, что увидел Авраам 3800 лет назад: маленькая деревня возле источника, орошающего узкую долину, а напротив – красивая некрутая гора, на вершину которой хочется подняться, чтобы уйти от мирских дел и обратиться к Богу. На горе с плоской вершиной – ровная скала, на которой молотят и веют зерно, старое дерево, большой камень; вокруг – горы, голые к востоку и облесённые к западу. Тут бы и мы – как Авраам – поняли, что на этой горе суждено стоять алтарю Господа. Но только ли на этой горе? Ведь на самом деле мы описали то, что видит путник сегодня в деревне Дура-эль-Кари меж Рамаллой и Наблусом.
   Напротив села, с другой стороны узкой долины, – плосковерхая гора. На ней растут древние дубы и оливы, священная роща. В пещере бьет родничок – в жаркие дни лета он, не вытекая из высеченной в скале пещеры, образует крошечное озерко живой воды и его хватает только для утоления жажды путника, готового напиться из горсти. У самого старого дуба – небольшое строение с куполом, вели, гробница святого шейха Абдаллы. В ней две залы: в большей установлен внушительный, под множеством покрывал, зеленых и белых, сенотаф (надгробие); в меньшей, в нише, лежат свечи, которые зажигают крестьяне из Дуры и ближнего Эйн-Ябруда, с другой стороны маленькой долины, когда приходят сюда с просьбами и обетами.
   Могилы и святость связаны у всех народов. И хотя Блаженный Августин называл поклонение мощам язычеством, жизнь решила по-иному: и евреи, и христиане, и мусульмане поклоняются гробницам святых.
   Но не от могил святость. Даже в селе Дура никто не знает, кем был шейх Абдалла. Святость высот изначальна, повелась с седой древности, с первого расцвета Святой земли без малого пять тысяч лет назад, хотя объяснения природе этой святости давали самые разные. Истоки святости – в рельефе, в особенностях места, где человеку легко ощутить близость к Господу. Говоря современным языком, где Его хорошо принимают мобильные телефоны наших душ.
   Как и японцы, жители Палестины поклоняются Богу у скал и деревьев, зачастую на вершинах холмов. Когда-то в этих святых местах почитали Эля и Ашеру, Ваала и Ашторет, затем ваалы и астарты стали маскироваться под библейских патриархов и пророков, мусульманских и христианских святых. Имена предположительно погребенных праведников менялись время от времени, и, как правило, не стоит принимать их всерьез. «Что в имени тебе моем?» – сказал поэт. Места эти были выбраны тысячи лет назад по наитию или откровению, потому что в них человеку легче всего искать благодати.
   Издревле в Палестине, как и в Японии, высшая, официальная, монотеистическая религия соседствовала с низшей, локальной, сельской. Высшие религии менялись. Палестинцы официально исповедовали различные формы древнего иудаизма, затем христианство и, наконец, ислам. Низшая религия, палестинское синто (синтоизм), также несколько менялась в части имен, обычаев, ритуалов жертвоприношения, но суть ее и просьбы верующих остались теми же. Женщины просят суженого, мужней любви, легких родов, здоровых сыновей. Мужчины – хорошего урожая, победы в битве. Те и другие молят о благодати.
   Служители высших религий относятся к местным святыням – подобию синтоистских кумирен-дзиндзя – с легкой подозрительностью. Библейские цари и священники то боролись с поклонением на высотах, то сами поклонялись «под каждым тенистым деревом и на каждой высокой горе». Мусульмане – как до них христиане – дали святым местам свои имена, связав их с традицией ислама: в одном святилище погребен спутник Мухаммада, в другом – полководец Салах ад-Дин (Саладин). В наши дни даже в глухих селах вроде Дуры в мечетях все чаще призывают не молиться на высотах. Восточные евреи чтят некоторые местные святыни, христиане – многие, мусульмане Палестины – почти все.
   Каприз истории превратил отдельные почитаемые здешними жителями места в величайшие святыни человечества. Вели Иевуса (поселения иевусеев) стал иерусалимским иудейским Храмом, а потом – мечетью Эль-Акса. Пещера, где жители Вифлеема поклонялись Дионису, стала гротом Рождества. Так одни молодые солдаты становятся старыми солдатами, а другие – генералами. Но все места Святой земли одинаково святы, и приобщиться благодати здесь можно повсюду. Выбор места для могилы святого определялся неповторимым рельефом гор. И если одно место предпочли другому, это дело случая. Одной из главных святынь Нагорья мог стать вели Дуры, а не Иевуса, но не стал. Здесь мог бы отдать своего сына на заклание Авраам, взывать к Господу Иисус, отсюда мог бы взмыть на крылатом скакуне Эль-Бураке Мухаммад. Основатель новой религии волен выбрать любое из тысячи святых мест, куда приходят крестьяне из ближнего села с приношениями, обетами и просьбами.
   Почему Палестина называется Святой землей? На первый взгляд, потому, что это земля Христа, земля Библии. Но есть и более глубокое объяснение, ведь не случайно здесь воплотился Иисус и была написана Библия. Вера для Палестины как «калашников» для Тулы и уголь для Донбасса. Ее рельеф располагает к мыслям о Боге. Человек, существо бесконечно гибкое и податливое, ведет себя по-разному в разных ландшафтах. Идешь густыми тростниками в русле Иордана – ощущаешь себя опасным хищником, вроде тигра. Выходишь на простор долины – превращаешься в кроткого теленка. Сядешь под дерево на одном из холмов Нагорья – придут мысли о вечном, захочется слиться с деревом, с почвой, с ее водами и вечно смотреть вдаль, туда, где плавные склоны соскальзывают в синеву небес. Нагорье – бедный край, его обитатели – пастухи и земледельцы – разводят овец и окапывают оливы, к деньгам и власти не стремятся. В свободное время думают о Боге и Его сложных отношениях с человеком. А это хорошо делать на вершине холма.
   Например, на холме возле села Луббан-эль-Шаркие, в долине Левоны. Дорога из Рамаллы в Наблус круто спускается в эту долину, известную своей красотой. На спуске находится несколько кафе, где можно остановиться и полюбоваться видом. Внизу – развалины постоялого двора и среди них – маленький источник, напротив – кафе с приветливым хозяином. Луббан – небольшое и небогатое, тесно застроенное село на склоне холма, на краю долины. По нему к западу идет узкая, но проезжая дорога на село Амурие. Дорога огибает холм, на котором стоит местный вели, не то Шейх-Зейд (по картам), не то Шейх-Мухмад (по словам жителей). Человек поленивее может подняться на плоскую, срезанную вершину холма не прямо из села, но от дороги, там, где она забирается на максимальную высоту. И это святое место похоже на вели Иевуса по своему расположению: плоский холм; проплешины гумна, сверкающие, как нагая Эс-Сахра (скала под Золотым куполом в Иерусалиме); священная роща; домик с куполом и рядом с ним – надгробие; руины старой крепости; горы со всех сторон, вид потрясающий.
   Вели не всегда находится на вершине холма, особенно если это большое дерево, пещера, скала или источник, духу которого поклоняются.
   Не знаю, чей дух тут почитают,
   но слезы текут у меня,
   осененного благодатью,
   как сказал поэт.
   Один такой вели располагается за селом Эйн-Кинья, к западу от Рамаллы. Туда можно прийти по узкому Вади-Дильб, довольно типичному для этой части Нагорья. Осенью в нем полно смокв и винограда, весной много воды. Начинается Вади-Дильб около радиостанции Рамаллы, там, где бьет маленький источник Эйн-Саман. На самом дне вади скрыт другой источник – Эйн-Луза, Миндальный ключ, а дальше прорывается на поверхность малыш Эйн-Дильб, за ним вы обнаруживаете развалины дома, сердце крошечного оазиса, счастливой пасторали со смоковницами и пастухами. Последний источник прячется под арочным сводом. И далее по пути вам встретится несколько мелких ключей – в ямах, пещерах, подвалах развалившихся домов.
   Тропинка становится доро́гой и ведет к большому источнику и водосборнику. Раньше здесь были мельницы, потом – свиноферма христиан Рамаллы, подальше от мусульманских глаз, а теперь стоит фабрика апельсинового сока. Водой источника Вади-Дильб разбавляют, надо думать, слишком густой апельсиновый сок. От фабрики асфальтированная дорога бежит вверх, в село Эйн-Кинья (куда, впрочем, можно приехать прямиком из Рамаллы). Эйн-Кинья – дикое пыльное место, жители его не привыкли к чужакам, деревенский источник залит бетоном, но за ним, в получасе ходьбы, находится святыня Абу-эль-Уюн, которая занимает почетное место в моем списке недостопримечательностей.
   После пыли и нищеты села ведущая к вели тропа потрясает. Вдоль нее растут лимоны, гранаты, баклажаны, стоят несколько домов. Сама святыня – огромный розовый кталав, земляничное дерево, странное, с гладкой корой, похожее на непристойно голого спрута. Рядом с ним, у гробницы шейха, дают обеты, но источник святости – сам кталав.
   Еще одно священное дерево растет в центре Самарии, в селе Кифл-Харис, неподалеку от еврейского поселения Ариэль, куда ведет новая «еврейская» дорога «поперек Самарии». Кифл-Харис построен на крутой горе, дома его бедны, улочки узки и грязны, население волнуется при появлении странника и сбегается толпами. Здесь боятся поселенцев с ермолкой на голове и автоматом за плечами, израильских солдат, землемеров и сборщиков налогов. В самом центре села – три гробницы: Неби-Иоша, Неби-Нун и Неби-Тул-Кифл. Их связывают с легендарными библейскими персонажами Иисусом Навином (Иошуа бин Нуном), Нуном (его отцом) и Калебом бен-Ефуне. Огромное, древнее, узловатое фисташковое дерево растет в ограде гробницы Неби-Иоша, а неподалеку – слива не меньших размеров. Эта святыня угнездилась на вершине холма, которую обступили дома феллахов, то есть современное село сформировалось уже вокруг вели.
   Я предпочитаю другую «гробницу Иисуса Навина» – у Хирбет-Тибне, где расходятся дороги на Абуд-Зарку и Ум-Сафу. К северу от развилки сохранились руины древнего поселения, а за ними, в глубоком вади, проложена тропинка к красивому источнику под сенью смоковницы. Неподалеку находится древний некрополь, где указывали «гробницу шейха Теима» (его тоже идентифицировали с Иисусом Навином) и где рос самый большой в стране дуб. У источника Тибне я как-то повстречал крестьянина, поившего своего коня. Я обратился к своему сыну по-русски, и крестьянин заговорил со мной на этом языке. Оказалось, что в юности он служил у русского врача в Яффе, а в 1948 году вместе с ним бежал в Рамаллу. Когда пришел смертный час врача, верный слуга похоронил его и вернулся в родную деревню Тибне.
   Замечательное священное дерево стоит у источника Тиры на Кармиле. Оно растет прямо в русле вади, толщина его – пять обхватов. Это шикма, по русски – сикомора, палестинский фикус. Сикомора – бедная сестра смоковницы, ее плоды съедобны, но не так замечательны на вкус, и бедняки укалывали их, чтобы налились сладостью. Сикомора Тиры упомянута еще в Талмуде как одна из трех священных древних ашер. Местные жители почитали ее и приносили у ее подножия жертвы вплоть до 1948 года. Рядом с ней – куски черной керамической трубы эллинистического водовода, протянутого от источника к Тире. Во времена британского мандата рядом был построен бетонный водосборник. Пещера источника, вырубленная тысячи лет назад, запечатана бетонной стенкой. Однако в грот нетрудно влезть через отверстие в стенке. Он напоминает зуб, изображенный в красках на плакате в приемной дантиста: широкая полость разветвляется на каналы, уходящие далеко в глубь горы-десны. По ним можно бродить не сгибаясь и плескаться в чистой воде. Один из каналов уходит довольно далеко и завершается маленьким бассейном.
   Три огромные сикоморы растут у дороги из Яффы в Газу, возле них поставлен сабил Абу-Набута. Эти деревья почитаются местными жителями и путниками. Много сикомор, развесистых красавиц, растет и в Тель-Авиве, но там им не поклоняются.
   Еще одно замечательное священное дерево – дуб Авраама (Мамврийский дуб) в русском Свято-Троицком монастыре возле Хеврона, к западу от дороги на Беэр-Шеву, около поворота на село Тапух. По преданию, у этого дуба Аврааму явилась Святая Троица (или ангелы, возвестившие о рождении Исаака). У этого дуба остановилось Святое семейство по пути в Египет, убегая из Вифлеема. Иногда говорят, что этот дуб посадил Авраам после того, как заключил договор с Авимелехом (Быт. 21:33).
   Свято-Троицкий монастырь на протяжении многих лет практически пустовал. Он находился в ведении «белой» Русской зарубежной церкви, у которой не было средств, чтобы содержать обитель. Когда патриарх Московский и всея Руси Алексий хотел посетить его, «белые» из Иерусалима попытались этого не допустить, но насельники встали на сторону патриарха и были поддержаны администрацией Арафата. Так монастырь вернулся к Русской православной церкви.
   Его стоит посетить: огромная территория сохранила всю прелесть патриархальной Палестины, местные пастухи гоняют овец, дома построены из белого хевронского камня. Бородатый смуглый чуваш о. Гурий занимается восстановлением монастыря. Два святых дерева, «Авраам» и «Сарра», окружены забором, чтобы паломники не растащили на сувениры. «Авраам», которому примерно 850 лет, засох, несмотря на железные опоры и бетонированные дупла, но «Сарра» зеленеет, хотя и она не намного моложе. На Троицу возле дуба служат большой молебен, и сюда съезжается много православных из России и здешних мест.
   Раньше считалось, что дуб Авраама растет в Эр-Рамат-эль-Халиле, к востоку от дороги, на повороте к еврейскому поселению Кирьят-Арба. Там сохранились огромные камни Иродовой кладки, следы церквей, в том числе одной из древнейших в стране. Там также рос дуб, но он зачах еще до Крестовых походов, и тогда прекратилось паломничество к этому месту.
   Засохшая древняя сикомора уцелела в православном монастыре Иерихона. Согласно традиции, на нее залез малорослый Закхей, чтобы увидеть Иисуса. А на распутье дорог, в трехстах метрах от монастыря, растет и зеленеет другая претендентка на звание «дерева Закхея». Эта красавица сикомора относится к придорожным святыням, из которых самая известная – гробница Рахили в Вифлееме. Эта гробница выглядела как и остальные «гробницы шейхов»: строение с куполом, внутри – огромный сенотаф, покрытый шитой тканью; мощи покоятся по обычаю в крипте внизу. Гробница Рахили окружена могилами мусульман, которые чтят ее, как и прочие святые места страны, что вызывает смешанное с ужасом недоумение у евреев попроще. Любимый вопрос русского еврея: почему это Рахиль погребена на мусульманском кладбище? А за ним так и чувствуется мысль: почему бы нам это кладбище не… того? Сталин чеченцев мог, а мы уж и мертвых мусульман не можем… тронуть? Ответим мифологемой: погребенные рядом – ее дети.
   Гробница Рахили – одна из самых древних и известных в Святой земле, хотя нынешнее здание построено не раньше XVIII века. Утверждают, что это могила этнарха Архелая, сына Ирода Великого и старшего современника Иисуса. Народ, мол, спутал – по звуковому сходству – Рахиль и Архелая. (В это трудно поверить, потому что Архелай, пытавшийся быть круче своего крутого отца, умер в изгнании в Виенне, в Галлии.) В таком случае подлинное место погребения Рахили – то есть то, которое считалось подлинным в эллинистический период, – находится к северу от Иерусалима, где-то в окрестностях Рамы, нынешнего городка Ар-Рам, на пути в Рамаллу, ибо сказано: «Голос слышится в Раме». Рахиль оплакивает уходящих в Вавилонский плен после падения Иерусалима, а значит, следовало б ее могиле быть при дороге из Иерусалима в Вавилон, на север.
   Некоторые считают, что древняя гробница Рахили – это Кубур-Бану-Исраиль, великолепная недостопримечательность на северо-востоке от Иерусалима. Туда можно спуститься от Неве-Яакова, русско-грузинского пригорода Иерусалима, по Вади-эль-Хафи почти до дороги Хизма – Джаба, и там вы увидите три огромных мегалитических сооружения, пятьдесят метров в длину и пять метров в ширину, воздвигнутые предположительно в пятом тысячелетии до нашей эры. Это тоже святое место, потому что люди мегалитической культуры предназначали такие сооружения для поклонения высшим силам. Сторонники этой версии говорят, что лежащий неподалеку Эйн-Фара, а не Вифлеем, и есть Еврафа, по пути к которой была погребена Рахиль (Быт. 35).
   Гробница Рахили в Вифлееме была очаровательной. Ее, к сожалению, обнесли огромной стеной, напрочь скрывшей трогательный белый купол; приставили вооруженный караул, который превратил эту почитаемую местными крестьянами усыпальницу в одно из учреждений оккупационного режима. Видимо, у армейского начальства ума не больше, чем у тех, кто спрашивает про мусульманское кладбище. Сейчас ни одной женщине Вифлеема и в голову не придет явиться сюда, чтобы просить о помощи при родах, а если и придет, солдаты живо ее разубедят.
   Большинство библейских идентификаций – позднего происхождения, зачастую недавнего. Они основаны на законе спроса и предложения: паломники хотят увидеть места, связанные со знакомыми именами; проводники и торговцы желают на этом заработать. Потому-то в Иерусалиме есть «башня Давида», построенная Сулейманом Великолепным в XVI веке, потому гробницы шейхов стали памятниками легендарным героям. Когда выяснилось, что израильтяне шуток не понимают и вполне способны конфисковать могилу вашего дедушки Мусы и пять гектаров вокруг, если вы назовете ее «гробницей Моисея», палестинцы прекратили играть в эту игру. Прибыль легко оборачивается большими убытками, пусть уж лучше могила останется дедушкиной, зато земля уцелеет.
   Мой любимый придорожный вели – Неби-Даньяль. Это до того непримечательная недостопримечательность, что там и гробницы нет – только небольшая площадка, выложенная древними камнями, в тени дерева, а на краю – сложенный из грубых камней михраб, указывающий направление на Мекку, с метр в высоту. Когда я впервые увидел его, то сразу подумал, что более подходящее место для молитвы при дороге трудно найти. Здесь, в Неби-Даньяль, сразу понимаешь, что такое святое место без украшений, позолоты и пилигримов.
   «Гробница пророка Даниила» стоит на древнем караванном пути, который иногда называют «дорогой патриархов». Он идет вдоль всего Нагорья по водоразделу между Средиземным и Мертвым морями. Нынешнее шоссе Вифлеем – Хеврон пролегает к востоку от него. От старой дороги между Эционом и Эль-Хадром осталась только тропа, обложенная камнями с обеих сторон, где лишь осел и проедет. Найти вели легко: в этом месте вам захочется остановиться, слезть с осла, помолиться и отдохнуть под деревом.
   Я не сомневаюсь, что Неби-Даньяль мог бы стать одной из главных святынь гор, но не стал, остался неприметным, обыденным, как Яблоневый ключ. Если бы я создавал новую религию, выбрал бы Неби-Даньяль и оставил его в теперешнем виде, ничего не меняя.
   Хотя имена вели обычно ничего не значат, иногда они выдают прошлое. Например, к востоку от Рамле находится вели аль-Джезири (Гезири), «одного из первых воинов ислама». Имя святого шейха подсказало археологам XIX века, что рядом находятся руины Гезера. Потомки жителей этого древнего города, жившие вокруг вели аль-Джезири, называли свое село Абу-Шуша, оно погибло в 1948 году.
   Многие местные святыни стали церквами, когда христианство распространилось в Святой земле. И хотя с годами большинство дальних храмов и монастырей превратилось в безымянные руины возле скромного вели, в некоторых местах они сохранились и окрепли, и местное мусульманское население посещает их по-прежнему.
   Такое доказательство первичности «палестинского синто» и непрерывности верований можно найти в прекрасном селе Эль-Хадр, к югу от Вифлеема. Посреди села стоит большая церковь с круглым серебряным куполом. Это храм Св. Георгия, которого мусульмане называют эль-Хадр. Как римский Юпитер соответствует греческому Зевсу, так христианскому святому Георгию Победоносцу, небесному покровителю Москвы и Англии, соответствует Илия-пророк у евреев, а у мусульман – эль-Хадр (или эль-Хидр, Зеленый), коранический святой и таинственный спутник Моисея и Александра Македонского, которого сам Аллах учил мудрости, а он наставлял всех мудрецов и пророков, кроме Мухаммада. Эль-Хадр вечно жив и молод, потому что он нашел Реку Жизни, странствуя с Александром.
   Главный рассказ о мудрости эль-Хадра содержится в Коране. Он совершает странные поступки (дырявит лодку, убивает ребенка) на глазах у Моисея, а потом объясняет смысл своих деяний: если бы он не продырявил лодку, ее захватили бы разбойники и ребенок стал бы злодеем. В XIX веке была записана еврейская версия этого рассказа, где роль эль-Хадра играет пророк Илия, а роль его спутника Моисея – рабби Иоханан или рабби Иешуа бен Леви. Параллелизм эль-Хадра и Илии разрешен очень по-мусульмански в истории о том, что эти два героя проводят вместе каждый год месяц Рамадан в Иерусалиме.
   Святого Георгия любят в Святой земле, где ему посвящено множество церквей, часовен и вели. Говорят, что в каждой палестинской православной церкви есть престол Св. Георгия, что служит залогом почтительного поклонения святыне местных мусульман. По одной из традиционных версий, Георгий был родом из нашей Лидды, что возле аэропорта Бен-Гурион, по другим – он родился в Бейруте или даже в Каппадокии, но, добавляют у нас, его мать точно была из Лидды и потому он упокоен в Лидде. Древняя византийская церковь в Лидде, где погребен святой, была возведена при Константине, перестроена крестоносцами, восстановлена в XIX веке и капитально отремонтирована в наше время. Сама гробница находится в крипте церкви, и там постоянно горят свечи – их ставят и местные палестинцы, и многочисленные русские и грузины, поселившиеся в Лидде, и паломники. Там шестого мая собираются тысячи православных христиан и отмечают праздник св. Георгия.
   А 5 мая празднует и Эль-Хадр. Это мое любимое несобытие, колоритное и редкое. В село стекаются жители окрестных деревень, мусульмане и православные, и даже приезжие из Вифлеема и Рамаллы. В самом Эль-Хадре православных нет, его населяют мусульмане, но это не мешает им праздновать.
   Отстроенная в XVIII веке церковь покоится на древнем фундаменте, в ее дворе стоят византийские колонны. Это древняя святыня «районного значения». В ризнице хранятся цепи, которыми был скован св. Георгий; они напоминают о его сходстве с Персеем, освободившим из оков яффскую царевну Андромеду. Цепи св. Георгия исцеляют безумие и изгоняют бесей, их достают на праздник и пропускают сквозь них детей для вящей защиты.
   В Эль-Хадре можно увидеть и древнюю маасару – давильню для оливкового масла, все еще используемую, как в старину. Консервативные жители села так и не перешли на современную технику, в отличие от населения ближней Бейт-Джалы. У них замечательное оливковое масло, густое и зеленое. Хорош тут и виноград, и в сентябре празднуют уборку винограда традиционной ярмаркой, где продаются плоды лозы – увы, не вино.
   В этом селе я видал одну из самых красивых дочерей Авраама, которой Соломон мог бы посвятить Песнь Песней. Жители села гостеприимны. От Эль-Хадра рукой подать до Неби-Даньяля, Батира, бассейнов Соломона. В Эль-Хадре, как и у гробницы Рахили, видишь, что местные жители почитают все древние святыни, не задумываясь о новомодных монотеистических объяснениях – где им след и где не след молиться. Георгий Победоносец стал местным святым, покровителем крестьян, живущих к югу от Вифлеема.
   Гробница Лота, праведника из Содома, стоит в центре древнего села Бани-Наим, к востоку от Хеврона. Это селение или, скорее, городок находится на самом краю пустыни, и его жители похожи на бедуинов, часто кочуют со своими стадами вплоть до Эйн-Геди. Неподалеку от Бани-Наима расположен горный вели, также связанный с Лотом и Содомом, – Неби-Якин. Это прекрасное, дикое место, вздыбленное кручей над Мертвым морем, что поблескивает сквозь дымку в полуторакилометровой глубине. После долгого спуска с водораздела к селу Бани-Наим подъем к Неби-Якин возвращает нас почти на высоты водораздела, но уже на самом краю Иудейской пустыни. Отсюда видна вся пустыня и тропа, ведущая к Эйн-Геди. Согласно традиции, здесь стоял Авраам, взирая на гибель Содома, здесь он сказал: «Да исполнится Закон Справедливости (Якин)», откуда и название места. Неби-Якин – небольшой дом, построенный тысячу с лишним лет назад на древних основаниях. В нем два отпечатка ног: один – Авраама, другой – Лота, который именно здесь поднялся из пустыни. Рядом, в погребальной пещере, две гробницы. Надписи свидетельствуют, что там погребена родственница Пророка, но, согласно местной традиции, это могила дочерей Лота.
   Неби-Якин посещаем и по сей день. На полу постелены чистые циновки. Кувшин наполнен чистой питьевой водой, в знак принесенных обетов повязаны ленты. На вершине дует страшный ветер с востока, место потрясающее и необычное.
   И, наконец, местная святыня, которая не возвысилась даже до скромного статуса Неби-Даньяля. Здесь нет ни здания с круглым куполом, ни михраба. Это Эль-Маамудие – источник, купель и руины монастыря – типичная христианская недостопримечательность в стране, где стоит храм Гроба Господня. Это малая, местная святыня, один из немногих следов распространения христианства в Святой земле, который не был переосмыслен, изменен или развит, но сохранился в прекрасном запустении.
   Попасть туда непросто. В пяти километрах к западу от Хеврона, недалеко от Свято-Троицкого монастыря, стоит село Тапух, древнее, сгрудившееся на вершине холма, пыльное летом, грязное зимой, но отличающееся силуэтом редкой красоты. От него маленькая тропинка ведет в виноградник, и в сем уединенном вертограде бьют два ключа.
   Один из них украшен на редкость искусно обработанным сабилом в благородной римской манере, вода его течет в купель, просторную, гладко отшлифованную, как будто сделанную вчера. Века несколько нарушили порядок вещей, но немного понадобилось бы, чтоб купель снова могла служить для омовений, крещения или просто купания.
   Благодаря этим двум источникам – или двум выходам одной подземной жилы – земля в вади особенно плодородна. Рядом с источниками в нескольких местах сохранились фрагменты мозаичных полов и обработанные резные камни. Не составляет особого труда пролезть в устье пещеры, из которой вытекает вода, и проползти десять метров до того места, где она бьет из скалы.
   На холме над источниками – древние руины, живописные, нехоженые, прекрасные. Самое впечатляющее зрелище – двери монастыря, на поперечном камне которых ясно видны греческие слова, благословляющие входящих. Это место называется Хирбет-ад-Дейр – Развалины Монастыря. Исследователи – Стив, Фланаган и другие – считают, что внизу, у источников, стоял монастырь Св. Иоанна Крестителя в Пустыне, а наверху, на холме, – сторожевая башня. Хоуд, францисканский монах и автор лучшего христианского путеводителя по Святой земле, легендарный ирландец, который сопровождал в свое время Арабский легион Глабба и знал каждый камень, связанный с христианской Палестиной, лишь туманно упоминает эти руины. А поэтому Эль-Маамудие, водам которого местные жители приписывают чудотворные свойства, включая исцеление от бесплодия, и Хирбет-ад-Дейр, руины безымянного монастыря на безымянной высоте, представляются мне образцовой местной святыней Палестины.

Глава IV Приятные села

   Для этого, конечно, и в села ездить не обязательно – достаточно прийти в пятницу на Храмовую гору, Харам аш-Шариф, в Иерусалиме, увидеть, как сотни тысяч людей собираются у огромного святого камня, покрытого Золотым куполом, у древнейшей святыни Ханаана, где молились Авраам и Мельхиседек, Давид и Соломон, Иисус, Мухаммад, второй мусульманский халиф Омар ибн Хаттаб, защитник Гроба Господня Готфрид Бульонский и, что еще более важно, предки собравшихся, из рода в род, со времен Мельхиседека, Соломона и Иисуса. Религии меняются, но святое место, Бог и народ остаются.
   Впрочем, старина живет и в не столь примечательных местах. На старой дороге из Рамаллы в Наблус лежит деревня Джифна, что значит «виноградная лоза». Джифна и ее окрестности – палестинская Швейцария. Дома удивительных очертаний стоят на фундаментах времен крестоносцев. Заглянув в переулок шириной в сажень, мы нашли хорошо сохранившуюся крепость XII века с узкими воротами, крепостным валом и рвом. В бастионах ее жители устроили себе кладовые. Почти каждый второй дом в деревне был заложен крестоносцами. Эти места играли важную роль в обороне Иерусалимского королевства, и здесь осталось много церквей, монастырей, цитаделей – и, возможно, генов: тут полно голубоглазых блондинов и блондинок.
   Семьи, ведущие свой род от франков, живут во всех окрестных селах, многие перешли в ислам еще при Саладине, но в Джифне практически все христиане. По местному обычаю они не продают дома мусульманам, а поэтому тут цены на жилье ниже, чем в соседнем Бир-Зейте. На шестьсот человек приходится три церкви: православная, греко-католическая и римско-католическая. О древности свидетельствуют и руины церкви Св. Георгия – она была построена при Юстиниане, перестроена крестоносцами, но с веками совсем обветшала. Есть и несколько ресторанов и даже маленькая гостиница. В конце мая – начале июня созревают знаменитые абрикосы Джифны. Эти фрукты, выращенные без всякой химии, очень быстро портятся, и знающие люди приезжают в это время в Джифну за абрикосами на местный праздник. Гулять по улицам Джифны – одно удовольствие: они чисты и умыты, жители приветливы, вокруг деревни – виноградники, редкие в Самарии, в отличие от Иудеи. Когда мы сунули нос в какой-то переулок, нас сразу же пригласили войти в дом. Хозяева, католическая арабская семья, немедленно послали детей за холодным лимонадом, пока хозяйка семижды поднимала пенку на турецком кофе. Печенье, орехи, сласти на медных подносах гуляли по комнате – мы попали в семейный день, когда по случаю праздника собрались все «чада и домочадцы», и дочь, вышедшая замуж за палестинца – гражданина Израиля и уехавшая жить в Яффу, и сын, работавший в Иерусалиме во францисканской школе. (Это было в 1980-е годы. В наши дни израильский закон не позволяет палестинкам переезжать к своим мужьям в «старый» Израиль, да и разрешение на работу в Иерусалиме для жителя Джифны почти невозможно получить.) Сидя на подушках, ухоженные, закормленные и забалованные, мы вели неспешный разговор об урожаях и задержавшихся дождях, который лучше прямых, откровенных слов позволяет выразить добрую волю.
   Прекрасное село Тайбе стоит на самом краю пустыни, на дороге, ведущей из Рамаллы в Иерихон. Его жители, православные и католики, построили себе роскошные и просторные дома. Они варят отменное пиво, пахнущее ячменем и солодом, возможно лучшее в Палестине и Израиле. Осенью тут празднуют Октоберфест – праздник пива и прочих продуктов Тайбе. Однажды я пришел в Тайбе с живущим в Америке русским писателем, который как-то совмещал веру в Христа с убежденностью в правоте рабби Каханэ, основателя маленькой израильской неонацистской партии. Перед поездкой в Тайбе он довольно бодро требовал немедленного изгнания всех арабов: на грузовики их! Сталин, мол, давно бы это сделал. В Тайбе мы взошли на вершину холма, на котором расположено село, к замшелому средневековому замку Бубарие (от французского Boverie). С дороги его не видно: он со всех сторон оброс домами, которым служит где стеной, где – полом. Но если подняться наверх, то можно увидеть, что замок, которому более восьмисот лет, прекрасно сохранился. Он построен на еще более древних основаниях во времена, когда Тайбе называлась Офрой.
   В те дни, больше трех тысяч лет назад, до Святой земли докатилась очередная волна кочевников с востока, мидианитов. Эти номады отличались от своих предшественников тем, что использовали новое средство передвижения – верблюда. До тех времен верблюд приручен не был и пастухи кочевали на ослах. На осле далеко не уедешь, и молока от ослицы мало, шерсти нет, шкура грубая, мясо несъедобное, а потому кочующий на осле должен обзавестись еще овцами и козами. С овцами и вовсе невозможно спешить. Так что пастухи окраин не отдалялись от оазисов и пастбищ и оседали при первой же возможности, как в наши дни полуоседлые-полукочевые бедуины. (Кочевых бедуинов сегодня в Палестине практически не осталось, и только тяжелая рука военных властей мешает последним жителям шатров и бараков построить себе дома.) Верблюд же позволяет покрывать огромные расстояния, обеспечивая своего седока молоком, шерстью, мясом. Мидианиты примчались из глубин пустыни, к оседлой жизни они не имели ни привычки, ни желания. Офра, расположенная на краю пустыни, особенно страдала от набегов.
   Житель Офры, Гидеон, сын Иоаша, возглавил поход против мидианитов и разбил врага. Благодарные израильтяне хотели сделать его царем, но Гидеон отказался. Возможно, на месте дерева, у которого ангел Господень явился Гидеону, стоял впоследствии ефод (Суд. 8:27), а в наши дни высится православная церковь Тайбе, основания которой заложены еще до Константина.
   Жители Тайбе ведут свой род от старых христиан и считают, что их предки были обращены не апостолами, но самим Иисусом, когда Он возвращался в Иерусалим из-за Иордана. Такая традиция существует не только в Тайбе, но и в других палестинских городах и селах, и поэтому Иерусалимская поместная церковь считается не «апостольской», как Римская, основанная апостолом Петром, но основанной самим Христом. Есть в Тайбе и изображения Христа, идущего через пустыню возле селения. Жители Офры-Тайбе никогда не оставляли села, даже при появлении неприятеля. Они рассказывают, что их предки не бежали от Саладина после разгрома королевства крестоносцев, говоря: «Хорошим людям нечего бояться хороших людей». При Саладине название села было изменено, потому что Офра напоминает арабское слово «ифрит», джинн; село стало называться Тайбе, что значит «приятное», «хорошее». Тайбе поддерживает хорошие отношения с мусульманскими соседями, но в самой деревне мусульман практически нет и смешанные браки не поощряются.
   Многие православные христиане стали католиками. Местный католический священник, уроженец села, талантливый и образованный отец Раед, одно время был правой рукой иерусалимского католического патриарха, но затем вернулся в родное село. Он наладил здесь производство и продажу отличного оливкового масла, привлек иностранцев, много сделал для облегчения жизни сельчан. Его брат – профессор права в Лозанне. Католики и протестанты помогают своим палестинским единоверцам, они могут занять (и занимают) высшие посты в церкви вплоть до патриарха или архиепископа. Способствуют они и в получении образования, поэтому среди протестантов и католиков больше хорошо образованных людей, становящихся послами, профессорами, министрами.
   В православной церкви не все гладко. Греческое высшее духовенство не допускает палестинцев наверх. Из двадцати епископов только один, архиепископ Феодосий, – уроженец Палестины. Не может помочь православная церковь ни с образованием, ни со стипендиями. Когда-то Россия помогала православным палестинцам, но в наши дни Московская патриархия опасается вызвать гнев греческих иерархов и не вмешивается.
   При крестоносцах была возобновлена старая византийская церковь Св. Георгия (в селе ее называют Эль-Хадр), она стоит к северу от дороги, проходящей по селу. От церкви Св. Георгия остались каменные стены, мозаики, массивный порог; сохранилось практически все, кроме крыши. Из нее открывается прекрасный вид на село и на пустыню. И хотя в Святой земле много более древних церквей, чем эта, возведенная в XII веке, она впечатляет. Может, на ее месте стояло святилище Офры при Гидеоне. А может, там или рядом располагался камень, на котором через несколько лет правитель Шхема Авимелех отрубил головы семидесяти сыновьям Гидеона, лишив Офру шансов на возвышение. Древний порог церкви и сейчас покрыт жертвенной кровью – местные жители совершают здесь древний обряд заклания агнца.
   Так или иначе, осмотрел писатель замок, полюбовался на православную церковь, обозрел руины Св. Георгия, потолковал с солидным, дородным местным жителем, который рассказал нам о своей ответственной работе инспектора гаражей. У сына инспектора, малыша семи лет, вместо котенка или щенка был на руках белоснежный, мытый и расчесанный, козленок, который бегал по лестницам их дома, на самой вершине холма, впритирку к замку Бубарие. Писатель вытащил из-под рубашки нательный крест, выглядевший здесь пропуском в мир древних христиан. Когда мы отъехали от села, писатель долго молчал, а потом сказал: «Ну нет же, как можно их выселять? Живут, и слава Богу».
   Одно из самых удивительных сел – Хирбет-эль-Маурак, к западу от Хеврона. Тут может показаться, что ты на машине времени перенесся в легендарные дни древней Палестины. Проехать сюда нелегко, дороги ужасные, но люди гостеприимны. Посреди крошечного села, напротив колодца, стоит настоящий дворец, чем-то напоминающий реконструкцию Иродова храма. Это частная загородная усадьба времен Христа, раскопанная археологами и оставленная в хорошем состоянии. Молоденькая селянка зачерпнула нам чистой холодной воды из колодца, напоила и картинно ушла с кувшином на плече по единственной улице села, мимо дворца, как в кино. Местные старики охотно продадут вам древние монеты – они редко видят туристов, не решающихся заехать к «страшным палестинским террористам».
   Палестинские села живут в согласии с древностями: византийскими монастырями и церквами вроде Эль-Хадра, с крепостями крестоносцев, подобными Эль-Бурджу на юге Хевронских гор, с дворцами времен Ирода, как в Хирбет-эль-Маураке. Древности становятся частью жизни, а не декорацией, не инородным объектом, за осмотр которого берут деньги.
   Мое любимое село – Абуд, одно из коренных, устоявшихся, подлинных, кондовых сел Нагорья. Оно лежит на западном склоне гор, вдали от больших дорог, на равном расстоянии от Калькилии, Рамаллы и Рош-ха-Аина.
   Абуд очарователен и напоминает деревни Тосканы. Его пожелтевшие от времени дома растут на некрутых склонах холмов. Виноградная лоза вьется на их балконах, широколиственные смоковницы осеняют улицы своей тенью. Древний Абуд процветает, что видно по его просторным домам, по вылизанным дочиста улочкам. Старики Абуда сидят в тенистом уголке за невысокой каменной оградой на каменных скамьях, как мужи Итаки, созванные на совет молодым Телемахом. Это «диван» восточных городов или «врата города» библейских преданий. Дети приносят им кофе и фрукты, дымятся кальяны, разнося запах яблока, идет неспешная мужская беседа. Жители Абуда не беженцы Газы, не возвращенцы Рамаллы, но коренные крестьяне, живущие на своем родном месте. Здесь без всякой машины времени можно увидеть Палестину такой, какой она была и должна быть.
   Абуду три тысячи лет. Тут родился пророк Овадия (Авдий), сохранилась и древняя бама, высота, где предки здешних жителей поклонялись местным богам, видимо довольно долго. «Только высоты не были отменены; народ еще приносил жертвы и курения на высотах», многократно говорится в Ветхом Завете (см., например, 4 Цар. 12:3). Культ иерусалимского храма не покорил этих мест. А две тысячи лет назад жители Абуда приняли Христову веру прямо от Него Самого. В память о Его посещении здесь поставлена одна из древнейших церквей на свете, храм Пречистой Девы Марии (Абудия), построенный Константином в IV веке, а то и раньше. Археологи обнажили ее древний нартекс (притвор), а прихожане тщательно его отремонтировали и украсили. В этой православной церкви капители колонн украшены византийскими крестами и пальмовыми ветвями, здесь стоит образ Богородицы, палестинской женщины из недальней Саффурие. В южную стену церкви вмурована каменная доска, которая сообщает квадратным ассирийским письмом на арамейском языке о ремонте, произведенном в 1030 году, больше чем за полвека до крестоносцев.
   Неподалеку находится и католическая церковь, построенная на византийском фундаменте монастыря Св. Симеона, и в ней можно увидеть древнюю мозаику. Есть в Абуде и мечеть. Мусульмане и христиане живут здесь мирно и дружно. Православные и католики Абуда (и других палестинских сел) празднуют Пасху и Рождество вместе: Пасху – по православному календарю, как в России, а Рождество – по западному, 24 декабря. И те местные жители, что веруют в Христа, и те, что исповедуют ислам, почитают святую великомученицу Варвару, твердо уверенные, что она жила и приняла мученический конец в Абуде.
   Древняя православная церковь Св. Варвары стояла на холме в двух километрах к западу от центра села, откуда открывался прекрасный вид. Крестьяне Абуда отремонтировали ее и возобновили воскресные службы, но в 2003 году израильские саперы взорвали церковь, «чтобы не служила убежищем партизанам». Разрушение византийской святыни осталось незамеченным в стране и мире. Только я писал про него.
   На склоне холма, ниже руин церкви, сохранилась пещера, где покоились мощи святой, и крестьяне приходят туда, дают обеты и зажигают свечи и лампады. Вместо керамических светильников с оливковым маслом они зачастую зажигают жестянки с керосином, и целая груда ржавых консервных банок перед входом в пещеру служит тому свидетельством. Мусульмане наведываются сюда вечером по четвергам, как это принято в Палестине, а 17 декабря, в день святой Варвары, все жители Абуда без различия веры идут процессией к пещере и руинам церкви.
   Здесь, в Абуде, самом ординарном палестинском селе, начинаешь понимать вздорность сионистского мифа о Палестине как «земле без народа», ждавшей «народ без земли», скудно заселенной пришлыми арабами из пустыни. Предки нынешних жителей Абуда видали Христа, слышали глас пророков, были героями и персонажами Библии. Археологи доказали, что село не подвергалось разрушениям, не безлюдело, оставляемое жителями, на протяжении последних трех тысячелетий. Наши глаза подтверждают их свидетельства: вот камни древней церкви, вот старинные дома предков, тяжелые, многовековые, причудливой формы оливы, незапамятных времен погребальные пещеры. Палестинцы – такой же коренной народ на своей земле, как русские – в России, а французы – во Франции.
   Но палестинцы – арабы, а арабы пришли в Палестину только в VII веке, возразит читатель. И ошибется. Арабское завоевание Палестины в VII веке привело сюда новую религию, но не народ. Рансимен, один из крупнейших специалистов по истории Средневековья, пишет об арабском завоевании: «Армии победителей были невелики. Они обеспечили лишь существование военной касты, навязанной населению. Этнический состав его практически не изменился. Хотя мы называем жителей Палестины „арабами”, на деле они потомки народов и племен, живших здесь до Исхода Израиля из Египта, и иудеев, которые наподобие первых апостолов вошли в церковь Христову».
   Де Хаас отмечает в «Истории Палестины»: «Население Палестины – арабоязычное, но не арабское. Его можно назвать арабским по языку и культуре, но не по этническому признаку. Жители Палестины – потомки хананейских и арамейских племен, как и в дни Израильского царства».
   К тому же выводу пришли Клермон-Ганно и другие авторы первого капитального научного труда по истории, археологии и этнографии Палестины. Речь идет о непревзойденном и по сей день «Обозрении Западной Палестины». Чтение этих пухлых томов, где упомянута каждая горстка камней к западу от Иордана, подобно откровению: уже тогда ученые пришли к выводу, что жители палестинских деревень – потомки древнего населения страны. Эта точка зрения считалась непреложной вплоть до 1948 года, когда победила сионистская мифология. Раньше ученые не сомневались – за пределами Израиля не сомневаются и сегодня, – что арабское завоевание не изменило этнического состава страны. Серьезные израильские труды отмечают это и сейчас. Феллахи Абуда пахали свои поля и окапывали свои оливы еще при Иисусе – то ли Назареянине, то ли Навине. «Чисто арабских воинов в армиях ислама было крайне мало. Миф о „несчетных сынах пустыни” не имеет под собой оснований», – продолжает де Хаас.
   Но арабское завоевание возвратило Палестину в семитскую стихию. Чтобы понять это, спустимся на Побережье, к городку вилл и посольств Герцлия-Питуах. К северу от садов Герцлии, в районе Ноф-Ям, недавно раскопали курган – рядом с огромным армейским складом отравляющих веществ и боеприпасов (он бабахнул несколько лет назад и после этого был законсервирован). Археологи обнажили стены, ворота и залы замка крестоносцев, а в более древних слоях был обнаружен город Решеф, носивший имя ханаанского бога огня (к руинам крестоносцев мы вернемся в другой главе). «РеШеФ» – простое семитское слово, оно сохранилось в современном иврите и значит теперь «искра» (в семитских языках пишутся в основном согласные, которые я выделил заглавными буквами). Три тысячи лет тому назад в Решефе жили палестинцы, родичи израильтян и финикийцев. Здесь расцветала местная, семитская, южно-сирийская культура.
   В 332 году до нашей эры Александр Македонский завоевал Палестину, и началась эллинизация страны. Приобщившиеся к мировой культуре жители Решефа переименовали его в честь греческого бога-стреловержца, нечуждого огню, в Аполлонию. Это был крупный город, археологи нашли следы древних церквей, самарянских гробниц и мозаику того периода. Но после победы ислама город вернул себе древнее семитское имя – аРСуФ.
   Это не исключение, но правило. Скифополь вновь стал Бейсаном (Бейт-Шеаном), Птолемаида – Аккой, Элевферополь – Бейт-Джубрином (Бейт-Габрой), Филадельфия – Амманом (Аммоном). Стоит призадуматься. Тысячу лет город носил эллинское имя. Тысяча лет – долгий срок по любым меркам. И все же эллинское имя сгинуло, а старое, семитское, вернулось. «Население Палестины всегда было семитским. Многие народы приходили сюда: филистимляне, хетты, греки, но они едва привились к семитскому родословному древу Палестины», – пишет Джордж Адам Смит.
   Мне кажется, что этот феномен лучше всего толкует Тойнби. Арнольд Тойнби, блестящий английский историк, создал теорию культур и цивилизаций, объясняющую многие странности истории. Согласно Тойнби, завоевания Александра Македонского прервали нормальный ход жизни семитской сирийской цивилизации. Ближний Восток стал периферией эллинского, а затем греко-римского мира. Но цивилизации не так-то легко умирают. Даже в Латинской Америке, где испанцы уничтожили культуры майя, инков и ацтеков, по мнению Тойнби, еще могут возродиться цивилизации – преемницы этих индейских культур. Так и Ближний Восток, казалось бы покоренный века назад, лишившийся собственной индивидуальности, только ждал случая, чтобы собраться с силами и заявить о своем культурном суверенитете. Культурной декларацией независимости Востока стал ислам. Халифат, утвержденный мусульманскими победителями, был преемником легендарного царства Соломона и империи Ахеменидов. Прерванная цепь времен вновь была воссоединена.
   Даже мощное эллинское влияние не отучило крестьян Палестины говорить на семитских арамейских диалектах, схожих с арабским и ивритом. Арабский, язык империи, смог вытеснить родственный ему арамейский, что не удалось ни греческому, ни латыни за тысячу лет эллинизации. Покоренные жители Святой земли гордились своим «родством» с арабскими армиями. Вплоть до XIX века многие палестинцы вели свою родословную от бедуинов севера (Каис) или юга (Яман) Аравийского полуострова. «Деление на Каис и Яман не соответствовало делению территориальному, географическому, экономическому, классовому, этническому и племенному», – пишет Сефи Бен-Иосеф в энциклопедии «Мадрих Исраэль». Многие семьи разделились: один брат относил себя к Каису, а другой – к Яману. Так что это деление не было связано с арабским завоеванием. (В наши дни память о Каисе и Ямане практически стерлась.)
   Впрочем, увлечение завоевателями свойственно не только Палестине. Не так уж много норманнов пришло с Вильгельмом Завоевателем в Англию в 1066 году, но все знатные роды Британии ведут свой род от его соратников. Древние русы, или росомоны, были, видимо, маленьким скандинавским племенем, которое смогло дать свое имя славянскому народу и всей России. Английские лорды гордятся норманнской кровью, вовсе не считая себя французами; русские аристократы гордились своими полулегендарными предками – варягами (Романовы) или татарскими князьями (Набоковы), в то же время не переставая быть русскими, а многие палестинцы производили свои родословные от знаменитых воинов ислама. Так, мусульмане Абуда считают себя потомками первого халифа Абу-Бакра, преемника Мухаммада, погребенного рядом с Пророком в Медине. Не одно село сохраняет название завоевавшего его арабского племени. И хотя на каплю крови из пустыни приходилось сто капель местной, естественно, что люди выше ставили свое родство с завоевателями. Так и население огромной римской Галлии, покоренной германским племенем франков, мало изменилось по этническому составу, но приняло имя победителей и стало называться французами.
   Победа ислама на Ближнем Востоке в VII веке напоминает победу христианства в Испании в XV веке. Приход Омара ибн Хаттаба в Иерусалим стал семитской реконкистой, возник новый баланс между эллинизмом и автохтонной культурой. Когда мы говорим о тысячелетнем интервале, вряд ли можно пользоваться современными политическими терминами и говорить об «освобождении» – скорее, это было «возрождение». Римско-византийское правление, скажем в V–VI веках нашей эры, не назовешь «оккупацией» или «колонизацией» – хотя бы потому, что местное население было христианским и «византийским». Нет, народ Палестины не томился «под сандалией» византийского угнетателя, мечтая о независимости, но напряжение между эллинской цивилизацией и духом Востока сохранялось. Ислам помог разрешить его и привел к возрождению местной традиции.
   Православие отступило и потому, что в Палестине, Сирии, Египте были сильны гетеродоксальные течения христианства, от гностиков до монофизитов, от ариан до монотелетов. Византийские императоры активно вмешивались в теологические споры, и не один еретик был казнен или изгнан. Ислам объявил о своем невмешательстве в дела христиан, православие утратило свою силовую составляющую, вчерашние православные разошлись по разным сектам и церквам, в большинстве пришли к исламу. Ислам не был чуждым явлением. Он позиционировал себя как подлинную, очищенную от поздних извращений веру Авраама, Моисея и Иисуса Христа. Ислам включал сильную гностическую струю. В частности, Распятие было лишь видимостью в глазах мусульман. Это устраивало многочисленных членов гностических сект. Нравилось сирийцам и то, что в исламе не было икон. И – не последний довод – мусульмане были освобождены от налогов.
   В лоне христианской церкви остались либо семьи, непосредственно с нею связанные, либо крестьяне дальних сел, куда не доходили исламские миссионеры. Различие не в чистоте крови: этнически выбор невелик; ситуация сложилась такая же, как и в Египте, где мусульмане чаще вступали в брак с арабами, чем копты, но, с другой стороны, копты чаще вступали в брак с христианами – греками и левантийцами. Если же считать чистокровными египтянами коптов Верхнего Египта, куда эллинизация не доходила, то по их коже видно, что их предками были черные нубийцы.
   Уклад жизни в христианских деревнях кажется более зажиточным и устоявшимся, но мусульманская Эль-Бире не беднее соседней христианской Рамаллы. Мусульманские села не менее, а то и более гостеприимны.
   Сидя меж старых домов Абуда, у его построенной Константином церкви, приятно читать политический бестселлер 1980-х годов «С незапамятных времен», написанный американкой Джоан Питерс. По мнению г-жи Питерс, обосновываемому на пятистах страницах массой наукообразных ссылок, палестинцы пришли в Святую землю в основном уже после начала сионистской колонизации, то есть за последние сто лет, из сопредельных арабских земель. Поэтому предлагается не написанный черным по белому вывод: гнать надо этих незваных гостей, которые здесь и живут-то без году неделя.
   Многим американским евреям эта книжка понравилась. Сол Беллоу, писатель и нобелевский лауреат, близкий к неоконам, назвал ее «одной из важнейших книг века». Одобрил ее и Эли Визель, лауреат Нобелевской премии мира. Еще бы, она предлагала полную реабилитацию, моральное оправдание тем, кто лишил крова миллионы палестинцев. Так буры доказывали, что черные оказались в Южной Африке уже после прихода голландских колонистов. В отличие от американских евреев, израильтяне слишком хорошо знали предмет, чтобы увлечься такой незамысловатой ложью. «Она приняла всерьез устаревшую израильскую пропаганду 1950-х годов» – таков был вердикт израильских историков. Норман Финкельштейн тщательно опроверг ее научный аппарат, выявив натяжки и передержки, но для нас, жителей этой страны, и в этом не было нужды.
   В сионистском нарративе тезису о недавности прихода палестинцев отводится центральное место. Палестинцы («арабы») «завелись» в Святой земле, когда та лежала в запустении после изгнания евреев. Этот миф неоснователен. Приезжайте в Абуд или Эль-Джиб, посмотрите на его древние дома и церкви, на его крестьян, и вы поймете, что они не свалились с Луны. Палестинцы, мусульмане и христиане, – потомки древних ханаанеев, колен Израиля, апостолов Христовых, воинов ислама, рыцарей Крестовых походов.
   Палестина не исключение. В книге Нормана Дэвиса «Острова»[5] рассказывается о находке скелета так называемого чеддарского человека, жившего 8980 лет назад. В 1996 году ученые провели ряд анализов и установили, что его ДНК идентична ДНК нашего современника, Адриана Таргетта, учителя из Чеддара. Так было доказано, что нынешнее население Англии – несмотря на волны пришельцев (англов, саксов и норманнов) – потомки и древнейшего автохтонного населения острова. Так же обстоят дела и в Палестине: сегодняшние палестинцы ведут свое происхождение от древних жителей нашей страны.
   Непрерывность жизни в Палестине видна на юге Нагорья, в горах к югу от Ятты, где испокон веков живет в пещерах небольшое племя скотоводов. По мнению этнографов (в частности, покойного президента Израиля Ицхака Бен-Цви), их предки исповедовали иудаизм вплоть до IX века. Я поехал туда, когда израильская армия прогнала коренных жителей из пещер.
   Ясным весенним днем мы с Алисой сели в разбитую «шкоду» приятеля и отправились посмотреть своими глазами на пещерных людей и на тамошние места, потому что лучше раз увидеть, чем сто раз услышать. В это время года ковры цветов покрывают холмы юга. Красные поля анемонов вдоль дорог перемежаются белыми и желтыми куртинами ромашек и маргариток, а меж них темным фиолетовым пятном выделяются ирисы. Вскоре солнце выжжет траву до ржавой коросты, но сейчас нежные облака овечьих отар плывут по зеленой глади. Патриархальная прелесть Палестины еще сохранилась в этих дальних местах. Ведь удаленность измеряется не километрами. Если провести прямую линию между Иерусалимом и Беэр-Шевой, к северу от ее пересечения с «зеленой чертой» (границей «старого» Израиля, то есть линией перемирия 1948 года) находится самая глухая глубинка Палестины, где мало что изменилось за последние три-четыре тысячи лет.
   Невысокие предгорья и просторные долины Шефелы вдруг, без предупреждения, превращаются в крутые складки гор, а за ними открывается взору чаша пустыни, замкнутая с востока горами Арада. Отсюда берет начало край пещер. К югу от «зеленой черты» у самой дороги обнаружился знак археологических раскопок Хирбет-Рувейна, надпись на котором гласила, что тут жили древние иудеи во времена легендарного Первого Храма. Хорошо сложенные, прочные ограды заключали в себе целый лабиринт пещер, обширных, обжитых, с кострищами и отверстиями в своде для выхода дыма, с элементами кладки. Они разделены на несколько приделов, как бы комнат, низенькими, не выше бедра, стенками.
   Дальше к северо-востоку стоят более внушительные руины, пещерный город Сусия, где уцелела древняя синагога с мозаичным полом. Она была построена в IV веке и простояла до IX столетия, а тогда плавно превратилась в мечеть. Сначала, видимо, только часть местных жителей перешла в ислам, и тогда во дворе синагоги возникла молитвенная ниша – михраб. С годами их примеру последовали и прочие, и синагога стала мечетью, хотя те же самые пастухи и их дети молились в тех же стенах.
   Дорога шла мимо холмов, и все чаще мы замечали такие же пещеры, что и на археологических раскопках, но уже жилые. На холме, на конфискованной у палестинцев земле, выросло новое еврейское поселение Маон: крепкие стандартные дома под красной черепицей, воды хоть залейся, электрические фонари, новые блестящие машины, колючая проволока, охрана с автоматами. У подножия холма, в складке зеленого вади, скучились робкие, нерешительные лачуги. Это было Тувейне, одна из деревень пещерных жителей. Здесь нашли приют их выселенные из пещер родичи.
   Мы подъехали, даже не зная, как нам повезло. Через несколько недель армия перекопает дорогу, полностью отрезав эти места от внешнего мира. Мы оставили машину у въезда в деревню. В вади здоровый мужик пас овец, но, увидев нас, оставил отару и поднялся на дорогу. Подошло еще несколько крестьян. Когда они поняли, что мы пришли с миром, расцвели улыбками, показывая удивительно ровные белые зубы. Из ближней хижины вышла старуха с чайником и сразу угостила нас горячим чаем с травами.
   Крепкие, здоровые люди – здешние горцы. Их лица красивы почти картинной красотой. Густые бороды, теплые халаты (как в Таджикистане, заметила Алиса, уроженка Душанбе), правильные черты. Вокруг вьются чистые и обихоженные дети. Можно год ходить по Израилю – не встретишь таких довольных и умиротворенных лиц.
   Эти люди довольны своей долей, своими просторными и чистыми пещерами, унаследованными от предков, довольны собранной дождевой водой, зеленой травой и голубыми небесами. Как в притче о рубашке счастливого человека, у них, у счастливых людей, нет рубашек. Они хотели только одного: чтобы их оставили в покое. Даже для меня, не новичка в палестинской глуши, это оказалось неожиданностью. Газетные статьи подчеркивали бедность и убогость их быта, и я ожидал увидеть несчастных бедолаг, вроде тех, с которыми встречаешься в районе старого автовокзала в Тель-Авиве. Но нет, здесь не было сирых и обездоленных нищих, грязных, сопливых детей, измученных одиноких матерей, никто не показывал нам пустые холодильники и бумажки от соцстраха. Крепко стоят на земле крестьяне Хевронских гор.
   «Покажите нам вашу пещеру», – попросили мы.
   Наш первый знакомец, по имени Абед, на минуту исчез и вскоре подкатил к дому на стареньком тракторе, как заправский таксист. Мы забрались на рога и крылья трактора, Махмуд (еще один местный житель) уселся на капот. Абед врубил передачу, и трактор пополз вверх по грунтовой дороге под наше пение: «Прокати-ка нас, Абед, на тракторе, до околицы хоть прокати». Путешествие было не для слабонервных. Трактор полз по крутизне, наши палестинские провожатые обсуждали, в какую сторону лучше спрыгивать, если он перевернется. Но вскоре перед нами открылся лучший в мире вид гор и цветущей пустыни. Далеко внизу белел Арад. И повсюду, как хутора в степи, виднелись входы в пещеры с узорными карнизами.
   Трактор остановился. Мы спустились по склону в вади, где за крепкой каменной стеной скрывалась пещера Абеда, а рядом – еще несколько пещер с деревянными дверями. Мы заглянули в одну. Там жила пожилая женщина с двумя маленькими девочками, видимо внучками. Они вернулись домой, несмотря на запрет властей, несмотря на угрозу ареста. Только тут я понял, для чего служили невысокие перегородки в пещерах. В одном приделе содержались овцы. В другом хранился корм для овец. В каменной кладке был оборудован своего рода шкаф. Пол жилой части пещеры покрывали циновки и матрасы, перед ней горел костер. Было удивительно тепло и уютно. Наверно, в такой пещере в Вифлееме крестьянка из Галилеи родила своего Сына. А в такие вот ясли – каменную кормушку для овец – положила Младенца. В такой же проход она выглядывала: не идут ли солдаты?
   Соседняя пещера была разорена солдатами. Грустно видеть разоренный дом, даже если это пещера. Мы посидели на перевернутых камнях, а наши хозяева поставили на огонь чайник и принесли свежие лепешки, совсем не похожие на городские. Их пекли в печи – табуне – прямо во дворе перед пещерой. Не так-то легко сдаются крестьяне, привыкшие к борьбе со стихиями в этом суровом краю. Им так мало надо, что лишениями их не напугать. Воду им не перекроют, ее посылает сам Господь Бог, электричество не отключат и счет в банке не закроют, за отсутствием таковых. Впервые я на мгновение ощутил что-то вроде зависти вместо должного сострадания.
   Эти крестьяне не ведали злобы, их тянуло к израильтянам, им было интересно, чем мы живем, так же как и нам хотелось понять их уклад. Абед отвез нас на тракторе обратно к машине. Русые волосы Алисы развевались на ветру, как знамя. Мы долго прощались и обменивались номерами мобильных телефонов. И думалось: как замечательно можно жить вместе. Напрасно люди боятся, ведь с миром можно прийти в любое палестинское село, и вас везде хорошо встретят.
   Эти пастухи не бедуины, но феллахи, то есть оседлые крестьяне, но на краю пустыни нет большого различия в оседлом и кочевом образе жизни. Между пещерами, повсюду, где можно, они сеют ячмень, овес, пшеницу. Есть у них и оливковые деревья, и гранаты, и миндаль. Они живут как их предки жили из века в век.
   Среди пещер юга Иудеи еще яснее становится то, что пытается скрыть официальная пропаганда. Древнее население Иудейских гор не вымерло. Они не ушли в изгнание, не научились говорить на идиш, не зубрили Талмуд, не открыли шинок – они остались здесь, на родине. Как и три тысячи лет назад, они молятся на высотах и в храмах Хеврона и Иерусалима. Как и три тысячи лет назад, они живут в тех же пещерах и разводят таких же овец. И так же говорит с ними Господь Бог.
   Евреи и палестинцы происходят от общих предков, но их история была весьма различной. В прошлом Святой земли перед ее жителями не раз вставал выбор: земля или вера. Так, во времена Крестовых походов тысячи мусульман бежали из Палестины перед лицом христианских воинств. В частности, предпочли уйти благородные арабские семьи, пришедшие с Омаром ибн Хаттабом. После победы Саладина сотни колонистов-франков ушли из Нагорья на Побережье. Но крестьянская масса, народ не трогался с места, иногда придерживаясь старой религии, иногда, с годами, меняя ее. (Так после победы ислама ушли из Ирана в Индию зороастрийцы, но подавляющее большинство иранцев остались в Иране. После победы революции во Франции аристократы эмигрировали, но французский народ остался. После победы революции в России уехали во Францию старые элиты, но русский народ остался и принял советскую власть.) Иудеи, самаряне, христиане и мусульмане Святой земли – это части одного и того же народа, по-разному решившие для себя дилемму «земля или вера». Крестьяне предпочли землю, священнослужители – веру. В Абуде и прочих селах Палестины живут выбравшие землю.
   История Святой земли и ее народа началась не с арабского завоевания VII века. Она уходит далеко в глубь веков. Чтобы понять настоящее Палестины, обратимся к ее прошлому. Пройдем в пространстве и времени, от Адама до Интернета, и возьмем за образец персидские и арабские хроники с их «прелестной смесью легенд и сплетен. Они начинают с Сотворения мира, а кончают последним дворцовым скандалом» (Артур Кестлер).

Часть II


Река времени

Глава V От Адама до Потопа

   Напротив полуострова Атлит, к югу от развязки шоссе Тель-Авив – Хайфа, в крутых склонах древних речных долин зияют пещеры. Одна из них, Табун (Печь), превращена в наши дни в заповедник и национальный парк, где короткий фильм (силуэты первобытных людей, рев саблезубого тигра) помогает нам представить непредставимое: в этой пещере, как и в других по соседству, человечество провело полмиллиона лет. По сравнению с этим древность Иерусалима подобна сроку, отпущенному бабочке-однодневке.
   Палестина, этот мост между Африкой и Евразией, была одним из первых очагов развития нового биологического вида Homo erectus (человек прямоходящий) и его потомка Homo sapiens. Современная наука считает, что человеческий вид возник в Африке и отттуда распространился по Евразии. Первые волны миграции прошли около двух миллионов лет назад – период, который мы не способны осознать и оценить. Самые древние останки первобытного человека в Палестине обнаружены в Убедие, к югу от Тивериадского озера, недалеко от кибуца Афиким. Их датировка – 1,4 миллиона лет назад. Несколько позднее очередные волны пришельцев из Африки «зацепились» за крутую гору Кармил.
   Древний человек собирал плоды и ягоды, немного охотился, жег костры, изготовлял первые орудия. С порога пещеры он видел блистающее Средиземное море, но оно было слишком далеко – часа два ходу. Человек не умел ловить рыбу, а собранные ракушки не оправдывали долгого перехода и не восполняли затраченной энергии.
   О взаимодействии различных видов рода Homo нет единого мнения. Смешивались ли миграционные волны или истребляли друг друга, когда человечество разделилось на ветви, все еще неясно. Судя по найденным останкам, люди Кармила мало отличались от нас; они были стройными, с высоким лбом, хорошо развитой мускулатурой. Современная генетика склонна признать существование «горлышка бутылки» – относительно небольшой популяции древних людей, жившей в Африке более 100 тысяч лет назад (по другим оценкам, может быть, лишь 25 тысяч лет назад). Но не исключено, что потомки этих Адамов и Ев брали себе в жены женщин предыдущих миграционных волн.
   Библия, это средоточие мудрости поколений, говорит о том, что сыны Адама находили себе жен не среди своих сестер. Были жены у Каина, Авеля, Сифа (Шета) и других легендарных сынов Адама. Быть может, это остаточные воспоминания о распространении наших энергичных предков по всему миру. Главная идея Книги Бытия замечательна своим гуманизмом: все люди – дети Адама и Евы, значит, все люди – братья.
   Я не хочу вводить в заблуждение читателя успокоительной мантрой наукообразности. История не объективная, нейтральная наука, но средство политической индоктринации, господства и подчинения. Ученые склонны видеть в прошлом то, что хотят увидеть в настоящем. Поэтому аббат де Во увидел в руинах Кумрана древний монастырь, а молодой израильский археолог Гиршфелд – укрепленную усадьбу. Израильский археолог-генерал старшего поколения Игаэль Ядин зачитывался кровавым вымыслом Книги Иисуса Навина, а молодой и миролюбивый израильский археолог Исраэль Финкельштейн опровергал его выводы. Американский историк, интерпретирующий данные анализа ДНК, благосклонно принял теорию об истреблении и порабощении предшествовавших народов, потому что история Америки основана на физическом истреблении индейцев и порабощении негров.
   Но французский или русский историк не обязан принимать его выводы, ибо они противоречат всему опыту нашей более человеколюбивой цивилизации. Следует сначала проверить позицию ученого ad hominem. Так, прежде чем поверить экономисту, клянущемуся чистой наукой, что рыночные отношения и экономический либерализм хороши для общества, нужно заглянуть в его инвестиционный портфель.
   В поисках истины о происхождении человека я встречался с ведущими израильскими генетиками и слышал их заключения. Но стоило заглянуть в материалы их исследований, как выяснялось, что методология не разработана, выборки малы, результаты не однозначны. Слишком много параметров, много мутационных изменений, а сравнения по отдельному участку ДНК могут дать любые результаты в зависимости от выбранного параметра. Может быть, с годами генетика даст более четкий ответ, но пока делать какие-то выводы преждевременно.
   Тем не менее уже сейчас мы можем говорить о чуде, происшедшем 10–12 тысяч лет тому назад. Существо, бывшее до того почти животным, становится Человеком. Оно обретает веру в Бога, творит искусство и использует орудия, создает цивилизацию. Библия называет это чудо «сотворением Адама» и говорит нам о зеркальности, идентичности Человека и Бога фразой «сотворил Человека по своему образу и подобию». Мы можем сказать, что в это время возникает человек одухотворенный. Мы не знаем, существовал ли Адам, духовный совокупный человек, отдельно от Бога, потому что трудно представить себе Бога без Человека.
   Наше знание о духе невелико, только урывками человеку удается заглянуть в горний мир. Разноречивые объяснения и рассказы заглянувших не слились в одну картину. Мы знаем с детства (своего собственного и детства человечества), что Бог есть. Мы ощущаем душу человечества, душу своего народа. Мы не точно представляем себе, как соотносятся между собой душа человека, душа народа, душа человечества, Бог национальный и сверхнациональный. Мы лишь догадываемся, что тяготение души к Богу, любовь к Нему человека, если хотите, роман между человеком и Богом суть главное духовное событие в истории человечества. Библия – наброски этого романа.
   Попробуем найти аналогии в том, как соотносятся отдельная пчела или муравей и пчелиный рой или муравейник. Кроме разума и души пчелы существует разум и душа роя. Навряд ли отдельная пчела способна вступать в прямой осознанный контакт с высшим интеллектом роя, контакт происходит неосознанно. Представим себя элементами огромного компьютера. Элемент не догадывается, что он лишь часть процессора, или дисковода, или электронного мозга. А ведь электронный мозг компьютера, этот наивысший слой, о котором себе может составить впечатление элемент, тоже не конечное звено мира. Есть и другие компьютеры, есть сети, есть создавшие их ученые. (Эти сравнения я делаю для уяснения интуитивной реальности, буквально понимать их не нужно.)
   Английский библеист Уилсон остроумно заметил, что Бог Библии растет и эволюционирует. Сначала это примитивный дух, сердящийся на человека по пустякам, затем мрачный варвар, истребляющий народы, и, наконец, высший и чистый универсальный Господь, посылающий в мир Христа. Он хотел сказать, что с веками человечество достигает все новых высот духовного развития. Но, может быть, эти два понятия взаимосвязаны.
   Десять или двенадцать тысяч лет тому назад произошел качественный скачок: возникли город, цивилизация, искусство и религия. Первой в Святой земле стала натуфская культура, оставившая многочисленные орудия, украшения, следы ведения сельского хозяйства. На исходе палеолита, в 9700 году до нашей эры, охотники, рыскавшие по саванне, построили первый храм возле источника и окружили его стенами. Так возник Иерихон. В 8340 году до нашей эры люди неолита возвели мощные стены и круглую башню, по сей день удивляющую туристов. В Иерихоне жило до 2000 человек. Покойников они хоронили прямо под полом дома, предварительно отделив голову. Эти головы, обмазанные глиной, выкрашенные охрой, с перламутром раковин в глазницах и подведенными бровями, хранились дома. Так поклонялись духам предков или хранили память об ушедших, ведь фотоаппаратов тогда не было. А может, древние люди посмеялись бы над нашими предположениями: «Дурачье! Это же искусство». И были бы правы. Черепа с перламутровыми глазами напоминают работы Модильяни и хранятся в Лувре, в Британском музее и у нас, в Восточном Иерусалиме, в Музее палестинской археологии (израильтяне предпочитают его называть Музеем Рокфеллера, чтобы не произносить ненавистное имя Палестины).
   Курган древнего Иерихона был раскопан замечательным английским археологом Кэтлин Кеньон. Она провела на кургане несколько лет (1952–1958) и произвела подробную стратификацию и датировку руин. Кэтлин Кеньон пришла не первой. Еще в XIX веке раскопки вел Уоррен, известный своими иерусалимскими находками. Но мало прийти первым – надо еще понять и увидеть. Уоррен не догадался, что древний город был построен из кирпичей, а не из камня, и отмахнулся от находки. Курган Иерихона стоит невдалеке от современного города, у развилки дорог на Рамаллу и Бейт-Шеан. Если подняться на него, можно увидеть круглую башню и слоеный пирог стен древнего города. В этом месте туристы непременно спрашивают, а гиды непременно рассказывают о иерихонских трубах. Библия повествует, что стены Иерихона рухнули от звука труб, когда сыны Израиля, пришедшие из пустыни, брали город. Археологи установили, что стен в тот период (XIII–XI века до нашей эры) у Иерихона не было, так что и рухнуть они не могли.
   Говоря о Соловье-разбойнике на Черниговской дороге, не приходится добавлять, что археологи не нашли следов разрушений в культурном слое X века. Но к Библии отношение иное. Когда Саул и Ионафан погибли на высотах Гелвуйских (Гильбоа), Давид проклял эти горы: «Чтоб вам ни росы, ни дождя» (2 Цар. 1:21). В XIX веке исследователь-немец не поленился подняться на гору и переночевать на ней, дабы проверить, действует ли еще проклятие Давида. Немец промок до нитки от утренней росы и записал в дневнике: «Действовать перестало».
   (Рядом с курганом в наши дни развернулась туристская индустрия – постоялый двор с магазинами и ресторанами под управлением почтенного Абу-Рахда и его верного помощника Валида. Отсюда идет канатная дорога к монастырю Искушения.)
   Курган опустел и период процветания завершился к шестому тысячелетию до нашей эры, когда резко понизился уровень моря. В Северной Африке огромные степи с озерами превратились в пустыню Сахару, и беженцы Сахары мигрировали в долину Нила, а оттуда, через степи Синая, – в Палестину и Сирию. Миграция из Сахары продолжалась почти два тысячелетия, к четвертому тысячелетию ей был положен конец: Синай стал пустыней и отрезал Египет от Плодородного полумесяца. Медленно и понемногу прибывавшие пришельцы, полукочевые скотоводы, жители степей, слились с местным, в основном оседлым, населением. Подсохшие болота долин превратились в степи вследствие понижения уровня грунтовых вод, что было хорошо для пастухов. Они смогли установить симбиотические отношения с автохтонами. Местные жители передали им свою культуру и чувство рельефа, а взамен переняли у них язык. Как установили лингвисты, семитские языки относятся к семито-хамитской группе, включающей языки беженцев из Сахары, от берберов на западе до аккадцев на востоке и арабов на юге. К этой группе относятся также древнеегипетский, коптский, ливийский языки и языки Чада и Судана.
   На это намекает библейский рассказ о Потопе. Мир наших далеких предков действительно канул, но скрыли его под собой не воды, а пески Сахары. Библия справедливо отмечает то, что установили только в конце XX века: Сим, родоначальник семитов, и Хам, родоначальник египтян, суданцев, ливийцев, берберов, были братьями по Сахаре, и их языки принадлежат к одной семье.
   Отсюда неожиданный вывод: если раньше считалось, что семитские народы сформировались в Аравии, то теперь лингвистический анализ позволил установить, что, напротив, Аравию населили выходцы из Палестины. А значит, арабы и впрямь родственники палестинцам и евреям, о чем нам говорит Библия рассказом об Аврааме и его сыновьях Измаиле и Исааке. К четвертому тысячелетию в Палестине уже заговорили на западносемитском языке, предтече древнего иврита и арабского.
   На смену неолиту приходит халколит – медно-каменный век. Флагман этой культуры Телейлат-Гассул (первая часть этого названия – множественное число от тель, курган) раскопан на Восточном берегу Иордана, напротив Иерихона. Самое замечательное в найденных там зданиях – древние многоцветные фрески с изображением звезд, фантастических зверей, птиц, а если вам хочется – то и инопланетян. Звезда Гассула – один из шедевров мирового искусства. (Она, к сожалению, не сохранилась до наших дней.) Это «роза ветров» с восемью острыми концами; на четыре стороны света смотрят багряные лучи, а промежуточные имеют черные острия. Несколько концентрических кругов наложены на точку пересечения лучей, а в них вписаны восьмиконечные звезды, также ориентированные по сторонам света. Круглоглазая маска из Гассула похожа на изображение африканца в противогазе, с ананасом вместо шевелюры. Пройдут тысячелетия, пока люди научатся изображать подобные вещи. (Несколько видоизмененная, звезда Гассула стала Оком Божиим русских икон.)
   Удивительное поселение халколитической культуры Беэр-Матар было раскопано рядом с Беэр-Шевой, в сухом русле Вади-Беэр-Шева. Это ряд подземных жилищ. Некоторые, наиболее ранние, представляют собой просторные залы длиной до десяти метров. В пещеры спускались по наклонной шахте, а у входа располагался двор для скота. Люди халколитической «культуры Беэр-Шевы» обрабатывали медь и делали восхитительные фигурки из слоновой кости, камня, бирюзы, раковин. Фигурки статичны и напоминают находки из прединастических гробниц Египта.
   Самое замечательное место, связанное с этой культурой, находится на плоскогорье над источником Эйн-Геди. Туда ведет тропа, минующая несколько водопадов, в каждом из которых можно и нужно искупаться. Лучше отправиться в Эйн-Геди в будни, не летом, спозаранку, не во время школьных каникул, потому что тропа, идущая по ущелью, узка, а желающих пройти по ней много. Впрочем, по большей части туристы доходят, пыхтя, до первого водопада, окунаются и поворачивают назад. Если бы не эта благодатная лень, останавливающая большинство приезжих на пляже или, на худой конец, на автостоянке, жизнь в Святой земле – и прочих странах Средиземноморья – была бы невыносимой. Но слава богу, им, как красавицам из сказок «Тысячи и одной ночи», ягодицы говорят: «Посиди еще немножко!»
   В Эйн-Геди водится живность: горные козы, серны и даже леопарды. Однажды я ночевал у верхнего источника и глубокой ночью отчего-то проснулся. Открыл глаза и вижу: рядом красавец леопард. Теперь егеря не разрешают устраиваться на ночлег в заповеднике, находиться там после четырех часов дня, ходить по воде, курить и сворачивать с тропы. Да и леопарды почти все вымерли, к радости кибуцников Эйн-Геди. Леопарды поедали их кошек и собак, и кибуц объявил войну зверям.
   Выше последнего водопада тропа забирает на юг, в гору, и поднимается к источнику Эйн-Геди. Источник образует маленькое озерко меж корней дерева, а вокруг бегают симпатичные зверьки, похожие на сусликов, – даманы. На иврите их называют «горными зайцами». Зоологи утверждают, что они меньшие родственники слонов. Еще выше, на плоскогорье, находятся руины храма. Каменная стена двора включает в себя основания двух зданий. Одно, продолговатое, прямоугольное, с входом посреди длинного фасада, видимо, содержало жертвенник: прямо напротив входа можно увидеть полукруглую нишу, где были найдены кости животных и керамические фигурки. Двойные ворота вели во двор и к источнику, а между ними сохранились основания сидений для сторожей. Посреди двора – круглая структура диаметром три метра. Нечто похожее можно увидеть и на раскопках Мегиддо. Видимо, здесь молились Богу наши необычайно талантливые предки. Было им за что благодарить Господа: зверья полно, вода бьет из земли, а лучше места, чтобы встретить рассвет, чем храм над Эйн-Геди, и искать нечего.
   Храм не был разрушен. Люди ушли в неизвестном направлении, успев спрятать в пещере в ущелье Мишмар свои сокровища, которые пролежали тысячи лет и были найдены в наше время. Некоторые из 429 обнаруженных предметов изумляют своей изысканной изощренностью, в особенности медные «скипетры» с навершиями в виде голов диких коз или человеческого лица, «короны» и странные «подсвечники» из зубов гиппопотама. Их копии можно увидеть рядом, в здании краеведческой школы Эйн-Геди, а подлинники хранятся в Музее Израиля, в Иерусалиме.

Глава VI Бронза патриархов

   Настоящая история Палестины начинается с эпохи бронзы, которую историки и археологи делят на три периода: ранней (3500–2300 годы до нашей эры), средней (1900–1750) и поздней (1550–1250) бронзы. В эпоху ранней бронзы – к концу четвертого тысячелетия до нашей эры – возникают города Шхем, Хацор, Гезер, Мегиддо, Гай. Их расцвет и падение связаны в основном с климатическими изменениями. Долгая засуха отделяет блестящий период ранней бронзы от средней бронзы.
   Города ранней бронзы отличались относительно небольшими размерами и массивными стенами. Ни один из них не стремился стать столицей страны, это были в чистом виде местные «райцентры», где крестьяне продавали свой урожай. За их стенами укрывались во время локальных конфликтов или налетов неприятеля. Судя по результатам раскопок, времена были довольно мирные, и только изменение климата завершило первый период цивилизации страны.
   В период ранней бронзы Палестина стала обретать знакомое нам лицо. Крестьянки надели на головы платки, которые носят и по сей день. В строительстве большую роль стали играть закругленные формы. Если современный нам западный технический мир прямоуголен, палестинцы любят круг или овал. С детства рисовавший угол еврейский советский поэт, видимо, не был палестинцем. Округлая стена дома или зала, которую мы часто видим в наших церквах, была распространенным явлением в Палестине ранней бронзы. Несколько позднее она появляется в Трое и других городах Эгейского бассейна, еще позднее становится важным элементом римской базилики, откуда и приходит в церковное зодчество. Круглые своды крыш – купола различных форм – также появляются в эпоху бронзы и остаются навеки в Палестине, как в культовом, так и в гражданском строительстве. В культовых помещениях возникли ниши, через тысячелетия ставшие михрабами. Сложилась к этому времени и основа нынешнего населения страны.
   Зодчество, как и рельеф, влияет на людей. Человек, живущий в прямоугольном доме в прямоугольном городе на плоской равнине, совсем не похож на того, что обретается в полукруглом жилище на склоне холма. Первым легче управлять, его интересы проще удовлетворить. Если палестинец сам строит себе дом на своей земле, израильтяне покупают стандартные квартиры. Это одна из причин совершенно различной ментальности свободных людей и людей кондиционированных.
   Засуха длилась несколько сот лет. Земледелие захирело, многие пахари стали пастухами-кочевниками. Другие устремились в города, выраставшие у водных источников. Так устоял и расширился Мегиддо. С годами страна стала оживать, но она по-прежнему оставалась нехоженой Сибирью, Диким Западом Ближнего Востока.
   За вольницей пристально следил Египет, вечный опекун Палестины. В старой Яффе, прямо за мастерскими художников, на зеленом холме, где пасутся палестинские семьи и русские подростки, можно увидеть раскопанные стены египетской крепости и стелы с картушем Рамзеса II. На кургане Бейт-Шеана, высоко над недавно раскопанным эллинистическим городом, найдены египетские обелиски, стелы и барельефы.
   К этому периоду относится и первое упоминание Иерусалима, или Урусалима. «Уру» – «построенный», «основанный»; «Еру» – «боящийся», «почитающий»; «Иеро» – святой (по-гречески). Выбирайте сами! «Салем» – имя бога заката, как нельзя более подходящее Иерусалиму, городу потрясающих закатов.
   Восемнадцатым веком до нашей эры, то есть средней бронзой, датируют «эпоху патриархов». Замечательный по красоте и воздействию на умы рассказ о праотце Аврааме, бросившем свой дом и кочевавшем со стадами и семьей по холмам Нагорья и степям Юга, стал одним из важнейших сюжетов человечества. Образ Авраама стоял перед глазами Мухаммада, когда тот провозглашал принципы своей новой-старой веры. Жертвоприношение Исаака послужило прообразом самопожертвования Иисуса. Родословие его потомков указало на взаимоотношения между народами Востока.
   Библейский рассказ не следует воспринимать как историческую хронику или вырезку из старой газеты. Ведь Библия – это роман о любви человека и Бога. Так понимали ее великие мистики ислама. Хафиз, Фирдоуси, Саади, описывавшие историю Юсуфа и Зюлейки, видели в ней рассказ о душе и Боге.
   Историки и археологи прошлого поколения стремились во что бы то ни стало доказать историчность библейских рассказов и не останавливались перед натяжками и передергиванием. А потом произошло неизбежное. Находки последних десятилетий полностью изменили прежние представления об истории региона. Современные археологи освободились от помочей Библии и Иосифа Флавия и стали оценивать полученные результаты самостоятельно. Мало что уцелело в ходе этой ревизии. Не только рассказы о патриархах, но и история Исхода из Египта, завоевания Ханаана и царства Давида и Соломона отошли в область литературы. Томас Томпсон из университета Копенгагена, глава минималистской школы, отрицающей историчность большей части Библии, так сформулировал свое отношение к ней: «Спорить о точности Библии – все равно что спорить об описании кита у Германа Мелвилла». Иными словами, бессмысленно дискутировать о реальности вымышленных героев. По мнению Томпсона, Давид и Соломон имеют такое же отношение к Палестине Х века до нашей эры, как король Артур к Британии VI века или гомеровский Агамемнон к реальным, золотоносным Микенам.
   Эта точка зрения заманчива, потому что развязывает руки обеим сторонам. Читатель Библии может больше не следить с содроганием за результатами раскопок, а археолог – датировать древности, не изворачиваясь. Я склонен думать, что Библия отражает реальность, но не прямым образом, как считали классические «археологи-библеисты». Мы, собственно, не знаем, что имел в виду автор или редактор Библии: когда перед нами историческое повествование, когда – притча, когда – аллегория. Но миф имеет свое бытование в той же мере, как и обычная действительность. Д’Артаньян, Филипп Марлоу и Евгений Онегин существуют не менее реально, чем бухгалтер Иванов, но на свой лад.
   Поэтому, говоря о библейских героях, я имею в виду их литературные и мифологические образы и реальные места, связанные с этими образами. Так, можно указать на реальную Ла-Рошель, понимая, что д’Артаньян – герой романа Дюма. При этом позволительно без злорадства отметить, что подвиги мушкетера были бы невозможны в реальном мире. С этим сталкиваются гиды, пытающиеся водить туристов по «булгаковскому Иерусалиму». Раньше или позже они замечают, что топография реального Иерусалима плохо согласуется с тем, что написано Булгаковым. Конечно, это ничуть не умаляет художественных достоинств «Мастера и Маргариты». Просто сюжет романа никак не соотносится с историей, реальной или вымышленной, распятия и воскресения Христова.
   Авраам – идеальный кочевник, праведник, титульный предок всего населения Ближнего Востока. Мистик Даниил Андреев назвал его «великим человекодухом», чей подвиг подготовил почву Христу. Не случайно иудеи гордились происхождением именно от Авраама, а не от своего прямого титульного предка хитрюги Иакова-Израиля. От Авраама ведет евангелист родословную Иисуса. Пророк Мухаммад обращался к духу праотца Авраама, своего предка, и находил в нем опору. Любовь к Богу, гостеприимство, мужество – это основные качества Авраама, унаследованные его потомками, коренными жителями Ближнего Востока. К потомству Авраама относят себя не только иудеи, но также жители Аравии и Великой Сирии.
   Именем Авраама называется город, в котором он погребен, – Эль-Халиль (Возлюбленный, Друг Господа). Израильтяне пользуются библейским названием – Хеврон (созвучным слову хавер – «друг»). В эти места хорошо приезжать осенью, когда пурпур виноградных листьев покрывает холмы. Если принять, что Вифлеем делит Нагорье на северную «страну олив» и южную «страну вина», то Халиль находится в самом сердце этой последней, окруженный широкими террасами, где редко встретишь источник, обильными стадами овец и отличными виноградниками. Их плоды – тяжелые желтые сладкие гроздья, припорошенные пылью, привозят на продажу к Дамасским воротам женщины Халиля, одетые в длинные черные с красной вышивкой платья – я заказал такое своей жене в здешней деревне, когда она родила нашего первенца.
   Халиль и его окрестности – библейский край, сохранивший всю прелесть старинного рассказа. Его по-прежнему населяют пастухи и виноградари. Здесь рос пророк Амос и похоронен пророк Гад, здесь был коронован Давид и жил Авраам. Это Иудея царей и пророков, но жители ее, народ Халиля, не задумывались об этом – они работали на своих виноградниках и молились. Замечательный еврейский писатель Шмуэль Йосеф Агнон посвятил им такой пассаж книги «В сердцевине морей»:
   Обыватели хевронские собой молодцы и полны добродетелей, а в особенности отличаются они гостеприимством, наподобие тому как отличался этим и праотец Авраам, мир праху его.
   Превыше всего они почитают мечеть Ибрагимие, под которой похоронен Авраам-Ибрагим и прочие праотцы. Фундамент здания сложен из огромных камней с выпуклой лицевой поверхностью (рустом), как и Стена Плача. Когда оно было возведено, точных данных нет, но предполагают, что его заложил царь Ирод, потомок идумейского царского рода. Крестоносцы построили красавицу базилику на старом фундаменте, а набожные халифы Каира и Дамаска, Стамбула и Багдада повелели украсить ее стены стихами из Корана. Мечеть Халиля подобна источнику духа, бьющему в горах Иудеи. Господь по милости Своей дал нефть землям, сопредельным со Святой, а жителям Халиля даровал неисчерпаемые запасы Духа. Нефть может кончиться, но дух неисчерпаем: чем больше черпаешь, тем больше остается.
   Путника ошеломляет волна святости, подхватывающая и возносящая душу вверх, к престолу Господа. Не знаю, свято ли это место потому, что тут похоронен святой, или святой похоронен в святом месте, но здесь, как и в Харам аш-Шариф в Иерусалиме, святость вполне ощутима.
   Прах патриархов погребен в пещере глубоко внизу, и огромные сенотафы лишь условно указывают на захоронения. Во времена крестоносцев капеллан, отдыхавший в полдень в зале базилики, ощутил поток прохладного воздуха, шедший снизу, и обнаружил неплотно прилегающую плиту пола, а под ней – спуск в подземелье. Так была найдена погребальная пещера, а в ней – гробницы патриархов и многочисленные бочки с костями. Многие паломники описывали спуск в пещеру, кости, горевшие там лампады.
   После изгнания крестоносцев вход в пещеру был закрыт, осталось лишь маленькое отверстие. Рассказывают, что израильский министр обороны, одноглазый Моше Даян, спускался в подземелье после взятия города в 1967 году. По другой версии, туда опустили маленькую девочку, дочь известного археолога, которая могла пролезть в узкое отверстие. Через много лет она рассказала об этом спуске в неизвестное журналисту газеты «Гаарец».
   Гробницы Авраама и Сарры находятся в самом центре Харама, хотя из-за сложной планировки здания это не сразу поймешь. В другом зале располагаются гробницы Исаака и Ревекки, Иакова и Леи (Рахиль похоронена, по Библии, на пути в Вифлеем). В Хараме сложилась сложная система молитвы иудеев и мусульман, залы поделены, напряжение висит в воздухе.
   Посещение города и гробницы – задача нелегкая. На каждом шагу – солдаты, увешанные, как елочки, оружием. Если вы подъезжаете со стороны еврейского поселения Кирьят-Арба, вам приходится следовать за армейским джипом, из которого колючками ежа торчат дула пулеметов. Один из них направлен на вас, не то по небрежности, не то на всякий случай. На площади перед мечетью Ибрагимие стоят израильские вооруженные посты, проверяющие документы с неправдоподобной грубостью. Мечеть окружена тройным кольцом солдат. Мы отвечаем на несчетные вопросы, подвергаемся обыску, проходим через металлоискатели и считыватели мыслей. Здесь же крутятся поселенцы – девушки в длинных юбках и парни в белых рубашках.
   Нет ничего плохого в том, что еврей хочет жить среди палестинцев. Замечательная израильская журналистка Амира Хаас несколько лет провела в Газе, написала интересную книгу «Вкус моря в Газе», ее прекрасно принимали и любили соседи. Я живу многие годы среди палестинцев в Яффе. Палестинцы – потомки Авраама – хорошо встречают постороннего, если он не собирается их ограбить. Беда в том, что поселенцы хотят жить среди палестинцев как феодальные лорды, как колонизаторы среди бесправного населения. Из-за этого поездка в Хеврон – тяжелое испытание для нервов.
   Следы Авраама есть не только в Хевроне. В трех городах указывают место подвига Авраама (принесение сына в жертву). По мнению мусульман, это произошло в Мекке, по мнению иудеев – в Иерусалиме, на Храмовой горе, а самаряне, эти потомки древних израильтян, убеждены, что все случилось на горе Гаризим. Четвертое место – скала Голгофа. После строительства мечети Эль-Акса христиане стали указывать на Голгофу как на место жертвоприношения Исаака.
   С патриархом связывают и Колодезь Авраама в Беэр-Шеве, красивый, старинный, византийский или ранне-исламский, расположенный на углу Хевронской дороги и улицы Керен-каемет. Другой «Колодезь Авраама» находится в пяти километрах от города, на кургане Тель-Беэр-Шева. Это внушительное и древнее сооружение, но оно, как и все прочее на кургане, возникло через тысячу лет после того, как, согласно традиционной датировке, окончил свои дни патриарх.
   К периоду патриархов относится утверждение традиции, что в период междуцарствия (между Средним и Новым царством, по египетской хронологии, или между средней и поздней бронзой, по палестинской) Египтом правили «цари-пастухи», «гиксосы», впоследствии изгнанные. В этом видели свидетельство проживания древних евреев в Египте. Современные археологи и историки считают, что в тот период над Египтом властвовали правители Дельты, которых фараоны Среднего Египта со столицей в Фивах называли «азиатами», рассматривая годы господства Дельты как эпоху иностранного владычества.
   Череда засушливых лет сменилась влажной полосой, окончилось междуцарствие, власть снова оказалась в руках фараонов, и Египет решил укрепить свою власть над Ханааном, через который велась торговля с Сирией и Месопотамией, шел транзит из Финикии, откуда привозили оливковое масло и вино – главный продукт экспорта страны. Но платить налоги местные жители упорно не хотели. Тутмос III решил покончить с этим беспорядком и вышел боевым маршем во главе своей армии на север по узкой долине Ара, по главной, стратегической трассе на северо-восток, она же историческая Via Maris (Приморская дорога) или Via Horus (дорога Гора) из Египта на Дамаск, Пальмиру, Месопотамию.
   Долина Ара стала в наши дни одним большим палестинским городом, настолько разрослись и срослись между собой деревни с обеих сторон дороги. Когда в 1948 году завершились бои между арабами и евреями, долина Ара осталась в руках палестинцев. Это соответствовало как демографии, так и резолюции ООН от 29 ноября 1947 года о разделе Палестины, но израильтяне мало обращали на нее внимания и потребовали у командующего Арабским легионом сэра Джона Глабба отдать им эту долину. У Глабба было мало сил, боеприпасов – еще меньше, и он пошел на уступки, но настоял на том, чтобы крестьяне могли остаться в своих деревнях. Израильтяне поворчали (им хотелось получить земли без людей), но согласились. Долина стала израильской, сохранив свое население.
   Удержавшиеся в своих домах палестинцы, у которых конфисковали немало земель, занялись единственным доступным им ремеслом – строительством. Долина Ары – это израильская Вологда, жители которой славились как искусные строители, тоже по причине нехватки хороших земель. Строители Ары застроили бо́льшую половину Израиля. (Застроили бы и меньшую, но с 1992 года Израиль стал ввозить дешевую рабочую силу из Румынии и Китая.) Когда у жителей Ары не хватает работы, они строят для себя, на своих участках, своими силами. Поэтому в долине возникли замечательные, хотя и несколько аляповатые, виллы с красными крышами. Раньше наклонные крыши, крытые красной черепицей, были неотъемлемым атрибутом дома европейца, а палестинские дома имели плоскую кровлю, на которой можно сидеть, отдыхать, спать, наконец. Черепичные двускатные или шатровые крыши не нужны в нашей стране: снега у нас не бывает, да и дождей выпадает не так много. Но палестинские подрядчики, привыкшие строить виллы для евреев, стали и сами следовать европейскому стилю.
   Из Вади-Ара длинная дорога резко вырывается на просторы Великой долины. Войско Тутмоса III шло всю ночь по заросшему густым лесом вади, ведомое местными проводниками. (Я уверен, что Толкин взял описание Тутмоса за образец, описывая переход воинства Эомера под водительством Хан-Бури-Хана.) Утром его армия вышла в долину и атаковала город, контролировавший горный проход. Жители не ожидали нападения, так что войско фараона одержало внушительную победу и жестоко разделалось с местными неплательщиками налогов.
   Пострадавший город носил имя Мегиддо, или, на эллинский лад, Армагеддон. Разгромлен он был в 1468 году до нашей эры, и это событие так врезалось в народную память, что когда полторы тысячи лет спустя св. Иоанн Богослов решил описать грядущую страшную битву битв, ему на ум пришло это слово – «Армагеддон». Армагеддон – это синоним разрушения. Впрочем, новые раскопки позволяют предложить и другое объяснение зловещего звучания этого слова. Армагеддон, сидящий прямо на линии геологического разлома, испытал больше землетрясений, чем любое другое место в Палестине.
   Третье объяснение: Великая долина, она же долина Изрееля, или Ездрилонская, или Мардж-ибн-Амер, простирающаяся от Средиземного моря и до долины Иордана, – удобный коридор для караванов и войск, в ней есть где развернуться хорошей битве.
   И, наконец, четвертое объяснение. Я не сторонник Фрэнсиса Фукуямы, не считаю, что история окончилась, и не исключаю, что битвы нам еще предстоят.
   В сражении под Мегиддо египтяне взяли в качестве трофеев 924 колесницы. Когда сотни лет спустя (в 733 году до нашей эры) Мегиддо перешел под власть ассирийцев, он по-прежнему оставался городом колесниц. Умелыми колесничими ассирийцы разбрасываться не стали, лишь поставили над городом своих наместников и сделали его центром провинции. Римляне разместили в нем Шестой легион, который и дал Мегиддо новое имя – Легио, или Леджун. Леджун просуществовал до 1948 года, когда был стерт с лица земли. На его месте, к востоку от дороги Вади-Ара, осталась тюрьма, в которой содержатся в наши дни в основном «административные заключенные» – палестинцы, сидящие без суда по решению военных властей.
   Мегиддо был раскопан самым тщательным образом, в первую очередь – немецким археологом Шумахером в 1903–1905 годах. Это он оставил огромный разрез, видный с шоссе и превращающий курган в начатый свадебный пирог. После Первой мировой войны немцам было трудно получить разрешение на раскопки в подмандатной Палестине, и в 1925–1939 годах работы вел Чикагский университет. Исследователи поставили перед собой задачу полностью раскопать курган. Копали в Мегиддо и израильтяне – Ядин и Финкельштейн.
   В наши дни это национальный парк, и в нем слишком много посетителей, однако он привлекает любителей археологии. При входе стоит большая модель слоеного пирога, каким представляется город, – всего 20 слоев. Нажав на ту или иную кнопку, вы можете заглянуть в различные эпохи жизни города. В храмовой части притягивает взгляд огромная круглая бама, древний храм, возникший еще в период ранней бронзы. Со временем прибавились и другие храмы, окруженные стеной – местным подобием иерусалимской Стены Плача. В руинах дворца был найден клад – рельефы слоновой кости, восхищающие мастерством исполнения. На холме можно разглядеть ворота и стены разных эпох, конюшни, стоянки для колесниц, большую яму для хранения зерна.
   Можно спуститься в древний туннель и пройти к источнику Мегиддо. Город стоял на холме, а источник бил у его основания, за пределами стен. Чтобы решить проблему доставки воды во время осады, жители города прорубили огромную шахту, состоящую из наклонного туннеля и крутого спуска, 80 метров длиной при 35 метрах перепада высот. Раньше было принято относить эту гидросистему к временам Соломона, а то и более ранним. Сейчас время строительства приближают к эпохе Омри (Амврия) и Ахава (VIII–IX векам).
   Власть Египта была подорвана, когда началась засуха. Уровень моря резко опустился. Рухнула микенская цивилизация, пострадали все острова-государства в Эгейском море. По этой причине ученые называют период 1300–1050 годов до нашей эры Микенской засухой. Анатолия пострадала от климатических перемен, и хетты перешли в наступление в Сирии. Египет не собирался сидеть сложа руки. Рамзес II бросил свою армию против хеттов. Решающая битва – одна из десятка решающих битв истории – произошла в 1274 году у города Кадеш в Сирии. Битва была крайне кровопролитной, и египтяне и хетты так и не оправились после нее.
   Начались волнения и восстания. Реорганизация владений в Палестине требовала много денег, а денег не было. Одновременно рухнула хеттская империя, не выдержавшая кровопускания при Кадеше. Засуха достигла апогея в 1250 году, а окончилась лишь к 1050 году. Наступила эпоха катастроф. Страшное землетрясение (в начале XII века) погубило древний Угарит, крупнейший город-порт Восточного Средиземноморья. Рухнуло государство Амурру в Северной Сирии. Международная торговля была свернута. Завершилась стабильная эпоха поздней бронзы. Беженцы, повстанцы, голодающие жгли города.
   Египет, укрытый в благодатной долине Нила, не страдал от засухи, и фараоны старались помочь «мировому сообществу». Они посылали зерно вчерашним врагам в Северную Сирию, в порт Угарит. Палестине повезло по сравнению с другими, потому что Египет продолжал поддерживать благополучие Побережья и Долин. Так, не пострадал Мегиддо и многие другие города. Более того, Египет решил принять тысячи беженцев, устремившихся на поиски новой жизни с выжженных солнцем эгейских островов и из Анатолии. Одни осели в Дельте, другие – на побережье Палестины.
   Волны греческих и анатолийских переселенцев в целом мирно влились в тогдашнее палестинское общество. За короткое время они перешли на западносемитский язык. Их боги, упомянутые в Библии (Дагон, Баал-Зевув), носили семитские имена. Египтяне называли пришельцев «пелесет» и «деньен». От слова «пелесет» произошло название «Палестина», а «деньен» в библейском рассказе стали «коленом Дана». Район Большого Тель-Авива так и называется – Дан. Следы их присутствия видны во всех прибрежных городах той эпохи – от порта Дор до Газы – и в долинах вплоть до Бейт-Шеана. Они принесли с собой секреты эгейской керамики, которые в сочетании с местной традицией породили керамику палестинскую.
   Среди самых замечательных произведений их искусства – антропоморфные (повторяющие облик человека) саркофаги из Дейр-эль-Балаха, на юге сектора Газа. Эти забавные, на наш взгляд, сооружения, которые вмещали до четырех покойников, можно увидеть и в Музее Израиля, и в Археологическом палестинском музее.

Глава VII Железо завоевания

   К XI веку до нашей эры в Святой земле сложилась амальгама кочевых и оседлых племен. Одни создали замечательную городскую цивилизацию, другие сохраняли кочевой или полукочевой образ жизни. Когда окрепшие города забирали власть над округой, крестьяне или смирялись с этим, или срывались с места и откочевывали на окраину, в горы, в полупустыню на востоке. Но если города ослабевали – после войны, во время засухи или мора, – кочевники продвигались поближе, оседали на земле, а иногда брали города штурмом. Время от времени в конгломерат племен Ханаана история подбрасывала обломки рухнувших империй. Так пришли с севера хетты и филистимляне с запада. С веками и они растворялись на ханаанских просторах.
   На смену поздней бронзе пришел железный век. С этим периодом связана библейская традиция Исхода из Египта и завоевания Палестины «сынами Израиля». Еще в 1960-е годы многие археологи-библеисты надеялись найти научное подтверждение этому рассказу, но с тех пор была проведена огромная работа и раскопаны десятки поселений железного века, и сейчас мы можем судить о событиях той эпохи лучше наших предшественников. Мы будем опираться на исследования израильского археолога Исраэля Финкельштейна, похоронившего легенду о жестоком завоевании.
   Библия рассказывает, что потомок Авраама Иаков (он же Израиль) во главе многолюдного клана переселился в Египет во время засухи и вернулся в Ханаан, когда великая сушь окончилась. Возвратившийся многочисленный клан «сынов Израиля» принес с собой новую веру, веру в своего племенного бога Яхве. Во главе вернувшихся стоял полководец Иисус Навин. Под его водительством и по воле Яхве «сыны Израиля» завоевали Ханаан, истребляя целые народы. После победы они расселились по всей Палестине и создали мощное государство.
   Соответствует ли этот рассказ реальной истории? Почти тысяча лет отделяла авторов (или редакторов) библейского текста от описываемых событий. Рассказ об Иисусе Навине и завоеваниях «сынов Израиля» относится к тому же жанру, что и повествование о варягах Рюрике, Труворе и Синеусе, призванных княжить на Русь, или Кие, Щеке и Хориве, основателях Киева, или о троянском царевиче Энее, основавшем Рим. Эти предания намекают на какие-то неясные нам политические и исторические реалии. Возможно, и в самом деле после падения Трои избежавшие гибели троянцы приплыли в Лаций, в античную Италию, но трудно принять «Энеиду» за хронику тех времен. На изучение далекого прошлого Палестины наложило свой отпечаток именно благоговейно-трепетное отношение к Библии, в которой видели не свод увлекательных и поучительных сказаний и притч, но историческое сочинение. Так замечательная женщина остается в гордом одиночестве, незамужней и невостребованной, потому что все мужчины относятся к ней с непомерным обожанием и почтением. Женщине, равно как и Библии, не нужно, чтобы ее боготворили.
   Что же происходило на самом деле в бурном XII веке до нашей эры? Засуха миновала, и на земли Нагорья стали проникать и оседать здесь жители Долин и Побережья, приграничные кочевники, беглые крестьяне и горожане, боевые дружины хеттов и данайцев. Со временем эта вольница стала племенной конфедерацией Иудеи и Израиля, и потомки ее составляют основное население Нагорья по сей день. Его коллективная память, запечатленная в Библии, сохранила обрывки старых легенд: одни предки пришли с юга с кенитами, другие – с севера, как Авраам, третьи – с Навином с востока.
   Но вполне возможно, что за рассказом о завоевании стоит историческая реальность. Хотя массового завоевания и кровавой резни не было – это доказали археологи, – не исключено, что с юга или востока явился произведший огромное впечатление отряд «сынов Израиля» – дружинников Навина, – поведавший о походе в Египет, о встрече с богом Яхве, о пересеченных пустынях, о чудесном избавлении.
   Если это так, то Иисусу Навину и его «сынам Израиля» удалось добиться того же, что и воинам ислама. Хотя отряды пришельцев были численно невелики (большие массы людей не смогли бы пересечь Синайскую пустыню), спустя 300 лет все обитатели Нагорья возводили свою родословную к «сынам Израиля», стали «израильтянами», как их потомки – «арабами» после победы Омара.
   Завоевание Иисуса Навина было, судя по рассказу, типичным проникновением кочевников с востока, проникновением, которое продолжается и по сей день. Кочевые племена понемногу оседают на краю пустыни, понемногу проникают в села Нагорья, затем продвигаются повыше и со временем смешиваются с местными жителями и утрачивают кочевые привычки. Но и культура кочевников повлияла на оседлое население.
   Достаточно перечитать историю Каина и Авеля, чтобы понять: ее сочинили кочевники. Каин, оседлый землепашец, и Авель, кочевник-скотовод, спорили о том, кто угоднее Богу. Бог предпочел Авеля, и Каин убил своего брата. Конфликт между кочевниками-бедуинами и оседлыми феллахами вековечен, как Святая земля, и библейская притча призвана напомнить, что они братья. Оседлые феллахи поклонялись местным богам – Ваалам высот и Астартам полей. Кочевники склонялись к вере в племенных богов. Конфликт между ними был плодотворным, а не кровавым. Народ Нагорья стал наследником и местной традиции «святых высот», и кочевой традиции «племенных богов».
   Приход воинов Навина был не последним вторжением кочевников с востока. Через две тысячи лет после Навина Омар ибн Хаттаб вел кочевников Хиджаза на покорение Палестины под знаменем Пророка. Вновь кочевники несли чистый монотеизм и чистый заряд семитской культуры из пустыни. Но и Омар ибн Хаттаб был не последним Иисусом Навином.
   На восток от Аи (Гая), на самом краю пустыни, стоит село Эль-Мураир, куда можно попасть по почти непроезжей дороге. Эль-Мураир (Пещеры) – одна из интереснейших деревень, дикая, оторванная от внешнего мира. Ее населяет гостеприимный народ, ведущий родословную от племени таи из Хиджаза. В лотерее, имя которой – посещение дальних деревень, там трудно вытянуть пустой билет. Путника встретят, пригласят и на кофе, и на обед. С жителями легко договориться по-испански: многие из них, так же как и селяне соседней Турмус-Айи, ездили на заработки в Колумбию и Венесуэлу. Село построено на руинах старинных домов и на вырубленных пещерах византийского периода, но найти эти пещеры нелегко: местные жители, недавно отстроившиеся, скрывают, что раньше жили в пещерах.
   Вождь племени таи шейх Джарах, живший в XI веке, воспользовался борьбой суннитского халифата Аббасидов, избравших своей столицей Багдад, с шиитским халифатом Фатимидов, центром которого был Каир, и овладел Святой землей. Он правил в Рамле, стольном городе мусульманской Палестины тех времен. В его честь назван самый роскошный квартал Восточного Иерусалима, где находятся консульства. По одной из легенд, он похоронен в Иерусалиме, по другой – в селе Эль-Мураир, жители которого считают себя потомками шейха. Шейх Джарах напоминает Иисуса Навина и Омара ибн Хаттаба племенного масштаба.
   Интересно, что жители соседнего села, Хирбет-Абу-Фалах, числят в предках заклятого врага шейха Джараха, фатимидского халифа Джафара ибн Фалаха или его полководца Али ибн Фалаха (X век). И тысячу лет жители двух сел враждуют – в память о вражде между Джарахом и Фатимидами.
   Если уж вы доберетесь до этих мест, наведайтесь к святыне Хирбет-Кулайцун, маленькой роще – одной из немногих в пустынных краях к востоку от водораздела, пыльной, без признаков травы. Только вьются ленты на деревьях. Их привязали местные жители, пришедшие сюда с просьбами о дожде.
   Эти места, восточная граница поселений на краю пустыни, всегда первыми принимали бедуинов, явившихся грабить или осесть на земле. Пришельцы с востока легко вписываются в жизнь страны, как, впрочем, и пришельцы с запада. Здесь, на восточном краю Нагорья, можно увидеть и тех и других.
   От южного отрога горы Гаризим неподалеку от Наблуса на восток уходит дорога на Аварту и Акрабу. Эта дорога пустынна, километры невысоких холмов, негусто засаженных оливами. На полпути к Акрабе стоит крохотное село Янун. В конце XIX века здесь поселились выходцы из Боснии – преградой бедуинам, опорой туркам.
   Земля им досталась любопытным образом. Когда в Янун и в Акрабу пришли турецкие сборщики налогов, местные жители разбежались кто куда и ждали в горах ухода незваных гостей. Богатый босниец Мустафа Бек заплатил налоги на землю, и турки записали ее за ним. Местные крестьяне не понимали, что наступила новая пора, от которой в горах не отсидишься. Но боснийцы в Януне не задержались.
   Еще десять лет назад в селе оставалось несколько семей, но они перебрались в Наблус, а то и в Америку или в Кувейт. Знаменитые красные черепичные крыши Януна обветшали. Уцелел только один комплекс домов, напоминающий крестьянскую крепость с мощными стенами, внутри – сусеки для олив, запертые комнаты, в которых пылится мебель. Впрочем, и по сей день крестьяне Януна отдают половину урожая олив потомкам Мустафы Бека.
   Недавно я побывал в Януне и остановился у гостеприимного Хасана, купившего один из домов Мустафы Бека. Ему за восемьдесят, но он по-прежнему крепок и статен, ходит в серой плотной джалабие, рубахе до полу, и накидке – абае – сверху. Джалабие схвачена широким кожаным кушаком, на котором висит короткий острый нож. Когда Хасан пожимает мою руку, кажется, что умные красивые руки его выточены из местного камня. Он родился в Бейт-Джубрине, стал беженцем в 1948 году, добрался до Януна и осел здесь. Женился, заимел нескольких сыновей и дочек, затем взял вторую жену, и сейчас у него двенадцать сильных, здоровых парней и несколько хорошеньких девчонок. Его трехэтажный дом немногим уступает крепости Мустафы Бека. Вокруг растут посаженные им оливы и даже небольшой виноградник, редкость в этих местах. Поутру вторая жена Хасана, высокая, внушающая почтение женщина лет шестидесяти, принесла завтрак: густой зеленый сок оливы, большую круглую и плоскую деревенскую лепешку, прямо из печи, кусок твердого белого козьего сыра, щепоть иссопа, гроздь винограда и стакан сладкого чая, настоянного на шалфее. Воистину Господь и Госпожа Палестины благословили Хасана!
   Но вернемся к рассказам о завоевании Иисуса Навина. Эль-Джиб, библейский Гаваон, торчит, как шишка на ровном месте, посреди просторной долины, чуть ли не единственной в этом горном краю. Село растет. Зажиточные крестьяне строят себе дома подальше от старинного городища, где видны следы центрального строения. Жители полагают, что это была церковь или синагога. Надо думать, на этом удобном месте стояла и крепость, и церковь, и местная святыня. По крайней мере, верхний слой составляют развалины деревенской крепости времен мамелюков (XIV век). В этих развалинах жители Эль-Джиба держат осликов.
   Подземная река – источник Джиба-Гаваона – течет куда ниже, почти у основания холма. Склоны его заслуживают неспешной прогулки с одним из селян. Многие из них работают в городе, но в свободное время охотно покажут вам виноградники и сады, где растут гранат и олива, смоква и грецкий орех. Десятки капельных источников прорываются у основания холма, вода сочится повсюду, и жители врезали в скалу туннель для выхода вод источника. Изобилие воды превращает основание холма в цветущий сад, в то время как вершина, где стоит село, довольно суха. Можно себе представить, как это огорчало добрых старых гаваонцев: спуститься с вершины означало оставить выгодную для обороны позицию, но на вершине во время осады не было воды.
   Проблему эту они решили самым капитальным образом. На вершине холма и сегодня можно видеть одно из колоссальнейших гидравлических сооружений Нагорья, не соответствующее нынешним размерам села. Это высеченная в скале яма тридцати метров глубиной, похожая по форме на вывернутую наизнанку башню. На ее плоское дно спиралью ведут ступени. Там, внизу, круто внедряется вглубь подземный ход к источнику – в наши дни он завален камнями.
   Водоем Гаваона славился в древности. Пророк Иеремия говорил о «больших водах Гаваона» (41:12). Точное время строительства сооружения неизвестно. Раньше его отодвигали на период бронзы, сейчас приближают к VIII веку. Он похож на гигантские котлованы и туннели Хацора, Мегиддо, Гезера. Гидросистема не исчерпывается гигантским котлованом. Гаваонцам удалось, врезав длинный туннель в склон, нащупать мощную подземную реку. Обычно в Нагорье этим и ограничиваются – врубаются в скалу по ходу карстовых расселин водоносного слоя и стараются увеличить выход источника, минимизировав распыление воды. В Гаваоне у источника создали подземный резервуар, а затем вырубили еще один подземный ход. Он начинался под прикрытием крепостных стен, а кончался у подземного резервуара. Верхний конец туннеля выводит к котловану, но он завален камнями. В мирные времена попасть к источнику, туннелю и резервуару можно было внизу, но подступы к ним обнаружить нелегко: они замаскированы зарослями. Рядом вечно крутятся мальчишки Эль-Джиба, они помогут войти в пещеру. Каменная полость быстро разветвляется: взбегающие вверх ступени ведут в селение, к заваленному входу, а те, что спускаются вниз, приводят к резервуару и обильной подземной реке, где можно искупаться даже в конце лета.
   Вообще любая хорошая прогулка должна включать купание в источнике. Ключевая вода летом освежает и очищает. Не случайно по-арабски она называется майя минАлла, «Божья вода», а на иврите – маим хаим, «живая вода». Поплавать вы не сможете ни в одном источнике Нагорья, но погружение восхитительно и напоминает японские секию.
   Библия содержит забавный рассказ о Гаваоне. Когда воины Иисуса Навина появились в горах, жители Гаваона прибегли к хитрости: пришли к нему в поношенной одежде, запыленные, с черствым хлебом в руках, и сказали, что живут очень далеко – поэтому зачерствел хлеб и сносились одежды. Навин поверил, союз был заключен, а потом уже выяснилось, что гаваонцы живут в самом сердце Нагорья.
   Историю о плутах из Гаваона наверняка сложили их соседи. Есть у нас такой жанр, «соседские рассказы». Например, жители Тайбе рассказывают о своих соседях, пришедших, по их мнению, из Негева, такую байку. Эти самые соседи, спорившие с Тайбе из-за участка земли, были вызваны в шариатский суд. Они быстро съездили на юг, в Негев, взяли там ком родной земли и насыпали себе в сапоги. Когда дело дошло до суда, они смело поклялись головами своих детей, что стоят на своей земле. Но вернемся к нашему рассказу.
   Союз Гаваона и пришельцев был сразу испытан в бою, когда на Гаваон пошли войной местные правители во главе с царем Иерусалима. Гаваонцы позвали на помощь Навина, который стоял в Гилгале. «Бану Исраиль» («сыны Израиля») совершили марш-бросок до Гаваона, выступили по дороге на Бейт-Хорон и там, где горы выравниваются и образуют долину Аялона, разбили силы местных правителей. Там-то и произнес Иисус Навин свои знаменитые слова: «Стой, солнце, над Гаваоном, а луна – над долиной Аялона».
   Эти слова были обыграны Эммануэлем Великовским, американским писателем, автором бестселлера «Миры в столкновении». По его мнению, библейский рассказ сохранил воспоминание о космической катастрофе – изменении порядка обращения Земли вокруг Солнца. Катастрофа привела к сбою хронологии. Великовский, подобно русскому революционеру-народнику Николаю Морозову и создателю «новой хронологии», математику Анатолию Фоменко, предлагает альтернативную историю, в которой Рамзес II живет в одно время с Карлом Великим, а то и с Людовиком XIV.
   Гаваон сыграл большую роль в истории. Его святилище было одним из важнейших в стране. Здесь молился и просил мудрости царь Соломон. В Гаваоне стояла Скиния, здесь приносили жертвы, и первый царь Израиля – Саул – был из гаваонцев.
   Завоевания бывают разные. Можно найти и освоить безлюдный край, нетронутую целину – это завоевание трудом. Можно завоевать с оружием в руках, что случалось чаще. В древности бранная доблесть ценилась выше трудовой, а заморское благородное происхождение – выше местного, коренного. Поэтому повсюду возникли мифы о завоевании благородными воинами, явившимися издалека. Историки называют это foundation myth – миф об основании государства. Поэтому римляне предпочли рассказ об Энее, троянском царевиче, русские – о скандинавах-россах, японцы – о первом императоре – внуке богини солнца Аматэрасу, а древние палестинцы – о пришедших из Египта воинах Иисуса Навина. И во всех этих случаях завоеватели смешались с местным населением, да так, что через несколько сотен лет все жители страны считали себя их потомками.
   Ужасные рассказы о массовой резне ханаанского населения при вторжении двенадцати колен были сочинены много позднее, в ходе неудачной реставрации, под влиянием идеологии расовой и религиозной чистоты, возникшей в Вавилоне. Внимательное чтение Библии, в частности сопоставление Книги Иисуса Навина и Книги Судей, показывает, что большинство местного населения Палестинского нагорья уцелело, осталось на своей земле и со временем слилось с пришельцами. В результате ассимиляции возникла конфедерация племен Израиля и Иуды. Ассимиляция была двусторонней: новый народ поклонялся Богу Израиля в святых местах Ханаана, а лучшие мотивы старой языческой литургии вошли в Библию.
   Терпимость и ассимиляция – таков был народный подход к «национальному вопросу» во дни Судей. Чтобы понять это, поезжайте в праздник Пятидесятницы, Шевуот, в дни уборки урожая, в одно из самых идиллических мест Иудеи – долину Бейт-Сахура. У евреев есть обычай поминать в этот праздник, наступающий через семижды семь дней после Пасхи, царя Давида, и мы всегда отправлялись на Шевуот в эти края. За Вифлеемом дорога круто спускается в христианский городок Бейт-Сахур, с его роскошными виллами и садами, богатый пригород Вифлеема. Вдоль дороги, прямо за городком, – маленькие поля. Местные крестьяне сеют хлеб на своих небольших участках. Летом жнецы с серпами выходят в поле, их жены вяжут снопы. В Шевуот легко найти еще не убранные колосья. Мы перелезаем через каменную межу и оказываемся в поле желтой пшеницы, запыленной ветрами из Иудейской пустыни, поле, не похожем на пшеничные просторы России или Америки. Трактору тут не проехать, все надо делать вручную, что позволяет сохранить ощущение стародавней идиллии. Хлеб, елей и вино – три кита, на которых покоится Святая земля.
   Поля за Бейт-Сахуром связаны с библейским персонажем, с моавитянкой Руфью (Рут). Руфь вышла замуж за вифлеемца у себя в Моаве. Ее муж умер, и она пришла со свекровью в эти места. Когда наступила пора уборки хлеба, Руфь отправилась в поле собирать колоски за жнецами богатого сродника Боаза (Вооза). Он приютил ее и женился на ней. (Еврейские легенды добавляют, что Боаз немедленно умер, зачав сына, а Руфь прожила еще 200 лет и застала своего правнука, царя Соломона.) История Руфи показывает, что национальные проблемы решались межплеменными браками. Так, брак Руфи и Боаза стал заключительной главой книги завоеваний Иисуса Навина.
   «День поссорит – ночь помирит», – говорит русская пословица о сакральном таинстве, способном соединить двух людей. Можно сказать, что соитие иногда единственный выход из тупика в отношениях между людьми – и между народами. Джордж Майкс, несколько подзабытый автор бестселлера «Как быть иностранцем», посетил несчастный Кипр в 1950-х годах, задолго до раздела и гражданской войны, и увидел источник его бед в излишней добродетели дев и жен. Там, где люди слишком серьезно относятся к девичьей невинности, мужчины неизбежно затевают войны, писал этот остроумный венгр. Преклонение перед невинностью и честью характеризует статические, застывшие общества; и наоборот, половая свобода отличает общества в состоянии динамического развития и революции. Рыцари Средневековья преклонялись перед невинностью и ценили честь превыше всего, но Возрождение с его Бокаччио и Рабле увлеклось плотской любовью, как «дети цветов» в шестидесятые годы прошлого века. Пуританизм и застой против секса. Тому свидетели библейский Эзра (Ездра), королева Виктория, Сталин и современная Америка (если бы не было СПИДа, они бы его придумали). Революция и динамика – за секс, и тому свидетели Руфь из Моава, Александра Коллонтай и Америка 1960-х годов.
   Точнее всех выразил это Джеймс Джойс в «Поминках по Финнегану» каламбуром: «And the world is maid free». Освободить мир – значит избавить его от девственниц. Не случайно в Южной Африке в самый темный период ее истории секс между белыми и черными был запрещен законом. Не случайно пьеса «Палестинка» современного израильского драматурга Иегошуа Соболя, намекающая на возможность полового сожительства между евреем и палестинкой, вызвала бурю. В странах, где любовь между представителями разных общин была возможной, история складывалась менее драматично. Например, на Таити, где люди с примесью полинезийской крови просто называют себя таитянами. В Новой Зеландии, где практически не осталось чистокровных маори. В Бразилии, где возникло смешанное общество. Англичане утратили свои владения в Африке и Индии именно потому, что не смешивались с местным населением, в отличие от португальцев Мозамбика и Бразилии. (Впрочем, Вилли Далримпл рассказывает в «Белых моголах», что первые колонизаторы еще как смешивались и только прибытие англичанок положило конец этой лафе.)
   В современном Израиле крайне мало браков между евреями и палестинками, мало даже случаев изнасилования палестинских женщин. Казалось бы, грешно жаловаться, но, видимо, члены одной общины сомневаются в принадлежности другой к роду человеческому. Только русские, воспитанные в интернациональном духе, одинаково легко вступают в браки и с палестинцами, и с евреями. Как и на Кипре, немалую роль в сексизоляции играет религия. В Израиле не приняты гражданские браки, а еврейская религия запрещает смешанные брачные союзы.
   В древней Палестине существовали кдешот («посвященные божеству»), жрицы, служившие на ложе любви Астарте, а не Маммону. В полнолуние месяца Ав деревенские девушки выходили в виноградники искать счастья и свободы, как славянки в Иванову ночь. Молодоженов не призывали к мечу в те годы любви и вина, от которых остались у нас самые древние мотивы Песни Песней. Талмуд связывает этот праздник с именем провидца Эдо, которому Агнон посвятил повесть «Эдо и эйнам». В наши дни этот чудный праздник возрожден, и самый веселый город Ближнего Востока, бесшабашный Тель-Авив, гуляет 15-го числа месяца Ава всю ночь напролет.

Глава VIII Анархия – мать порядка

   Дорога Иерусалим – Рамалла проходит к западу от высокого холма, на вершине которого стоит огромный каркас недостроенного дома. Местные жители скажут вам, что это вилла короля Хусейна, которую так и бросили, когда вспыхнула Шестидневная война 1967 года. Грунтовая дорога взбегает на холм, прямо к небольшой военной базе, откуда открывается прекрасный вид на холмы, на Иудейскую пустыню вплоть до Мертвого моря и Иордана, и на запад – до самого Средиземного моря. На этом холме – Тель-эль-Фул – стояла древняя Гева, родина первого легендарного царя Израиля, предтечи царя Давида, царя Саула.
   Если посмотреть с холма на запад, можно увидеть напротив, в десяти километрах, высокую гору с минаретом на вершине. В старину ее называли Мон-Жуа (Mont Joie), гора Радости, ибо с нее паломники впервые видели Иерусалим. На ней зажмурил глаза Ричард Львиное Сердце, чтобы не увидеть Иерусалима, взять который ему не было суждено. Здание на вершине – мечеть, бывшая когда-то церковью крестоносцев. Она поставлена над «гробницей пророка Самуила», вели Неби-Самуэль, важной местной святыней. В здании – большой сенотаф, внизу – погребальная пещера, у основания горы бьет несколько источников. (По другой легенде, Самуил был похоронен в селе Рама, нынешнем Ар-Раме, чуть к востоку от дороги на Рамаллу. По третьей, село Рама – это нынешний Рантис.)
   С крыши церкви-мечети можно обозреть все окрестности, но святынь Иерусалима в наши дни не видно. Раньше вокруг мечети стояла деревня, которая сумела себя отстоять в войне 1948 года и погибла лишь в 1967 году. Уцелел только дом рядом с мечетью. Религиозные сионисты превратили часть мечети в синагогу. В этом не было бы беды, но армия взяла все под свой контроль. Теперь верующие мусульмане должны перед входом в мечеть подвергаться тщательной проверке, которую проводят израильские солдаты. Во дворе мечети караулят бронетранспортеры с пулеметами и джипы. Неби-Самуэль стал «оккупантом», как и Рахиль, мать Юсуфа Прекрасного.
   По Библии, именно Самуил и Саул положили конец израильско-ханаанской вольнице и основали государство. Самуил, чудесное рождение которого предвосхищает рассказ о появлении на свет Иоанна Крестителя, помазал Саула на царство. До коронации Саула население Нагорья обходилось без царя, жило по обычному племенному праву, отраженному в Торе. Но патриархальное равенство стало казаться людям старомодным. Они хотели царя – «как у всех» – и попросили Самуила найти им правителя. Пророк считал, что отказ от свободы – противоестественный шаг. Если б он знал басню Эзопа о лягушках, просивших у Зевса царя и получивших в правители аиста (по другой версии – водяную змею), рассказал бы ее. Он пытался переубедить народ, говоря, что царь отберет у них часть урожая, сыновей забреет в армию, а дочерей уведет в гарем. Народ ответил, что с царем на войне сподручнее.
   Библия не принимает мотивировку «внешней угрозы». Война с филистимлянами выдалась затяжной и опасной, но так ли уж необходимы были для ведения войны царь, постоянная армия, которых не водилось раньше? Горные племена прекрасно обходились без царя во время войны. Войско вел пророк или полководец, которому присваивалось звание «судьи» (шофета). По окончании войны судья возвращался к себе домой и никакой особой властью не пользовался. Войну вело народное ополчение, которое после боя расходилось по селам, к своим домам и виноградникам. Регулярная армия появилась только с возникновением монархии. Тогда же возникла «полиция» и прочие органы государственного принуждения.
   В моей любимой книжке Ленина, «Государство и революция», разбивается миф о том, что регулярная армия и полиция лучше, прогрессивнее народного ополчения. Обывателю непонятно, пишет Ленин, что такое народное ополчение (Ленин пользуется термином «самодействующая вооруженная организация населения»). Отвечая на вопрос о том, почему нужна постоянная армия – отряд вооруженных людей, отчуждающих себя от общества, – обыватель сошлется на усложнение общественной жизни, на дифференциацию функций и т. п. Обыватель времен Саула ссылался на пример прочих народов и на внешнюю угрозу. Ленин отметает эти «научные» ссылки и пишет, что в цивилизованном, развитом обществе «самодействующая вооруженная организация населения» (народное ополчение) отличалась бы своей сложностью и технической оснащенностью от примитивной организации стада обезьян, но такое ополчение было бы возможно. Подобной организации нет не потому, что она устарела, но потому, что она не устраивает правящую элиту.
   До 1948 года в кибуцах базировалось народное ополчение – Палмах (сокращение от плугот махац – штурмовые батальоны), – вооруженная организация населения, по крайней мере еврейского населения. После 1948 года первый глава правительства Израиля Давид Бен-Гурион распустил Палмах, основал регулярную армию и установил прозападный режим. Регулярную армию можно было использовать для различных авантюр вроде злосчастной Суэцкой кампании 1956 года или Ливанской войны 1982 года, в которых Палмах отказался бы участвовать. Регулярные части можно двинуть против палестинских крестьян, которых не берут в армию. В наши дни ни одна израильская партия не требует роспуска армии и создания вместо нее народного ополчения. Победило обывательское мнение, что армия – следующий шаг в развитии общественной самозащиты после ополчения.
   Когда-то у Израиля была армия, но сейчас у армии есть Израиль. Расходы на оборону чудовищны. Израиль тратит на нее (пропорционально) в пять раз больше, чем любая европейская страна, в три раза больше, чем США, и в двадцать раз больше, чем Япония. Половина военных ассигнований идет на покупку оружия в Америке, что делает Израиль лучшим другом американской «оборонки». Вторая половина тратится на выплату жалованья кадровым офицерам. Генералов в Израиле больше, чем в России и в Америке. Среднее жалованье генерала – четверть миллиона долларов в год. На пенсию с полным сохранением жалованья они выходят в 45 лет и тогда начинают вторую карьеру. Военные всегда против мира, на то они и военные. Для них мир – это удар по карману. Как сторожевой пес не может стать комнатной собачкой, так военные не могут пригодиться в мирной жизни. Они это чувствуют и стараются удержать страну на военном положении. Поэтому Израилю никак не удается добиться мира с соседями.
   Израильский разведчик с тридцатилетним стажем Рафи Ситон пишет в своих мемуарах, что израильское руководство постоянно отвергало все мирные инициативы арабов. Ситон рассказывает, что через его руки проходили предложения о мире и переговорах от Ясира Арафата в 1968 году – израильское правительство отказалось вести переговоры с «бандитом». Предлагал мир Анвар Садат в 1970 году – Израиль пренебрег этим предложением и только после Войны Судного дня (Иом-кипур) 1973 года пошел на уступки. Ливийский лидер Каддафи просил встречи в любом месте – израильтяне предложение отклонили. Личный посол короля Саудовской Аравии прилетал в Израиль – министр иностранных дел не счел возможным его принять. «Израильское общество не хотело мира», – заключает Ситон в своей книге «Упущенные возможности». Точнее, мира не хочет израильская военная элита.
   Израильское общество любит свою армию. Премьер-министры Израиля – генералы в отставке, как и министры. Генералы стоят во главе больших компаний. В правительстве Эхуда Барака было шесть генералов. Министр культуры – генерал, который в жизни не был в театре или был раз, в Вене, но не помнил, что видел или слышал. Министр туризма – генерал, который сумел запороть даже празднование миллениума. Министр транспорта – генерал, при котором пробки стали еще длиннее. Премьер тоже генерал. Впрочем, в Израиле не было хороших премьеров, военных или штатских.
   Армия – горб Израиля. Не знаю, есть ли средство от горба, кроме могилы. Один человек сказал как-то горбатому мудрецу Гевиа бен Пасисе: «Я тебе таких пинков отвешу, что выпрямлю, как струну». Гевиа ответил ему: «Значит, ты станешь великим врачевателем и сможешь брать солидную мзду»[7]. Когда-то я гордился своими красными ботинками и красным беретом парашютиста, гордился участием в войнах. Сегодня я отношусь с симпатией к тем, кто увиливает от воинской службы: молодым религиозным евреям, русским иммигрантам, нежным детям Тель-Авива. Если бы в Израиле была народная армия, если бы генералы получали жалованье, равное зарплате квалифицированного рабочего, мир, я уверен, уже был бы заключен.
   И не только армии не было в счастливые годы племенной вольницы. Не было тюрем и полиции. Если обывателю трудно представить себе общество без регулярной армии, то уж без тюрьмы – просто невозможно. Тем не менее обычное право Торы не знало таких странных и жестоких наказаний, как тюремное заключение. Тюрьмы не может быть без тюремщиков, полиции, центральной власти. Но виноградари и пастухи Нагорья не хотели быть тюремщиками и не могли содержать преступников. Они тратили силы не на строительство тюрем, но на посадку новых оливковых деревьев, разработку источников и оросительных систем.
   Люди не были ангелами и тогда. За преступление – а таковые случались – провинившийся платил добром либо жизнью или бежал в города-убежища. Тора установила несколько городов, где мог укрыться совершивший неумышленное убийство и где его не достала бы рука мстителя. В наши дни либералы борются повсеместно против смертной казни, принимая тюремное заключение за цивилизованную меру наказания. Смертная казнь представляется им варварским обычаем. Никого не удивляет, когда один судья в сегодняшнем Иерусалиме за полдня работы лишает людей нескольких сот лет жизни, хотя по простой арифметике это равносильно убийству двух-трех человек.
   Судьи до Саула приговаривали к смерти чрезвычайно редко, и приговор исполняли всем миром, забрасывая виновного камнями. И эта казнь представляется сегодняшнему обывателю варварским обычаем. Обыватель предпочитает платить наемному убийце, палачу, чтобы тот свершил за него кровавое дело. Во времена Судей народ голосовал за смерть не поднятием руки, не выкриками, а прямым участием в казни. Не сомневаюсь, что это удерживало многих. Одно дело – осудить оппозиционера на партсобрании, а другое – взять камень и собственноручно убить его.
   На этом сыграл Христос, спасший согрешившую женщину словами: «Кто без греха, пусть первым бросит в нее камень». Когда казнь исполняется авторитарно, палачом во имя царя, а не народом во имя справедливости, спасения ждать не приходится. Так, Иисуса распял римский палач, состоявший на жалованье у прокуратора. Народ, конечно, мог кричать: «Распни его!», но сам за камни не взялся – иначе не было б нужды обращаться к прокуратору.
   Убийство было делом редким еще и потому, что работал механизм естественного возмездия. Месть предпочтительней хотя бы оттого, что она позволяет обойтись без палачей и дорогих и аморальных формальностей. Закон Торы ограничивал возмездие виновным (освобождая от ответственности его семью), так древние израильтяне избегали затяжной кровной мести вроде корсиканских вендетт. В наши дни феллахи и бедуины, верные этому обычаю, прибегают к сульхе – межклановому примирению, когда возникает опасность большого кровопролития.
   Современное государство старается сохранить за собой монополию на убийство, даже если это противоречит здравому смыслу. Несколько лет назад в Германии женщина застрелила убийцу и растлителя своей малолетней дочери, который смог отвертеться от наказания. Она угодила в тюрьму, хоть в глазах народа была героиней. Во времена Судей, да и в наши дни в любой палестинской деревне, ее поступок считался бы естественным. Я не боюсь признаться, что мне месть убийце по закону Торы и Корана кажется более человечной, чем лишение его свободы государственной машиной, коль скоро не хватает великодушия на евангельское прощение. И если даже – предположим на минуту – у этой машины есть свои преимущества, цена ее содержания все равно слишком велика для общества: за нее платят ущемлением свободы для всех.
   Лозунг «закон и порядок» превращает нас всех в рабов. В Израиле нас обыскивают по нескольку раз в день – при входе в каждое общественное здание. Суд поддерживает любое полицейское насилие. В Америке, этой модели западного общества, полицейская жестокость давно стала нормой. Убийства невиновных, избиение арестованных, ложь на суде – таков лик современной полиции, пишет «Нью-Йорк таймс».
   Израильские либералы защищают суд от нападок религиозных евреев. Но, правду говоря, суд не стоит защиты. В Израиле нет суда присяжных, нет народных заседателей. Решения принимают профессиональные судьи, принадлежащие к одной социально-этнической группе. Израиль не исключение: в любой стране Запада суды находятся в руках правящего меньшинства. В Америке черные автоматически попадают в тюрьму за преступления, за которые белые получают условный срок.
   Суд в Израиле активно используется для политических целей. Стоило восточным евреям найти своего лидера, как его сажали. Так произошло с Аароном Абу-Хацерой, отпрыском знатной марокканской семьи. В первый раз суд дал осечку и оправдал Абу-Хацеру, прокуратура добилась передачи дела в другой суд, и он был осужден. Затем этот же метод был применен против Арье Дери, которого судили десять лет, прежде чем смогли засудить.
   В 2000 году были оправданы члены так называемой банды МААЦ, просидевшие по 15 и более лет в израильских тюрьмах. Они освободились, потому что выяснилось: их признания выбиты под пытками. Члены «банды МААЦ» были молодыми восточными евреями. Им, как правило, дают куда более значительные сроки, чем европейским евреям.
   За убийство еврейского ребенка палестинец получает пожизненное заключение. Может, и этого мало. Но за убийство палестинского ребенка еврей получает шесть месяцев условно, как Нахума Корман, убивший одиннадцатилетнего Хилми Шуша из села Хусан на глазах прочих мальчишек села. Судья приговорил его к штрафу и шести месяцам общественных работ.
   Государство слишком часто вмешивается в нашу жизнь. Почему мы обязаны пристегиваться в машине? Даже если это хорошо и полезно, неужели нельзя оставить нам минимальную свободу выбора? Почему можно продавать водку, но не марихуану? Почему нельзя ходить где вздумается и курить где захочется?
   Летописец завершает описание вольных дней Израиля словами: «Тогда не было царя в Израиле, каждый поступал так, как считал правильным» (буквально «человек правое в глазах своих творил»). Последующая привычка к государству и его руководству привела к переосмысливанию этой фразы. Выражение «правое в глазах его творить» стало в современном иврите синонимом анархии и смуты. Но если вспомнить проповедь Самуила и последующий опыт «государственного строительства», можно понять, что слова эти правильнее произносить с ностальгической дрожью в голосе.
   Народ забыл слова Самуила. Самый бедный еврей, живущий в муниципальной крошечной квартирке в трущобах, все же считает, что Израиль – его государство, а палестинец из села мечтает о своем государстве в Палестине. И тому и другому невдомек, что любое государство не за них, но против них, и за их счет. Однако величайшее открытие марксизма, лаконично сформулированное Лениным в «Государстве и революции», сводится к тому, что государство не всегда было и не всегда будет.
   Немногие «положительные» функции государства – помощь бедным, образование (как и дело обороны) – лучше были бы исполнены «самодействующей организацией населения». Функции эти внове государству, но именно они привели к нынешнему ренессансу этатизма. Государство старого типа, государство Саула и Давида, не претендовало на заботу о благоденствии общества: царь брал мужчин в свое войско, а женщин – в гарем. В наши дни государство, тратящее все деньги на ракеты и атомные бомбы, не вызывало бы энтузиазма, поэтому «для отмазки» оно взяло на себя полезные функции.
   Победа социал-демократии в странах Запада привела к созданию системы медицинской помощи, социальных льгот, всеобщего бесплатного образования. В блистательные 1960-е годы идея «всеобщего благоденствия» достигла кульминации, а с ней пришли и высокие налоги. Государство стало выполнять роль предпринимателя и покровителя, которой не играло со времен Древнего Египта. Это в речных цивилизациях государство было главным предпринимателем и собственником.
   Рост налогов и развитие системы социальной помощи наделили чиновников реальной властью и создали дымовую завесу, прикрывающую ответ на вопрос: куда же идут деньги? Гуманисты, социал-демократы и лейбористы 1960–1970-х годов выдали человечество головой государству, когда возложили на чиновничий аппарат исполнение функций, связанных с благосостоянием граждан, вместо того чтобы требовать передачи этих функций самодействующим организациям населения – коммунам.
   Народу инстинктивно не понравилось усиление власти государства, и на этом сумели сыграть правые. Под знаменем ограничения налогов и власти государства в США победил Рональд Рейган, в Великобритании – Маргарет Тэтчер. После этого выяснилось, что правые хотят ограничить налоги за счет сокращения полезных функций государства. При Рейгане расходы на образование упали, но фантастические суммы были направлены военно-промышленному комплексу на создание системы космического оружия. Бюджет не был сокращен.
   Итак, социал-демократы способствовали усилению государства, а правые использовали новую мощь аппарата для традиционных целей – поддержания «закона и порядка» и развития военно-промышленного комплекса. Дважды в конце XX века два ведущих политических движения Запада провели избирателей: сначала социал-демократы, облегчившие положение бедных руками государства и давшие власть бюрократии, а затем правые, урезавшие всё, кроме военно-полицейских расходов, и раздувшие их до бесконечности.
   Понижение налогов не приносит желанных плодов. При сокращении штатов в израильских больницах и в калифорнийских школах в первую очередь увольняли медсестер и учителей, а чиновный персонал почти не страдал. Когда урезали бюджет Министерству просвещения Израиля, оно платило зарплату чиновникам, а не учителям. До тех пор пока просвещение, медицина, социальная помощь не перейдут в руки людей, не помогут никакие реформы в рамках государства.
   В Израиле налоги идут на оборону, возврат долгов, в карманы приближенных к власти. Пособия на детей, по болезни, по старости так малы, будто подоходный налог составляет всего четыре процента, а не сорок. Если и существуют страны, где людям нет никакого смысла платить налоги и содержать государство, так это Израиль. Израильтяне и стараются не платить. Видимо, нечто подобное предчувствовал пророк Самуил, когда отговаривал народ от избрания Саула на царство.

Глава IX Война Нагорья с Побережьем

   В то время как в Нагорье сложилась своя жизнь, довольно бедная и простая, на Побережье торжествовала цивилизация. В XI веке до нашей эры в Яффе и Ашдоде шумели «дискотеки», гуляли «туристы» из великих держав и вино текло рекой. Там проходил торговый путь Египет – Междуречье. Жителям Нагорья, которых Библия называет «сынами Израиля», не удалось добраться до равнины и моря. Со своих гор они только поглядывали на праздник жизни внизу. К слову, и потом горные царства Иудея и Израиль так и не получили выхода к морю.
   Но в горах росли оливы и виноград. Поэтому, говорит Библия, жители Побережья завоевали Нагорье и покорили местные племена. Легендарным героем, отстаивавшим независимость Нагорья, был Саул, царь из рода Вениамина. Рассказы о его бранной славе связаны с уделом Вениамина, их действие происходит в восточном, диком и прекрасном, краю, нависающем над пустыней. Эта окраина Нагорья не знала перемен до наших дней.
   Возле Тель-эль-Фула, Сауловой столицы, свернем к востоку, на Анату (названную так в честь древней ханаанской богини Анат), не очень красивое село. Оно оживает зимой, когда зеленая трава покрывает голые холмы. Аната – село пророка Иеремии, где и по сей день указывают на его гробницу. (Она принадлежит Русской православной церкви.) Когда Иерусалиму угрожала вавилонская армия, Бог подтолкнул Иеремию пойти и купить участок земли в селе. Иеремия пошел, полагая, что война закончится по-доброму. Но он ошибался – Бог отослал его в Анату (Анатот, Анафоф) подальше от беды. Иеремия был единственным праведником в Иерусалиме, как Лот в Содоме, и Бог не мог отдать город вавилонянам, не позаботившись о пророке.
   Премьер-министр Эхуд Барак чуть было не передал Анату под палестинский контроль. (Впрочем, он «чуть» не заключил мир с сирийцами и палестинцами, «чуть» не пустил общественный транспорт по субботам, «чуть» не привел Израиль к благосостоянию.) Но поселенцы возмутились, ссылаясь на Иеремию, и Барак уступил. Тогда, по-моему, впервые средний израильтянин узнал о селе Аната и о гробнице пророка Иеремии.
   Неподалеку – глубокое и дикое Вади-Сувенит. С двух сторон его уже три тысячи лет смотрят друг на друга два села, Джаба (Гева) и Мухмас (Михмаш), и две крутые скалы – Свет и Тьма (Боцец и Сене по Библии и Басса и Дамусие ныне). Здесь Ионафан, сын Саула и друг Давида, один из самых прекрасных и трагических героев Библии, совершил свой подвиг. В Геве, над утесом Боцец, стояли «бану Исраиль» во главе с Ионафаном, а в Михмаше, над утесом Сене, – филистимляне (1 Цар. 13–14). Я люблю эту повесть за скромные масштабы царств и военных действий в те дни.
   Филистимлянами Библия называет жителей Побережья. То был народ «технически развитый», владевший колесницами, конями, мечами и копьями. Они сносились с заморскими странами, строили порты, располагали прекрасными землями равнин. За ними были цивилизация и богатство. У племен Нагорья, где растет лоза и маслина, не имелось своей техники, искусством ковки металла они не владели, а филистимляне старались избежать утечки «технологических секретов». Лишь Саул и Ионафан были вооружены мечами.
   Дихотомия «Побережье – Нагорье» была и осталась основной для Святой земли. На Побережье легче образоваться развитому, динамичному государству с современной техникой, но в возникающем противостоянии победа остается за жителями Нагорья, коренными крестьянами-горцами. Джордж Глабб-паша, командовавший Арабским легионом, сравнивал крестьян Нагорья с шотландскими горцами, стойкими и упорными воинами. Действительно, на Побережье сменялись филистимляне, финикийцы, эллины, римские имперские наместники, крестоносцы, но в Анате и Хизме, в Джабе и Мухмасе сидели все те же горцы, отцы которых входили в ополчение Ионафана.
   Чтобы понять подвиг Ионафана, лучше прийти с филистимлянской стороны, со стороны Мухмаса-Михмаша. На отшибе стоит школа для девочек, а дальше начинается крутой спуск в вади – скала Сене (Дамусие). Напротив – чуть менее крутой утес, меж ними пропасть. Можно понять, что филистимляне не опасались атаки со стороны Гевы, где стояли воины Саула и Ионафана. Оставив дружину в селе, Ионафан с оруженосцем спустился в вади. Филистимляне стали дразнить его: «Ну-ка, поднимись». К их изумлению, он вскарабкался, цепляясь руками и ногами за еле заметные неровности, вверх по круче Сене и задал жару врагам.
   О войнах израильтян с филистимлянами можно прочесть в историческом романе «Самсон Назорей», написанном (по-русски) Владимиром Жаботинским, блестящим журналистом, переводчиком, масоном, основателем «ревизионизма», правого крыла сионизма. Когда этот роман вышел в новом переводе на иврит, критик газеты «Давар» заметил любопытную параллель: Жаботинский, писавший в дни английского мандата и боровшийся против него, осовременил исторический материал (у него Самсон наступает на кактус опунцию, называемый в Израиле саброй, хотя кактус этот появился в Палестине куда позднее), и подразумевал под филистимлянами англичан, а под израильтянами – евреев. Однако современный израильский читатель воспринимает этот роман как описание апофеоза борьбы палестинцев: просвещенные филистимляне, пришедшие из-за моря, владеющие современным оружием и передовой техникой, живущие на Побережье и вторгшиеся на Нагорье, напоминают сегодняшних израильтян, а коренные жители Нагорья, уверенные в завтрашнем дне, в том, что их привязанность к земле пересилит техническую мощь пришельцев, – нынешних палестинцев, жителей Нагорья наших дней.
   Современные палестинцы зачастую соглашаются с навязанной им трактовкой и называют себя «потомками филистимлян». Однако в глухих селах Нагорья, в глубинке Иудеи, от Мухмаса до Яты в горах Хеврона, живут потомки воинов Саула и Ионафана, хотя бы потому, что большого притока населения там не было.
   Мухмас – маленькое процветающее село, со старомодным шармом и новыми домами. Огромные новые каменные дома, обставленные современной мебелью, настоящие виллы, как в Кесарии. Откуда изобилие? Тут, на краю пустыни, урожаи не могут его принести. Процветание, как выясняется, пришло из Америки: мухмасцы едут туда на заработки, шлют домой каждый трудовой доллар и своими силами строят дома на своей земле. Принимавший нас Хасан, местный паренек, приехал домой в отпуск. Он моет посуду в рыбном ресторане в Лос-Анджелесе и отсылает свой заработок домой, в Мухмас.
   С другой стороны вади, из Джабы-Гевы, по крутому обрыву тянется тропинка к источнику Эйн-Сувенит, этой жемчужине, которую не так-то легко найти. Прямо у тропы на большом камне есть надпись на иврите: «До источника пять метров». Если хорошенько поискать, вам удастся обнаружить крохотный ключ, бьющий в маленькой пещере, которая круто уходит под землю в расселине между скал. В пещере хватает места для одного человека, и ключ образует крохотное озерко на дне. Вкус воды райский, он искупает все муки поисков. Это один из моих любимых источников, хотя бы потому, что добраться до него трудно. Людей там мало. Пока найдешь его – можно умереть от жажды. И потому он представляется мне идеальным «родником в пустыне», как Эйн-Тапуах – идеальным «деревенским родником».
   В этом вади до 614 года жили монахи, но от тогдашней лавры Св. Фирмина практически ничего не осталось, кроме нескольких камней с северной стороны ущелья, напротив родника, в месте, теперь называемом Эль-Алейлиат. В пещерах можно заметить приметы жилья: камнями заложенное устье, опоры, печи, углубления в стенах. Некоторые из них, видимо, остались от монахов обители Св. Фирмина. Самая большая пещера находится за Эйн-Сувенит. В ней водятся нетопыри. И местные жители считают, что она тянется аж до Тиверии или до Иерусалима.
   Победы Саула не помогли ему. Его славу затмил Давид, на чью сторону перешел и пророк Самуил. Обычно современные израильтяне сочувствуют Саулу: пророк-де предпочел Давида потому, что тот был юн и послушен, в отличие от самовластного Саула, не позволявшего вить из себя веревки. В современном Израиле с его растущим клерикализмом интеллигенция, усматривающая в этом рассказе конфликт между раввинами и светской властью, отдает свои симпатии Саулу, а не пророку, тем более что и грех царя для нас не очевиден.
   А грех Саула состоял вот в чем: вместо того чтобы послушаться веления Бога, высказанного устами пророка, он предпочел поступить по совести. За это Саул был примерно наказан, чтобы ни у кого не оставалось сомнений: наши представления о морали должны уступать Божьей воле. Для того чтобы заострить конфликт, Библия описывает экстремальную ситуацию. Пророк приказывает Саулу вырезать под корень вражеское племя амалек, не щадить ни женщин, ни детей, ни животных. Саул учиняет порядочную резню, но милует пленных женщин. Пророк лишает его царского венца за нарушение Божьей воли.
   (Талмуд, составленный в IV веке, оценивает этот рассказ в свете новой морали, и говорит, что Саул лишился царства потому, что был безупречен. Народ Израиля не заслуживал такого замечательного царя.)
   Рассказ о Самуиле и Сауле лишь введение в замечательный цикл рассказов о грозном вожде Давиде и созданном им царстве. Библия повествует о том, как пастух Давид из Вифлеема затмил Саула, победив Голиафа. Пророк Самуил перешел на сторону Давида. Звезда Саула закатилась, а звезда Давида взошла.
   Так на протяжении жизни нескольких поколений выяснился главный недостаток единой власти. Пока не было царя и государства, различные племена Святой земли могли жить мирно, каждое на своем месте, время от времени помогая друг другу. С возникновением государства племена стали бороться за контроль. Давид и Соломон, радевшие будто бы за весь народ, больше пеклись о колене Иуды, к которому принадлежали. Поэтому при сооружении Храма Израиль был обложен тяжелыми налогами, а Иудея не страдала от их бремени. Это и привело к расколу между северными и южными коленами.
   Из библейских историй можно извлечь урок. В государстве с неоднородным населением нельзя допускать перетягивания одеяла и гегемонии одной группы. Тогда, как и сейчас, каждый край, каждая община хотели жить по-своему. В наши дни в Палестине идет упорная борьба за власть и влияние между различными общинами. Причем их вовсе не две (евреи и палестинцы), как утверждают сионисты, а с десяток: христиане и мусульмане, феллахи и бедуины, «израильтяне» и восточные евреи, «богобоязненные» и русские. Пока что власть в Палестине, к западу от Иордана, находится в руках «израильтян» (довоенных колонистов и их потомков), но ее дни сочтены. Идеальным выходом было бы не создание уравновешенного центрального правительства, но восстановление веселой мешанины времен Судей. Этот путь был обрисован Марксом в работе «Гражданская война во Франции» (1871), где он писал о Парижской коммуне. Коммуна была диалектическим возвратом к местному самоуправлению и отказом от центральной власти.
   Если бы Палестина стала конфедерацией малых коммун – местных советов, – не было бы и спора о господстве в стране. Тогда марокканцы Бейт-Шеана, христиане-палестинцы Бейт-Сахура, русские иммигранты Ашдода сами решали бы свою, и только свою, судьбу. Библия подтверждает, что невозможно долгое время править другим народом. Одно неприятное решение – раздел – было опробовано после смерти Соломона. И с начала XX века по сегодняшний день к нему прибегают всё чаще и чаще, со все более катастрофическими последствиями. Распались Оттоманская, Австро-Венгерская и Британская империи, Югославия и Советский Союз, на грани распада Бирма и Ирак, совершился раздел Кипра и Палестины… На мой взгляд, раздел, как и развод, совершенно нежелательный выход из положения.
   Разделу есть альтернатива – переход не к крупным племенным объединениям Израиля и Палестины, но к малым местным, занимающимся своими, местными, единственно важными делами. Идея национальных государств, победившая в Европе XIX века и в XX столетии дошедшая до самых дальних уголков третьего мира, не смогла решить проблемы Кипра, Палестины, Ирландии. Зато она породила нацистское государство. Социал-демократы и социалисты не поняли главного и неожиданного урока Коммуны: решение национальных проблем лежит на пути решения проблем социальных; учреждение местных коммун снимает вопрос, чьим – турецким или греческим – должен быть Кипр, чьей – еврейской или арабской – должна быть Палестина.

Глава X Цвет Израиля

   Наследник древнего Шхема (Сихема), Наблус, ароматной ладанкой лежит в ложбине меж двух гор, Гаризим и Эйваль, по сказанному (Песнь Песней 1): «Как мирра мне милый мой – спит меж моих грудей». Меж грудями гор проходит дорога, расходясь на Калькилию к западу, Дженин к северу, Амман к востоку и Иерусалим к югу. Старинный город, Наблус изрыт кротовьими норами подземных ходов, этих старших братьев петербургских подворотен, как будто поколения трудолюбивых гномов проложили их под домами, соединяя базары, мечети и церкви. В касбе (старом городе) арочные ходы плавно перетекают друг в друга, создавая аркады и исчезая во мраке. Возле мечети Салахие крытые своды создают розу ветров. Взгляд тонет в их черном зрачке, запинаясь об арки.
   Арка – дань луне, она состоит из двух зеркальных полумесяцев. Полная луна породила римскую арку, заостренная исламская арка составлена из двух семидневных лун. В Наблусе можно найти арку на каждую фазу луны, на каждый день лунного календаря, и старательный студент, изучающий архитектуру, смог бы составить здесь полную историю арки.
   Этот древний город стал столицей Северного царства после развала державы Соломона. Слишком гордый и древний, чтоб покориться Иерусалиму, он обладал своими святынями и своим храмом. «Эмигранты» из Вавилона, которые реставрировали Иудейское царство в Иерусалиме, не пытались вернуть Шхем на прежнюю орбиту. И по сей день иудеи редко рискуют заглядывать сюда – обычно проскакивают Наблус на рысях, наглухо закрыв окна своих японских машин, чтоб граната или камень не залетели.
   Новая история Наблуса сложилась неудачно. Жители считаются гордыми и негостеприимными. Из-за древних римских бань их название – наблуси – стало синонимом мужеложца. Промышленности тут мало, отношения с военными властями самые неудовлетворительные. Несколько раз Наблус проявлял незаурядное мужество – в войне с Наполеоном, когда ополчение из Наблуса предвосхитило действия русских партизан, а потом в войне с египтянами. За легендарную стойкость в дни палестинского восстания, интифады, город получил прозвище Джабаль-эль-Нар – Огненная Гора. Он страшно пострадал. Разрушения еще не сгладились, но подлинная атмосфера арабского города, живущего своей, пусть и невеселой, жизнью, стоит того, чтобы в нее окунуться.
   В старом городе три мечети: Большая мечеть, бывшая церковь крестоносцев; мечеть Пророков, на месте которой, по легенде, похоронены десять сынов Иакова, предки северных колен Израиля, и Зеленая мечеть, поставленная там, где Иаков выплакал себе глаза после инсценированного братьями «убийства» Иосифа. Древности Шхема находятся в трех километрах к востоку от касбы, где торчит полураскопанный курган Тель-Балата. Холм зарос сорной травой. В траншеи, прорытые немецкими археологами, жители близлежащего лагеря беженцев Балата набросали мусор. Археологи-
   ческие раскопки в Шхеме остановились с началом Шестидневной войны и установлением израильского военного правления. Израильтяне предпочитали раскапывать места побезопаснее, более тесно связанные с иудейской традицией, вроде Масады.
   Несмотря на сор, руины древнего Шхема потрясают. Самая внушительная – огромная стена циклопической кладки, возведенная всухую, без строительного раствора, за две тысячи лет до нашей эры. Сохранились восточные ворота, в них можно войти и сегодня. В центре холма – площадка с колоннами, где, видимо, стоял древний храм Шхема Бейт-Баал-Брит, храм Господа Завета. Он был огромен, стены – в тридцать метров длиной, пятиметровой толщины – должны были производить внушительное впечатление. В центре рос огромный дуб – предок священных деревьев наших дней, о которых мы уже вели речь. У этого дуба – Элон-Морэ – Авраам построил алтарь. Самое название шхемского божества – Господь Завета – напоминает о Завете (союзе) Авраама с Господом. Судя по этой связи с Авраамом, можно предположить, что шхемский храм привлекал людей и процветал и в библейскую эпоху, а гегемония Иерусалима была скорее мечтой южан, чем реальностью.
   Шхема нет в перечне городов, завоеванных Иисусом Навитом, и это упущение красноречивее иного упоминания. Действительно, почему «сынам Израиля» не пришлось завоевывать Шхем? Видимо, там во время Исхода жили родственные израильтянам племена и завоевывать их не было нужды, считают некоторые историки.
   Со временем Шхем становится столицей Израильского царства. Два царства, со столицей в Иерусалиме и со столицей в Шхеме (потом в Тирце, а после в Самарии), иногда враждовали, иногда жили мирно. Северное царство было более развитым, поддерживало постоянные отношения с финикийцами, сирийцами, Месопотамией. Юг – Иудея – был более отсталым. Север оттеснял его и от торговых, и культурных контактов. Все же пророки свободно ходили и по Иудее, как стало называться Южное царство, и по Израилю, то есть по Северному царству.
   Древнее царство Израиля утратило свою независимость в 722 году до нашей эры и стало частью Ассирийской империи, а впоследствии – ее преемниц: Вавилонской, Персидской, Македонской, Римской, Византийской, Арабской, Оттоманской и Британской. Утрата независимости не смертельнее утраты девственности, и местное население свыклось с ней, так же как жители Твери – с присоединением к Московскому царству, а аквитанцы, провансальцы и гасконцы – с подчинением Парижу. Царство протяженностью в сто километров не могло сохранить независимость в нашем регионе.
   Ассирийцы и их непосредственные преемники – вавилоняне и персы – зачастую вывозили или переселяли знать и мастеровых из одной части империи в другую. Это был подлый, но понятный прием. Переселенцы могли рассчитывать только на империю, поскольку с местным населением они не ладили. Они даже не могли толком бунтовать – не знали страны и не ощущали связи с ней. С другой стороны, их таланты можно было использовать на благо империи.
   Тогдашние переселения значительно уступали «этническим чисткам» XX века, которые начались депортацией армян из Анатолии и продолжились массовой высылкой турок из Греции и греков из Турции. В 1944 году на восток покатились эшелоны с чеченцами, ингушами, крымскими татарами, а после войны миллионы этнических немцев были выселены из родных мест в Судетах, Пруссии, Померании и вывезены в Германию. Миллионы жителей Индии стали беженцами. Жертвой страшной «этнической чистки» оказались палестинцы в 1948 году. На наших глазах прошли массовые депортации на Балканах и в Африке. Армяне были «выдавлены» из Баку, а азербайджанцы – с занятых армянами территорий. Ничего подобного не происходило в прошлом, но не потому, что люди были лучше. До победы идеи «этнического государства» подобное просто никому не приходило в голову.
   Империи ограничивались куда более скромными действиями: они организовывали колонии отставных воинов, высылали в изгнание местную знать. Так македонцы, а за ними римляне получали землю в Палестине, так Российская империя заселила Грозный. Оттоманы селили верных им черкесов на границах империи. Ассирийцы держались в тех же пределах: после покорения Израильского царства они переселили его знать, ученых людей и ремесленников в месопотамские колонии. Но в целом этнический состав Северного Нагорья вряд ли существенно изменился. Лишь несколько тысяч из сотен тысяч были «уведены в плен», депортированы. Согласно местной традиции, они были вскоре возвращены.
   Их южные соседи, жители Иудеи, не сомневались, что к северу от их границ живут те же израильтяне. Во времена царя Хезекии (Езекии), уже после падения Севера, они звали северян к поклонению в Иерусалимском храме (2 Хрон. 30:10), не считая их иноземцами. Со временем на территории бывшего Израильского царства сложилась своя вера, которая порядком отличалась от иудейской, а население стало называться «самарянами» (или «самаритянами» – это «т» пришло в русский язык из греческого), по названию их столицы Самарии. Так русских называли «московитами». Когда-то все население Северного Нагорья было самарянским, но со временем и оно в основном перешло в ислам. Этот процесс шел медленно и завершился к XVIII веку. Самарянами по вере остались лишь члены семей священников.
   К этой маленькой секте принадлежит около пятисот человек. Их можно повстречать в Наблусе, в квартале Сумара, и на вершине священной для них горы Гаризим. Другая колония самарян есть в Холоне, среди рижских и виленских евреев. Они гордятся своим историческим прошлым и охотно рассказывают, что Зеленая мечеть Наблуса была когда-то самарянской синагогой. Рядом с ней, в касбе, самаряне жили до недавних времен, но несколько лет назад они вышли из касбы и поселились в западной части города, в квартале Сумара, в зеленом, застроенном виллами пригороде Рафидие. В Сумаре они живут дверь в дверь, окно в окно, образуя нечто вроде обширной касбы. Войти внутрь можно через ворота синагоги. За ними открывается лабиринт переулков в два метра шириной между вполне современными двух-трехэтажными домами.
   Самарянская синагога похожа на мечеть, и богослужение напоминает мусульманское (как еврейское богослужение в Стокгольме похоже на богослужение в лютеранской кирхе). Мы встречали субботу у самарян в Рафидие. Мужчины в красных фесках сидели на молитвенных ковриках, скрестив ноги по-турецки и обратив лица к молитвенной нише – не то к священной горе Гаризим, не то к Мекке. В нише лицом к молящимся сидел хазан (кантор), но все пели в один голос молитву, ничуть не напоминавшую о Вильне и Амстердаме. Время от времени падали ниц, как поступают мусульмане ежедневно и евреи в Иом-кипур.
   Мне было приятно сидеть меж ними в этой мечетеобразной синагоге: «туземные евреи» (как называют их наблусцы) были недостающим звеном между мной и палестинцами, дружелюбным Ближним Востоком. Ведь религия обычно отделяет сидящих на полу и носящих чалму от сидящих на стульях и носящих шляпы. Здесь и теологически было что-то связующее меня и Наблус.
   Самаряне считают себя прямыми потомками древнего Израиля, порвавшими с иудеями в глубочайшей древности, в XI веке до нашей эры. Свое название они производят не от города Самарии (Шомрона), но от слова шомрим – «хранители [Завета]». До того как Ковчег Завета оказался в Шило (Силоме), он стоял, согласно иудейской Библии, на горе Эйвал (Гевал), а согласно самарянской – на горе Гаризим. Затем, по иудейской Библии, ковчег перекочевал в Шило, а по самарянской – оставался на горе Гаризим, пока (в XI веке до нашей эры) среди потомков Аарона не возник спор, кто должен быть первосвященником: Узи бен Буки из дома Элеазара, сына Аарона, или его родич Эли (Илий) из дома Итамара, сына Аарона. Старший по возрасту Илий победил, перенес святыни в Шило, и первосвященство перешло к младшей ветви Ааронидов, потомкам Итамара.
   Перенос святыни в Шило является главной катастрофой самарянского культа, соответствующей разрушению Храма у иудеев. Потеря независимости в VIII веке до нашей эры прошла для них незаметно. Итак, самаряне, по их собственной версии, это те, кто остался верен горе Гаризим и дому Элеазара, когда прочие сыны Израиля поклонялись в Шило.
   О династической пертурбации в роду первосвященников рассказывает Иосиф Флавий: «Дом Элеазара служил перед Господом вплоть до дней Узи бен Буки, после чего первосвященником стал Илий из дома Итамара». Иосиф Флавий пишет, что после прихода Александра Македонского самаряне построили храм на горе Гаризим. Храм привлек иудейских священников, не принявших расистской концепции Эзры-книжника: как многие раввины наших дней, Эзра требовал прогнать тогдашних «русских жен». Прогнавшие остались в Иерусалиме, а отказавшиеся ушли на гору Гаризим. Храм был сожжен царем Иудеи Иоанном Гирканом из династии Хасмонеев.
   Современные самаряне отрицают это, говоря, что на горе Гаризим никогда не было храма, сама гора настолько свята, что в храме не нуждается. Видимо, таким образом эта община вытеснила из памяти травму разрушения храма. В наши дни археологи обнаружили руины храмового комплекса на горе Гаризим, который был построен по крайней мере за 100 лет до Александра Македонского. Археологи подтвердили, что храм был сожжен Иоанном Гирканом. Таким образом, традиционная иудейская точка зрения, по которой храм на горе Гаризим был построен в подражание иерусалимскому при Александре, оказалась несостоятельной.
   На месте храма византийский император Зенон построил в 484 году нашей эры внушительную церковь Богородицы. Сохранился ее восьмиугольный фундамент, обнесенный мощной стеной. Христианство плохо прививалось в Самарии. Немногочисленные паломники византийских времен, забредавшие в Самарию, рассказывали о враждебности самарян. Есть разногласия, что было раньше, яйцо или курица, возведение церкви Зеноном или восстание самарян, ранивших епископа Неаполиса. Подобный спор ведется и относительно работ Адриана в Иерусалиме: предваряли они восстание Бар-Кохбы или последовали за ним?
   К северу от церкви виден красивый малый пик Тель-аль-Рас. На нем в 135 году император Адриан построил храм Юпитера и монументальную лестницу, ведущую в город. Раскопки на Тель-аль-Рас вел Мак-Кормик в 1966 году. Он склонялся к мысли, что и более ранний храм самарян стоял там же. Но Ицхак Маген доказал в 2000 году, что забытый самарянами храм располагался на месте церкви Богородицы.
   После разрушения церкви возле нее был построен типичный палестинский вели с крутым куполом, где, по местной традиции, похоронен шейх Ганним, здешний уроженец и визирь Саладина. Мусульмане посещают его могилу и дают тут обеты. Иудеи считают, что это гробница Хаммора (Еммора) (Быт. 33:19), отца и градоправителя Шхема в дни праотца Иакова.
   К северу от развалин церкви – большая плоская скала. Согласно самарянской традиции, это Краеугольный камень, скала, на которой Господь воздвиг мир. Иудеи же считают, что Краеугольный камень находится в Иерусалиме, на Храмовой горе, под Золотым куполом. Чуть к востоку – другая скала, где, по самарянской традиции, Авраам приносил в жертву Исаака (иудеи считают, что заклание происходило на Краеугольном камне в Иерусалиме). Чуть к западу – Двенадцать камней. Когда сыны Израиля под водительством Иисуса Навина перешли Иордан «как посуху», они взяли с собой двенадцать камней в память о переходе и вступлении в Землю обетованную. Эти камни, согласно еврейской Библии (Нав. 4), были поставлены в Гилгале, к востоку от Нагорья, а по самарянской, тут и находится Гилгал. Хотя место обозначено, распознать камни нелегко.
   Самый интересный день для посещения горы Гаризим – канун самарянской Пасхи (самарянский календарь не совпадает с иудейским, христианским или мусульманским). В Пасху поездка на гору Гаризим похожа на путешествие в машине времени. В день Пасхи на самарян любо-дорого посмотреть, выглядят они парадно и экзотично. Молодежь в белоснежных праздничных одеждах, старики в халатах с оторочкой, первосвященник весь в зеленом, с тюрбаном на голове – мусульманские обычаи повлияли на самарян. Практически вся община собирается в этот день на горе, приезжают и самаряне из Холона. Они останавливаются в собственных домах – незадолго до Шестидневной войны король Хусейн подарил им землю на вершине горы, и они отстроили себе дачный поселок, где проводят лето, а то и весь год. После Шестидневной войны израильские военные власти помогли и самарянам Холона построить себе дачи рядом. Сейчас большинство самарян живет круглый год на горе. Они открыли ресторан, водят туристов и охотно беседуют о старине. Свое поселение на горе они называют Кирьят-Луза. Во время блокады Наблуса израильтянами самаряне смогли использовать свое стратегическое положение и помогали осажденному городу получать припасы, что радикально улучшило их экономическое положение.
   Израильтяне пытались их использовать в своих целях, но самаряне остались верны своим палестинским корням, и не проиграли. Сейчас они посылают своего представителя в палестинский парламент и пользуются хорошим отношением окрестного мусульманского населения. С иудеями они тоже не ссорятся и получают двойную помощь. Один из самых грамотных и разговорчивых самарян, Беньямим Цедака, живет в Холоне. Он всегда готов поговорить о самарянской вере.
   В начале ХХ века на всем свете оставалось всего 130 самарян, но сейчас эта маленькая секта «отдышалась», возникла даже проблема жилья для молодых пар. Все же у самарян видны следы вырождения. У многих заостренные птичьи лица – так Жан Гранвиль рисовал струльдбругов, бессмертных стариков, которых Гулливер повстречал в своем третьем путешествии. Это следствие браков между близкими родственниками – явление, неизбежное для маленькой общины, в которой уже несколько поколений мало дочерей и много сыновей и не разрешается жениться на иноверках. Самаряне Наблуса не женятся на иудейках, в отличие от самарян Холона. В последние годы они привезли вполне заметное количество невест из Украины, которые приняли самарянскую веру и прекрасно вписались в жизнь общины.
   Все самаряне собираются на Пасху на горе Гаризим. Первосвященник читает слова Торы, выговаривая их на древний самарянский, малопонятный израильтянам лад, и, когда он доходит до слов «и заколет агнца», совершается заклание. Женщины мажут кровью «агнцев» косяки домов и лбы всех общинников. На маленькой площадке вырыты глубокие ямы, выложенные камнями, вроде колодцев. Это «пещи огненные», в которых пекут туши баранов. Как только печи раскаляются, в них закладывают освежеванные бараньи туши на огромных деревянных вертелах, накрывают крышкой из травы и глины и оставляют на несколько часов, как в полинезийской глиняной печи. Дым костров и печей покрывает всю площадку, члены общины целуют друг друга в плечо и расходятся по домам, чтобы вернуться ровно в полночь. В полночь они открывают печи, вынимают баранов и едят с превеликой поспешностью, перепоясанные в путь, готовые к Исходу. С иноверцами – включая иудеев – они не делятся, так что и ждать не стоит.
   Отношения между иудеями и самарянами исторически сложились неудачно. Обе стороны старались как можно больше нагадить друг другу, не гнушаясь обращениями к имперской власти. Когда при царе Антиохе на иудеев обрушились гонения, самаряне живо отмежевались, и (по словам иудея Иосифа Флавия) послали Антиоху следующее послание: «Богу Антиоху Эпифану от сидонцев, живущих в Шхеме… нас винят, что мы сродни гнусным иудеям, которых постигла справедливая кара, но мы на самом деле выходцы из Мидии, Персии и Сидона. Мы чужды иудеям и их обычаям и просим, чтобы наш храм на горе Гаризим, который в настоящее время не имеет имени, был посвящен Юпитеру Эллинскому». Иосиф Флавий заключает: «Таков уж нрав самарян: когда иудеи в беде, они отрицают всякое родство с ними, но когда удача улыбается иудеям, они сразу говорят о своей связи и напоминают, что и они израильтяне и ведут свою родословную от Иосифа, Евфрема и Манассии».
   Иудеи, со своей стороны, устроили праздник, когда Иоанн Гирканский разрушил храм самарян. Но гораздо важнее для нас понять, как было положено начало вражде. Как увидит читатель, этот древний спор удивительно напоминает нынешний иудейско-палестинский конфликт.
   В 586 году до нашей эры вавилоняне покорили Южное царство – Иудею – и увели священников, ремесленников и знать в Вавилон. В Вавилоне и прочих больших городах со временем возникла новая религиозная община с названием «иудеи». Через много лет иудеи, считавшие себя потомками изгнанников, «вернулись на родину», подобно тому как освобожденные рабы «возвращались» из Америки на западный берег Африки, в Либерию. И хотя вавилонское разорение не повлияло на этнический состав населения – почти все оно осталось на месте, – после «возврата» уже ничто не было прежним. Реставрация была романтической идеей, и, как это нередко бывает с романтическими идеями, воплощение ее обернулось полной неудачей.
   

notes

Примечания

1

2

3

4

5

6

7

8

комментариев нет  

Отпишись
Ваш лимит — 2000 букв

Включите отображение картинок в браузере  →