Интеллектуальные развлечения. Интересные иллюзии, логические игры и загадки.

Добро пожаловать В МИР ЗАГАДОК, ОПТИЧЕСКИХ
ИЛЛЮЗИЙ И ИНТЕЛЛЕКТУАЛЬНЫХ РАЗВЛЕЧЕНИЙ
Стоит ли доверять всему, что вы видите? Можно ли увидеть то, что никто не видел? Правда ли, что неподвижные предметы могут двигаться? Почему взрослые и дети видят один и тот же предмет по разному? На этом сайте вы найдете ответы на эти и многие другие вопросы.

Log-in.ru© - мир необычных и интеллектуальных развлечений. Интересные оптические иллюзии, обманы зрения, логические флеш-игры.

Привет! Хочешь стать одним из нас? Определись…    
Если ты уже один из нас, то вход тут.

 

 

Амнезия?   Я новичок 
Это факт...

Интересно

В Антигуа «фиг» означает «банан».

Еще   [X]

 0 

Мы родом из СССР. Книга 1. Время нашей молодости (Осадчий Иван)

Автор книги – известный ученый, доктор исторических наук, профессор, Заслуженный работник культуры РСФСР, советник юстиции 1-го класса. Комсомолец с 1943 года. Коммунист с 1947 года.

Солдат последнего военного призыва. Многие годы отдал работе в комсомоле на Украине и Дону, в Приморье и на Кубани; во время военной службы в Советской Армии. Впоследствии – редактор городской газеты, секретарь горкома КПСС. Почти четверть века на преподавательской работе в Кубанском Государственном Университете: доцентом, профессором, заведующим кафедрой. На протяжении четырех десятилетий входил в состав правления Краснодарской краевой организации Общества «Знание», возглавлял научно-методический совет по общественно-политической тематике, вел активную лекционную пропаганду.

Год издания: 2010

Цена: 129 руб.



С книгой «Мы родом из СССР. Книга 1. Время нашей молодости» также читают:

Предпросмотр книги «Мы родом из СССР. Книга 1. Время нашей молодости»

Мы родом из СССР. Книга 1. Время нашей молодости

   Автор книги – известный ученый, доктор исторических наук, профессор, Заслуженный работник культуры РСФСР, советник юстиции 1-го класса. Комсомолец с 1943 года. Коммунист с 1947 года.
   Солдат последнего военного призыва. Многие годы отдал работе в комсомоле на Украине и Дону, в Приморье и на Кубани; во время военной службы в Советской Армии. Впоследствии – редактор городской газеты, секретарь горкома КПСС. Почти четверть века на преподавательской работе в Кубанском Государственном Университете: доцентом, профессором, заведующим кафедрой. На протяжении четырех десятилетий входил в состав правления Краснодарской краевой организации Общества «Знание», возглавлял научно-методический совет по общественно-политической тематике, вел активную лекционную пропаганду.


И. П. Осадчий Мы родом из СССР (Воспоминания и размышления)

   Книга издается в редакции автора и за его средства.

   Все права защищены. Никакая часть электронной версии этой книги не может быть воспроизведена в какой бы то ни было форме и какими бы то ни было средствами, включая размещение в сети Интернет и в корпоративных сетях, для частного и публичного использования без письменного разрешения владельца авторских прав.

Мы родом из СССР

   Мужественные и щедрые избирают первую; трусливые и жадные – вторую…
А. М. Горький

Книга первая. Время нашей молодости

Об авторе

   Солдат последнего военного призыва. Многие годы отдал работе в комсомоле на Украине и Дону, в Приморье и на Кубани; во время военной службы в Советской Армии. Впоследствии – редактор городской газеты, секретарь горкома КПСС. Почти четверть века на преподавательской работе в Кубанском Государственном Университете: доцентом, профессором, заведующим кафедрой. На протяжении четырех десятилетий входил в состав правления Краснодарской краевой организации Общества «Знание», возглавлял научно-методический совет по общественно-политической тематике, вел активную лекционную пропаганду.
   В качестве представителя Краснодарской краевой организации КПСС был избран в состав Подготовительного Комитета по созыву и проведению Российской партийной конференции и Учредительного Съезда Компартии РСФСР. Беспощадно разоблачал ренегат-предательскую политику Горбачева. Выступал с содокладом на Учредительном Съезде КП РСФСР. Руководил работой Подготовительного Комитета по проведению 2-го этапа Учредительного Съезда КП РСФСР, на котором был избран членом ЦК КП РСФСР. Работал в качестве консультанта и заместителя руководителя Центра научного анализа и политического прогнозирования при Секретариате ЦК КП РСФСР. После прекращения деятельности КПСС и КП РСФСР был инициатором создания и бессменным руководителем Общественного Объединения «В защиту прав коммунистов». Являлся координатором работы по подготовке к процессу в Конституционном Суде по делу о конституционности указов Президента РФ о приостановлении и прекращении деятельности КПСС и КП РСФСР. Выступал на процессе в качестве эксперта коммунистической стороны.
   Возглавлял экспертно-консультативный Совет при фракции «Коммунисты России» Съезда народных депутатов РСФСР.
   Входил в состав оргкомитета по подготовке и проведению II-го (восстановительного) Съезда Компартии Российской Федерации. Руководил программной комиссией Съезда. Неоднократно избирался членом ЦК КПРФ.
   Один из инициаторов создания Общероссийской Общественной Организации «Российские ученые социалистической ориентации» (РУСО) и её руководитель в 1994–2005 гг.; одновременно являлся редактором газеты РУСО «Буревестник» и книг, издаваемых учеными РУСО в эти годы.
   В настоящее время – Почетный Председатель РУСО.

Мы родом из СССР (От автора)

   Родился я в год десятилетия Великой Октябрьской социалистической революции и пятилетия Союза Советских Социалистических Республик. Эти два всемирно-исторических события, знаковые для всех поколений советских людей, жизнь которых была освещена идеалами Великого Октября, Советской власти, братства и дружбы народов, составлявших великую советскую семью, – Союз Советских Социалистических Республик.
   С безмерной гордостью советский человек, держа в своих руках «краснокожий», «молоткастый», «серпастый» советский паспорт, восторженно говорил строками великого советского поэта:
Читайте, завидуйте, —
                    Я гражданин
                               Советского Союза.

   На моих глазах, за годы жизни моего поколения, советская страна своими гигантскими достижениями во всех областях экономики, социальной сферы, науки, культуры, образования удивила и потрясла мир.
   Фантастический взлёт советской державы уже за годы двух первых советских пятилеток вывел её по общему объёму производства на первое место в Европе и на второе место в мире, обеспечил лидерство по производству многих важнейших видов промышленной продукции.
   Изумлённый мир назвал это «советским чудом».
   В 1936 году была принята новая Конституция СССР, по праву названная именем её главного автора «Сталинской». Весь мир признал её самой демократической во всей человеческой истории.
   Во всемирную историю навсегда вошёл немеркнущий подвиг Советского Союза, разгромившего фашистскую Германию и её союзников, отстоявшего не только свою свободу и независимость, но и спасшего всё человечество от фашистского порабощения.
   Союз Советских Социалистических Республик стал в глазах человечества бастионом мира и безопасности, светочем свободы и прогресса. Возродив за одну пятилетку из руин и пепла огромную территорию, опустошённую фашистским нашествием, советский народ твёрдой поступью двинулся вперёд, к новым великим свершениям, к новым высотам своего развития.
   Ярчайшим свидетельством этого стало событие, вновь изумившее мир: советский гражданин Юрий Гагарин первым в истории человечества вывел в космос космический корабль Советского Союза…
   Но не только героическими трудовыми и ратными подвигами раскрашена советская история, жизнь советского народа.
   Преобразования великой державы были не самоцелью, а в интересах и во имя человека.
   Уже в первые годы первой пятилетки была полностью ликвидирована безработица – позорнейшее наследие антагонистического, буржуазно-помещичьего строя, доставшееся нам от самодержавной России. Во всей своей последующей истории советское общество не только не знало безработицы, но и испытывало дефицит рабочих рук.
   «Виной» тому – грандиозное преобразование нашей великой державы, строительство сотен новых городов, многих тысяч промышленных гигантов, заводов, фабрик, гидроэлектростанций, железных дорог, водных каналов, освоение целинных земель и новых подземных сокровищ.
   В дореволюционной самодержавной России 4/5 населения было неграмотным. В среднем на образование жителя страны тратилось сорок копеек в год.
   В Советском Союзе уже в первое сталинское пятилетие была ликвидирована неграмотность и введено всеобщее обязательное семилетнее образование. Впоследствии советская страна перешла к осуществлению всеобщего обязательного среднего образования.
   В Советском Союзе были гарантированные права каждого гражданина на труд, отдых, бесплатное образование всех уровней и бесплатное медицинское обслуживание. На протяжении фактически всей советской истории в СССР была самая низкая плата в мире за жильё и жилищно-коммунальные услуги.
   Особую заботу советское государство проявляло о создании условий для счастливого, жизнерадостного детства и достойной обеспеченности старости.
   В СССР была создана жизнеспособная система детских лечебно-оздоровительных учреждений, спортивных школ и пионерских лагерей. Лечение и отдых советских людей обеспечивала широчайшая сеть санаториев, домов отдыха, пансионатов, туристических баз, путёвки в которые предоставлялись бесплатно или за символическую, доступную цену.
   После окончания второй мировой войны, в СССР, в первой из всех стран, принимавших в ней участие, уже в 1947 году была отменена карточная система на основные продовольственные товары, и, в последующем, на протяжении ряда лет сталинской эпохи ежегодно снижались цены на продукты питания и промышленные товары первой необходимости. На протяжении всей своей истории советское государство проявляло заботу об улучшении благосостояния советских людей, росте их заработной платы и реальных доходов.
   Каждый гражданин СССР был абсолютно уверен в своём завтрашнем дне, спокоен за будущее своих детей и внуков.
   Неудивительно, что советский народ среди всех народов мира выделялся стойким социалистическим оптимизмом, жизнерадостностью и жизнелюбием. Показателем этого был стабильный рост продолжительности жизни советских людей и народонаселения советской страны.
   Можно называть новые и новые факты, свидетельствующие об огромных достижениях советского государства во всех областях общественного развития и жизни советского гражданина, о советских реалиях, советском образе жизни, нравственном облике советских людей. Но лучше всего об этом сказал замечательный советский поэт-песенник Василий Иванович Лебедев-Кумач в своей знаменитой песне – величественной оде советской стране, любимой песне многих поколений советских людей:
Широка страна моя родная.
Много в ней лесов, полей и рек.
Я другой такой страны не знаю,
Где так вольно дышит человек.

От Москвы до самых до окраин,
С южных гор до северных морей
Человек проходит как хозяин
Необъятной Родины своей…

Наши нивы глазом не обшаришь,
Не упомнишь наших городов.
Наше слово гордое – «товарищ» —
Нам дороже всех знакомых слов.

С этим словом мы – повсюду дома, —
Нет для нас ни чёрных, ни цветных,
Это слово каждому знакомо, —
С ним везде находим мы родных.

Всюду жизнь привольно и широко,
Словно Волга полная течёт.
Молодым везде у нас дорога.
Старикам везде у нас почёт…

   Упаси Бог, кому-то подумать, что в советской стране текли «молочные реки», были «кисельные берега», и падала «манна с неба»… Или что нам, советским людям, всё доставалось легко и просто, подносилось на «блюдечке с голубой каёмочкой».
   На долю советского народа, особенно первых советских поколений, выпали неимоверные трудности, тяжелейшие испытания, невзгоды и утраты.
   Все гигантские успехи, немеркнущие подвиги и победы были достигнуты величайшим напряжением всех сил, самоотверженным трудом, невиданным героизмом и самопожертвованием советских людей. Даже полного достатка, необходимого для нормальной жизни, не было. А о роскоши мы и не думали, и не мечтали. Да и зачем она нам?
   Мы думали и заботились о том, чтобы жила наша родная советская страна, наша любимая Советская Отчизна, чтобы она была свободной и счастливой. Для нас было неписанным законом, что «выше счастья Родины нет в мире ничего».
   Повторю ещё и ещё раз, советский народ, особенно его первое старшее поколение, вошёл в историю как «народ-труженик», «народ-воин», «народ-герой», «народ-победитель». Разве это звание не самое гордое и самое достойное, о котором можно только мечтать?! Стиснув зубы и сжав кулаки, мы, советские люди, без стона, ропота и хныканья решали сложнейшие задачи нашего времени, одолевали жесточайшие трудности и преграды на своём пути и потому добились тех величайших достижений, которые не раз изумляли и потрясали мир.
   Каждый, кто причастен к советским свершениям, особенно к бесподобному, романтическому времени сталинской эпохи, с непреклонной гордостью говорит:
Это было со мной,
Это в нашей с тобой биографии.

   Сложная, трудная, жестокая судьба досталась советской стране, нам, советским людям, – первопроходцам в созидании самого светлого и справедливого социалистического общества, да ещё в состоянии «осаждённой крепости», в условиях постоянной военной угрозы со стороны хищнических империалистических государств. Но мы выстояли, «устояли против всех…»
   Потому что мы жили одной судьбой со своей единственной и незаменимой матерью – Советской Родиной, Союзом Советских Социалистических республик.
   Мы были слиты воедино. И потому были «радость общая и горе общее у моей земли и у меня».
   И потому каждый нормальный, обыкновенный советский человек умом и сердцем вторил строкам замечательной советской песни:
Не знаю счастья большего,
Чем жить одной судьбой,
Грустить с тобой, земля моя,
И праздновать с тобой…

   Не могло не прийти самое верное, самое точное и самое гордое название моей книги: «Я родом из СССР». Но когда об этом узнала моя семья, сестра, родные и близкие друзья-побратимы, многочисленные «товарищи по оружию», единомышленники, живущие одной судьбой, одними думами, – они решительно воспротивились: «Почему – „Я родом из СССР“? Ведь все мы родом из СССР». Железная логика! И я уступил. Вот так и родилось название «Мы родом из СССР».
   И памятью своей, и сердцем своим мы живём в том трудном, но удивительно прекрасном и счастливом советском времени, в той удивительно жизнерадостной и счастливой жизни, в той неповторимо прекрасной и счастливой стране, которую мы потеряли, – в Советском Союзе…
   И каждый из нас вслед за Валентиной Кичко повторяет заветные строки:
Кто в Израиль, а кто в Америку,
Бросив Родину, словно груз…
Ну, а мне бы – к родному берегу,
Мне бы снова в Советский Союз…

Время нашей молодости (Предисловие к первой книге)

Вспомним молодость – время трудное.
Мы плечом к плечу шли вперед,
И поэтому наша молодость
Раньше нас с тобой не умрет…
[1]

   Книги с таким названием могло не быть. По моему первоначальному замыслу, «времени нашей молодости» отводилась одна глава «Юность комсомольская моя». В своей основе она уже была написана. Но… в сентябре-октябре 2008 года пришлось отступить от этого плана и взяться за написание отдельной книги «Время нашей молодости», как первой части трехтомника «Мы родом из СССР».
   О том, что побудило меня круто изменить первоначальный замысел, и пойдёт речь ниже.
   В сентябре-октябре 2008 года в мою жизнь вторглись один за другим несколько телефонных звонков. Из разных мест нашей страны. И все по одному и тому же поводу – о предстоящем 90-летии Ленинского Комсомола. В большинстве своём на связь выходили старые комсомольцы – люди моего поколения, рядом с которыми прошла моя комсомольская юность. В их числе и те, с которыми мне не доводилось встречаться в последние два десятилетия.
   Первый звонок раздался 24 сентября 2008 года.
   – Я хотел бы поговорить с Иваном Павловичем или Ниной Тимофеевной.
   – Здравствуйте, дорогой Иван Васильевич. Очень рад Вашему звонку. Слушаю Вас…
   Я сразу узнал по голосу, что звонит Иван Васильевич Кулинченко, хотя не слышал и не видел его два десятилетия.
   – Я к Вам с поручением старых комсомольцев. Приглашаю Вас на 90-летие комсомола.
   – Сердечное спасибо. Всей душой с Вами, но приехать не смогу. Виной тому – недуги, «спеленавшие» Нину Тимофеевну. Да и меня тоже.
   Потом мы говорили с ним ещё почти полчаса: мне хотелось узнать о судьбе наших общих друзей и товарищей по работе в комсомоле, о его семье, о жизни. Несколько раз прощались и тут же снова продолжались вопросы – расспросы. Наконец, по-братски обнялись и простились…
   А я уже жил тем временем, когда свела меня судьба с комсомолом Брюховецкого района Краснодарского края. Первым секретарём райкома ВЛКСМ был тогда Дмитрий Денисович Матрошилов. Иван Васильевич руководил комсомольской организацией совхоза «Лебяжий остров», но вскоре был избран вторым секретарём райкома комсомола.
   Это было в 1955 году. Я тоже на той же районной комсомольской конференции был избран членом бюро райкома ВЛКСМ. Впрочем, об этом рассказано в книге. Здесь же скажу лишь, что работал я в Брюховецкой всего один год. Но какой это был год по насыщенности комсомольскими делами! Я и сейчас всё хорошо помню. И, как говорит об этом звонок Ивана Васильевича, – и меня помнят…
   Спустя сутки, позвонил сын Коля. Хотя для всех он уже давно Николай Иванович. Многие годы возглавляет Краснодарский краевой комитет КПРФ и депутатскую фракцию коммунистов в краевом законодательном собрании.
   А в юные школьные и студенческие годы, да и после, – активно работал в комсомоле. В моём архиве вместе с моими Почётными Грамотами комсомола, по чистой случайности, хранится и его Почётная Грамота, которой он награждён Краснодарским крайкомом комсомола в 1988 году, – к 70-летию ВЛКСМ.
   …Рассказал Коля о подготовке к комсомольскому юбилею в крае. Одно омрачает: нынешняя власть хочет «приватизировать» историю и славу комсомола, а нынешнюю молодёжь «приручить» к своим идеям и делам. Вот и «единороссы» готовятся к юбилею комсомола. Но только выхолащивают из него самую суть – Ленинскую, коммунистическую.
   Как тут быть? Ответ очевиден: бороться за историческую правду, за сердца, души и сознание молодёжи. За Ленинский Коммунистический Союз молодёжи…
   Вслед за сыном – мой «младший брат». Сразу возникает вопрос: какой брат? Ни в одной моей биографии, ни в одной анкете или книге нет даже упоминания о брате. Всегда называлась только сестра. Не было. А вот теперь есть. И объявился он в жесточайшие годы ельцинского безвременья, в самые мрачные годы жизни, когда у нас отнимали нашу Советскую Родину, советскую Жизнь, утверждая циничной ложью, произволом и кровавой диктатурой алчные, буржуазные «общедемократические ценности», отвергнутые трудовым народом России в октябре 1917 года.
   Зная, что мне трудно продержаться в этой жизни без братской помощи, он сказал: «Я буду Вашим младшим братом и постараюсь по-братски сделать всё, что в моих силах и возможностях, чтобы Вы смогли выстоять, выжить в этой смертоносной жизни».
   Я был до глубины души взволнован и благодарно принял руку «младшего брата». Одной строкой о нём не скажешь. Поэтому я решил написать специальный сюжет «Слово о „младшем брате“». Он – старый ленинградский комсомолец и в его биографии – работа секретарём райкома комсомола и в Ленинградском обкоме ВЛКСМ. Уже два десятилетия Виктор Осипович Лучин, доктор юридических наук, профессор, заслуженный деятель науки РФ, – мой верный и надёжный друг-единомышленник. Он и есть мой «младший брат».
   В тот же день ещё один звонок: Чибиряев Станислав Архипович. Старый комсомолец. Секретарь райкома комсомола в Нижегородской области. Потом – заместитель председателя Комитета молодёжных организаций СССР. Был на партийной работе. Затем – ректором полиграфического института. Возглавлял Всесоюзное издательство «Юридическая литература». В постсоветское время – декан юридического факультета Московского государственного университета землеустройства; ректор Академии водного транспорта. Сейчас – президент этой же академии. Доктор юридических наук, профессор. Учёный-марксист. Директор издательства «Былина», которым издано много учебников, книг, монографий, сборников научных работ российских учёных социалистической ориентации; более десяти лет являлся сопредседателем Центрального Совета РУСО – Общероссийской Общественной Организации «Российские учёные социалистической ориентации». Заслуженный работник культуры РСФСР, Заслуженный юрист РСФСР.
   …И я задумался: чем же мне отметить Юбилей Комсомола? Девяностолетие. Доживу ли до 100-летия? Всякое может случиться. Значит, надо сейчас отложить все дела и засесть за книгу о юности комсомольской моей, о времени нашей молодости…
   …Вспомнилось, как десять лет назад меня звали старые комсомольцы Приморья и нынешний первый секретарь Приморского Крайкома КПРФ В. В. Гришуков на 80-летие Комсомола. Даже все расходы брали на себя. Уговаривали: «Приезжай. Прилетай». Не смог. Тогда дел было невпроворот. А сейчас жалею… Теперь при нынешнем нашем с Ниной Тимофеевной нездоровье, такие расстояния уже не под силу.
   В 1954-м году я с непреходящей болью в душе уезжал из Приморья. А вот помнят же по сей день. Бывший первый секретарь крайкома комсомола Л. П. Шадрина (Субочева) навещает письмами, рассказывает о старых комсомольцах, живых (их всё меньше) и о тех, кого уже нет. Тот же Владимир Витальевич Гришуков постоянно напоминает о Приморье, приглашает, рассказывает о крае, о старых комсомольцах – ныне уже ветеранах КПРФ. Не забывает поздравить с советскими праздниками, с днём рождения.
   Трудно передать то волненье, которое я испытал, получив от Л. П. Шадриной, спустя сорок лет после моего вынужденного отъезда с Дальнего Востока, письмо-поздравление с Новым 1995 годом. Вот несколько строк из него:

   «От имени единомышленников-комсомольцев 40-50-х годов поздравляю Вас с Новым 1995 годом!..
   Рады были увидеть Вас по телевизору, когда Вы выступали на Съезде Компартии России, узнать, что Вы ведёте общественную работу, что Вы доктор наук и полны энергии и комсомольского задора. Рады за Вас и гордимся своим земляком…
   Привет от В. Д. Ключника, А. К. Перебейноса, Н. И. Костиной…»

   Приятно было узнать, что помнят о тебе, добрый след в памяти старых комсомольцев, оставшихся и в нынешние мрачные годы единомышленниками-коммунистами, что всё, сделанное тобой, принимается ими с пониманием и одобрением.
   Спустя немного времени я встретился с Лидией Павловной на Съезде российских учёных социалистической ориентации и был несказанно рад. Это была невероятно трогательная встреча.
   Председательствуя на Съезде, я предоставил слово делегату от Приморского отделения РУСО, учёному-коммунисту Лидии Павловне Субочевой (Шадриной). Только мне да В. В. Гришукову было известно, какие чувства испытывали мы, старые комсомольские друзья.
   Я остановил Лидию Павловну на пути к трибуне, у стола президиума Съезда… И мы обнялись… Более трёхсот делегатов и гостей Съезда замерли в недоумении. Понимая это, я обнародовал, что, сорок лет спустя, встретились старые друзья-товарищи по работе в комсомоле…
   Съезд взорвался громом аплодисментов…
   Ещё нагрянули воспоминания. Моя дальневосточная жизнь начиналась в Анучинском районе, в райкоме комсомола. Проработал там всего год. А спустя три десятилетия меня навестил в Краснодаре бывший первый секретарь Анучинского райкома комсомола Григорий Петрович Бойко. Заехал, возвращаясь из сочинского санатория. Какая волнующая, желанная, незабываемая встреча…
   Помнит далёкое Приморье. Работал там менее семи лет. А помнят более полувека…
   В Барвенково, моём родном городе, в 1944-м, уходя в Советскую Армию, простился я с бывшим фронтовиком-коммунистом, ставшим первым секретарём райкома комсомола, – Иваном Павловичем Пащенко и с его сестрой Зоей, моей соученицей-девятиклассницей, школьной комсомолкой. Но не забыли. Навестили после двадцати лет разлуки – уже в Туапсе…
   В конце 1948 года, на перроне Харьковского железнодорожного вокзала, отправляясь на Дальний Восток, я прощался со своими лучшими друзьями – курсантами Харьковского Военно-Политического училища пограничных войск Володей Кириковым и Николаем Воробьёвым, может быть, навсегда…
   Однако нет. Двадцать лет спустя, весной 1967 года, когда я работал секретарём Туапсинского горкома партии, в кабинет вошёл молодой генерал пограничных войск в сопровождении хорошо знакомого мне заместителя начальника КПП по политчасти, майора Суховея Ивана Афанасьевича:
   – Генерал-майор Кириков. Назначен начальником Новороссийского погранотряда, знакомлюсь со своим «хозяйством».
   Без помощи партийных органов в нашей работе не обойтись, – чётко, по военному, представился генерал.
   – Володя, дорогой, – только и смог сказать я.
   И мы надолго остались в крепких объятиях. Я пригласил его домой в гости, чтобы познакомить с женой и сыном, да и встречу отметить. Но он, тепло поблагодарив, ответил: «Не могу. В другой раз. Служба. Но с женой твоей, Ниной, я зайду познакомиться. Майор Суховей сказал мне, что она работает на хлебозаводе, рядом с КПП… А твоего десятилетнего сына я уже видел на КПП в окружении пограничников…»
   В тот же день Володя побывал на хлебозаводе, учинил там «девичий переполох» среди молодых работниц:
   – Нина Тимофеевна, какой молодой и красивый генерал приходил к Вам. Кто это? – долго восторгались они.
   …Рассказал Володя и о нашем общем друге – Николае Воробьёве: «Он тоже генерал, Начальник Политуправления пограничных войск Закавказского округа».
   Володя ещё несколько раз приезжал в Туапсе, но, к горькому сожалению, я уже ушёл «в науку», работал в Краснодарском пединституте, вскоре преобразованном в университет.
   Володя тоже недолго пробыл в должности начальника Новороссийского погранотряда. Его забрали в Главное Управления пограничных войск СССР, кажется, на должность начальника интендантского управления. А потом я узнал от пограничников горестную весть: «Генерал Кириков трагически погиб…» Обстоятельства гибели мне так и не удалось прояснить.

   На втором году моей работы в Туапсе в редакции городской газеты «Ленинский путь», в 1957-м году меня разыскал Иван Силионов, – в недавнем прошлом первый секретарь Ленинского райкома комсомола города Владивостока. После комсомольской работы, он ходил первым помощником капитана на кораблях дальнего плавания. По «ремонтным делам» его корабль бросил якорь в Туапсинском порту. И он при каждой возможности приходил ко мне в редакцию. Рассказчик он был необыкновенный, и журналисты с упоением слушали его изумительные рассказы о дальних плаваньях, виденных им странах и континентах, о тамошней жизни. Напоследок оставил нам «Странички из дневника», которые мы опубликовали в нашей газете.
   Я даже не помню, у кого он узнал моё местонахождение, но вот же разыскал старого комсомольского друга, чем очень порадовал меня…
   Во время одной из поездок в Кисловодск, в горкоме КПСС, куда я зашёл по каким-то «лечебным» делам, лицом к лицу встретился с бывшим первым секретарём Находкинского горкома ВЛКСМ, а затем заведующим отделом рабочей молодёжи Приморского крайкома комсомола Юрой Матвиенко. Мы были очень дружны в те далёкие комсомольские годы. И потому, спустя полтора десятилетия, оба были несказанно рады такой неожиданной встрече. Юра работал директором Кисловодского завода минеральных вод. И каждый раз, бывая на Кавминводах по «делам» сердечным или желудочным, я непременно навещал его. Воспоминаниям о былых комсомольских годах и последующей жизни и работе не было конца…
   Далеко не с каждым старым комсомольским другом судьба дарила мне встречи. Тогда на помощь приходила почта. Многие годы шли письма из Гродеково от Миши Клещевникова, бывшего второго секретаря Хасанского райкома комсомола. Из Лесозаводска, а впоследствии из Владивостока писал Володя Нахабо, в своё время сменивший меня на посту первого секретаря Хасанского райкома комсомола, после моего перехода на работу во Владивосток, в Приморский крайком ВЛКСМ…
   Во Владивостоке я жил в однокомнатной квартире с Мишей Избенко, журналистом «Тихоокеанского комсомольца». После, в должности редактора многотиражки китобойной флотилии «Слава», он бороздил моря и океаны. И слал письма и телеграммы со всех концов света…
   Георгий Семенович Новицкий, старый сибирский комсомолец, опытный дагестанский журналист, убежденный, несгибаемый коммунист и прекрасной души человек приехал в Туапсе несколько лет спустя после моего отъезда в Краснодар.
   Но память города обо мне навела его на мой след. В своих публикациях в городских, районных, краевых и центральных коммунистических газетах он рассказывает о многих героях и подвигах в истории Туапсе, особенно в годы Великой Отечественной войны. Роднит нас и комсомольская биография, и преклонение перед неповторимым подвигом всей жизни Николая Островского. Потому он часто навещает меня и письмами, и по телефону. В свои 88 лет продолжает жить идеалами комсомольской юности, верности социализму. Естественно, и в юбилейные дни ВЛКСМ мы обменялись с ним сердечными поздравлениями и добрыми пожеланиями.
   Двадцать девятого октября 2008 года из Туапсе позвонила моя единственная родная и любимая сестра Маруся – Мария Павловна:
   – Поздравляю с юбилеем Ленинского Комсомола. Мы вступили с тобой в комсомол в один и тот же день – в день рождения Сталина, 21 декабря 1943 года. Помнишь?
   – Отлично помню. На 101-й день после освобождения Барвенково от фашистов. Очень рад твоему звонку и поздравлению. И тебя сердечно поздравляю с 90-летием Комсомола. Хорошо бы дожить до его столетия. Этого желаю тебе! И сам буду стараться…
   – Передаю тебе поздравления от многих старых туапсинских комсомольцев. От Валентина Николаева – бывшего секретаря горкома комсомола и от Нины Петровны Бобченко – бывшего секретаря райкома комсомола. Они остались стойкими коммунистами.
   – Большое спасибо. Им тоже сердечные поздравления с юбилеем Комсомола от меня и Нины. Самые добрые пожелания всем, кто нас помнит…
   Но время безжалостно уносит из жизни моих старых и верных друзей.
   Двадцать девятого октября 2009 года сестра моя снова позвонила, чтобы поздравить уже с 91-й годовщиной Комсомола. И сообщила: девятого октября, за двадцать дней до очередной годовщины комсомола и своего 79-летия умер Валентин Николаев.
   С непреходящей болью в душе, пока живы, будем помнить его как руководителя Туапсинской городской комсомольской организации в 50-60-е годы и как настоящего коммуниста до последнего мгновенья жизни…
   В канун юбилея комсомола я получил книгу Ивана Григорьевича Шурыгина «Воспоминания о времени и о себе». Она имеет подзаголовок «Краткая история Краснодарского Главнефтеснаба РСФСР». Это объяснимо, ибо большую часть жизни Иван Григорьевич отдал нефтеперерабатывающей промышленности.
   Но автор посвятил книгу не только 70-летию Краснодарского управления Главнефтеснаба РСФСР, но и 90-летию Ленинского Комсомола. Это меня по-хорошему взволновало: только старый, истинный комсомолец и убежденный коммунист мог в нынешнее время сделать такое посвящение, отдавая дань Ленинскому Комсомолу за все, что дали ему комсомольские годы, что жило в нем на протяжении всей жизни. И я в два-три дня с глубоким интересом прочел книгу Ивана Григорьевича, чтобы найти в ней сюжеты, связанные с ВЛКСМ.
   Поскольку я уже жил «временем нашей молодости», то нельзя было оставить без внимания комсомольскую судьбу Ивана Григорьевича. Вступил он в комсомол в 1948 году, в год его тридцатилетия. И, значит, более полувека жил идеалами комсомольской юности. Строки книги Ивана Григорьевича высветили суть его души, которая в полной мере созвучна тому моему состоянию и настроению, с которым я писал книгу о времени нашей молодости. Не могу удержаться, чтобы не «тиражировать» в своей книге «исповедь» Ивана Григорьевича о комсомоле:
   «У воспоминаний есть одна особенность: как бы они ни были точны, вчерашний день все-таки всегда видится нам в свете дня сегодняшнего.
   Сейчас, когда в людях стало меньше доброты и сострадания, мы всё чаще и чаще вспоминаем своих товарищей по работе, по комсомолу, друзей, просто знакомых. Сколько в них было самоотверженности, доброты, сострадания к людям, как свято они понимали свой долг; чем больше трудностей, тем дружнее мы жили, делились всем, что у кого было, жили целеустремленно и плодотворно работали.
   Какая сила и поныне заставляет бывших комсомольцев ежегодно 29 октября, в день рождения комсомола, собираться тесным и родственным кругом. Сила прошедшей молодости, ностальгия по утраченному времени. Чудачество?
   Это сила общности и надвозрастного признания друг другу, сила комсомольского братства, крепкой дружбы и взаимного доверия.
   Комсомол привносил в нашу жизнь романтику, неистребимое желание помочь Родине во всем: покорении космоса, освоении целины, строительстве заводов и фабрик, прокладке новых железнодорожных магистралей, нефтепроводов, газопроводов, линий электропередач, самоотверженном труде на хлебном поле.
   Они были ключиками счастья, которыми часто открывали двери не только в неизведанное, но и в души тысяч юношей и девушек, способствовали… получению путевки в жизнь. И это не просто риторические, припудренные патриотическим пафосом слова, – это сама жизнь, которой без остатка отдали себя люди ушедшего века.
   Комсомолу, даже с учётом прошедшего времени, не в чем винить себя, ибо это был слепок партии, её „помощник и резерв“ и ему не в чем каяться».
   Сколько раз за два года моей работы над этой книгой, я вынужден был дописывать горестные строки: «Когда эти слова уже были написаны, пришла печальная весть о смерти…».
   Вот и сегодня, 5 июня 2010 года, я узнал, что 31 мая 2010 года, после тяжёлой болезни, на 77-м году жизни скончался Иван Григорьевич Шурыгин.
   Смерть, чаще всего, бывает неожиданной. Такой была она и на этот раз.
   С какой безграничной любовью и гордостью всегда рассказывал и писал в своей книге Иван Григорьевич о своей жене Людмиле Сергеевне, тоже «родом из комсомола», о детях своих – Лене и Сереже, о зяте Александре и невестке Наташе, о внучках Полине и Маше, о внуке Ване…
   Осиротели не только они, но и все мы, кто многие годы и десятилетия знал Ивана Григорьевича, и память о котором будет жить всегда в нашей памяти и сердцах наших…
   В последние годы в моей жизни нежданно-негаданно объявился «коллективный побратим», внимание и забота которого приносят мне радость, вдохновенье; умножают силы в борьбе за «выживание» с многочисленными бедами, недугами и проблемами нынешнего сложного, многотрудного, беспросветного времени.
   Таким «коллективным побратимом» стало для меня «Кубанское Землячество» – общественное объединение земляков-кубанцев в Москве. Мне было приятно от самого факта, что они вспомнили, нашли и «пригрели» меня. Я не коренной кубанец, но отдал этому прекрасному краю три с половиной десятилетия, лучшие годы своей жизни. Да и сейчас живу его тревогами и заботами. Ведь там – часть моей души: там сестра и сын, внучка – самые близкие и самые дорогие мои люди; там бесчисленное множество моих верных друзей – «товарищей по оружию»; там и могилы многих соратников моих – побратимов, имена и образы которых всегда со мной, – в памяти, в сердце, в душе…
   В «Кубанском Землячестве» много знакомых и знатных людей, работавших при мне в крае.
   Назову лишь несколько имён. И в первую очередь – бывших первых секретарей Краснодарского крайкома ВЛКСМ, ставших впоследствии партийными и государственными работниками: Александр Качанов, Леонид Зверковский, Николай Голуб, Виталий Сыроватко. Здесь и бывший первый секретарь Тимашевского райкома комсомола, а затем первый секретарь Брюховецкого райкома КПСС Анатолий Александрович Власенко, многие другие. Одни мне лично известны и причастны к моей судьбе – А. И. Качанов, В. Г. Сыроватко, А. А. Власенко. Других знал по должности, по их делам. Их трогательные поздравления в дни большого комсомольского юбилея очень взволновали меня…
   Можно вспоминать и вспоминать о друзьях-товарищах из той далёкой, незабываемой и прекрасной комсомольской юности. И о встречах с ними, многие годы спустя, как с самыми родными и близкими. Ибо такими остаются настоящие друзья-товарищи на всю жизнь.
   Замечательно сказал Константин Симонов:
Дружба настоящая не старится,
За небо ветвями не цепляется, —
Если уж приходит срок, так валится
С грохотом, как дубу полагается.
От ветров при жизни не качается,
Смертью одного из двух кончается…

   В подтверждение верности этих слов я уже назвал много примеров, но вспоминаются всё новые и новые имена.
   И я решил поведать о времени, в котором прошли мои комсомольские годы, о тех, кто был рядом со мной в той незабываемой жизни.
   Историю комсомола я знаю не понаслышке и не только по книгам и кинофильмам.
   Из 70 лет истории комсомола советской эпохи – 50 прошло при мне, с моим участием. Десятилетним пионером, председателем совета пионерской дружины семилетней школы, я прочёл лучшую книгу о комсомоле «Как закалялась сталь» Николая Островского, о первом поколении комсомольцев. И с того дня моей главной мечтой стало желание подготовить себя к вступлению в комсомол, в ряды корчагинцев. В 16 лет, в 1943 году, я был принят в члены ВЛКСМ. Два десятилетия активно работал в комсомоле на профессиональной или общественной основе, да и вся советская жизнь неразрывно, прочно-напрочно, связана с комсомолом. И в постсоветское время не стоял в стороне от возрождения комсомола и его деятельности.
   Я не совершил необыкновенных подвигов и не имею особых наград, кроме многочисленных Почётных грамот различных комсомольских комитетов, включая ЦК ВЛКСМ, – за активную многолетнюю работу по коммунистическому воспитанию молодёжи. Это же записано и в моём комсомольском билете, оставленном на память в день снятия меня с комсомольского учёта…
   Но и после этого я не расстался с комсомолом. Последнюю комсомольскую награду – Почётную Грамоту Краснодарского крайкома ВЛКСМ получил в 1987-м году, – в день своего шестидесятилетия.
   И эта книга – свидетельство того, что и сейчас не расстаюсь с комсомолом, живу памятью о нём, о моей комсомольской юности, о времени нашей молодости.
   И хотя сейчас совсем другое время, другая жизнь, другая страна, да и годы совсем не малые. Всё равно мы живём (да разве только мы) памятью о нашей комсомольской юности, о жизни, которой жили, о Прекрасной Стране, которую потеряли…
   Не знаю, что и как будет со мной завтра, но сегодня, и пока продолжается жизнь, – буду сражаться против любой фальши, цинизма, подлости, в какие бы одежды они ни рядились. Так мне сердце велит и совесть.
   Так «велит сердце» и моей родной сестре Марусе. Ей исполнилось 85 лет. Но она продолжает оставаться в коммунистическом строю, продолжает жить идеалами, ставшими нравственными ориентирами в далёкие, но незабываемые комсомольские годы, – годы нашей комсомольской юности.
   Так «велит сердце» и моему сыну Николаю. Горжусь тем, что моя комсомольская и коммунистическая эстафета – в его надёжных руках, достойно им продолжается.
   Теми же нравственными ценностями живёт и четвёртая комсомолка из нашей семьи – из нашего «рода-племени» – Нина, рядом с которой мы прожили непростой и беспокойной жизнью уже более полувека.
   И это «родство душ» – родство самых близких людей, – особо радует и вдохновляет, помогает жить и надеяться на лучшее.
   Верю, убеждён, что история непременно когда-то сделает новый крутой поворот. И возродится Наша прежняя Жизнь и Наша Великая, Могущественная, Счастливая Советская Страна.
   Может, уже без нас. Ну что ж… Как там у поэта:
И пусть мы не такие уж плохие, —
Идут за нами те, кто лучше нас…

* * *
   Хронологические рамки книги «Время нашей молодости» – сорокалетний период моей жизни – 1927–1967 годы.
   Содержательно это время не только той комсомольской юности, но также детские и школьные годы, прерванные и опалённые войной, годы журналистской и партийной работы, когда я «штатно» уже не работал в комсомоле, но принимал активное участие в его жизни, в коммунистическом воспитании молодёжи. И не только. Мне пришлось далеко выйти за «время нашей молодости».
   Необходимость этого продиктована тем, что, спустя многие годы, уже в «ново-русской», «демократической» России мне пришлось основательно заниматься комсомольскими сюжетами. В этой связи потребовалась новая глава. В ней отражена моя многотрудная работа по организации коммунистического просвещения и воспитания молодёжи, подготовке молодых коммунистических политиков; борьба за спасение нашей святыни – мемориального комплекса на месте подвига Зои Космодемьянской в Петрищеве; борьба с клеветническими измышлениями «сочинителей» от литературы о легендарном Николае Островском – правофланговом всех поколений комсомольцев и главном комсомольском писателе.
   …Не мог я оставить без внимания и старых комсомольцев – моих верных побратимов, которые в эти трудные и жестокие годы – рядом со мной, в одном строю, плечом к плечу в борьбе за правду и справедливость. И завершает книгу небольшой сюжет «После точки» – о 90-летии Ленинского комсомола.
   На работу над книгой ушло почти два года. Главным тормозом были многочисленные недуги, спеленавшие и меня, и супругу. Были заминки и по другим причинам: рождались новые сюжеты, требовалось осмысление и переосмысление написанного. Немало времени ушло и на поиск человека для компьютерного набора рукописи. А это, с учетом нашего места жительства и моего «труднопроходимого» почерка, да еще усложненного полиартритом, оказалось далеко не простым делом. За два года (шутка сказать!) сменилось четыре компьютерщика. Время уходило, а работа над книгой продвигалась очень медленно. В конце концов, и эта проблема разрешилась.
   В 2010 году, к 65-летию немеркнущей Победы советского народа в Великой Отечественной войне рукопись была готова к изданию. Но при последней ее вычитке возникли вопросы, потребовавшие уточнения некоторых фактов и сведений об упоминаемых в книге лицах.
   Думал, за месяц управлюсь. Но ушло в пять раз больше. И не только из-за сложностей, вызванных устранением «белых пятен» и необходимости внесения некоторых уточнений и дополнений.
   Месяц ушел на работу над статьями о 20-летии образования Компартии РСФСР и ее драматической судьбе. Затем наступила двухмесячная аномальная жара, побившая все прежние температурные рекорды. При таком положении все силы уходили на то, чтобы выжить.
   Вслед за этим нежданно-негаданно пришли новые жесточайшие испытания: супруга оказалась на два месяца прикованной тяжкими недугами к постели. И на меня обрушились все заботы по уходу за ней, все домашние хлопоты, каких всегда невпроворот. Что и говорить, уставал безмерно, буквально валился с ног. О работе над рукописью не могло быть и речи.
   Но не ради стонов о превратностях погоды и судьбы потребовалось писать это «дополнение к предисловию». В эти же месяцы (июнь-октябрь 2010 года) я получил несколько таких непредвиденных ударов, от которых нелегко было сохранить самообладание, не впасть в отчаяние. Время неумолимо приносит такие горестные «сюрпризы», которых невозможно избежать. О них и пойдет здесь речь.
   В предисловии к рукописи этой книги рассказывается, что побудило меня взяться за ее написание. Идея родилась под влиянием телефонного звонка из Кубани от старого комсомольского друга Ивана Васильевича Кулинченко. Он позвонил, чтобы пригласить меня в край на юбилейные дни, связанные с 90-летием Ленинского Комсомола. Вслед за этим было еще много других звонков по этому же поводу из различных мест, где мне довелось жить и работать в комсомольские годы. Они и побудили меня отложить все другие творческие планы и безотлагательно засесть за «Время нашей молодости». Но как ни старался поскорее написать и издать её, – не получилось.
   В ответ на волновавшие меня вопросы из разных мест пришли горестные вести. Они оказались хуже самых грустных предположений.
   Вслед за сообщениями из Владивостока о множестве утрат, понесенных моим поколением комсомольских работников Приморья, пришли столь же печальные вести из других мест.
   Двадцать девятого июня 2010 года позвонила Алла Кулинченко – жена Ивана Васильевича. На вопрос о его здоровье она уклончиво ответила: «Да вот приболел». Она же сообщила, что уже несколько лет как нет в живых его сестры Зои и ее мужа, тоже Ивана Васильевича, которого я знал многие годы только заочно. Что касается судьбы других наших общих комсомольских друзей-побратимов по работе в Брюховецком районе, то она посоветовала созвониться с Мирой Васильевной Марьяненко (Бондаревой), которая постоянно жила и живет в Брюховецкой. Там работала в комсомоле, там же являлась секретарем райкома партии по идеологии. После многих неудачных попыток дозвониться, наконец, услышал в телефонной трубке ее голос. Она очень обрадовалась моему звонку, но затем в каждой новой ее фразе зазвучали обескураживающие горестные вести. Одна горше другой.
   Первым и самым невероятным явилось сообщение о том, что совсем недавно, после тяжелой болезни, ушел из жизни мой верный друг Дмитрий Денисович Матрошилов, с которым мы многие десятилетия были связаны поистине братскими узами. Вслед за этим Мира Васильевна проговорилась и об очень тревожном состоянии здоровья Ивана Васильевича Кулинченко.
   Роковой час для него пробил в ночь с шестого на седьмое октября 2010 года. Мне об этом стало известно 29 октября 2010 года, в день 92-й годовщины Ленинского Комсомола. Эту горестную весть мне сообщила тоже Мира Васильевна.
   От нее же узнал, что уже нет в живых Тамары Ладыгиной, бывшей заведующей отделом пионеров и школьников Брюховецкого райкома комсомола. Ушли из жизни член бюро этого же райкома ВЛКСМ Дмитрий Михайлович Елецкий, инструктор райкома комсомола Андрей Сторчак. Безвременная смерть оборвала жизнь Лени Горбача, бывшего секретаря комитета комсомола колхоза имени Сталина (на Гарбуз-Балке), многих других комсомольских активистов тех лет, когда я работал в Брюховецком районе.
   Так неумолимо редеют ряды комсомольцев моего поколения, моих друзей-побратимов, с которыми прошли годы нашей молодости и которые навсегда останутся в памяти и в сердцах всех тех, кому они дороги и незаменимы.
   Быстротечно время человеческой жизни. Не успеешь оглянуться, как уже на пороге «могилевская губерния», – как однажды с грустью пошутил Вячеслав Михайлович Молотов.
   Справедливо гласит народная мудрость: «Встречаться надо с живыми». К горестному сожалению, мы очень часто вспоминаем её только тогда, когда получаем известия о безвременном уходе из жизни родных, близких, верных друзей. Так получилось и у меня. Я узнал имена многих ушедших из жизни близких и родных мне людей уже в дни работы над книгой. Буду бесконечно рад, если книга найдет тех, о ком я с любовью пишу, кого всегда помню и сохраню в памяти до последнего часа.

Глава 1. Годы великих свершений и подвигов

Мы рождены, чтоб сказку сделать былью…
Нам нет преград ни в море, ни на суше,
Нам нестрашны ни льды, ни облака.
Пламя души своей, знамя страны своей
Мы пронесём через миры в века.

(Строки советских песен 30-х годов XX века)

Барвенково – моя колыбель, корни всей моей жизни

   Детство и юность мои прошли в небольшом украинском городке Барвенково, на Харьковщине. Статус города Барвенково получило где-то в начале 30-х годов. К тому времени оно являлось административным центром одноименного района. А прежде входило в Изюмский уезд Харьковской губернии. В пору становления городом, в Барвенково жителей было тысяч двадцать-двадцать пять.
   Переименование в город мало что изменило в его облике. Типичное большое село, каких немало в Левобережной Украине, протянувшееся километров на десять, шириной чуть поменьше. Естественно, «мерил» я город вдоль и поперёк только несчитанными шагами да временем, потраченным на дорогу.
   Барвенково находится на полпути между крупным железнодорожным узлом Лозовая и Славянском-Донецким. Почти поровну город разделён мелководной речушкой Сухой Торец, впадающей в Северный Донец.
   …Родился и рос в крестьянской семье. Память сохранила одну-две туманные картинки выезда с родителями в поле. Было мне тогда годика три-четыре. Не больше. Хлеба уже были скошены. Значит, по времени это было ранней осенью в начале 30-х годов. Запомнилось: в поле дедушка угощал нас мёдом и арбузом. И ещё сохранила память: на обратном пути колесо нашей «брички» (телеги) сломалось, и она опрокинулась набок, застряла в глубоком рву, не дотянув несколько десятков метров до нашего подворья.
   Мне кажется, это был последний крестьянский год моих родителей. И не только их, но и родителей отца – дедушки, бабушки, прабабушки. Отец и дедушка отправились на заработки в Донбасс, на заводские новостройки. Домой наезжали нечасто, когда выпадала возможность. Расставшись с землёй, поменяли крестьянскую жизнь на «заводскую» и мамины родители, её братья и сестра.
   В доме оставались одни женщины – прабабушка, бабушка, мама и моя единственная сестренка Маруся, старшая меня на два года.
   Сколько себя помню, с сестрой у нас были всегда очень добрые отношения. Я всегда любил её братской любовью и гордился ею. Человек она необыкновенной душевности, щедрости, скромности, отзывчивости. И ещё – высочайшей нравственности. Такой она была всю жизнь. Такой остаётся и сейчас…
   Прабабушка, бабушка, а чуть позже и дедушка, до середины 30-х годов один за другим ушли из жизни. И в доме полноправной хозяйкой стала мама. Да мы с сестрёнкой. Отец был редким гостем. Запомнился он мне строгим, но справедливым. Отец с отличием окончил трехгодичное реальное училище. Редкость в крестьянской семье. Затем – бухгалтерские курсы. И пошёл по «писарской», «конторской» службе. Был счетоводом, бухгалтером, старшим бухгалтером. И нас, детей своих, хотел видеть служащими в какой-нибудь канцелярии. А потому в воспитании особо налегал на нашу прилежность в учёбе и каллиграфию почерка. У него он был отменный.
   Ещё отец обладал отличным музыкальным слухом, играл на всех струнных инструментах. Он очень хотел, чтобы дочь и сын тоже пристрастились к ним. Вслед за балалайкой в доме появилась гитара, а затем и мандолина. Они были послушны ему, великолепно звучали в его руках.
   Оркестр, однако, не сложился. И виной тому я: дальше «первого колена» мелодии песни «Выйду я на реченьку» продвинуться мне не удалось, несмотря на все старания отца и мои собственные. А вот Маруся, как мне казалось, легко справилась с гитарой. Так что музыкальный дуэт отца и дочери мог вполне состояться. Не разразись война…

   Отец – Осадчий Павел Андреевич 1906–1944 (?) (Снимок 19 января 1937 года)

   В особом почёте в доме были книги и газеты. Радио дошло к нам только в предвоенные годы. О телевидении, естественно, и понятия никто не имел: оно, как позже мы узнали, только зарождалось, находилось в зачаточном состоянии, переживало период «утробного развития». И слава Богу…
   Весь набор наших детских игрушек можно сосчитать с помощью пальцев одной руки: картонная коровка на колесиках, резиновый баран, тряпичная кукла, мячик, игрушечный пистолетик. Вот, пожалуй, и всё. Так что весь детский интерес был сосредоточен на книгах. Брали их преимущественно в городской библиотеке. Мне кажется, весь её запас мы с сестрёнкой почти полностью осилили без труда. Чуть повзрослев, где-то лет с десяти, я очень полюбил газету. И на всю жизнь. До самой «триклятой» горбачёвско-яковлевской перестройки.
   Отец выписывал «Социалистическую Харьковщину», и я не просто прочитывал её до последней строчки, но отдельные материалы заучивал наизусть. И когда к отцу приходили приятели, отец звал меня и просил рассказать, что нового в мире, о чём пишут в газете. И я, вызубрив содержание газеты, в течение получаса мог рассказывать о прочитанном, поражая своею «осведомлённостью» отцовских друзей. Это и было началом моей информационно-пропагандистской деятельности, которой довелось заниматься всю жизнь.
   Бурно ворвалось в нашу жизнь кино и оказало невероятно сильное влияние на наше воспитание: мировоззрение, поведение, поступки. «Чапаев», «Весёлые ребята», «Цирк», «Волга-Волга», «Трактористы», «Богатая невеста», «Ленин в Октябре», «Ленин в 1918 году», «Большая жизнь», «Оборона Царицына», трилогия о Максиме и трилогия об А. М. Горьком, «Семеро смелых», «Великий гражданин», «Путёвка в жизнь»…
   Каждый фильм был большим праздником. И его непременно старались все посмотреть. В Барвенково, в центре города, до войны были небольшие зимний и летний кинотеатры. Туда и шли по предварительным заявкам и не без труда «добытым» билетам коллективы школ, предприятий, колхозов, учреждений. Шли семьями, улицами, в любую погоду-непогоду, в метель и в дождь, утопая «по колена» в грязи и в снегу. Шли с радостным волнением. Возвращались вдвойне счастливыми, одухотворенными…
   Чем мне запомнилось довоенное детство?
   И дома, и в школе, и в кино, и всей жизнью у нас воспитывали трудолюбие, чувство долга, целеустремлённость, любовь к людям, верность Родине, смелость, честность, стойкость, мужество.
   Уже в младших классах, начиная с первого, мы ходили в поле собирать «колоски», уничтожать «клопа-черепашку». Это были наши первые «общественные» дела.
   В 5–7 классах, в летние каникулы, мы уже рядом со взрослыми трудились на колхозных полях: складывали в копны снопы, подавали их в «барабан» молотилки, очищали на веялке зерно, подвозили воду.
   А дома тоже забот хватало. Маме одной было трудно управляться с огородом: надо было его вскопать, несколько раз прополоть, в засушливую погоду ежедневно поливать, убирать. И это не всё.
   Добрую часть выращенных в огороде овощей и фруктов из домашнего сада отвозили на рынок. И не только на свой, барвенковский. Но и в Славянск, в Краматорск, в другие города Донбасса. Держали свинью и кур. С ними тоже хлопот было немало. Добыть корма. Утеплить и почистить сарай; несколько раз в день покормить. Без всего этого прожить, пропитаться, одеться, обуться на одну отцовскую зарплату было невозможно. Материнская домашняя работа давала больший доход, чем отцовский заработок…
   Сознаюсь, на «общественных» работах, в колхозе и в школе я работал самозабвенно, с большим желанием и полной отдачей. Иное дело – дома. Мальчишка – есть мальчишка: хотелось побегать, попрыгать, поиграть со сверстниками, почитать книгу, сходить в кино. А мама звала на помощь, нуждалась в ней. Здесь уже того энтузиазма, что в школе и в колхозе, не было. Но, превозмогая себя, надо было помогать маме управляться с нехитрым, но хлопотным домашним хозяйством.
   Чем ещё запомнились довоенные, детские годы? …Любовь к школе, к учёбе. Она зародилась раньше, чем я был принят в первый класс. Задал я родителям хлопот своим «рёвом»: «хочу в школу!», как только начала учиться сестрёнка. Бегал вслед за ней к школе, заглядывал в окна; даже, помнится, на какой-то урок пустили в класс. Маруся пошла в школу восьмилеткой, мне же тогда было на два года меньше.
   Ходили мы с сестрёнкой и дома, и на улице в одинаковых цветных платьицах, сшитых родственницей. Модистка (швея) она была невесть какая: шить прямые платьица, без всяких «уборок», могла, а вот штанишки – не получалось. Любимое цветное платьице я носил до самой школы, до шести лет. Оно оказалось последним препятствием при решении вопроса о приёме в школу. Когда все «аргументы» о невозможности шестилетку принять в школу были исчерпаны, в ход был пущен самый последний и самый болезненный для меня: «Мальчишек в платьях в школу не берём». И как ни жаль было расставаться с платьем, «тяга» к школе победила. Родители срочно купили полусуконные брюки, рубашку, преобразили мой внешний вид в «мальчишеский», и в школу меня стали пускать, не зачисляя.
   Официально же меня приняли в первый класс только с первого сентября 1934 года, когда мне исполнилось семь лет.
   Прежнее «незаконное» посещение школы и копирование всего, что учила сестрёнка, позволили мне без труда освоить чтение, правописание, арифметику и тем самым «облегчить» свою школьную жизнь.
   Правда, трудности возникали при освоении математики, физики, геометрии, особенно при решении мудрёных или оригинальных задач. Они не раз были причиной слёз. Но чаще всего проливал их из-за каллиграфии. Сколько ни учил отец каллиграфическому почерку, сколько ни «водил» руку, сколько ни «лупил» за мои «каракули», – каллиграфия осталась не взятой «крепостью». Главный довод отца был ясен и прост: «Пойдешь поступать на работу, – надо писать заявление. Посмотрят: хороший почерк – возьмут писарем в контору; плохой – отправят чистить свинарник».
   Потому, желая добра, и били меня родители за плохую каллиграфию. Узнав об этом, учительница вынуждена была ставить мне по каллиграфии «5» или, в крайнем случае, «4», чтобы избавить меня от отцовского или материнского «воспитания». Но не сбылся «прогноз» отца. Десятки раз пришлось мне за прожитые годы писать заявление о приёме на работу своим корявым почерком, но всякий раз определяли в «контору».
   Главным условием всё-таки была грамотность, а не почерк. Хотя и почерк, конечно, хорошо иметь красивый. Умаление «каллиграфии», а затем удаление этого предмета из школьного учебного плана привело к тому, что давно уже стало проблемой встретить человека с каллиграфически правильным, красивым почерком. В этом убедился лишний раз совсем недавно, когда надо было выписывать билеты членам РУСО – российским учёным социалистической ориентации…
   Но плакать мне в детстве доводилось не только из-за каллиграфии. Как-то, скорее всего от мамы, услышал: если приснятся серебряные монеты, то это верный признак, что придётся плакать. Так вот «серебро» мне снилось почти ежедневно. И в страхе проснувшись, весь день ждал, по какому же поводу мне уготовлены сегодня слёзы.
   Учился старательно. Как и у сестры, в дневнике и в табеле, за редчайшим исключением, господствовала оценка «отлично» («пятерка»). Поведение вообще было образцово-показательным и в школе, и на улице.
   Везде и всем ставился «в пример» сверстникам. А вот дома «перепадало» часто, и «серебро» почти всегда, к моему сожалению, оправдывалось.
   Были ли основания для весьма частых «наказаний» и даже сильных побоев? В моём (и сегодняшнем) понимании – не было. Но у родителей была своя логика. Они хотели видеть идеальным во всём своего сына и оценивали его поступки в меру своих представлений о добре и зле, своём понимании что такое хорошо и что такое плохо.
   Даже нечаянно разбитая чашка или стакан – были наказуемым злом. Ибо достаток в семье был такой, что купить лишнюю чашку было непросто.
   Зацепился за гвоздь и порвал рубашку, штаны или пиджак – большая «провина» и соответственно она наказывалась. «Забрёханные» грязью штаны – виноват. Ел ложкой из банки варенье и оно «заиграло» (или может «заиграть»); вырезал «инициалы» на деревянной лавке или табуретке – ждало наказание.
   Очень часто «доставалось» за обдирание глины или «крейды» (мела), которыми были «помазаны» или «побелены» стены и печка. В организме недоставало каких-то минералов, и я ел с не меньшим удовольствием, чем конфеты, пряники, халву или варенье, – глину и мел, обдирая стены и печь. Естественно, следовало «заслуженное» наказание.
   Или, сдав пустую бутылку из-под водки, распитую отцом с приятелями, покупал на «вырученные» копейки билет и самовольно шёл в кино, не поставив маму в известность. Знал, был уверен, что если попросить разрешение, – будет отказ. Вот и пускался в «самоволку».
   Одним словом, «серебро» было моим постоянным спутником в ночных сновидениях, а слёзы – днём, но часто – вечером по «итогам» дня.
   Случались и такие дни, когда я был «шёлковым» и, казалось, «серебро» не оправдается, плакать не придётся. Однажды, уже лёжа в постели, рискнул сказать, что не всегда сны сбываются: «Вот мне сегодня снилось „серебро“, а я не плакал; все эти предсказания – глупость». Мама тут же бросалась проверить: всё ли цело, всё ли на месте, что в тетрадке по «каллиграфии» – «не тройка ли?» И, если «провины» не находилось, то наказание всё равно следовало за «непочтение» к старшим, которые «глупость» не будут говорить.
   Естественно, и сегодня, не находя оправдания такому «воспитанию», я отлично понимаю, что применяли его родители, и отец, и мама, не со зла, не из-за «жестокого нрава», а сознательно, во имя моего «правильного», «нравственного» поведения, желая мне добра в будущей жизни. Во многом, это было оправдано. Хотя, конечно, не всегда. Ибо такие «меры» воспитания порождали страх за малейший проступок или оплошность, и, соответственно, заставляли искать возможность «скрыть грех», расти замкнутым, а порой становиться на «неправедный путь» – любой ценой не сознаться в «содеянном» поступке, не признать «вины», наивно рассчитывая, что в таком случае наказания (побои) будут менее тяжёлыми и жестокими. Получалось же чаще наоборот: били до тех пор, пока не сознавался в содеянном, да ещё и за то, что долго врал, отрицал «вину».
   Школу, учителей любил самозабвенно святой любовью. Учителя были для меня высочайшим, непререкаемым авторитетом. Особенно моя первая учительница – Екатерина Григорьевна Бакаева. И, мне кажется, они отвечали тем же. Во всяком случае, зная о родительской строгости, старались понять мои «трудности» с каллиграфией и не дать лишнего повода для наказания. За все семь довоенных школьных годов, я не помню ни единого случая, чтобы учителя пожаловались родителям на меня, дали основание для очередной «выволочки», говоря словами чеховского Ваньки Жукова. Напротив, знаю другое. Учителя не только постоянно ставили меня «в пример», отмечали прилежную учёбу, отличное поведение, особую старательность в общественных, октябрятско-пионерских делах, но и пытались удержать родителей от крутых мер воспитания. Естественно, никто никогда мне об этом не говорил, но я догадывался: после родительских собраний или индивидуальных бесед учителей с мамой и отцом на какое-то время наступали «бессеребрянные» сны и «бесслёзные» дни…
   Последний запомнившийся мне родительский «урок» воспитания был весной 1938 года. Это особый случай, и я расскажу о нём подробнее.
   Поводом явился традиционный религиозный «пост». Иными словами, «конфликт» с мамой возник на «религиозной» почве. Сколько знаю, мама никогда не была фанатично религиозной, «набожной». Просто в душе у неё сохранялась вера в божественную силу, и она, уважая старших, хотела в семье сохранить традиции верующих, почитание к церковным «атрибутам» и религиозным праздникам. В углах нашей хаты в расшитых «рушниках» (полотенцах) висели иконы, мама изредка отвешивала им поклоны, скупо, почти украдкой крестилась.
   Отец вообще никоим образом не обозначал себя верующим; был, в моём представлении, сознательным «безбожником». Хотя ни о вере, ни о неверии в Бога никогда не говорил…
   Когда были живы прабабушка и бабушка, мама в раннем детстве водила нас в ещё действовавшую церковь. И я ходил туда с радостью, желая полакомиться конфеткой или ароматной «просвирой», которой угощали в церкви. Других побудительных мотивов идти в церковь у трёх-четырёхлетнего малыша, естественно, не было. Помню, однажды даже «закатил истерику» и долго бежал вслед за мамой и бабушкой, шедшими в церковь. Но мой «каприз» не приняли во внимание. Это был последний запомнившийся «порыв» за просвирой.
   Ещё год-два ходил «колядовать» на Старый Новый год, тоже главным образом из-за желания получить в «награду» конфету, пряник, пирожок или монету.
   Став октябрёнком, а затем пионером, строго выполнял заповеди юного ленинца, больше того, становился активным, «воинствующим безбожником». Решающую роль здесь сыграли учителя и книги. Такие, как «Хиба ревуть волы як ясли повни» (Михаила Коцюбинского), где голодный мальчишка по имени Чипка повыкалывал «бозе» ножом глаза, чтобы тот не увидел и не донёс матери, как Чипка отломил кусочек хлеба. Это был первый урок активного атеистического воспитания. Особую же роль в моём окончательном разрыве с религией, с верой в Бога, сыграл Павка Корчагин, насыпавший «махры» в поповское тесто и жестоко избитый церковным проповедником. Путь от пристрастия к церковно-праздничным угощениям до активного отрешения от всего, что связано с «религиозно-церковным дурманом», был пройден мною скоро и безболезненно.
   Но это ещё не была ненависть. Она пришла утром в первый день «поста» 1938 года. И обязан за этот «урок ненависти» маме: против её святой, благородной воли и желания она получила «обратный» результат. Весь свой «гнев» за этот жестокий день я переадресовал церкви и её божествам. Мама осталась мамой, хотя какое-то время я и негодовал в душе, что она проявила несознательность и, в угоду церковным канонам, избила меня жесточайшим образом.
   А случилось всё так.
   За несколько дней до «поста» у нас было заседание совета школьной пионерской дружины. И хотя я учился только в четвёртом классе, являлся его председателем. На этом заседании был дан «бой» тем пионерам, которые в дни зимних церковных праздников участвовали в «старомодных» обрядах и тем самым позорили звание пионера, бросали «тень» на всю пионерскую дружину и, в целом, на школу. Тогда это было не просто «крамольным», а политически вредным. И потому совет дружины предупредил всех пионеров о строгой ответственности за повторение подобных поступков, вплоть до исключения из пионеров.
   И вот наступило утро первого дня «злополучного» поста. Мой соученик-одноклассник и тёзка – Ваня Железняк постучал в дверь и, войдя в хату, протянул маме тарелочку с яблоками со словами: «Здравствуйте! Поздравляю Вас с постом». Это была в моём восприятии неприглядная провокация. Мама тепло поблагодарила его, угостила конфетами и тут же обратилась ко мне: «Одевайся. Возьми этот узелок с угощением, пойди к Железнякам и поздравь их тоже с постом».
   Я сразу же решительно ответил: «Нет! Я не пойду!» И тут началось. Маруся (сестра) была в школе, в первой смене. Отец работал в Донбассе и только один-два раза в месяц приезжал домой. Это «осложнило» моё положение и способствовало разыгравшейся «драме». Никогда, ни до этого дня, ни после не видел маму такой жестокой (хотя перепадало мне от неё очень часто). В ход пошли не только руки и ноги в сапогах, но и палка, и доска, и всё, что попало в руки. Пытался вырваться и убежать, но это не удавалось. Мама настаивала на своём, я стоял на своём: «Нет и нет! Я – пионер, председатель совета пионерской дружины. Не могу и не пойду!!!» Но эти доводы не возымели никакого действия.
   Мама разогрелась до крайности. Решив добиться своего, она, со словами: «Сукин сын, падлюка!», бросилась к топору. Я воспользовался этим мгновеньем и выскочил на улицу. Брошенный вслед топор не задел меня. Но и без того я был в состоянии крайнего изнеможения: кровили голова, лицо, спина, руки, ноги; сорочка разорвана в клочья; штаны в грязи и крови порваны в поясе, их надо было держать руками. Психическое состояние находилось у роковой черты. Отчаяние достигло предела, и я не мог найти разумного решения. «Бежать! Но куда?». «Покончить с жизнью. Но как?».
   Первым чувством была безысходность. И я видел единственный выход – уйти из жизни. Когда мать куда-то ушла со двора, подкрался к выбитому окну и дотянулся до кухонного ножа. Так же незаметно спрятался в сарае, залез на «сеновал» и, наревевшись до изнеможения, попытался вогнать нож в грудь, в районе сердца. Но обессиленные, дрожащие руки не подчинились воле. И найденный выход из создавшегося положения не был реализован.
   Зарывшись в сено, измученный, задремал. Но уснуть не давало ноющее, избитое, израненное тело.
   Постепенно пришёл в себя и устыдился своей недавней слабости: уйти из жизни из-за такого пустяка, как избиение матерью. Строгим судьей встал передо мною мужественный Павел Корчагин: «Шлёпнуть себя каждый дурак сумеет… Это самый трусливый и лёгкий выход из положения. Трудно жить – шлёпайся… А ты попробовал эту жизнь победить? Ты всё сделал, чтобы вырваться из железного кольца?… Умей жить и тогда, когда жизнь становится невыносимой… Сделай её полезной…»
   Я осудил себя за малодушие и твёрдо решил: впредь никогда, ни при каких обстоятельствах, не проявлять подобной слабости, любить жизнь и дорожить ею, жить – вопреки всему…
   Выход был найден: не уйти из жизни, а жить достойно; не ходить ни в милицию, ни в райсовет. Надо идти в школу. И только в школу. И там искать понимание, поддержку, помощь.
   Победила любовь к жизни. А смерть, на несколько мгновений заглянувшая в мои глаза, отступила…
   Это уже было второй раз в моей десятилетней жизни. Первый раз я был на грани жизни и смерти в пятилетнем возрасте. Во время поездки к маминым родителям в Таганрог произошёл случай, едва не стоивший мне жизни. Поезд уходил где-то за полночь. Подали его на дальний от перрона путь. Родители тащили разные вещи, а я сонный брёл за ними вслед, цепляясь за рельсы и шпалы. В темноте отстал от них на несколько шагов. Этого оказалось достаточно, чтобы оказаться под колёсами вагонетки.
   В полусознательном состоянии занесли в вагон поезда и довезли в Барвенково. От станции до самой хаты тащил меня на руках отец. Много дней пролежал в тяжёлом болезненном состоянии, пока встал на ноги.
   Этот трагический случай имел долговременные последствия. Удар вагонетки пришёлся на таз и нижнюю часть позвоночника. Но особенно чувствительным было травмирование кишечника, почек и всей брюшины.
   Именно последствиями полученных в детстве травм объясняли доктора мои долго неизлечимые болезни, служившие основанием для непригодности к полноценной военной службе и записи в военном билете: «Годен к нестроевой»…
   Только спустя два десятилетия после травм, полученных в детстве, организм стал справляться со своими обязанностями. Хотя, при каждом «неблагоприятном случае», последствия того опасного удара и переезда вагонеткой напоминали о себе и в дальнейшие годы жизни.
   Сколько раз ещё потом встречался лицом к лицу с «костлявым скелетом с косой», но, к счастью, устоял. И во многом, как это ни покажется странным, я обязан тому первому дню поста 1938 года.
   …Пролежав часа три на сеновале, незаметно выбрался из сарая и садами-огородами добрался до школы. Ученики, находившиеся на «переменке», рассказали о моём «виде» учительнице и директору школы – Григорию Павловичу Корпалу. Он повёл меня к себе домой. О случившемся почти не расспрашивал. Жил он в здании школы. Его сын Борис учился в одном классе с Марусей. Там меня обмыли, переодели, дали возможность отлежаться. После окончания уроков домой со мной пошла и учительница.
   Прекрасная традиция была в нашей барвенковской неполно-средней школе № 2. Учительница, как правило, вела класс с первого до седьмого, выпускного. В первых-четвёртых классах она была единственной, а в пятом-седьмом – классным руководителем. Мы были первыми учениками в педагогической работе Екатерины Григорьевны. После окончания педагогических курсов, 18-летней девчонкой она стала учительствовать. Всем, что во мне есть хорошего, я обязан, прежде всего, Екатерине Григорьевне. Всем.
   Четыре первых школьных года она вела все предметы, а затем преподавала украинскую мову (язык) и украинскую литературу. Это была чудо-учительница, покорившая меня всем своим существом на многие годы. Она обладала необыкновенным даром воздействия. Она была для меня божественнее всех богов и богинь. Я жил и дышал каждым её словом, взглядом, поступком. И бесконечно любил её. Ещё бо́льшими стали моя любовь, безграничная гордость и уважение к Екатерине Григорьевне, когда её избрали депутатом районного Совета. Эти чувства любви и уважения к Екатерине Григорьевне, признательность ей стали особенно сильными после первого дня поста 1938 года.
   Мне и сегодня трудно найти нужные слова, чтобы передать те восторженные чувства, которые на протяжении всей довоенной школьной жизни испытывал в отношении своей первой учительницы.
   Я знал, что вечером в тот злополучный день должен приехать отец. Мы подошли к нашему дому, что называется, в самое нужное время. С другой стороны к дому подходил отец. Увидев меня в синяках, ссадинах и в чужой одежде, в сопровождении учительницы, он, видимо, почуял что-то неладное…
   Екатерина Григорьевна посоветовала мне пойти погулять, а сама осталась с родителями. Разговор был долгий и трудный, обстоятельный и строгий. Можно только догадываться о его содержании. Для меня он остался «за семью печатями»…
   Но больше никогда мама не пыталась вернуть меня в «лоно церкви» или в чём-то упрекнуть.
   Этот день имел и другие последствия. Домашние наказания в виде побоев почти прекратились и, если случались, то редко.
   Но главное последствие проявилось спустя несколько дней. Основательно подвыпив где-то в гостях или на работе с приятелями, отец пришёл домой в грозном настроении. Сходу взялся колотить посуду, обрушился на маму, и мы с Марусей с трудом его «укротили». Затем он принялся за иконы. Посрывав их с гвоздей, стал крушить вдребезги ногами и топором. Иконные рамки, клочки бумаги и материи были сожжены в печи. Это была демонстрация полного «безбожия» отца, что имело для меня архиважное значение.
   …Ещё одно небольшое «атеистическое» отступление. Когда пришло военное лихолетье, и смертоносная гроза надолго поселилась на нашей земле, Барвенково оказалось в самом пекле жестоких испытаний, выпавших на долю советских людей. Два года, с осени 1941-го до осени 1943-го, Барвенково было прифронтовым и фронтовым городом. Многие тысячи моих земляков погибли под бомбами, снарядами, от пуль и мин, а больше всего – в фашистских душегубках, на виселицах, стали жертвами гитлеровских палачей и их пособников – ублюдков, предавших свою Родину и свой народ.
   В страхе от кошмаров, которые принесло фашистское нашествие, люди в отчаянии искали спасение и в молитвах, в обращении ко Всевышнему.
   На всю жизнь остался в памяти случай, происшедший на нашей улице во время зверской немецкой бомбардировки. В одной из хат собрались до двух десятков старушек с внучатами. Они читали Евангелие, надеясь, что Бог услышит их мольбы, отведёт ужас и смерть.
   Фашистский пират, на поясной бляхе которого значилось «Гот мит унс» («Бог с нами»), угодил бомбой в деревянную избу, в клочья разнёс и её, и всех находившихся под её крышей, души которых были обращены к «господу богу».
   Такие факты сильнее всяческих атеистических проповедей отрезвляли людей, избавляли от слепой веры в господне всемогущество, возможность найти у всевышнего спасение и защиту, или хотя бы душевное утешение и успокоение, умолить его отвести беду…
   Все военные дни и ночи, послевоенные десятилетия мама обращала свою душу, свою мольбу, свои взоры к имени и образу Всевышнего, надеясь на его помощь в спасении отца нашего и возвращении его домой живым. Сколько слёз выплакала мама – море. Не помогло…
   И не только муж не вернулся, но и сама чудом осталась живой, вырвалась из когтей смерти. Я ещё расскажу об этом.
   …Вся история наша, российская, да и общеевропейская, хранят множество фактов жесточайшего поведения крестоносцев, оставивших глубокие рвы вандализма и варварства на судьбах народов и государств. И творили они эти гибельные деяния с именем Бога на устах и знамёнах.
   Во все века крестоносцы с девизом «Гот мит унс!» («Бог с нами!») на своих штандартах и щитах несли смерть и разрушения.
   И что же Всевышний и Всемогущий, видя эти чудовищные злодеяния, хотя бы единожды возмутился, остановил и покарал супостатов?
   Нет, на пути крестоносцев, творивших гнусные преступления, прикрываясь именем и образом Бога, вставал реальный земной Человек – Свободолюбивый, Сильный Духом, не ставший на колени перед поработителями и разрушителями. Восставали люди, Восставали народы. Восставали государства, осенённые идеями Свободы, Братства, Правды и Справедливости.
   …Может, возмутился Всевидящий и Всевышний, когда князья и церковь, утверждая христианство, огнём и мечом разрушили до основания языческую религию, уничтожив тысячи непокорных иноверцев?
   Может, вступился Всевышний за муки тяжкие Галилея и Коперника? Или возмутился кощунственными действиями церковников, чинивших гражданскую казнь над Чернышевским, отлучавших от церкви и проклинавших Толстого? Или осудил Всевышний тех сановников церкви, которые давали благословение и отпускали грехи за кровавые злодеяния белогвардейцам, интервентам против многих тысяч сынов и дочерей трудового народа, восставших против тиранов, веками живших его трудом, потом и кровью?
   И самый свежий пример из Новейшей Истории. Третьего октября 1993 года, в 11 часов утра, в осаждённом карателями Доме Советов, в котором заседал Высший Законодательный Орган Российского государства, избранный его народом, – X Съезд народных депутатов, – с благословения Патриарха Всея Руси Алексия II была открыта церковь и проведено богослужение.
   Духовные отцы громогласно провозгласили, что отныне эта Обитель, осенённая крестом, именем и образом Господа Бога, будет защищена от любых глумлений и надругательств. Осаждённых в Доме Советов, лишённых тепла, света, питания, медикаментов посетил митрополит Кирилл, нынешний Патриарх Всея Руси, к интеллекту которого я отношусь с почтением и уважением. Как нам казалось, он сочувственно воспринимал наше положение и решительно высказывался за недопущение кровопролития. Но… не прошли и сутки, как Обитель, освящённая церковью, была на глазах у всего мира и Всевышнего расстреляна и подожжена из танковых орудий вместе с тысячами людей, находившихся в ней и вокруг неё, среди которых было множество православных, верующих, рассчитывавших на милость Божью, и даже священнослужителей.
   Раздался ли голос Всевышнего или его земного наместника – российского патриарха в защиту страждущих? Напротив. Последний авансом отпустил навеки грехи прошлые, настоящие и будущие власть предержащим тиранам Земли Российской.
   На этом фоне происходило просветление и моей матушки, и множества других, истинных правдолюбцев, на собственном опыте познавших сущность божества и безбожия, истинный смысл и назначение религии, церкви, иконы.
   …Вернусь к дням своей далёкой юности, к довоенным дошкольным и школьным годам.
   Помнится ещё один эпизод из моего раннего детства, о котором мне давно хотелось рассказать, обозначив его суть весьма выразительными словами: «Солёный хлеб».
   Не могу точно назвать год, отмеченный этим горьким случаем на заре моей жизни. Хорошо помню только, было мне лет восемь или чуть больше. Скорее всего, в дни зимних каникул. Было это вскоре после отмены карточек на хлеб и другие продукты. Вместе с соседскими мужчинами, работавшими в Донбассе, ночным пригородным, или, как он назывался, «рабочим», «деповским» поездом я отправился в Краматорск. Поехал, чтобы купить там хлеба. В Барвенково свободной продажи его практически не было. В заводском Краматорске приобрести хлеб было можно, хотя, конечно, тоже не без труда. Приехав в Краматорск где-то часам к пяти утра, я отправился к хлебному магазину. В связи с тем, что в руки отпускали по одной буханке хлеба, пришлось занять две-три очереди с интервалом в пятьдесят-сто человек. Отогревались в подъездах домов, где были чуть-чуть тёплые «паровые» батареи.
   День сложился удачно: хотя изрядно устал и промёрз на холоде, мне удалось взять три булки хлеба и килограмм пшена. Но не рассчитал, растратил все имевшиеся у меня деньги. Ничего не оставалось – надо было ехать домой без билета. В традиционной суматохе при посадке мне удалось «пробраться» в вагон. Мужчины посоветовали забраться вместе с «торбой» под сиденье, заслонив меня ногами.
   Где-то на полпути к Барвенково, в Шидловке или Бантышево, в вагон пришёл ревизор с фонарём в руках. Он знал, где искать безбилетников. С помощью фонаря обнаружил и извлёк меня из-под сиденья. Робкие роптания и просьбы мужиков: «Оставь пацана в покое» не возымели на ревизора никакого воздействия. Он повёл меня в купе проводника, запер на ключ, а сам отправился дальше по вагонам поезда. Появился уже на подъезде к Барвенково и стал, не спеша, заполнять квитанцию на уплату штрафа, угрожая мне и особенно родителям самыми страшными карами: и тюрьмой, и отправкой на мыловарню. У меня не было ни гроша – в этом ревизор легко убедился, вывернув мои карманы. И тогда он бесцеремонно отобрал у меня, в счёт уплаты штрафа – две булки хлеба из трёх. Ни слёзы, ни просьбы не помогли. Пока ревизор-живодёр мордовал и стращал меня, поезд прошёл Барвенково и уже подходил к очередной остановке – Языково. Вышел я из вагона с буханкой хлеба и килограммом пшена, запуганный, изнурённый усталостью, холодом и особенно жестокостью ревизора.
   Был тёмный морозный вечер. По заснеженным шпалам, заливаясь слезами, с колотившимся сердцем отправился в пятикилометровый путь до Барвенково да ещё два километра – по «западенской» улице к нашей хате. И очень хотелось есть. Я не мог уже пересилить себя и стал отламывать кусочек за кусочком, чтобы хоть немного подкрепиться. Солёные слёзы густо падали на краюшки, и хлеб казался мне горько-солёным. Где-то ближе к полуночи добрался домой. Дверь открыла взволнованная мама; ей уже сообщили, что меня задержал ревизор, но больше о моей судьбе ничего рассказать не могли.
   «А где же хлеб?» – вырвалось из груди мамы. Я в слезах рассказал ей обо всём, что случилось…
   Жестокость живодёра-ревизора на всю жизнь сохранила в моей душе и в памяти самое неприятное впечатление об этой профессии.
   Я вспомнил о двух, может быть, самых драматических случаях из моего детства. Но не они определяют его, не они отразились на формировании характера, линии поведения, всей дальнейшей жизни…

   Мама – Осадчая Варвара Семёновна (1905–1998) (Снимок 1965 г.)

   Сестра – Мария Осадчая (Снимок 1941 г.)

«Жизнь делать с кого?»

   Как там у Маяковского:
Когда я итожу
                 то, что прожил,
И роюсь в днях —
                 ярчайший где,
Я вспоминаю одно и то же —
                        двадцать пятое, первый день…

   Для меня таким днём стало 7 ноября (25 октября) 1937 года, День 20-й годовщины Великой Октябрьской Социалистической революции.
   Мне в 1937-м исполнилось 10 лет. Тот год запомнился двумя событиями, разными по характеру и значению. Но оба они связаны с празднованием 20-летия Октябрьской революции.
   Седьмого ноября 1937 года в Барвенково стояла прохладная погода. Почти весь день моросил мелкий осенний дождь. Но это нисколько не сказалось на радостном возбуждении взрослых и детей. Праздничное настроение было у всех.
   И хотя страна жила небогато, Советская власть заботилась о том, чтобы люди ощутили юбилей Октября, воплощение его идей.
   После общегородского митинга и демонстрации на центральной площади города мы с сестрой отправились на детский утренник в контору «Заготзерно», где работал отец.
   Там был концерт детской самодеятельности; каждому участнику утренника вручили праздничные подарки (конфеты, печенье, яблоки).
   Но главным событием для нас в тот день было катание на машине. В открытом кузове «полуторки», по меньшей мере, часа два (а может и три) нас возили по улицам Барвенково. Несмотря на осеннюю непогоду, мы были на верху блаженства. Радость была безграничная. Ни на минуту не умолкали песни, веселье, смех, жизнерадостное «ура!».
   Это была первая и едва ли не единственная довоенная праздничная прогулка на машине, и потому она запомнилась на всю жизнь.
   В прекрасном настроении вернулись домой.
   В тот праздничный вечер произошло ещё одно событие, во многом определившее содержание и смысл всей моей жизни. Накануне на пионерской линейке в школе «за отличную учёбу и примерное поведение» мне вручили книгу В. Кожевникова «Тансик». Я уже её читал и потому, полистав, отложил в сторону. А попросил у сестры её «премиальную» книгу в сером переплёте. На её обложке – серебряный штык и молодая зелёная ветка, а над ними название – «Як гартувалася сталь». И ещё выше – фамилия автора: Николай Островский. До того дня я не знал ни автора, ни его книги. И потому удивился: «Для чего сестре – пятикласснице вручили книгу о производстве стали. По недоразумению?»
   Но не отложил, а начал выборочно прочитывать отдельные эпизоды. Очень скоро убедился, что книга интересная, и принялся за сквозное чтение. Далеко за полночь мама погасила керосиновую лампу и почти насильно уложила спать. Ночь была почти без сна: такое сильное впечатление было от прочитанных страниц и от желания угадать дальнейшую судьбу Павки Корчагина и его друзей.
   Ранним утром я снова уселся за книгу и уже не мог оторваться от неё; даже за обеденным столом не расставался с ней. А после ужина уговорил маму и сестру читать книгу вслух. Начали с первой страницы. И за несколько вечеров прочли книгу, пережив вместе с Павкой Корчагиным всю его драматическую, мужественную жизнь. Сколько глубоких волнений и искренних горячих слёз было за эти напряжённые, тревожные вечера. Фактически у меня стало с тех дней два отца: реальный и духовный. По случайному совпадению у них было одинаковое имя и отчество – Павел Андреевич…

   Дочитав последнюю страницу книги, я долго не мог успокоиться, продолжая жить судьбами Павки Корчагина, Серёжи и Вали Брузжак, других её героев. Снова и снова возвращался к самым волнующим эпизодам книги: поистине потрясающим было впечатление от прочитанного.

   Николай Алексеевич Островский 24 сентября 1904 – 22 декабря 1936.



   В день вручения Николаю Островскому ордена Ленина 24 ноября 1935 года. Справа Ольга Осиповна Островская – мама писателя. Стоят слева направо: Раиса Порфирьевна (жена); Екатерина Алексеевна – сестра; Катя – племянница; Дмитрий Алексеевич – брат.

   В те дни я твёрдо однажды и навсегда решил для себя: идти по пути Павла Корчагина. Он стал для меня всем: самым верным и надёжным другом, учителем, наставником, путеводителем, судьёй всех дел и поступков. Он покорил меня однажды и навсегда своим мужеством, волей, целеустремлённостью, нравственностью своего поведения, поступков и мыслей. Сколько раз я читал и перечитывал «Как закалялась сталь» – не подсчитывал. Одно могу сказать: великое множество. Впрочем, как и все книги и статьи о книге и её легендарном авторе – писателе-коммунисте, вышедшем из первого поколения комсомола, – Николае Алексеевиче Островском. Он однажды и навсегда определил мою судьбу, жизненные ориентиры, всю мою жизнь.
   На протяжении всей жизни я постоянно находил в книгах Николая Островского, в его статьях, выступлениях, письмах ответы и советы по всем вопросам и проблемам, которые возникали у меня.
   Скажу больше: многие нормы и критерии жизни Павла Корчагина и самого писателя стали неоспоримыми и безусловными для меня. Они формировали меня, мой характер, они помогали мне жить и достигать поставленной цели.

   Основополагающими принципами в жизни, как и для великого множества людей, стали для меня мудрые советы Николая Островского, сформированные им на опыте собственной жизни-борьбы, жизни-подвига:
   «Мужество рождается в борьбе с трудностями и проверяется испытаниями… Только вперёд, только на линию огня. И только к победе и никуда больше…»Этому девизу я старался следовать всегда.
   Почему так значителен образ Николая Островского, подвиг всей его жизни? Николай Островский – ровесник Валерия Чкалова, Полины Осипенко, Паши Ангелиной, Алексея Стаханова. Он принадлежал к тому поколению советских людей, которое вошло в сознательную жизнь в годы Великой Октябрьской социалистической революции; которое росло, мужало и закалялось в битвах гражданской войны, к тому счастливому поколению, которое стало первопроходцем социалистического строительства в нашей стране. Так отвечал на этот вопрос замечательный советский писатель Борис Полевой в предисловии к первому изданию трёхтомника книг, статей, речей и писем Николая Островского. Это было первое поколение Ленинского Комсомола. И потому логично звучит вопрос-ответ: у кого же должно было учиться новое поколение советских людей, новое поколение комсомола, идущее ему на смену?!
   С кого должны были мы делать жизнь свою, как не с Николая Островского, воспевшего и в книгах своих, и жизнью своей первое поколение борцов за власть трудового народа, строителей Нового Мира?!
   И выбор был сделан однажды и навсегда!
   …В конце 60-х годов ЦК ВЛКСМ учредил почётное звание «Лауреат премии Ленинского Комсомола». Его присваивали за особые заслуги самым достойным и самым талантливым воспитанникам комсомола.
   Первым лауреатом премии Ленинского Комсомола по праву стал правофланговый всех поколений комсомола Николай Островский.
   Почётный знак был передан жене писателя, тогдашнему директору Московского музея Николая Островского – Раисе Порфирьевне Островской 2 февраля 1967 года. Осуществление этой торжественной миссии было поручено первому космонавту СССР Юрию Алексеевичу Гагарину. Его ассистентами были: Людмила Павличенко, Герой Советского Союза легендарный советский снайпер, и близкий друг Николая Островского, автор одной из лучших книг о Николае Островском – Пётр Новиков…

   Николай Островский – лауреат № 1 премии Ленинского Комсомола. Знак лауреата вручают жене писателя Раисе Порфирьевне Островской первый космонавт СССР Юрий Гагарин; Герой Советского Союза Людмила Павличенко и друг писателя, автор книги «Счастье быть бойцом» Петр Новиков.

   …Сколько помню, мне в жизни ничего не давалось легко. Всё приходилось брать с боем, с полным напряжением сил, с полной самоотдачей. Касалось ли это общественных дел или личных. Это приносило свои плюсы: формировало характер, закаляло волю, давало опыт на будущее. Все эти «ценности» особенно пригодились на завершающем этапе жизни, когда пришлось оказаться в эпицентре суровой борьбы с ренегат-предателями, душителями КПСС, социализма, палачами нашей Советской Отчизны и трудового народа.
   Всё пригодилось: твёрдость духа и уверенность в себе, решительность и принципиальность, настойчивость и непоколебимость. А главное – умение найти и сплотить верных, стойких, надёжных, мужественных «товарищей по оружию», соратников-единомышленников, «рыцарей без страха и упрёка», готовых идти рядом, плечом к плечу до конца за наше правое, справедливое дело…
   Тем временем, детство моё, трудное и счастливое, продолжалось. Главным его содержанием была школьная жизнь. Оставалось таким же и домашнее «воспитание». Но уже замаячили «крупные перемены».
   …Вспоминая довоенное детство, школьные годы, я снова и снова возвращаюсь памятью к своей семье – маме и отцу, сестрёнке, к юным друзьям своим – соседским и школьным, к учителям своим, и особенно к первой, любимейшей учительнице Екатерине Григорьевне Бакаевой. Для меня – это был идеал не только учительницы, но и самого близкого, самого родного человека, каждое слово, взгляд, жест которого был магическим, обладал пленительной, всемогущей силой и безупречным авторитетом. Я верил каждому её слову, доверял ей абсолютно всё. Любил её безграничной любовью. Обожествлял. Для меня она была – святая святых. Она была решительно всем: старшим другом, нравственным идеалом, идеалом правды, справедливости, обязательности, человеческой мудрости, отзывчивости, душевности. Екатерина Григорьевна в свои юные годы не просто мастерски преподавала, учила, воспитывала. Она заполняла собой, своими заботами всю нашу жизнь: на пионерских сборах и в драматическом кружке, на культпоходах в кино и на праздничных первомайских и октябрьских демонстрациях, на сборе колосков и в военно-спортивных играх. Екатерина Григорьевна всегда была с нами, была душой и совестью всей нашей детской жизни. Она отдавала себя нам всю без остатка с утра до позднего вечера: ходила в походы и на экскурсии, посещала родителей, знакомилась с условиями жизни, помогала всем, чем могла. В том, что мне хотелось учиться и учиться отлично, учиться всегда, всю жизнь, – «виновата» опять же незабвенная Екатерина Григорьевна. В том, что на всю жизнь полюбил книги – это тоже всецело её заслуга. Она научила главному – что читать и как читать.
   В том, что не мыслил свою жизнь без активного участия в общественной жизни – в жизни класса, пионерского отряда, дружины, школы, а позднее – комсомольской и коммунистической организации, в общественной жизни страны – всё это пришло ко мне в первые школьные годы и на всю жизнь. И опять же благодаря высочайшему педагогическому искусству, такту, умению, природному уму и дару, которым обладала Екатерина Григорьевна.
   Почётные грамоты венчали каждый учебный год – с 3-го по 7-й класс. И это тоже «вина» Екатерины Григорьевны. Я почему-то и сегодня думаю: не будь её на моём пути, – многое из того, что украсило и наполнило мою жизнь, было бы невозможно…
   Неоспоримая истина – Екатерина Григорьевна заразила меня на всю жизнь неизлечимой болезнью – любовью к книгам, к учёбе, к людям, к нашей родной советской стране; заразила неуёмной, ненасытной жаждой труда, жаждой жизни, жизнерадостностью, жизнеактивностью; научила верности нашим советским идеалам, неукротимому, безграничному желанию служить своему народу, своей Родине, быть справедливым, мужественным; стремлению и старанию быть первым, стойким, непоколебимым в достижении намеченной цели…
   К горькому сожалению, судьба уготовила мне впоследствии только одну и ту случайную, мимолётную встречу с любимейшей первой моей учительницей. Было это в августе 1944 года, в канун второго учебного года, после окончательного освобождения Барвенково от фашистских оккупантов.
   По своим комсомольским делам (я уже более полугода являлся секретарём комсомольской организации Барвенковской средней школы № 1) забежал в учительскую. Забот было много: о ремонте школы и работе на пришкольном участке; о помощи в уборке урожая в колхозах и совхозах района; о дежурстве возле тяжелораненых в госпиталях; о многом другом…
   А тут ещё случилась непредвиденная неприятность: «комсомольский патруль», охранявший школьное подсобное хозяйство, задержал с «поличным» – с ведром (или с двумя) початков кукурузы завуча нашей школы. Это было «ЧП». Подсобное хозяйство предназначалось для учеников – сиротских детей, отцы которых погибли на фронте. И вся продукция подсобного хозяйства передавалась в школьную столовую для их питания. И вдруг, в числе «расхитителей» оказался завуч школы.
   Комитет комсомола оперативно выпустил по этому факту «молнию» («боевой листок») с пометкой «острый сигнал». Если не изменяет память, я и забежал в школу, чтобы встретиться с директором и обсудить с ним «ЧП с завучем».
   …В учительской находилась женщина (я её сразу и не узнал), обратившаяся ко мне по имени. Я даже вздрогнул от неожиданности, определив по голосу, что передо мной Екатерина Григорьевна – моя любимая учительница. Три года войны изменили её до неузнаваемости: постарела, кажется, даже поседела, одета была опрятно, но в изрядно поношенном костюме… Неизменным остался только голос, различимый среди сотен, тысяч и миллионов голосов…
   Не успел я даже произнести «здравствуйте», как услышал слова Екатерины Григорьевны, обращённые ко мне, как это всегда было свойственно ей, спокойно, но внушительно и даже с укором: «А не поторопились ли вы с осуждением завуча, да ещё в стенной газете?»
   Я с трудом удержался от резкого тона, но возразил решительно: «Мы же задержали её с „поличным“ – с ведрами кукурузы из школьного подсобного хозяйства, выращенной на питание осиротевших учеников, отцы которых погибли на войне».
   – Я знаю об этом, – тут же ответила Екатерина Григорьевна. – Но муж завуча вашей школы тоже погиб на фронте, и у неё дочь – ученица вашей школы. Так что вы всё-таки «перегнули палку».
   – Мы не знали об этом, – только таким образом и смог я объяснить действия комсомольского комитета…
   – Вот-вот, я так и подумала. Погорячились, поторопились и обидели. А она теперь места себе не находит: «Как мне после случившегося смотреть ученикам в глаза?» Плачет. Переживает…
   Вот такой ещё один «урок» я получил от Екатерины Григорьевны на всю жизнь. Принципиальность – хорошее свойство, если она справедливая. Но ведь бывает и так, как в этом случае, когда «принципиальность» отдаётся большой болью в сердце, ранит его…
   Великое множество раз, вспоминая этот случай, я пытался разобраться в нём. Да, формально, комсомольский патруль, задержавший завуча с поличным, был прав. Формально был прав и комсомольский комитет, оперативно осудивший этот факт в школьной стенгазете…
   Но «формальность» здесь не подходит, не оправдывает нашего действия.
   Естественно, и я, и комитет комсомола должным образом среагировали на замечание Екатерины Григорьевны…
   В тот же день я узнал, что она приходила в школу на заседание методического совета преподавателей украинского языка и литературы школ района, проходившего в рамках традиционного августовского совещания учителей…
   Когда опомнился, хотел ещё раз увидеть Екатерину Григорьевну, расспросить, где и как она жила в военные годы, но было уже поздно. Потом от кого-то из своих учителей услышал, что она работает в школе в каком-то небольшом селе Барвенковского района. Где точно, – сказать мне не смогли…
   Вот и всё. Очень сожалею, но судьба сложилась так, что я вскоре оказался вдалеке и навсегда от родного города и за минувшие десятилетия не смог ни разыскать её, ни разузнать всё о ней…
   Вернусь ещё раз к тому школьному «ЧП» с завучем и теми «злополучными» кукурузными початками, которые стали его причиной.
   Хотя причина была в другом – в скоропалительном осуждении её комсомольским комитетом и в нашей безрассудной «принципиальности», принёсшей боль и обиду хорошему человеку, да ещё учительнице – вдове фронтовика.
   Спустя три месяца после этого «ЧП», перед уходом в армию, я зашёл к ней, чтобы объясниться и извиниться. Но услышал в ответ: «Не надо никаких извинений. Я была не права. Просто какое-то сиюминутное наваждение толкнуло меня на этот поступок. Мне перед всеми стыдно, и перед учениками, и перед учителями. А особенно – перед дочерью. Она плачет и без конца упрекает меня: „Зачем ты это сделала? Мне тоже стыдно перед учениками…“».
   Пытался поговорить и с дочерью – комсомолкой нашей организации, попросил её не осуждать мать. А она решительно в ответ мне: «Мама неправа. И не защищай её…».
   Самая добрая и светлая память сохранилась у меня на всю оставшуюся жизнь и о других учителях нашей барвенковской (западенской) неполно-средней школы № 2: учительнице русского языка и русской литературы Галине Яковлевне Костянецкой; учительнице математики и всего цикла математических предметов – Валентине Ивановне Бондаренко. Они внесли свою долю, свою «лепту» в моё обучение, воспитание, формирование характера, нравственного облика, в становление человеком. И чувство безграничной признательности, благодарности, любви, доброй и светлой памяти о них никогда не покидало меня. Никогда…
   Прекрасным, органическим дополнением, неотъемлемой частью моего человеческого созревания, становления, была сестра Маруся. Единственная. Незаменимая. Несравнимая. Неповторимая. Всё, что в идеале должно быть в человеке, – я находил в своей сестре. Она всего на два года старше меня. Но для меня сестра всегда была образцом высочайшей порядочности, честности, отзывчивости, нравственности, добросовестности, трудолюбия, безупречной прилежности, аккуратности, справедливости, скромности до застенчивости, мудрости и душевной красоты. Я всегда любил её неподдельной трепетной братской любовью и гордился ею.
   Такой была Маруся в детские, юные, школьные, институтские, комсомольские годы, в годы своей агрономической, педагогической и общественной деятельности.
   Такой она осталась на всю жизнь…
   На склоне лет ей была уготовлена трудная судьба. Длительная тяжёлая болезнь и смерть мужа. В 27 лет ушла из жизни невестка – жена единственного сына, оставив на её плечах – плечах бабушки с основательно подорванным здоровьем – заботу о трёх малолетних внуках: старшей девочке не было тогда ещё и шести лет, среднему – четыре, а младшему – девять месяцев от роду. Да ещё рядом 80-летняя мама с искалеченными ногами и постоянными головными болями; страдающий недугами муж; брошенный семьёй престарелый, тяжело больной мамин брат.
   На вид хрупкая, как былинка в поле, измождённая неслыханными страданиями и переживаниями – любимейшая сестра моя – Совесть и Гордость Моя – не согнулась под тяжестью свалившихся на её плечи испытаний, устояла, выстояла, не сдалась, не пришла в отчаяние. Это ей вообще не свойственно. Даже в условиях невероятно жестокой, беспросветной нынешней жизни, в условиях кощунственной и циничной псевдодемократии.
   И не только не впала в отчаяние, не склонила головы. А ещё нашла в себе силы сохранить верность идеалам, которыми жила всю свою жизнь, отдавать все богатства своей души, совести, сердца, ума, свои знания и убеждения во имя борьбы с жесточайшим злом, обрушившимся на нашу страну, на нашу землю, на наш обездоленный народ, стараясь помочь ему поскорее прозреть, осознать своё положение, исполнить свой долг перед ныне живущими и завтрашними людьми, перед детьми, внуками и правнуками; выстоять перед жутчайшим злом, обильно взращенным в нашей Отчизне – теми, кого иначе, как отродьем рода человеческого, нелюдями, – не назовёшь.
   Вспоминая детские и школьные годы (да что там!), вспоминая всю прожитую жизнь, – я в полной мере осознаю, что не быть мне каким вырос и стал, – без прекрасных, добрых, верных, надёжных, безупречных друзей.
   О тех, кто был рядом со мной, в зрелые годы, особенно в последнее двадцатилетие, я ещё не раз расскажу. А сейчас не могу не вспомнить, обязан вспомнить самым сердечным словом тех, с кем проходили мои детские и школьные годы, кого я боготворил за доброту и верность в дружбе, за взаимопонимание и взаимовыручку, за надёжность и бескорыстие; за всё то лучшее, что было в них, чем они щедро делились со мною, что я «впитал» от них и пронёс через всю свою жизнь.
   К горькому сожалению, большинства друзей моего детства и школьных лет давно уже нет в живых. Многие из них навсегда остались в моей памяти 17-18-летними: их жизни оборваны жесточайшей войной, людоедским фашизмом. Я назову их тогдашними детскими именами, какими мы общались между собой: Павлик Дзюба, Ваня (Вано) Половинка, Коля Власенко. Это самые, самые, самые… И всех троих унесла война. Первые два были сверстниками и одноклассниками сестры, третий – учился со мной в одном классе. Все трое были на год-два старше меня. И этим всё сказано: они стали солдатами и после краткосрочных курсов ушли на фронт в самое трудное время Великой Отечественной в 1941-42 гг. Я же – солдат последнего военного призыва: меня и моих сверстников тоже призвали семнадцатилетними, но уже в ноябре 1944 года. И большинство из нас последние месяцы войны провели в запасных гарнизонах, в полковых школах, в военных училищах, в комендантских частях.
   Но об этом позже…

Уроки нравственности и жизнелюбия

   Духовный и нравственный мир моего поколения сформировала жизнь, вся атмосфера в обществе, в котором мы росли. Особая заслуга в этом школы, учителей. Но не только. Воспитывались, набирались ума-разума и у героев книг советских писателей, и у киногероев; в условиях нового, высоконравственного климата в обществе, советского образа жизни, советской коллективистской морали, глубоко товарищеских, дружеских, братских отношений между людьми, в которых не было места зависти, стяжательству, подлости, равнодушию, безразличию к судьбе людей, к судьбе Родины.
   В первом классе я стал октябрёнком. На груди моей появилась красная звёздочка с изображением маленького Володи Ульянова, на которого нам хотелось быть хоть немного похожими. Мы старательно впитывали всё, что рассказывалось в книгах о детстве и учёбе великого пролетарского вождя. И песня у нас была своя. В вольном русском переводе это звучит так:
Мы малята-октябрята.
Есть у нас такая цель:
Надо отлично учиться
Строить свою жизнь.

   В четвёртом классе я стал пионером. Теперь на моей груди уже был красный галстук, а это особая гордость: «он ведь с красным знаменем цвета одного». В тот день с пионерской линейки летел домой на крыльях…
   Старше стали и песни:
Взвейтесь кострами, синие ночи.
Мы пионеры – дети рабочих.
Близится эра светлых годов.
Клич пионеров: «Всегда будь готов!»

   Но уже очень хотелось поскорее вырасти, стать комсомольцами. И наши пионерские голоса звучали в комсомольском хоре:
Шагай вперёд, комсомольское племя,
Шути и пой, чтоб улыбки цвели.
Мы покоряем пространство и время,
Мы – молодые хозяева земли…

   Ребята-октябрята – внучата Ильича. Пионеры – юные ленинцы. Комсомол тоже носил имя Владимира Ильича Ленина. Так с самого детства мы учились и стремились жить по заветам Ленина, на примере всей его жизни.
   Напомню об этом тем, кто, начиная с хрущёвских времён, по сей день старается обвинить Сталина в том, что он предал забвению Ленина и его заветы, затмил «культом» своей личности своего учителя, организатора и вождя большевистской партии, создателя и руководителя советского государства – Союза Советских Социалистических Республик. Сказанное выше опрокидывает все эти лживые, нелепые измышления.
   Что касается И. В. Сталина, то он в каждом своём выступлении, в каждой публикации говорил о Ленине, как о гениальном вожде и учителе и призывал всех учиться у Ленина, быть его достойными учениками. Особенно ярко это звучало в известной речи И. В. Сталина 11 декабря 1937 года на предвыборном собрании избирателей Сталинского избирательного округа города Москвы.
   Вот фрагменты этой речи:
   «Избиратели, народ должны требовать от своих депутатов, чтобы они оставались на высоте своих задач, чтобы они в своей работе не спускались до уровня политического обывателя, чтобы они оставались на посту политических деятелей ленинского типа, чтобы они были такими же ясными и определёнными деятелями, как Ленин; чтобы они были такими же бесстрашными в бою и беспощадными к врагам народа, каким был Ленин; чтобы они были свободны от всякой паники, от всякого подобия паники, как был свободен Ленин; чтобы они были так же мудры и неторопливы при решении сложных вопросов, где нужна всесторонняя ориентация и всесторонний учёт всех плюсов и минусов, каким был Ленин; чтобы они были так же правдивы и честны, каким был Ленин, чтобы они так же любили свой народ, как любил его Ленин…» (И. В. Сталин. Соч., т. 14, М. 1948 г., стр. 241–242. Составление и общая редакция – Р. И. Косолапова).
   Замечу, что в сталинские годы все советские люди, и взрослые, и дети, поимённо знали всех, кто входил тогда в когорту вождей партии и народа – соратников Сталина: В. М. Молотова, М. И. Калинина, К. Е. Ворошилова, Л. М. Кагановича, Г. К. Орджоникидзе, В. В. Куйбышева, С. М. Кирова. Когда три последних уходили из жизни, в стране был траур, и «мы пионеры – дети рабочих», горевали по поводу их безвременной кончины вместе со всем советским народом.
   В ближайшее окружение И. В. Сталина входили также А. А. Андреев, А. А. Жданов, а несколько позже и А. Н. Косыгин. Все они тоже были хорошо известны в советской стране. В 30–40-е и в последние годы жизни И. В. Сталина известность получили также А. И. Микоян, Н. С. Хрущёв, М. А. Суслов. Они тоже многие годы входили в руководящее ядро ВКП(б) и советского государства, шли вместе со Сталиным. Каждый из них оставил свой след, соответственно своей роли и заслугам в деятельности ВКП(б) и советского государства. Никто в партии и в стране, да по всей вероятности, и сам Сталин не мог предположить, что кто-то из них подло поведёт себя после его смерти.
   Слов «репрессии» и «ГУЛАГ» мы тогда не слышали, но твёрдо знали, что Троцкий и его сподвижники – Каменев и Зиновьев, прежде всего, – враги партии и Советской власти, советского народа, что они хотели свернуть страну с пути социалистического строительства, с ленинского пути.
   В годы нашего пионерского возраста мы уже не видели среди «вождей» ни Рыкова, ни Бухарина. И не слышали их имён. Узнали о них только во время процесса по делу «правотроцкистского блока» и, соответственно, воспринимали их как активных его деятелей.
   Да и среди взрослых эти имена были не очень известны. Помнится один случай, относящийся к середине 30-х годов, к тому времени, когда Председателем Совета Народных Комиссаров СССР был уже Вячеслав Михайлович Молотов.
   Как-то мы пошли с отцом к одному из его друзей, проживавшему недалеко от нас. В полумраке увидели в углу икону «Божией Матери», а рядом на стене чей-то портрет, изрядно выцветший от времени. На нём был изображён кто-то незнакомый мне. Отец его узнал и вполголоса заметил: «Сними сейчас же. Это – Рыков. Он – враг народа».
   Хозяин опешил: «А я и не знал. Висит да и висит. Я даже и не помню, кем он был этот Рыков. Давно как-то в лавке купил и повесил».
   Лишь только из газет по мере их «разоблачения», как «врагов народа», а впоследствии из «Краткого курса истории ВКП(б)», узнавали, кто был всегда со Сталиным, с ВКП(б), с советским народом, кто боролся за социализм, а кто вредил партии, народу, Советской власти, социализму…
   В 1937–1938 гг. на короткое время «засверкало» ещё одно имя – Ежов. Не столько имя, сколько устрашающий термин – «ежовые рукавицы», которые раздавят «фашистскую гадину», всех врагов Советской власти и трудового народа.
   Но как неожиданно это имя и «ежовые рукавицы» объявились, так же очень скоро и незаметно исчезли. Без сожалений. Разве что какое-то время возникал недоумённый вопрос: «Куда он делся?» И почти одновременно такой же недоумённый вопрос возник о Берии, сменившем Ежова на посту наркома внутренних дел: «А этот – кто и откуда?»
   Пожалуй, надо сказать и о том, что у нас на Украине были ещё и свои «украинские вожди», руководители КП(б)У и Украинской Советской социалистической республики. В мои пионерские годы на слуху были: П. П. Постышев, В. Я. Чубарь, С. В. Косиор, П. П. Любченко, Г. И. Петровский. Затем в одночасье их имена исчезли. А вместо них появились новые. О судьбе прежних узнали многие годы спустя. Исключение составил лишь Григорий Иванович Петровский, Председатель ЦИК Украинской ССР и Заместитель Председателя ЦИК СССР. Он многие годы работал заместителем директора Центрального Музея В. И. Ленина.
   Пожалуй, этим и закончу «необходимые дополнения» по столь серьёзному вопросу, всецело основываясь на его восприятии мною в пионерские годы.
   Таким же было восприятие происходивших изменений в высшем партийном и государственном руководстве в 30-е годы. Оно основывалось исключительно на публикациях в газетах и воспринималось так, как они его освещали. Доверие к публикациям в газетах было полное и не вызывало никаких сомнений.
   Впрочем, уже тогда, в 30-е годы, будучи пионером, я знал о сталинском отношении к вопросу о роли вождей и народа в истории. Особенно глубоко отложились в моей памяти слова И. В. Сталина, сказанные в речи на Первом Съезде колхозников-ударников 19 февраля 1933 года:
   «Прошли те времена, когда вожди считались единственными творцами в истории, а рабочие и крестьяне не принимались в расчёт. Судьбы народов и государств решаются не только вождями, но, прежде всего и главным образом, многомиллионными массами трудящихся. Рабочие и крестьяне, без шума и треска строящие заводы и фабрики, шахты и железные дороги, колхозы и совхозы, создающие все блага жизни, кормящие и одевающие весь мир, – вот кто настоящие герои и творцы новой жизни». (И. В. Сталин. Соч. Том 13. М., 1951, стр. 255).
   Тридцатые годы – непростое время. Но если характеризовать его, основываясь на моём восприятии тех лет, – то должен со всей определённостью сказать: это время можно охарактеризовать одним словом, наиболее точно отражающим наше настроение – ЖИЗНЕРАДОСТНОСТЬ. Вопреки всем трудностям, невзгодам, тревогам и заботам, – мы были жизнерадостными. Беззаветно любили жизнь такой, какой она была, – и нам хотелось жить именно такой жизнью, в такой стране, со всеми её заботами и тревогами. Мы бесконечно любили свою страну, свою Советскую Родину, и были готовы к тому, чтобы отдать все силы, а если потребуется и жизнь, без колебаний, – во имя своей Отчизны, своего народа. Это были не формально заученные звонкие слова, сочинённые поэтом. Это пела душа; в ней звучала наша неподдельная любовь, безмерная гордость за нашу страну, за то, что мы – её дети, её будущие строители и защитники.
   Да, конечно, я помню начало тридцатых годов – время голодное и трудное. Время, когда на обеденном столе во многих семьях соседствовали макуха, борщ из крапивы, зажаренный воробей или даже ёж. Благодаря материнской и отцовской заботе, заботам бабушки и дедушки, – наша семья не питалась такими блюдами. Хотя макуха была нередко вполне съедобным продуктом, и не один пуд её стал нашим «лакомством». Дедушка (по отцу) и сам отец трудились на промышленных стройках в Донбассе, их заработки и пайки тоже облегчали жизнь…
   Я помню ночные выстрелы, горящие сараи и клуни, хаты и конюшни в годы развернувшейся коллективизации, страшный рёв забиваемых животных. «Жги, режь, ибо завтра всё заберут в артель (колхоз)» – эти тревожные слова нередко можно было услышать в те дни, особенно за бутылкой водки или самогона, из уст дальних или близких соседей.
   Должен, однако, засвидетельствовать: на нашем подворье не сгорела ни одна постройка, не спешили поскорее прикончить корову или свинью. Но рядом, на нашей улице и даже на подворьях близких соседей, полыхали сараи и клуни, раздавались выстрелы, слышался рёв убиваемой скотины; душераздирающий плач женщин. Это я слышал. И помню по сей день. Помню и то, что нередко ночью на тачанке по улице к горящим постройкам мчался оперуполномоченный НКВД Золотько. Он был грозой для многих в Барвенково. На его счету не один обезвреженный «враг народа», «враг Советской власти», немало схваченных с поличным «поджигателей и вредителей». Где-то в 36–37-х годах его грудь украсил орден Красной Звезды. В те годы это была весьма редкая и большая боевая награда.
   Помню и аресты кулаков и подкулачников, подстрекателей и поджигателей, ставших на путь сопротивления коллективизации, защиты своей собственности, своего личного имущества и хозяйства. Тем более, что, как это хорошо известно, было немало прегрешений и властей, особенно местных угодников-карьеристов, готовых в своём усердии выполнить и перевыполнить циркуляр об обобществлении и довести дело до абсурда. И доводили. Отсюда и стало возможным «головокружение от успехов».
   Не все выдерживали столь крутую ломку существовавшего уклада жизни, не могли примириться с потерей своего собственного имущества или скота, приходили в отчаяние. На этой почве покончил с собой и убил свою жену наш близкий сосед. Если не ошибаюсь, в ту же трагическую ночь, когда случилась эта беда, – были сожжены сарай и клуня на его подворье.
   Наша улица – Западня – длинная; она насчитывала много десятков хат, протянувшихся километра на два, не меньше. Кстати, в годы организации колхоза улица стала называться «Червоный орач» (или по-русски «Красный пахарь»). На ней жили в абсолютном большинстве крестьяне-единоличники. С началом коллективизации – большинство объединилось в колхоз. Немалая часть «раскрестьянилась» и уехала на заводы и шахты соседнего Донбасса. Но я хочу здесь сказать о другом: не знаю ни единого случая ареста на нашей улице по политическим мотивам. За уголовные преступления – было несколько арестов. Но после «отсидки» все арестованные или осуждённые возвращались в родные дома и семьи.
   …Основной доход нашей семьи в довоенные годы создавался руками мамы при непременном участии и сестры, и меня. Главное занятие – выращивание огурцов, помидоров, капусты, картофеля, фруктов, откармливание свиней, разведение кур. За вычетом того, что нужно было для питания семьи, – остальное – на базар в Барвенково, Славянск, Краматорск. Вырученные деньги шли на одежду, обувь и ещё на учебники, тетради, ручки, карандаши и прочие школьные принадлежности для нас с сестрой.
   В летние школьные каникулы, особенно в страдное, уборочное время, и я, и сестра, как и большинство наших сверстников, работали на колхозных полях. За лето зарабатывали до 100 трудодней и больше. А на трудодни получали зерно, подсолнечные семена (на масло), мёд, овощи. И это тоже было хорошим подспорьем для семьи.
   Год за годом жизнь налаживалась: были отменены карточки на хлеб, сахар, крупы и другие продукты.
   Недаром в народе говорят «Хлеб всему голова». И уже во второй половине 30-х годов чёрный, серый пшеничный хлеб перестал быть дефицитом. Теперь люди потянулись за белым караваем: не одну очередь за белым хлебом выстоял в детстве и я. Очередь занимали иногда с вечера, в полночь, и терпеливо ждали утреннего привоза ароматного белого хлеба. Белый хлеб – это уже была роскошь. И дефицит на него сохранялся едва ли не до самой войны. Не хватало всем вдоволь белого хлеба, но зато перестали быть дефицитом булочки, баранки, печенье, пряники… И по людям пошла поговорка: «Вот какое огорченье: вместо хлеба – ешь печенье».
   Вместе с хлебом к людям всё больше приходил достаток: во многих семьях, и колхозных, и рабочих, появились патефоны и велосипеды, пальто и костюмы, кожаные сапоги и туфли, мебель и книги. Составной частью жизни и быта становилось кино. Коллективные походы (всей школой, всей семьёй, всей улицей) стали нормой. И знаменитые сталинские слова «Жить стало лучше – жить стало веселей» имели реальный смысл.
   Предвоенные годы были урожайными, и, чтобы спасти выращенный урожай, колхоз обращался за помощью к жителям прилегавших к нему улиц. Делалось это очень просто: колхозный бригадир вечером подходил к забору каждой хаты, стучал в калитку и кричал: «Колхоз просит помочь убрать хлеб. Приходите утром к правлению».
   В страдную пору все, кому позволяло здоровье, участвовали в уборке урожая.
   Мне очень нравилось работать на колхозных полях в летние каникулы. Собирал снопы и составлял их в копны. Или погружал их на арбу и отвозил на полевой ток. А после освоил и более сложную работу: развязывать снопы и вбрасывать их в горловину прожорливой молотилки – стационарного комбайна (самоходных тогда ещё не было). Непростое это было дело! Пыль и полова застилали глаза, попадали в рот и в уши, обволакивали всё тело. Но я на это не обращал внимания. Старался изо всех сил, чтобы помочь взрослым. Темп они задавали бешенный. Но усталость давала о себе знать только поздним вечером, после окончания трудового дня.
   Повзрослев, работал на веялке, возил воду, всему научился…
   Нравилось мне трудиться со взрослыми. И обедать вместе с ними за большим столом, на полевом стане. А обеды были отличные: вкуснейший наваристый украинский борщ, галушки, вареники, компот, арбузы.
   Больше всего радовало настроение людей: дружное, доброе, весёлое. И песни, которые пели звонкоголосые женщины и девчата, и старые народные: «Ой, на гори, ой на гори, там жнецы жнут», «Ой, ты Галю, Галю молодая». И новые, полюбившиеся: «Широка страна моя родная», «Москва майская», «Легко на сердце от песни весёлой», «Катюша»… Хорошо пели, душевно.
   Вообще, сколько себя помню, в предвоенные годы песнями была наполнена вся наша жизнь. Казалось бы, летние ночи коротки. От зари до темна люди в поле. Но вечерами и далеко за полночь улицы полны песнями. И не только в летнюю пору. Круглый год. А о праздниках, общих государственных и семейных, и говорить нечего. Было принято, если у кого-то праздник по любому поводу, то собирались не только родственники, но и многие соседи. Так было заведено.
   Песни (и какие!) врывались в жизнь: новые песни – в новую жизнь…
   …Ещё об одной особенности нашей довоенной жизни хочется вспомнить. Она тоже очень впечатляюще сохранилась в моей памяти. Все мы жили в напряжённое время постоянных военных угроз и военных «проб» крепости Советской страны, Советской власти: Хасан и Халхин-гол, война с белофиннами; реальная угроза фашистского вторжения. Об этом все мы – и дети, и взрослые помнили постоянно, каждодневно. И готовили себя к защите своей Родины. «Если завтра война» – требовало напряжения всех сил и средств, постоянной боеготовности.
   Об этом шла речь в многочисленных военно-патриотических кинофильмах, в песнях и художественных произведениях. Даже названия фильмов говорили сами за себя: «Чапаев», «Щорс», «Котовский», «Александр Пархоменко», «Олеко Дундич», «Волочаевские дни», «Незабываемый 1919 год», «Последняя ночь», «Тринадцать», «Мы из Кронштадта», «Оборона Царицына», «Истребители», «На границе», многие другие.
   И даже комедийные, внешне сугубо мирные, гражданские фильмы, такие как «Цирк», «Сердца четырёх», «Семеро смелых», «Трактористы», «Светлый путь», «Девушка с характером», «Поезд идёт на восток» формировали высочайшие нравственные качества, настоящего человека, подлинного патриота нашей любимой Родины.
   То же самое вершили книги, особенно «Как закалялась сталь» и «Рождённые бурей» легендарного Николая Островского; «Мать» А. М. Горького, романы и рассказы Михаила Шолохова и Александра Фадеева, рассказы Аркадия Гайдара, стихи Алексея Суркова, Демьяна Бедного, Михаила Светлова, Константина Симонова, В. И. Лебедева-Кумача.
   А довоенные песни. Они и сейчас звучат набатом на коммунистических и народно-патриотических манифестациях, демонстрациях, митингах, вечерах: «Широка страна моя родная», «Дан приказ ему на Запад», «Катюша», «По военной дороге», «На границе тучи ходят хмуро», «Шли по степи полки со славой громкой», «По долинам и по взгорьям», «Броня крепка и танки наши быстры», «Любимый город», «Я на подвиг тебя провожала», бесчисленное множество других. Весь уклад советской жизни формировал мужественного патриота, самоотверженного труженика и бойца.
   Сейчас нередко можно услышать, что советское кино слишком лакировало жизнь, общество, советских людей. Возможно, сегодня действительно может кому-то показаться, что всё в советских фильмах чрезмерно идеально, сказочно прекрасно. В чём-то это так. Но нас кино покоряло своей нравственной чистотой; оно было для нас вдохновением, порождало неукротимое желание сделать собственную жизнь такой же светлой, счастливой, «как в кино».
   Я считаю, что в этом и состоит высшее назначение настоящего искусства. И у нас, живших в довоенное и послевоенное время, кино формировало наши взгляды, наши представления о настоящей жизни и настоящих людях. Мы жили мечтой именно о такой жизни. Кино захватывало и воодушевляло наши души и сердца своей замечательностью.
   Мы выходили из кинотеатров в прекрасном настроении, готовые преодолеть любые «преграды и в море, и на суше», с высочайшей гордостью нести «пламя души своей, знамя страны своей через миры и века».
   Таким было наше время: каждый день мы узнавали из газет о величественных подвигах советских людей на необъятных просторах нашей страны, о мужестве и героизме, о трудовых рекордах, о новых открытиях, о взятых новых высотах и рубежах. Из экранов кинотеатров и клубов звучало: «Мы рождены, чтоб сказку сделать былью».
   Для нас эти строки имели буквальный смысл. Ибо день за днём приходили вести о прекрасных и героических свершениях советских людей: подвиг седовцев, подвиг челюскинцев, подвиги лётчиков – первых Героев Советского Союза Водопьянова и Каманина, Леваневского и Лянидевского. Подвиг легендарной четвёрки «папанинцев»: Папанина, Кренкеля, Федорова, Ширшова. Фантастические полёты Чкалова, Байдукова и Белякова, Громова, Юмашева и Данилина, Валентины Гризодубовой, Полины Осипенко и Марины Расковой. А на экранах – кинофильмы: «Седовцы», «Валерий Чкалов», документальные ленты о подвигах названных героев.
   Сто две тонны угля за смену добыл Алексей Стаханов. Пётр Кривонос водил тяжело гружёные товарные составы со скоростью курьерского поезда. Трудовые рекорды ткачих – многостаночниц Марии и Евдокии Виноградовых. И о том же в изумительном кинофильме «Светлый путь». В кинофильме «Трактористы» Марина Бажан во главе женской тракторной бригады бросает вызов мужчинам-трактористам. И в это же время Паша Ангелина первой садится за руль трактора, формирует женскую тракторную бригаду.
   Мария Демченко собирает рекордный урожай свёклы: пятьсот центнеров с гектара. А Макар Мазай бьёт рекорды по выплавке стали…
   И так день за днём. Кино и жизнь повествуют об аналогичных подвигах советских людей. Жизнь – как в кино. В кино – как в жизни.
   В дальневосточной тайге, на самом краю советской земли построен город юности «Комсомольск-на-Амуре». Возведены ДнепроГЭС, Магнитка, тракторные заводы в Сталинграде, Харькове, Челябинске; автозаводы в Москве и Горьком.
   Рождаются целые новые отрасли советской индустрии…
   Рядом с массовым трудовым героизмом – ратные подвиги Красной Армии в районе озера Хасан и на Халхин-голе, пограничников на рубежах нашей Родины.
   Мы росли и набирались сил вместе с гигантским ростом любимой Отчизны.
   Великое, Прекрасное, Счастливое Время. И мы, довоенные мальчишки и девчонки, счастливы и горды за свою страну, за свой народ.
   И у каждого на устах: «Я другой такой страны не знаю, где так вольно дышит человек».
   Это – не вымысел. Не красивая сказка. Тем более не со счастливым концом.
   Это всё память моя хранит.
   …И пусть не кликушествуют антисоветчики о недостатках советского времени. Мы знаем о нём лучше их. Мы жили в этом времени семь десятилетий.
   Да! Многого не доставало не то, чтобы вдоволь, но даже по скромным потребностям.
   Не было лишних рублей. Не было лишней одежды, обуви. Но каждый из нас повторял вслед за Владимиром Маяковским: «И кроме свежевымытой сорочки, скажу по совести: „Мне ничего не надо!“»
   И говорить нечего о сытости и роскоши. Незнакомы они большинству советских людей, особенно в довоенное и послевоенное время. Не говоря уже о военных годах.
   Но была Жизнь! И была тревога за её судьбу, за судьбу Родины, своё будущее.
   Советская страна наша – единственный оазис в буржуазном мире. И потому на нас зарятся империалистические хищники. С приходом к власти фашистов в Германии и Италии угроза вражеского нашествия становится всё более реальной. Уже полыхает в огне Абиссиния. Уже истекает кровью республиканская Испания. Их боль и страдания – наши боль и тревоги. Сотни и тысячи советских воинов облачаются в форму испанских антифашистов, сражаются в составе интернациональных бригад. С тревогой и надеждой следим за многолетней революционно-освободительной борьбой китайского народа. Голос советского наркоминдела Литвинова звучит одиноко в Лиге Наций…
   И все усилия советской страны, советских людей – на укрепление Красной Армии, оборонной мощи советского государства.
   Ради этого мы азартно готовились к сдаче норм на значки «БГТО», «ГТО», «Ворошиловский стрелок», ПВХО, ГСО: каждый считал для себя долгом и честью – быть готовым к труду и обороне, к противовоздушной, противохимической, санитарной, с оружием в руках встать на защиту родной Отчизны. Ради этого, начиная с пионерского возраста, – мы старались «закаляться как сталь».
   Нормой школьной и внешкольной жизни были различные военизированные игры, походы, бои между «белыми» и «синими». Нередко отряды формировались по принципу: «школа» на «школу», «улица» на «улицу». И подчас эти военные игры разыгрывались не на шутку. На вооружение шли не только фанерные танки, пулемёты, винтовки, деревянные гранаты, но и подручный материал: камень, кирпич, выструганные из досок сабли. Мы сражались не «понарошку». И не только мальчишки. Рядом случались и девчонки. Чаще других – моя сестрёнка. Она старательно собирала камни, щебень, куски кирпича и прочее в качестве «гранат» для нас, «бойцов». А назавтра встречались с «противниками» в школьных классах и коридорах, не тая обиды, жажды мести, отмщения.
   Мы, довоенные советские люди, и взрослые, и дети, твёрдо знали, что фашизм – это война. Мы были абсолютно уверены в её неизбежности. С каждым годом и с каждым месяцем атмосфера в мире и не только где-то вдалеке, но и в опасной близости от наших границ, становилась всё более напряжённой.
   Мы всерьёз «играли» в войну; готовились к неминуемой войне. Нас не убаюкивали никакие умиротворительные заявления, разъяснения, опровержения ТАСС. Война подступала всё ближе к нашим границам. Всё тревожнее становилась жизнь. Всё чаще ночами снились раскаты военного грома. И потому говорить о внезапности и неожиданности войны я бы не стал. Скорее всего, неожиданным для большинства советских людей оказался день и час её начала…
   Воспитанные в духе «неприкосновенности наших границ» и «несокрушимости нашей Красной Армии», мы по наивности считали: враг, напавший на Советский Союз, неминуемо и скоро будет разгромлен. Как неоспоримую истину мы принимали на веру вдохновенные строки песни, которая в ту пору была у нас на устах:
Чужой земли мы не хотим ни пяди,
Но и своей вершка не отдадим.

   С такими мыслями и настроениями жили мы и в первые месяцы 1941 года – в условиях приближающейся войны.
   В середине июня 1941 года я отлично, с похвальной грамотой, окончил семилетку (Барвенковскую неполно-среднюю школу № 2). Годом раньше с такой же похвальной грамотой окончила школу и моя сестра, не получив за семь лет ни единой четвёрки. Я сразу же отнёс заявление в десятилетку – среднюю школу № 1. Там уже год училась и Маруся. В то время эта школа называлась «образцовой» и учиться в ней считалось престижно. У меня, как и у других моих сверстников, не было иных планов, целей, желаний, кроме как продолжать учёбу: в школе или фабрично-заводском училище, в техникуме или на каких-либо профессиональных курсах. Учиться! И никаких других помыслов…


   7-й класс Барвенковской семилетней школы № 2. Выпуск 1941 года. Ваня Осадчий (14 лет) сидит в первом ряду – третий слева. Во втором ряду: четвёртая слева – Екатерина Григорьевна Бакаева.


Глава 2. Детство, прерванное и опаленное войной

Два года прифронтовой жизни. Три фашистские оккупации

   Но… Грянуло 22 июня. Официальную весть о вероломном нападении фашистской Германии на Советский Союз я услышал в полдень из радиорепродуктора, установленного на телеграфном столбе в центре главной городской площади Барвенково: транслировалось выступление Вячеслава Михайловича Молотова.
   И хотя все мы знали, что война в любой день может начаться, не хотелось верить услышанному. «Хотелось – не хотелось», – уже невозможно было ничего изменить. Война пришла к нам.
   Незадолго до начала войны вышел в свет кинофильм «Если завтра война». Тогда советские люди приняли его оптимистический настрой, несокрушимую веру в неизбежность скорой и лёгкой победы над врагом. Из фильма вышла и песня с одноимённым названием. В ней были такие строки: «Мы врага разобьём малой кровью, могучим ударом».
   Теперь, когда война стала жесточайшим фактом и реальность оказалась иной, чем та, которая звучала в фильме и в песне, – начались трудные раздумья: почему произошло иначе, чем мы предполагали, чем нам казалось. Поражал размах первых жесточайших массированных бомбардировок многих советских городов в западных областях страны, включая Минск, Киев, Севастополь и другие. Это никак не вязалось с нашей уверенностью, с нашей убеждённостью, что Красная Армия этого не допустит.
   Война в одночасье поставила другие вопросы: как долго она продлится? Начнутся ли занятия в школе в сентябре? Что делать сейчас – сегодня, завтра?
   И хотя несколько дней жила надежда на то, что скоро наступит крутой перелом в войне, временные неудачи Красной Армии, ввиду внезапности и вероломства нападения врага, будут преодолены, наша армия выбросит прочь зарвавшихся фашистов и перенесёт военные действия на вражескую территорию. Но суровая реальность, и, прежде всего, тревожные сводки Совинформбюро о положении на фронтах день ото дня меняли настроение. Приходилось, «наступив на горло собственной песне», соглашаться с тем, что жестокая война пришла к нам всерьёз и надолго, что враг имеет явное военно-техническое превосходство, и пока оно не будет преодолено нашими усилиями, – праздника на нашей улице не будет.
   …Седьмого августа 1941 года, мне исполнилось 14 лет. Впоследствии, вспоминая себя и своих сверстников военного времени, я пытался сравнить с нами, 14-летними мальчишками 41-го года, 14-летнего сына и его сверстников 1971 года. Несравнимые. Ничего похожего. Война в считанные дни сделала нас взрослыми…
   Через несколько дней ушёл на фронт отец. Именно так: не на армейскую службу, а на фронт. Ему было тогда 35 лет. Призывники первых военных лет чаще всего уходили прямо на фронт.
   Сейчас, когда пишу эти строки, я уже более чем в два раза старше отца. Мужчинам, юношам, ушедшим на фронт в первый год войны, выпала жесточайшая участь: абсолютное большинство их погибло в смертельных боях, в фашистских концлагерях для военнопленных и лишь очень немногие уцелели, вернувшись домой, чаще всего, инвалидами после тяжёлых ранений и контузий.
   Дыхание войны, её суровая реальность очень скоро пришли в наш небольшой степной, глубоко штатский городок. Месяц спустя после начала войны, высокое ясное небо над Барвенково среди белого дня прорезал первый фашистский стервятник. Прошло ещё не больше месяца, и на мирный городишко, утопающий в зелени садов, гитлеровцы сбросили первые бомбы.
   Уже в августе-сентябре 1941 года в Барвенково разместились красноармейские части – не резервные, а готовые в любую минуту вступить в бой с врагом. Расквартировались по хатам. Мама всегда содержала избу в полном порядке, в чистоте и опрятности. И потому интенданты, размещавшие красноармейцев, сразу же предупредили: «У Вас будут жить комбат Козлов и батальонный политрук Ерёменко». Это были кадровые командиры Красной Армии. Они на всю жизнь запомнились нам своей высочайшей порядочностью, человечностью, подтянутостью, добротой, душевностью. Это были в идеале те самые краскомы, которых мы множество раз видели на экранах многочисленных советских кинофильмов, которых беззаветно любили, которыми восхищались, на которых непоколебимо надеялись, которые были для нас живым олицетворением нашей родной рабоче-крестьянской Красной Армии, могучей, героической, несокрушимой, всепобеждающей.
   Все мы, вся семья наша: мама, сестра и я сразу же полюбили их, как самых близких и родных, как самых дорогих. И это чувство сохранили в своей памяти на всю жизнь. Где-то месяца два жили у нас эти два замечательных человека. Но пришёл день, когда комбат П. Козлов вполголоса сказал: «Сегодня мы уходим. Но недалеко и скоро вернёмся. Спасибо Вам за все Ваши заботы. Нам у Вас было очень хорошо. Мы Вас полюбили…» И по очереди он и политрук обняли всех нас: маму, сестру и меня.
   – Мы Вас тоже очень полюбили… Возвращайтесь поскорее. Будем Вас очень ждать, – ответила мама и заплакала. Слёзы градом покатились по нашим щекам. А дней пять спустя, в Барвенково, с редкими выстрелами, скорее, для острастки, на танках, студебеккерах, мотоциклах вкатила фашистская орда.
   …Где-то в 1996 году, в один из редких моих приездов в Туапсе, где жила мама со своей дочерью Марусей – моей сестрой, мы посвятили весь вечер и большую часть ночи воспоминаниям о прожитом и пережитом и, прежде всего, о военном лихолетье. Маме в те дни исполнился 91 год, Марусе – 71, мне – 69. А в первом военном году нам было соответственно: маме – 36, сестре – 16, мне – 14. Кстати, это была последняя моя встреча с живой мамой. И проходила она 55 лет спустя после тех дней, о которых с душевным волнением вспоминали мы в ту декабрьскую ночь 1996 года.
   …Фактически с первых дней и недель начавшейся войны мы жили по её жесточайшим законам. Барвенково, а значит и всем нам, его жителям, досталась весьма горькая судьба. Мы сполна насытились ужасами войны, со всеми её уродливыми гримасами, бедами, горем и страданиями, которые она принесла. И речь не только о потерях родных и близких. Эту боль войны испытало на себе бесчисленное множество семей, независимо от того, близко или далеко был фронт от их родных мест.
   Суть в другом: на протяжении первых двух лет войны Барвенково находилось в прифронтовой или фронтовой полосе. Варварские массированные бомбёжки с одновременным участием нескольких сот фашистских самолётов; непрерывно, а подчас к ряду по несколько дней длившаяся артиллерийская канонада; изнуряющие расстрелы города миномётами, не говоря уже о пулемётном и автоматном обстреле, – всё это являлось органическим содержанием нашей военной жизни. Оно, как далёкое эхо, до сих пор отдаётся ощутимой болью в сердцах и душах наших, в нашем сознании, в нашей памяти.
   Чем занимались мы – 14-16-летние подростки с первых дней войны? Всем, чем занимались и взрослые; всем, что требовалось условиями военного времени: работали наравне со взрослыми в колхозах и совхозах, на строительстве и ремонте грунтовых и железных дорог, на сооружении военных аэродромов, оборонительных укреплений; уходом за ранеными в лазаретах и госпиталях, захоронением погибших. Конечно, это был тяжёлый, изнурительный труд, но мы были юными, сильными, одержимыми; неистово жаждали победы и не жалели ни сил, ни здоровья ради неё…
   Что ни говори, но война принесла не только неслыханные испытания и утраты. Она многому научила. И, прежде всего, научила любить жизнь, дорожить ею, стараться, чтобы каждый день был прожит не зря. Война научила еще сильнее любить свою Родину и гордиться ею; любить свой народ и его армию.
   В войну мы, фактически ещё дети, подростки сразу повзрослели, очень скоро осознали свою ответственность, свой долг. Война закалила нас, куда быстрее и несравнимо сильнее, нежели многие годы и десятилетия мирной жизни.
   С помощью красноармейцев и командиров, расквартированных у нас, ознакомился со всеми видами стрелкового оружия (винтовкой, автоматом, пистолетом, ручным и даже станковым пулемётом – известным «Максимом»), научился обращаться с ними. Рытьё окопов, ходов сообщения, противотанковых рвов стало привычным делом. И когда пришло время солдатской службы, её тяготы не казались тяжким бременем.
   Барвенково шесть раз переходило из рук в руки: трижды (осенью 1941, 17 мая 1942 и 9 марта 1943 г.) город оказывался под властью оккупантов; трижды Красная Армия изгоняла врага, приносила свободу (в конце января 1942, шестого февраля и десятого сентября 1943 года). Война унесла почти половину жителей города: многие погибли на фронте, во время бомбёжек и артобстрелов, в плену – в гитлеровских концлагерях, были расстреляны, повешены, замучены. Редко можно было найти семью, которую пощадила война: у одних она отняла отцов, у других – сыновей, у третьих – дочерей, у четвёртых – мужей.
   После вынужденного оставления нашего города осенью 1941 года, Красная Армия закрепилась на Северном Донце, в 45 километрах от Барвенково… Перегруппировав силы и получив подкрепление, войска Красной Армии в конце января 1942 года перешли в наступление, в два-три дня достигли Барвенково и освободили город.

   Комбат Козлов (1941 г.)

   Какая была непередаваемая радость, когда в первый же день освобождения к нам нагрянули желанные гости – наши любимые краскомы – комбат П. Козлов и политрук Ерёменко. Но теперь мы видели их редко: они часто, порой на несколько дней, уезжали в район боевых действий и возвращались уставшие и обессиленные. Да и мы жили в постоянной тревоге и напряжении: фронт оставался в нескольких десятках километров от Барвенково, и его громобойные раскаты были хорошо слышны днём и ночью. Война висела и над головой: фашистские стервятники ежедневно, а то и по несколько раз за день совершали налёты на город и жесточайше бомбили. А в середине мая Барвенково уже жило в аду бомбёжек и артобстрелов.
   Красноармейские части под мощнейшим напором фашистских войск поспешно отходили на восток. Судьба наших дорогих краскомов осталась неизвестной. Но где-то недели две спустя, нам передали соседи горестную весть: «Ваши квартиранты – в лагере военнопленных, в районе железнодорожного вокзала. Просили передать вам. Они за колючей проволокой и под сильной охраной. Но поговорить можно».
   Мама быстро собрала кое-что из продуктов, отцовскую одежду и отправилась в лагерь. Но найти их не смогла. Позже выяснилось, что их отпустили, как «мужей» по просьбе местных женщин. И этим спасли от верной смерти. Им удалось благополучно перебраться через линию фронта и вернуться в Красную Армию. Сначала на переформирование и проверку. А потом – снова на фронт.
   …Только много лет спустя мы получили скупую весточку от женщины из села Языково, у которой П. Козлов тоже жил несколько дней: «Козлов приезжал на 15-летие Победы, 9 мая 1960 года. Разыскивал Вас. Очень хотел видеть. Но не нашёл. Соседи сказали, что вы все переехали в Туапсе. Оставил Вам фотографию военных лет и на ней – несколько слов. Он живёт с семьёй в городе Чусовой….». Судьба политрука Ерёменко осталась для нас неизвестной…
   Шестиразовый переход города из рук в руки, двухлетнее прифронтовое или фронтовое положение, массовое физическое истребление непокорённых или выданных предателями, насильственный угон молодёжи на рабский труд в Германию – всё это принесло неисчислимые потери, неизмеримое горе, ужасную разруху, равную опустошению.
   Наиболее трудными были две даты в военной биографии Барвенково: 17 мая 1942 года и 7-10 сентября 1943 года.
   В первом случае Барвенково стало жертвой бездарного авантюрного, неподготовленного контрнаступления в районе Харькова, сотворённого по инициативе Хрущёва и Тимошенко в начале мая 1942 года. Контрнаступление было легко остановлено немцами. В результате образовался так называемый «барвенковский выступ» по центру Юго-Западного фронта, на котором были сосредоточены сотни тысяч советских воинов, в основном из молодых призывников и резервистов, не имевших боевого опыта. К тому же фактически отсутствовало единое командование: многие полки и целые дивизии действовали разрозненно, несогласованно, не имели чётких боевых задач и должного знания военной обстановки на всём Юго-Западном фронте.
   Гитлеровскому командованию удалось без особого труда, бронетанковой армией Манштейна, ударом из района Краматорска – на Лозовую, отсечь «барвенковский выступ», в силу чего огромное количество войск оказалось в своеобразном котле, окружённом гитлеровскими полчищами. Враг пересёк по Северному Донцу пути отхода наших войск и их постигла жесточайшая судьба. Юго-Западный фронт понёс большие потери, в том числе и среди командного состава. Многие и многие тысячи в эти майские дни погибли; многие десятки тысяч оказались во вражеском плену.
   Ликвидировав «барвенковский выступ», гитлеровская армада двинулась на Восток, к Волге, к Сталинграду; правое (южное) крыло фашистских войск устремилось на Северный Кавказ.
   День 17 мая 1942 г. в моей памяти на всю жизнь сохранился как один из самых жестоких и кровавых дней войны. В этот день Барвенково было подвержено бесчисленным массированным смертоносным бомбёжкам гитлеровской авиации и артиллерийскому обстрелу. Наступили долгие месяцы второй гитлеровской оккупации города, новых жесточайших испытаний.

   Николай Семенович Фисенко. Май 1945 г.

   …Зимой 1943 года на «крыльях» победоносного завершения Сталинградской битвы фронт двинулся на Запад. Шестого февраля того же года Барвенково было вторично освобождено от фашистских оккупантов. Оказалось, что совсем недалеко от Барвенково, где-то между Славянском и нашим городом участвовал в наступлении со своей ротой и Николай Семёнович Фисенко, мамин родной брат. В разгар боя получил ранение в ногу. Побыв несколько дней в прифронтовом госпитале, он, получив разрешение, приехал к нам и долечивался у нас примерно ещё недели две. Но долечиться не смог. В связи с угрозой новой оккупации Барвенково, он был вывезен в тыловой госпиталь.

   Девятого марта 1943 года Барвенково снова было захвачено фашистами.
   Нелегко далось городу и последнее освобождение от фашистов – в начале сентября 1943 г. Фронт тогда стоял в 40 километрах восточнее Барвенково, по Северному Донцу. К этому времени, особенно после сокрушительного поражения немцев в районе Белгорода-Курска-Орла летом 1943 г., становилось очевидным, что немцам уже не оправиться, что их ждёт неминуемый разгром. Поэтому враг отчаянно старался закрепиться на естественном рубеже – на Северном Донце. Вместе с немцами на этом участке фронта было немало власовских частей, сформированных из предателей Родины. Им терять было нечего, и они со звериной яростью и жестокостью сражались до последнего, а отходя, – старались оставить после себя опустошённую землю: взрывали железные дороги, школы, уцелевшие дома; выделенные спецкоманды методически поджигали избу за избой, целые кварталы и улицы (абсолютное большинство изб на нашей улице, да и на других улицах города, были под соломенной или камышовой крышей). Мужчин в городе к тому времени фактически не было, оставались только инвалиды и глубокие старики. Отступавшие немцы и власовцы гонялись за каждым юношей и подростком, увозили с собой в качестве «живого прикрытия» и для строительства по пути отступления оборонительных укреплений.
   За два года военной биографии Барвенково было много других драматических и трагических дней и для города, и для нашей семьи, и для меня лично. О некоторых из них я ещё расскажу. Но эти две даты, в моём представлении, были особо знаковыми в судьбе города, и потому больше других врезались в мою память. Хотя, конечно же, зарубцевались в памяти и в сердце и другие жутчайшие картины гитлеровского нашествия.
   Война с фашистами описана во многих тысячах книг, исторических исследованиях и мемуарах, отражена в десятках художественных и документальных фильмов. В ряде книг упоминается и Барвенково, военные операции, связанные с его судьбой. Но очень скупо и невыразительно. Между тем, в истории Великой Отечественной войны не так уж много городов со столь драматической судьбой.
   Я не ставлю здесь цель описать военную биографию моего родного города. Это требует основательного изучения многочисленных документов, обстоятельного анализа всех военных операций. Может быть, если хватит сил и жизни, я смогу хотя бы частично устранить «белые пятна» в военной истории Барвенково.
   Но не могу не отразить отдельные эпизоды суровой военной поры, непосредственно затрагивающие судьбу нашей семьи, наиболее глубоко врезавшиеся в мою память.
   Одним из самых трагических событий был арест мамы осенью 1941 года, вскоре после начала первой оккупации города. Формальным поводом для ареста явилось то, что мы не выполнили распоряжение оккупационных властей о сдаче имеющегося «личного транспорта»… велосипеда. Но фактически причиной ареста была попытка заполучить сведения об отцовских товарищах, занимавших видное место в советских учреждениях города, об их семьях. Допрашивал маму сам шеф городской полиции, спешно сформированной из разного рода антисоветской мерзости, всплывшей на поверхность в первые же часы прихода немцев.
   Свежеиспечённый полицейский начальник, ставший ярым слугой фашистов, был сыном местного попа, в своё время репрессированного за антисоветскую деятельность. Сутки, проведённые мамой в полицейском подвале, жестокие допросы и зверские побои дорого обошлись для неё: вернулась она домой измученной, осунувшейся, поседевшей. Для нас с сестрой эти сутки показались вечностью и первым по-настоящему серьёзным испытанием, первой семейной травмой, нанесённой войной «новым», фашистским режимом…
   Маме было всего 36 лет. После этого «урока», преподнесённого ей поповским сыном, мама в церковь больше не ходила…
   Не меньшие тревоги были связаны с неоднократными попытками отправить сестру на работу в Германию. Мама пыталась прятать дочь, но куда спрячешь фактически в условиях села, каким оставалась наша «западня» – западная окраина Барвенково. Тогда решили прибегнуть к «самоэкзекуции»: загоняли химические чернила под кожу: рука распухала, становилась фиолетовой, напоминала страшную экзему. Однажды таким способом удалось избежать угона сестры в немецкую неволю. Но вскоре она была «мобилизована» оккупационными властями на дорожные работы и увезена в трудовой лагерь, в соседнюю Лозовую, за 60 километров от Барвенково. Со дня на день ожидалась отправка «мобилизованных» в Германию, но сестре удалось невероятным способом избежать этой участи, сбежать из лагеря и вернуться домой. И на склоне жизни она помнит весь ужас пережитого. Помнит и то, что мама спасала дочь ценой большой опасности для себя.
   …Барвенково – степной городок, и естественных условий для партизанских баз, созданных в лесных районах Белоруссии и Украины, не было. Но для работы в подполье в городе была оставлена группа коммунистов и беспартийных советских активистов. Развернуть сколько-нибудь заметную подпольную работу в городе и районе им не удалось: то ли из-за отсутствия надлежащих организаторов, то ли из-за отсутствия её координации в масштабах Харьковской и других соседних областей.
   Для диверсионной работы в фашистском тылу и выхода на связь с оставленными подпольщиками советское командование забрасывало в город мобильные боевые группы. Но, к сожалению, их судьба была печальной: их быстро обнаруживали и уничтожали. Для устрашения местного населения один из бойцов ликвидированной диверсионной группы был повешен на площади в районе железнодорожного вокзала, и его труп с табличкой: «Враг Великой Германии» несколько дней оставался на виселице.
   Непросто сложилась судьба и тех, кто был оставлен в подполье. Одних выдали немцам добровольные холуи из антисоветского отребья. Другим пришлось позже держать ответ за пассивность (бездеятельность) уже перед советскими властями. В этих условиях каждый советский патриот оказывал сопротивление фашистам в меру своих возможностей. Как могли, вредили врагу: портили телефонные провода; собирали и распространяли советские листовки, уклонялись от мобилизации на работу и угона в Германию; прятали тёплую одежду, продовольствие, птицу, скот.
   Особую заботу проявляли многие барвенковчане о попавших в плен или оставшихся раненых советских солдатах и командирах. В Барвенково был довольно крупный лагерь военнопленных, особенно после пленения тысяч советских воинов в середине мая 1942 года, после провала контрнаступления наших войск в районе Харькова, о котором я уже упоминал выше.
   Свои фамилии и имена военнопленные называли сами, когда жители приближались к колючей проволоке, опоясывавшей лагерь. Многим женщинам удавалось доказать немецкому лагерному начальству, что это их мужья, братья, сыновья. Немцы тогда, летом 42-го, были в победном угаре и отпускали из лагеря опознанных женщинами «мужей», «сыновей», «братьев». И нашей маме удалось таким же образом освободить из лагеря двух «мужей» и «брата».
   Правда, нередко такой «лёгкий» способ «освобождения» кончался печально: соседи доносили немцам, а чаще полицаям и старостам, о подлоге, и «освобождённых» снова бросали за колючую проволоку.
   Многие жители прятали у себя и оставшихся при отступлении тяжело раненных. Двоих подобрала и наша семья. Один, поправившись, отправился к линии фронта. К сожалению, судьба его неизвестна. Другой, едва встал на ноги, пошёл на службу к оккупантам – стал полицаем. Сколько слёз потом пролила мама, сколько ненависти было в наших душах, когда мы узнали о подлейшем поступке нами спасённого и выхоженного солдата.
   Мне, 14-16-летнему мальчишке, воспитанному на образе легендарного Павки Корчагина, было нестерпимо больно и невыносимо наблюдать фашистский «новый порядок» на нашей советской земле, видеть людоедскую жестокость гитлеровских вояк-насильников, мародёров, садистов. Душа не знала покоя и не находила ответа, что я должен сделать, что могу сделать.
   Когда немцы 17 мая 1942 года вторично занимали город, я хотел уйти с отступавшими частями Красной Армии. И уже собрал котомку. Мама и сестра со слезами уговорили остаться: «Куда ты? Умоляем, не ходи! Погибнем, так все вместе». Да и убежать мало кому в тот раз удалось: немцы пересекли по Северному Донцу путь к отступлению, многие десятки тысяч наших солдат, офицеров и генералов, равно и цивильных, пытавшихся уйти вместе с ними, оказались в кольце, были пленены или истреблены врагом.
   Немецкие сводки гласили, что Красная Армия уже откатилась за Дон, к Волге. Горько и больно было от чувства обиды за происходящее, за собственное бессилие.
   – Что случилось с нашей «несокрушимой и легендарной»?
   – Почему так происходит? Когда же найдутся силы, способные остановить врага, повернуть колесо войны в обратную сторону?
   Не доверяя фашистской пропаганде, мы пытались любой ценой узнать об истинном положении на фронте, в стране – из листовок, которые всё реже, чем дальше на восток откатывался фронт, сбрасывали наши лётчики. Единственным источником правды могло быть в тех условиях радио. Но в барвенковских условиях это было невозможно. Я не знал ни единого случая, чтобы у кого-то из наших соседей и знакомых в ту пору был радиоприёмник.
   Оставалась одна совсем небольшая надежда: попытаться в поисках правды использовать немецкое радио. Иногда сами немцы, расквартированные у нас (а это чаще всего были офицерские чины, всякого рода оберфюреры и т. п.) «ловили» Москву, советское радио, слушали советскую музыку.
   Я был совершенно незнаком с таким недоступным для меня устройством, как радиоприёмник. Но, проходя мимо открытой двери комнаты, на столе в которой стоял радиоприёмник, как будто с совершенно безразличным, равнодушным видом, косил глаза на кнопки, которые нажимал гитлеровский офицер или его адъютант, включая радиоприёмник или отыскивая нужную волну.
   Иногда с замирающим от волнения сердцем удавалось услышать даже сводки «От Советского Информбюро», голос советской столицы, узнать правду о положении на фронтах. И хотя эти сводки тоже содержали немало горечи, они рассказывали о продолжающемся героическом сопротивлении Красной Армии, об ожесточённых боях на Дону и в районе Сталинграда.
   Однажды желание любой ценой услышать Москву так пленило меня, что я, дождавшись, когда немецкий офицер вышел из хаты и ушёл со двора, в ту же минуту бросился к радиоприёмнику, нажал кнопку, стал «ловить» Москву. И вдруг, что-то треснуло внутри радиоприёмника, и экран погас. Я тут же выскочил из комнаты. И почти на пороге лицом к лицу встретился с внезапно возвратившимся немецким офицером. Он в два шага оказался у радиоприёмника, который ещё не успел остыть. Гитлеровец без труда обнаружил, что кто-то только что включал радиоприёмник и сжёг радиолампу.
   С озверелым видом, с диким лаем он схватил меня за руку и потащил из хаты, на ходу вытаскивая парабеллум из кобуры. Я не успел даже опомниться, как оказался у стены нашей хаты. На меня обрушился поток брани: «Donner-Wetter», «Sakramente», «Ich werde dich toten», «Hassliches stinkendes Wildschwein», «Ich werde erschiessen».

   Было это, кажется, ближе к осени. Мама находилась в огороде, здесь же во дворе, услышала крики взбешённого «фрица», увидела меня у стены хаты и гитлеровца, размахивавшего пистолетом. Материнское сердце почуяло неладное, и она мгновенно бросилась на выручку, заслонила меня собой и, стараясь перекричать оравшего немца, обливаясь слезами, громко повторяла одно и то же: «Что он вам сделал? Он ничего не сделал. Оставьте его в покое… Это ваш денщик (или кто он вам) там что-то крутил…»
   И в этот самый момент во двор зашёл тот самый адъютант, о котором только что говорила мама. Офицер уже пониженным тоном спросил по-немецки у своего адъютанта: действительно ли он включал радиоприёмник. Тот сразу понял ситуацию и недвусмысленно принял «вину» на себя…
   Успокоившись, я понял, что от смерти меня отделяло одно мгновенье, и это мгновенье – мама, заслонившая собой, и её решительность спасти сына, возможно, ценой собственной жизни…
   Сколько раз за прожитую жизнь и до и после я встречался с реальной угрозой смерти. Но этот случай сильнее других потряс меня и навсегда сохранился в памяти во всех деталях…
   В одном из писем или выступлений Николая Островского я прочёл когда-то и запомнил волнующие и верные слова: «Есть на свете прекраснейшее существо, перед которым мы всегда в долгу, – это мать». Великая, святая правда!
   …В последние дни третьей немецкой оккупации в начале сентября 1943 года надо мной реально нависла угроза быть схваченным отступавшими гитлеровцами. К тому времени мне уже исполнилось 16 лет.
   В числе многих десятков (а скорее сотен) сверстников, выловленных немцами и полицаями, я был вывезен ими на рытьё окопов в открытой степи, в направлении Изюма. Оттуда постоянно доносилась военная канонада: советские войска вели подготовку к наступлению на врага, которое должно было принести нам окончательное освобождение от немецкой оккупации. Под усиленной охраной гитлеровцев и власовцев нас заставили долбить закаменевшую за годы войны, давно не паханную землю, рыть окопы и траншеи. Над нами постоянно кружились советские самолёты и пулеметными очередями основательно пугали немцев, а нам давали «передых»: мы ложились на дно полувырытых окопов: присыпали себя, якобы для маскировки, землёй из брустверов и ждали очередных грозных окриков конвоиров: «Арбайтен!» («Работать!»).
   Когда день катился к закату, советская канонада резко усилилась. Нас погрузили на «студебеккеры» и повезли в сторону Барвенково. Немцы намеревались вывезти нас в степь западнее города и там заставить рыть для них очередной «рубеж обороны». А затем – гнать в качестве «живого щита» всё дальше на запад, используя и как дешёвую рабочую силу, и как «прикрытие» от воздушных и артиллерийских ударов советских войск.
   Когда колонна вошла на восточную окраину Барвенково, в небе появилась эскадрилья советских истребителей и начала поливать пулемётным огнём немецкие и власовские части, изрядно заполнявшие прифронтовой город.
   Пользуясь откровенным замешательством среди конвоиров, сопровождавших нас, мы попрыгали с машин и бросились по садам. Мне удалось, перебегая и переползая из сада в сад, из балки в балку, – добраться к вечеру домой. Мама и сестра были несказанно рады моему внезапному появлению и тут же спрятали меня в яме, вырытой под развесистой грушей, напротив хаты, набросав сверху подушки, одеяла, одежду. В этом «укрытии» я провёл последние часы немецкой оккупации и дождался прихода наших, преследовавших гитлеровцев буквально «по пятам».
   А вот у моего двоюродного брата – Павлика Осадчего, который был вместе со мной «заарканен» для рытья окопов, судьба сложилась хуже. Ему пришлось проделать с отступавшими немцами весь путь до самой западной советской границы. И только там был освобождён нашими войсками. Шёл уже 1944 год, и Павлик (он – мой ровесник), оказавшись в расположении советских войск, сразу же был призван в нашу Армию…
   К сожалению, за всю последующую жизнь нам так и не удалось встретиться, вспомнить былое, узнать непосредственно из его уст о пережитом в качестве «заложника» в обозе немецких войск, откатывавшихся всё дальше на запад под неудержимым напором Советской Армии…
   При освобождении Барвенково от фашистских захватчиков особо отличились 39-я гвардейская стрелковая дивизия, 31-я гвардейская танковая бригада, 1890-й отдельный самоходный лёгкий артиллерийский полк, 514-й отдельный танковый батальон. Приказом Верховного Главнокомандующего И. В. Сталина им было присвоено наименование «Барвенковские».
   …Немцы ещё не бежали панически. Буквально в нескольких километрах западнее Барвенково они попытались закрепиться и сдержать натиск советских войск. В течение суток или чуть больше над городом висела почти непрерывная артиллерийская канонада. По несколько часов подряд над землёй и над нашими головами и хатами нёсся смертоносный смерч из снарядов и мин. К нашему счастью, этот невообразимо опасный монотонно гудящий поток обрушивался не на город, а на вражеские позиции где-то за видимым горизонтом. Лишь отдельные снаряды и мины оседали на полпути к цели. Поэтому высовываться во двор, идти к колодцу за ведром воды было рискованно. Но с каждым днём канонада становилась всё глуше, всё слабее доносились раскаты военного грома. Фронт всё дальше откатывался на запад. Где-то в конце сентября 1943 года в небе над Барвенково, в последний раз, неожиданно появился немецкий стервятник, лихорадочно сбросил несколько бомб и улетел восвояси…
   А город уже жил заботой о своём возрождении, о налаживании нормальной жизни.
   Самое время сказать слово памяти и об отце. Перед ним я остаюсь в вечном долгу и по всему видно уже не смогу погасить его в оставшиеся дни жизни.
   Отец не часто общался со мной, был немногословен, нравоучений особых не читал, но всё его отношение к нам с сестрой, его неброская, но безграничная любовь к своим детям, гордость за нас звучали в каждом его слове, когда-либо сказанным даже между прочим, в разговоре с друзьями. Этими же чувствами переполнено и последнее письмо отца, написанное им в начале 1944 года.
   Он прожил совсем короткую жизнь. Судьба распорядилась так, что ему довелось быть на белом свете всего 38 лет.
   Родился он в 1906 году, был на год моложе мамы. Природный ум позволил ему, имевшему образование в объёме реального училища, заметно выделяться своим развитием, пониманием происходящего среди многих сверстников. У него было много друзей, которые тянулись к нему, для которых он был признанным авторитетом. Мне кажется, отец понимал это, дорожил людским уважением, всегда старался держаться просто, с достоинством. Отец выделялся среди всех, известных мне его сотоварищей и знакомых, грамотностью, рассудительностью, кругозором. К тому же у него был прекрасный каллиграфический почерк, умение толково, убедительно, осмысленно, логично изложить суть вопроса, с которым к нему обращались сослуживцы и друзья. По тому времени, это было редкостью и ещё больше поднимало авторитет отца среди окружавших его людей.
   …Сколько помню, отец всегда был служащим. Работал в должности старшего и главного бухгалтера в различных государственных учреждениях, пользовался там непререкаемым авторитетом. Оказавшись в армии, он получил офицерскую должность, занимал пост начальника финансовой части отдельного подразделения связи…
   Водился за ним и «грех»: выпить он любил крепко, как многие настоящие русские мужики; иногда был в хмельном состоянии нежным до непохожести на себя, иногда – крутым. Понять истинную причину таких перепадов мне не суждено было. Казалось, что у изрядно захмелевшего отца прорывалась наружу какая-то неудовлетворённость. Чем? Из-за чего? Из-за кого? – не знаю. Но это ощущение прочно засело в моей душе, особенно когда я вырос и стал задумываться всерьёз, по-взрослому, над судьбой отца, размышлять о нём…
   Запомнились встревоженное лицо отца и крепкие объятия в день проводов его в Действующую Армию. Почти полгода от отца не было никаких вестей, судьба его была неизвестна.
   Тем временем война очень скоро приблизилась к нашему городу, и уже осенью 41-го фашисты оккупировали Барвенково.
   В нашу хату, ещё совсем недавно служившую приютом для двух прекрасных советских командиров, вселились офицеры вражеской армии. Если не изменяет память, первыми непрошеными гостями были мадьяры, тогдашние союзники фашистской Германии.
   И вот в один из зимних декабрьских вечеров 41-го года в дом неожиданно вошёл измученный, заросший до неузнаваемости, одетый в чужую цивильную одежду наш отец. Узнать его можно было только по голосу. Уже за полночь, когда мадьярское воинство улеглось на покой, отец шёпотом рассказал нам горькую историю своего возвращения.
   Отдельная рота связи, в которой служил отец, вместе с другими советскими воинскими частями, попала в окружение в районе г. Лубны. Отец оказался во вражеском плену. Но не надолго. Так же, как это было и в Барвенково, ему удалось из-за лагерной колючей проволоки назвать фамилию, имя, отчество; одна из женщин «узнала» в нём своего «мужа» и убедила лагерное начальство выпустить. Она же «переобмундировала» его, собрала кое-какие пожитки на дорогу и благословила добраться домой, к семье…
   Много дней и ночей просёлочными дорогами, чтобы лишний раз не показаться на глаза немцев, отец пробирался домой. И добрался… Простуженный. Измученный, но живой. Весь его внешний вид, болезненное состояние, непрерывный сильный кашель убедили мадьярских солдат, что перед ними немощный, больной человек. И они, в конце концов, после нескольких проверок и опросов нашей семьи и соседей, оставили его в покое.
   В конце января 1942 года наши войска, державшие фронт на Северном Донце, в районе Изюма-Святогорска, перешли в контрнаступление, сломили врага и освободили часть Харьковской и соседней Сталинской области. И Барвенково тоже. Но немцам удалось подтянуть свежие силы и остановить наступление советских войск в нескольких десятках километров юго-западнее города. Военная канонада постоянно доносилась до нас. А вражеские самолёты ни на один день не оставляли Барвенково в покое.
   С приходом Красной Армии, отец сразу же явился в военную комендатуру и временный военкомат, сообщил там всё, что произошло с ним. Ему посоветовали поработать какое-то время в заготконторе, пока будут проверены сообщённые им о себе сведения. Спустя месяц-полтора, отец был возвращён на военную службу и отправлен в какую-то воинскую часть на переформирование.
   …В первых числах февраля 1944 года пришло долгожданное отцовское письмо в виде обычного солдатского треугольника. Почти ничего не рассказывая о себе, отец всё письмо наполнил тревогой о семье, особенно о нас, своих детях, просил поскорее ответить ему. Письмо дышало оптимизмом, твёрдой верой в скорое победное завершение войны и встречу с нами.
   Из письма мы лишь узнали, что он находится в лазарете, тяжело болен, что у него воспаление лёгких и почек.
   Мы тут же послали по указанному адресу письмо отцу с просьбой рассказать о себе, где он, что с ним, как его найти.
   Написали также, что будем делать всё, чтобы найти нужные средства и отослать их ему или решиться на поездку к нему…
   Но и на это, и на другие письма, посланные нами по указанному адресу, ответ мы уже не получили. И по сей день судьба отца остается неизвестной для нас. Как и миллионов других «без вести пропавших». Не ответили нам и соответствующие службы по указанному отцом адресу. И с каждым месяцем становилось всё отчётливее, что отец пропал без вести, что он умер на месте или в пути. Хотя и у мамы, и у нас с сестрой ещё долго (много лет) теплилась надежда, что, быть может, какие-то добрые люди, наподобие той женщины, что вызволила его как своего «мужа» из немецкого лагеря в Лубнах, – спасли жизнь отца и когда-нибудь он даст о себе весточку.
   Сколько слёз пролила мама, особенно в первые годы после получения последней отцовской весточки. Сколько раз побывала у гадалок и цыганок, пытаясь «узнать» судьбу отца. Сколько людей обошла, тех, кто вернулся живой с фронта, из госпиталей. Но так ничего и не узнала…
   В течение полувека после войны я искал сведения об отце в архивах Министерства обороны, МВД. Писал в государственные и партийные органы, в редакции газет и журналов, на радио, где в своё время была специальная рубрика о поисках пропавших без вести. Увы…
   Лишь 2 марта 1994 года я получил из Центрального архива Министерства обороны ответ в несколько строк:
   «Осадчий Павел Андреевич, 1906 г., уроженец Барвенково Харьковской области. Зав. делопроизводством, казначей 136-й отдельной роты, техник-интендант 2 ранга. Служил в Красной Армии с 15 августа 1941 года по 21 сентября 1941 года. Дальнейшая судьба не отражена. Основание: картотека безвозвратных потерь офицерского состава». Это лишь документально подтвердило то, что нам всегда было известно.
   Как складывалась судьба отца после повторного ухода в армию в марте 1942 года и до февраля 1944-го?
   Где и чем занимался? – неведомо.
   Не исключено, что он мог оказаться в трудовой армии, проходил проверку. Такова была судьба всех бойцов и командиров Красной Армии, побывавших в плену или в окружении, находившихся на оккупированной территории. Многие не возвращались в действующую армию.
   Столь же безответный и другой вопрос: что случилось с отцом в начале февраля 1944 года. Почему он не отозвался на наши письма? Где потерялись его следы? Нигде мне не удалось получить хоть какие-нибудь сведения об отце. В таких случаях говорят: «Как в воду канул…». Можно что угодно предположить, но угадать истину невозможно…
   Вопрос о судьбе отца навсегда остался для нас неразгаданной тайной. Но главное в другом – до смертного часа я буду чувствовать себя виноватым перед отцом. Виноват в том, что более чем за шесть десятилетий, минувших после бесследного исчезновения отца, я не смог ничего разузнать о дальнейшей его судьбе, последних днях его жизни, о месте захоронения; разыскать его могилу, склонить перед нею свои колени. Прости, отец…

   Война. Она отняла у нас не только счастливую мирную жизнь, которая становилась всё лучше, приносила всё больше радости и благополучия с каждым предвоенным годом. Она унесла многие миллионы жизней, осиротила миллионы детей, посеяла неизмеримое, безутешное горе в большинстве советских семей, подвергла невероятным испытаниям все народы нашей великой страны, принесла неисчислимые жертвы, разрушения, утраты.

Возрождение советской жизни

   В октябре 1943 года по городу разнеслась долгожданная, но совершенно неожиданная, невероятная весть: возобновляются занятия в школах.
   Такое возможно только в условиях Советской власти – власти трудового народа. Не прошло и месяца после окончательного освобождения нашего многострадального города от фашистов, а советская страна уже позаботилась о нас, чье детство и учеба были прерваны войной.
   И мы с сестрой, по настоянию мамы, отправились в свою школу – Барвенковскую среднюю школу № 1, в которой я намеревался учиться с первого сентября 1941 года. Война отодвинула эту возможность на два года.
   Немногим более года мне довелось проучиться в этой школе, успешно закончить восьмой класс и начать учёбу в девятом.
   Откровенно говоря, ни один учебный день не запомнился. Конечно, мы посещали каждое занятие, старательно выполняли домашние задания и всё, что полагалось по учебной программе.
   Но запомнилось другое – то, что было главным делом нас, учеников первого учебного года в городе, освобождённом от врага, после двухлетней опустошительной войны, почти непрерывно грохотавшей в Барвенково.
   Не только заводы и другие промышленные предприятия города, не только железнодорожное хозяйство были разрушены войной. Были разрушены школы, больницы, административные учреждения, большинство жилых домов. Школа наша размещалась в нескольких наспех приспособленных помещениях, обставленных уцелевшими партами, столами, скамейками. Всё свободное от занятий время занимались ремонтно-строительными работами: как могли чинили стены, крыши, двери; чем могли стеклили, заколачивали или закладывали кирпичом окна; приводили в порядок собранную мебель, учебные пособия; занимались сбором учебников, тетрадей, ручек, карандашей. Много времени и сил отдавали работе на школьном подсобном хозяйстве (огороде). В школе учились осиротевшие в войну дети, их надо было обуть, одеть, накормить. Государство не в состоянии было тогда взять в полной мере заботу о них. Надо было самой школе, учителям и ученикам брать на себя хлопоты об их быте.
   Работа на школьном подсобном хозяйстве и его охрана, в совхозах и колхозах, на строительстве аэродрома и восстановлении железной дороги, коммунального хозяйства города; культурно-шефская работа в госпитале и многое другое, – разве вспомнишь всё, чем доводилось заниматься.
   Все эти и многие другие заботы-хлопоты лежали на плечах школьной комсомольской организации. Начало её возрождения положили 5–7 довоенных комсомольцев, сохранивших комсомольские билеты и вставшие на комсомольский учёт в райкоме комсомола в первые же дни после освобождения города. Они и позаботились о новом, молодом пополнении.
   Мы с сестрой были в числе первых, кто стремился вступить в комсомол. Но на пути была немалая трудность. Нужны были рекомендации комсомольцев со стажем или коммунистов, знавших вступающих. Найти их было непросто. Ибо в освобождённом Барвенково первоначально они насчитывались единицами. Особенно на нашей окраинной «Западне».
   Мы знали с довоенных лет активную комсомолку Марию Кияницю. Она заявила о себе и сразу после освобождения города от фашистов. К ней и обратились. Она без колебаний дала нам рекомендации в комсомол.
   Взыскательным был приём в комсомол и на собрании школьной комсомольской ячейки и на бюро райкома ВЛКСМ, в состав которого входили не только руководители районного комсомола, но и один из секретарей райкома ВКП(б). В райкоме комсомола в то время работали недавние армейские комсомольцы и коммунисты, вернувшиеся с фронта после тяжёлого ранения, инвалиды войны. Отличная учёба, общественная активность, идейная убеждённость были определяющими при решении вопроса о приёме в комсомол. Всё это у нас с Марусей было в полном порядке. И 21 декабря 1943 года, в день рождения И. В. Сталина, нас приняли в комсомол.
   Не прошло и месяца со дня получения мною комсомольского билета, как меня избрали секретарём комсомольской организации школы. К тому времени в её составе было до 20 комсомольцев. А менее чем через год их стало уже более восьмидесяти.
   Всё то, о чём я рассказал выше, – составляло главное содержание работы комсомольской организации. И откуда только находились силы? А время? Где найти его, если сутки насчитывают 24 часа? Да ещё надо было не просто не отстать, а преуспеть в учёбе. Домой ежедневно, включая и выходные дни, я возвращался к полуночи, а то и за полночь. Не замечая усталости, забывая о еде и сне. А рано утром уже ждали новые заботы… Это была моя стихия. Нередко ночевал у друзей, ибо до дома – семь километров, и я мог добраться только на утренней заре.
   Среди множества других проблем, с которыми встречалась школа военных лет да ещё в местности, где два года грохотала война, было отсутствие учебников, бумаги, тетрадей, карандашей, ручек, чернил. Писали даже на клочках газет или книжных листах между строк.
   Листок чистой бумаги, не говоря уже о тетради, с большим трудом можно было приобрести за баснословную цену. А где можно взять даже рубль? И вот нашей школе улыбнулось счастье. Директор её был прикомандирован Облоно из Харькова. Там у него сохранились служебные связи. И он как-то взял меня с собой, чтобы сделать попытку добыть какую-то толику тетрадей, карандашей, ручек, чернил. Хотя бы для контрольных работ. И замысел его удался. Я привёз не менее двухсот тетрадей и примерно такое же количество карандашей и ручек.
   Кстати, это была первая моя поездка в наш областной центр. И вообще я впервые в жизни уезжал так далеко от родного города: от Барвенково до Харькова где-то 180 километров.
   Спустя многие десятилетия, занимаясь научно-исследовательской работой, я поинтересовался в газетном хранилище в подмосковных Химках: не сохранилась ли барвенковская газета «Правда Барвинковщины» за 1943–1944 гг. И к моей огромной радости удалось обнаружить несколько её номеров. На их страницах рассказывалось и о делах нашей комсомольской организации. Они и сегодня не могут не волновать, ибо «никто пути пройденного у нас не отберёт».
   1 октября 1944 года в районной газете «Правда Барвинковщины» была опубликована статья директора средней школы № 1 Редько о начавшемся новом учебном годе. В ней большое место отведено работе комсомольцев школы во время летних каникул в колхозах и совхозах, на пришкольном участке, по подготовке школы к учебному году, названы имена многих комсомольцев. Особо отмечает директор школы «неутомимого Ваню Осадчего».
   Седьмого ноября 1944 года эта же газета напечатала статью «Комсомол в авангарде». Она полностью посвящена работе комсомольской организации средней школы № 1. Автор статьи – секретарь Барвенковского райкома комсомола Кузьмина, пишет: «И. Осадчий – это передовой секретарь комсомольской организации в районе». И далее: «Директор школы Редько говорит: „У меня в школе первый мой помощник секретарь комитета комсомола Иван Осадчий“».
   Назову ещё нескольких самых близких моих друзей по школе, комсомольской организации. Изумительно прекрасных, умных, душевных и отзывчивых ребят. Прошло более шести десятилетий с тех далёких дней, а я и сегодня помню их имена и лица: Ваня Гордиенко и Сеня Малюта (оба рано ушли из жизни, совсем юными); Леня Кладченко, Вася Недвига, Коля Ткалич, Вася Плис…
   Не могу не сказать несколько самых добрых слов о Васе Плис. Это был скромный, исключительно добросовестный, отзывчивый, трудолюбивый юноша. И мой большой друг в 1943–1944 годах.
   Трудно определить, сколько сот километров накрутил он на своём велосипеде со мной на раме по комсомольским делам. И ни единого случая роптания. Вася безоговорочно и с самым добрым чувством откликался в любой день и час на любую мою просьбу. Это был мой персональный «извозчик». Ибо иного транспорта не было.
   Помню также красивых и нежных девчонок: Зою Пашенко, Галю Тимченко. Да и многих других. Позже к нам пришла ещё одна – Люба Подольская.
   …Вспоминается первая, необычная встреча с ней. В бывшем складском (до войны) помещении, приспособленном под клуб, шёл районный смотр школьной художественной самодеятельности. Я, как секретарь комитета комсомола средней школы, был в составе его жюри. Куда-то на время отлучился, а когда вернулся, сквозь открытую настежь дверь услышал прекрасный девичий голос, исполнявший волнующую, трогательную песню о том суровом военном времени, в котором мы жили, о злодеяниях фашистов на нашей земле.
   Запомнились несколько строк. Их я и сейчас отлично помню:
Сожгли они вербу у речки
И снег материнских седин,
И домик с высоким крылечком,
И жизнь, и любовь, и жасмин.

   И затем, как клятва, звучал призыв к отмщенью врагам:
Отплатим за вербу у речки,
За снег материнских седин,
За домик с высоким крылечком,
За жизнь, за любовь, за жасмин.

   Пела эту песнь Люба Подольская. Получилось так, что я сначала её услышал, а уже потом увидел. И запомнил и Любу, и эту песнь на всю жизнь…
   В конце августа 1944 года я решил попытать счастье поступить в Херсонское мореходное училище. Скорее всего, это был романтический порыв, свойственный мальчишкам моего поколения. Стать моряком или лётчиком было мечтой большинства подростков и юношей.
   От Барвенково до Херсона «путь и далёк, и долог». А в то время мне пришлось добираться в Херсон более двух суток. Поезда ходили редко. О пассажирских и думать было нечего: билет было невозможно достать. Да и денег неоткуда было взять…
   Единственно возможное транспортное средство – товарняки. Ими я и воспользовался. Сначала добрался до Лозовой. Там ждал много часов, пока разведал, что будет в полночь товарный состав на Запорожье. Пристроился на узкой площадке у бензоцистерны. Уставший за день, очень скоро задремал, а потом даже погрузился в сон. Монотонный стук колёс убаюкивал. Просыпался несколько раз на стоянках, когда поезд останавливался или двигался с места, натужно скрипя и стуча колёсами, буферами, сцеплениями.
   Во второй половине ночи погрузился в сон настолько, что не услышал, как моё тело постепенно сползло с площадки и зависло в опасной близости от того, чтобы сорваться под колёса.
   Очнулся в страхе, когда оставалось одно мгновенье до рокового исхода. Судорожно вцепился в металлический помост и со всех сил подтянул висевшее тело на площадку. Понятно, в холодном поту оставался весь остаток ночи, до самого приезда в Запорожье.
   Там узнал, что на Херсон уехать очень сложно. Даже товарняки ходили редко. И кто-то мне посоветовал дальше двигаться пароходом по Днепру. За услуги женщинам-торговкам (погрузку многочисленных плетёных корзин с фруктами) мне купили билет на палубу до самого Херсона, да ещё и подкармливали фруктами. Вначале провёл несколько часов на палубе. Но вдруг разразился ливень и надо было спуститься в трюм. Естественно, помогал торговкам перетащить туда и весь фруктовый груз. А когда дождь прошёл и ярко засветило солнце, всё снова было возвращено на верхнюю палубу.
   Впервые в жизни я плыл на пароходе. Да ещё по сказочному Днепру. Да ещё по пути в мореходное училище. Настроение было прекрасное.
   Проходили мимо днепровских островов, в том числе и легендарной Хортицы. Оба берега Днепра и острова были запружены брошенной немецкой военной техникой: танками, орудиями, машинами, – целыми, и искорёженными. Ведь прошло всего несколько месяцев, как здесь завершилась гигантская и жестокая битва на Днепре.
   В Херсоне я пробыл три дня. Ранее отправленные мною документы были в приёмной комиссии. Да, кстати, я ехал сюда уже по вызову. Оставалось только пройти собеседование и медицинскую комиссию. С первым управился легко. А вот на медицинской комиссии мне было сказано категоричное: «Нет!»
   Без труда обнаружили, что я – дальтоник, не различаю цветов, не могу отличить красный от зелёного. Вот и получил «от ворот поворот». Домой возвращался в грустном настроении. Но уже знакомым путём. И добрался за сутки.
   Так пришлось мне расстаться с мечтой о флоте, а заодно и об авиации. Впрочем, во сне я ещё долго очень часто то плавал, то, отталкиваясь от земли, парил подолгу в воздухе, пока не просыпался.
   Продолжалась учёба в школе, уже в девятом классе. И бурная комсомольская жизнь. Двадцатого ноября 1944 года, как обычно, после комсомольского собрания шло заседание комитета комсомола; я добрался домой в полночь, или даже после полуночи. Но мама и Маруся ждали меня, чем-то встревоженные.
   – Что-нибудь случилось?
   Вместо ответа Маруся подала мне повестку из райвоенкомата о явке на призывной пункт. Это означало: на военную службу…
   …На второй день, по пути в школу зашёл в райком комсомола, сообщить об уходе в Красную Армию и сняться с комсомольского учёта.
   На пороге меня встретила заведующая сектором учёта. Сказал ей, зачем пришёл.
   Она сразу повела меня к секретарю райкома комсомола Кузьминой и сказала: «Ваню Осадчего призывают в армию». И тут же секретарь райкома комсомола решительно сказала: «Сейчас позвоню в райвоенкомат. Попрошу отсрочку от призыва до окончания школы. Да мы можем взять тебя на работу в райком комсомола инструктором по работе со школьной молодёжью…»
   Я ответил незамедлительно и твёрдо: «Не надо никому звонить. Я ухожу в армию…»
   Из райкома комсомола – в школу к директору. Поставил его в известность. Он тоже был встревожен и обескуражен такой новостью:
   – А как же с руководством комсомольской организацией?
   – Меня заменит Вася Недвига из восьмого класса. Он мой заместитель. В курсе всех дел…
   Двадцать четвертого ноября 1944 года комитет комсомола школы заседал до глубокой ночи. Детально обговорили вопросы предстоящей работы комсомольской организации на ближайшие месяцы, на весь учебный год.
   Где-то часа в три ночи зашли с Васей Недвига к нему. Его мама быстро подогрела нам ужин, даже налила по рюмке. Благословила меня на благополучную военную службу. Затем Вася проводил меня до самого нашего двора. Уже светало…
   Двадцать пятого ноября 1944 года Барвенково провожало в Советскую Армию «новобранцев», которые стали «солдатами последнего военного призыва», рождёнными в 1927 году. И меня в том числе. В августе того года мне исполнилось 17 лет.
   И хотя было очевидно, что война уже пошла к победному завершению, – проводить призывников пришли не только родные и близкие. В школе отменили занятия, и провожала нас вся школа. Расставание было душевным, волнующим, незабываемым. По несколько раз подходили проститься десятки моих юных друзей – школьных комсомольцев. Крепкие объятия, добрые напутствия. И первый робкий, но такой горячий поцелуй, угодивший в ухо. На него осмелилась Галя Тимченко. Спасибо ей! Я до сих пор помню это чудное, непривычное для меня мгновенье…
   Мама и сестрёнка были, естественно, тоже здесь, на вокзале в ожидании команды: «По вагонам!» И когда она раздалась, я торопливо обнял их на прощанье. Как оно дальше сложится, когда теперь увидимся? И увидимся ли?..
   Так в конце первой учебной четверти в девятом классе закончилась моя школьная жизнь. Я стал солдатом…

Барвенково в военных сводках Советского Информбюро (1942–1943 гг.)


   Сообщение Советского Информбюро от 29 января 1942 года.
   В последний час войска Юго-Западного и Южного фронтов заняли города Барвенково, Лозовая.

   Восемнадцатого января 1942 года войска Юго-Западного и Южного фронтов перешли в наступление. После ожесточённых боёв прорвали укреплённую линию противника и стали развивать успешное наступление.

   С 18 по 27 января наши войска продвинулись вперёд на 100 километров и заняли города Барвенково и Лозовая, освободили от врага свыше 400 населённых пунктов.
   В боях с немецкими оккупантами отличились войска генерал майора Городнянского, генерал-лейтенанта Рябышева и генерал-майора Гречко…
   Далее в сообщении называются огромные трофеи, захваченные нашими войсками, сообщается о больших потерях врага в живой силе и военной технике.
   За десять дней боёв немцы потеряли свыше 25 тысяч убитыми. Взято в плен несколько сот вражеских солдат и офицеров.
   (Сообщения Советского Информбюро. Том 2, стр. 69–70. М., 1944 года).

   Об освобождении войсками Южного фронта города Барвенково говорилось и в вечернем сообщении Совинформбюро 29 января 1942 года.

   В вечернем сообщении Совинформбюро за 30 января 1942 года рассказывается о зверствах фашистов в Барвенково в период оккупации: «Во время своего пребывания в городе Барвенково гитлеровские изверги днём и ночью пытали и расстреливали мирных жителей. Улицы города залиты кровью стариков, детей и женщин. Гитлеровские мерзавцы оставляли висеть на улицах трупы повешенных жителей на много дней.
   Всего расстреляно и замучено в Барвенково 2500 мирных жителей».
   (Сообщения Советского информбюро. Том 2, стр. 74. М., 1944 года).

   О зверствах гитлеровцев в Барвенково и его окрестностях рассказывалось и в сообщении Совинформбюро от 17 марта 1942 года:
   «В окрестностях Барвенково обнаружено несколько глубоких ям. В двух первых вскрытых ямах оказалось 77 жертв гитлеровских извергов. У многих их них вывернуты руки, выбиты зубы, выколоты глаза, отрезаны уши, обожжены руки и ноги. Есть трупы с перерезанным горлом. Врачебной экспертизой установлено, что все 77 несчастных погибли в результате чудовищных пыток…».
   (Сообщения Советского Информбюро. Том 2, стр. 170, М., 1944 года).

   Примечание автора. Все бывшие силосные ямы, о которых шла речь выше, были раскопаны только после окончательного освобождения Барвенково от фашистов в сентябре 1943 года. Как мне помнится, из семи ям было извлечено несколько сот зверски замученных людей.
   В сообщении Совинформбюро за 17 мая 1942 года под рубрикой «В последний час» говорилось: «12 мая 1942 года наши войска, перейдя в наступление на Харьковском направлении, прорвали оборону немецких войск и, отразив контратаки крупных танковых соединений и мотопехоты, продвигаются на запад…»
   (Сообщения Советского Информбюро. Том 2, стр. 290, М., 1944 года).

   О наступательных боях наших войск на Харьковском направлении сообщалось в сводках Совинформбюро до 25 мая 1942 года, а затем о переходе к оборонительным боям, которые продолжались до конца июня 1942 года…
   Тем временем, уже на пятый день наступления наших войск на Харьковском направлении, 17 мая 1942 года немецко-фашистские войска мощнейшим танковым ударом при поддержке крупных сил авиации и мотопехоты рассекли наши войска, сосредоточенные на барвенковском выступе, и в тот же день вторично оккупировали город.
   По неизвестным для меня причинам, Совинформбюро не упомянуло об этом в своих сводках ни за 17 мая, ни за последующие дни.
   Но зато, начиная с вечернего сообщения от 19 мая и до 31 мая включительно, в сводках Совинформбюро Изюм-Барвенковское направление было главным и даже единственным на советско-германском фронте, где наши войска вели упорные бои, сдерживая натиск врага, развивавшего наступление в направлении Сталинграда.
   Части наших войск, державших фронт на Барвенковском выступе, удалось избежать окружения и отойти в район Изюма, на восточный берег Северного Донца. В течение двенадцати дней они вели упорные кровопролитные бои с противником, многократно превосходившим наши силы, особенно в авиации и в танках.
   В эти дни Изюм-Барвенковское направление стало важнейшим на всём советско-германском фронте. Об этом говорит содержание сводок Совинформбюро.
   Вечернее сообщение 19 мая:«В направлении Изюм-Барвенково завязались бои с перешедшими в наступление немецко-фашистскими войсками».
   Вечернее сообщение 20 мая:«На Изюм-Барвенковском направлении наши войска отбили несколько атак немецко-фашистских войск».
   Вечернее сообщение 21 мая:«На Изюм-Барвенковском направлении атаки противника отбиты».
   Вечернее сообщение 22 мая:«На Изюм-Барвенковском направлении наши войска отбили атаки противника и нанесли ему большие потери. Только за три дня боёв на этом участке фронта уничтожено более 15 тысяч немецких солдат и офицеров».
   Вечернее сообщение 23 мая:«На Изюм-Барвенковском направлении происходили упорные бои, в ходе которых наши войска отбивали атаки противника и наносили контрудары по войскам противника».
   Утреннее сообщение 24 мая:«На Изюм-Барвенковском направлении в ходе упорных боёв наши войска нанесли противнику большие потери».
   Вечернее сообщение 24 мая:«На Изюм-Барвенковском направлении наши войска вели ожесточённые оборонительные бои с танками и пехотой противника. В ходе боёв немецко-фашистским войскам нанесены большие потери».
   Утреннее сообщение 25 мая:«На Изюм-Барвенковском направлении наши войска вели оборонительные бои с танками и пехотой противника».
   Вечернее сообщение 25 мая:«На Изюм-Барвенковском направлении наши войска вели ожесточённые бои с танками и пехотой противника».
   Утреннее сообщение 26 мая:«На Изюм-Барвенковском направлении наши войска вели оборонительные бои с танками и пехотой противника».
   Вечернее сообщение 26 мая:«На Изюм-Барвенковском направлении наши войска отражали ожесточённые атаки танков и пехоты противника».
   Утреннее сообщение 27 мая:«На Изюм-Барвенковском направлении наши войска вели упорные бои с танками и пехотой противника».
   Вечернее сообщение 27 мая:«На Изюм-Барвенковском направлении наши войска отражали ожесточённые атаки противника».
   Утреннее сообщение 28 мая:«В течение 28 мая на Изюм-Барвенковском направлении наши войска отражали ожесточённые атаки танков и пехоты противника. На остальных участках фронта ничего существенного не произошло…».
   Утреннее сообщение 29 мая:«В течение ночи на 29 мая на Изюм-Барвенковском направлении наши войска вели упорные бои с танками и пехотой противника. На остальных участках фронта существенных изменений не произошло».
   Вечернее сообщение 29 мая:«В течение 29 мая на Изюм-Барвенковском направлении наши войска продолжали вести оборонительные бои и отражали атаки танков и пехоты противника. На остальных участках фронта ничего существенного не произошло».
   Утреннее сообщение 30 мая:«В течение ночи на 30 мая на Изюм-Барвенковском направлении наши войска вели оборонительные бои с танками и пехотой противника. На других участках фронта существенных изменений не произошло».
   Вечернее сообщение 30 мая:«В течение 30 мая на Изюм-Барвенковском направлении наши войска продолжали отражать атаки танков и пехоты противника. На остальных участках фронта ничего существенного не произошло».
   Утреннее сообщение 31 мая:«В течение ночи на 31 мая на Изюм-Барвенковском направлении наши войска вели оборонительные бои с танками и пехотой противника. На других участках фронта существенных изменений не произошло».
   (Сообщения Советского Информбюро, Том 2, стр. 295–317. М., 1944 г.).

   Примечание автора. С 1 июня 1942 года по 5 февраля 1943 года в сводках Совинформбюро Изюм-Барвенковское направление не упоминалось. Под натиском немецко-фашистских войск наши войска вынуждены были отступать с боями в направлении Сталинграда.
   С 25 августа в сводках Совинформбюро уже сообщалось об ожесточённых боях наших войск с немецко-фашистскими захватчиками северо-западнее Сталинграда, а с 1 сентября бои шли и северо-западнее, и юго-западнее Сталинграда. Сталинград стал главным пунктом советско-германского фронта. В течение четырёх месяцев сюда было приковано внимание всего мира. Здесь враг был остановлен; немецко-фашистским войскам было нанесено сокрушительное поражение, от которого фашистская Германия уже не смогла оправиться до конца войны.
   Девятнадцатого ноября 1942 года Красная Армия перешла в наступление войсками Юго-западного, Донского и Сталинградского фронтов, нанося день за днём всё более мощные удары по врагу.

   Шестого февраля 1943 года в вечерней сводке Совинформбюро сообщалось: «6 февраля наши войска в результате ожесточённых боёв овладели … городом и железнодорожной станцией Барвенково…».
   Седьмого февраля 1943 года в вечерней сводке Совинформбюро сообщалось: «В районе Барвенково наши войска вели успешные наступательные бои. Отбив несколько контратак противника, советские части продвинулись вперёд и заняли ряд населённых пунктов. Только в районе одного населённого пункта захватили 12 орудий, из них четыре – тяжёлого калибра, 31 пулемёт, 9 миномётов, 2 склада боеприпасов и 3 продовольственных склада.
   Танкисты Н-ской части уничтожили 6 немецких танков, 3 самоходных орудия и до батальона немецкой пехоты».
   (Сообщения Советского Информбюро. Том 4, стр. 99-100, 103. М., 1944 г.).

   Авангардные части Красной Армии продолжали вести успешное наступление и уже находились на ближних подступах к Днепру. И вновь, как и зимой 1942 года, образовался Барвенковский выступ. Возникла реальная опасность нанесения флангового удара по нашим войскам, находившимся в этом районе. На этот раз Советское командование своевременно упредило замысел врага.
   Вечернее сообщение 9 марта 1943 года открывалось редкой рубрикой: «Контрнаступление немцев в районе Донбасс-Харьков»:
   «В районе Донбасса противник пополнил растрёпанные и разбитые в предыдущих боях 8 танковых и 5 пехотных дивизий и недавно спешно перебросил в этот район из Западной Европы 12 свежих дивизий, из них 4 танковых, одну мотодивизию и 7 пехотных дивизий, а всего 25 дивизий.
   В конце февраля противник этими силами предпринял сильные контратаки против наших войск, выдвигавшихся к реке Днепр. Немецкое командование намеревалось путём глубоких охватывающих ударов окружить и уничтожить выдвинувшиеся вперёд наши войска и овладеть районом Харькова.
   Наши передовые войсковые части, ведя упорные сдерживающие бои с численно превосходящим противником, по приказу командования отошли на северо-восток в районе северного берега Северного Донца, оставив при этом города Красноград, Лозовая, Павловград, Красноармейск, Краматорск, Барвенково, Славянск, Лисичанск.
   Дальнейшие попытки противника развить наступление, форсировать реку Северный Донец и взять Харьков встретили стойкое сопротивление наших войск и успеха не имеют…».
   (Сообщения Советского Информбюро. Том 4, стр. 171. М., 1944 г.).

   Примечание автора. Таким образом, Барвенково в третий раз было оккупировано немецко-фашистскими войсками и находилось в фашистском ярме ещё шесть месяцев.
   Все эти шесть месяцев Барвенково было прифронтовым городом. Фронт, как и во время первой оккупации, проходил в сорока километрах от города, в районе Изюма по Северному Донцу…
   В течение всего полугодия до города доносились военные раскаты «недалёкого фронта». Город жил надеждой на скорое и окончательное освобождение от фашистов.
   Из оперативной сводки Совинформбюро за 10 сентября 1943 года: «В течение 10 сентября наши войска вели успешное наступление на Павловградском направлении и, продвинувшись вперёд от 20 до 40 километров, овладели городом Барвенково…». Далее шло перечисление многих населённых пунктов Харьковской и Днепропетровской областей, освобождённых от врага.
   (Сообщения Советского Информбюро. Том 5, стр. 121, М., 1944 г.).

   В том же сообщении Совинформбюро говорилось: «На перегоне железной дороги Славянск-Барвенково наши войска захватили до 600 вагонов, из них 400 вагонов с зерном и продовольствием, медикаментами, оборудованием. Кроме того, захвачены 12 паровозов, склад боеприпасов, склад с инженерным имуществом, большое количество снарядов, мин, гранат и патронов.
   По неполным данным, за день боёв (10 сентября) наши части истребили более двух тысяч немцев, подбили 30 танков и 8 самоходных орудий противника, взято значительное число пленных».
   (Сообщения Советского Информбюро. Том 5, стр. 122, М., 1944 г.).

   Примечание автора. Враг пытался оказывать сопротивление, и в течение последующих пяти дней в город доносились раскаты артиллерийского грома. Но затем их не стало слышно. Фронт уходил всё дальше на запад от многострадального Барвенково. Город начинал мирную жизнь…
   (Материал подготовил автор книги)

Солдат последнего военного призыва. Чебаркуль. В снайперской школе

   Разместили в казармах пункта формирования команд по адресам назначения. Несколько сот семнадцатилетних призывников ждали своей участи. Ждал и я. Днём и ночью сформированные команды покидали казармы. Где-то на четвёртый-пятый день пришёл и мой черёд. Глубокой ночью нашу, едва ли не самую многочисленную команду, погрузили в теплушки на станции Харьков-Основа, и состав отправился в заданном направлении. Куда? Неведомо. Только днём по названиям станций определили, что поезд идёт на Восток…
   Зима стояла морозная. В теплушках мы были озабочены поиском топлива: угля, дров, пакли в мазуте, – всего, что могло гореть в нашей «буржуйке».
   Довольствовались скудным «сухим пайком», полученным при отправке из Харькова и пополняемым в пути следования на продпунктах.
   Запомнился Куйбышев (Самара). Город встретил нас прохватывающим до костей морозом с метелью и вьюгой. Строем повели нас куда-то на возвышенную часть города, в столовую продпункта. Здесь за несколько суток пути нас покормили горячей пищей; «горячей» – это условно. И сама столовая дышала холодом. И пища тоже была едва тёплая. Так что не согрелись. Из столовой мы почти бегом отправились в свои «теплушки». Поезд пошёл дальше…
   На четвёртые сутки езды, глубокой ночью разнеслась команда: «Выходи строиться!» Тут же объявили, что прибыли к месту назначения. Прямо у поезда сделали перекличку по вновь сформированным командам. И далее – к месту дислокации.
   Разместились в огромной землянке. Как потом выяснилось, в ней поселилось двести человек.
   Ранним морозным утром прозвучал зычный голос: «Подъём!!!» Перед строем представили наших командиров. Я оказался курсантом полковой снайперской школы (роты). Здесь же нам сообщили, что мы прибыли для прохождения военной службы в Уральский военный округ – в Чебаркуль Челябинской области. По военной терминологии, мы влились в 24-й запасной стрелковый полк 2-й запасной стрелковой дивизии.
   Вся наша снайперская школа (рота) размещалась в одной землянке. Над входом в неё был плакат: «Урал куёт победу!». Эти слова, вошедшие в летопись Великой Отечественной войны, были в высшей степени справедливыми.
   Здесь я пробыл с третьего декабря 1944 года по 11 апреля (включительно) 1945 года. Сто тридцать дней и ночей, сто тридцать суток. Это была хорошая школа воинской закалки и получения военных знаний.
   Пятого декабря 1944 года, в день Сталинской Конституции, я принял военную присягу на верность своему народу, своей Родине. И в этот день с особой гордостью почувствовал себя причастным к героической Красной Армии.
   Условия службы, без преувеличения, были трудными. Морозы доходили до 40 градусов. Питание более чем скудное: суп-пюре гороховый, перловая каша, соевые и чечевичные блюда. Всё чуть тёплое, – в лучшем случае. И чай, слегка подслащенный, тоже… Главным богатством рациона, конечно же, был хлеб. Солдатский паёк в запасных частях военного времени – 400 граммов в сутки. Сейчас это многим покажется вполне достаточным. Но при нашем тогдашнем питании – это были крохи. И каждый из нас мечтал о том дне, когда можно будет поесть вдоволь. И хлеба в особенности.
   В составе полковой школы было четыре взвода. Помимо учебных занятий, приходилось заниматься и бытовыми вопросами: уборкой землянки и территории вокруг. По очереди каждый взвод выезжал на заготовку дров для отопления землянок, штаба, кухни и столовой. Выезжали в глубинку – в лесной массив. Там пилили деревья и рубили их на дрова. Питались «сухим пайком». Работали от рассвета до темноты: зимние дни короткие. Мороз пронизывал насквозь. Грелись у костров, разведённых на заснеженной поляне.
   Жили на квартирах местных жителей в небольшой лесной деревушке. Там за ночь обогревались. Спали на полатях, под потолком. Но не только сильно мёрзли и обмораживались. Ещё сильнее, чем побыть в тепле, хотелось есть. Лёжа на полатях, наблюдали сверху, как хозяева вечерами ужинают. Тоже не сытно, но всё же не впроголодь. Хотя мы старались не выдавать своего голодного состояния, хозяева квартиры, тем не менее, угадывали это по нашим глазам. И, пошептавшись, подавали нам на полати брюкву. Она и утоляла жажду еды…
   Старательно учился военному делу. И быстро научился метко стрелять, ползать по-пластунски, шагать, как положено, в строю; мужественно переносить любые «марш-броски» с полной военной выкладкой: с оружием, боеприпасами, всей солдатской амуницией.
   О политзанятиях и говорить нечего: здесь я особо преуспевал. И не случайно на первом месяце службы был избран секретарём комсомольской организации полковой снайперской школы. Опыт у меня уже был. Но армейская комсомольская работа отлична от гражданской. Здесь на первом плане – боевая и политическая подготовка, военная дисциплина, патриотическое и нравственное воспитание. Иной и досуг. Для него времени не оставалось.
   Командир снайперской роты старший лейтенант Бугров назначил меня в качестве своего ординарца. Я воспринял это как высокое доверие и большую честь. Гордился и дорожил своей ролью. Старался наидобросовестнейшим образом исполнять свои обязанности. И, среди прочего, научился у него быстрой ходьбе. Он был скороходом в полку. И я должен был поспевать за ним. Первое время было непросто: задыхался, спотыкался, скользил на снежно-ледовой дороге. Порой валился в снег, но мгновенно вскакивал и догонял командира.
   Быстрая ходьба с тех дней сохранилась у меня на долгие десятилетия, считай, на полвека. Даже больше. На «гражданке» такое передвижение имело и отрицательное последствие: я не умел ходить вровень с товарищем или подругой; постоянно вырывался вперёд. А если шёл один, то не мог допустить, чтобы кто-то меня обгонял или шёл впереди. Максимально ускоряя шаг, старался догнать и перегнать впереди идущих. Но это, между прочим…
   А мысль моя снова ведёт к армейским будням, в нашу полковую снайперскую школу.
   В потёртой шинели и в ботинках с обмотками было непросто в условиях суровой морозной зимы. Да ещё – впроголодь, постоянно думая о «хлебе насущном». Солдату было положено и денежное довольствие. Не помню уже точно, но кажется, тридцать рублей в месяц. Большинство моих сослуживцев тратили их на курево. Но поскольку я не курил, то покупал на эти деньги три картофельных биточка. Полученный табак (махорку) тоже обменивал на сто граммов хлеба.
   В такие дни это был праздник и для души, и для желудка.
   В январе 1945 мне дали дополнительное поручение: ходить на почту в заводской посёлок за письмами и открытками для бойцов нашей роты. Там, у проходной металлургического завода, можно было купить желанный кусочек хлеба или «картофельник» у местных торговок.
   Однажды мамин брат – старший лейтенант Николай Семенович Фисенко, прислал мне двести пятьдесят рублей. Получив их, решил купить двухкилограммовую булку хлеба (его продавали рабочие Чебаркульского металлургического завода после смены, у заводской проходной). Уплатил за булку хлеба 200 рублей. Ещё купил три картофельника. На оставшиеся двадцать рублей приобрёл на почте несколько почтовых конвертов. Полученные 250 рублей были потрачены за полчаса. От заводской проходной, где купил хлеб, до расположения снайперской роты примерно три километра, менее часа ходьбы.
   За дорогу съел и булку хлеба, и картофельники. И, как следствие, начались острые боли в желудке, спазмы кишечника. На второй день был отправлен в военный госпиталь, размещавшийся в санаторном здании на берегу озера Кисегач. Там, обнаружив инфекционное заболевание, последствия травмы в детстве (переезд вагонеткой), ещё две-три болезни, плюс обморожение рук и ног, отправили в Челябинск, в окружной военный госпиталь.
   Лечение в госпитале не дало желаемого результата. Обследование показало невозможность прохождения мною военной службы по состоянию здоровья. Окружная медицинская комиссия «комиссовала меня».
   Никакие мои уговоры, даже слёзы, не помогли.
   Очень грустно было расставаться с родной снайперской школой, с её командиром, со всеми своими сослуживцами…
   Мои мысли теперь были о «западном направлении», где продолжала стремительное наступление Красная Армия. Мне удалось уговорить штаб полка, в который входила полковая школа снайперов, отправить меня в распоряжение одного из военкоматов Литвы. Поближе к фронту. В штабе согласились. И командировали в Кедайнский уездный военный комиссариат, выдав проездные билеты до места назначения и «сухой паек» на весь путь следования. Почему в Кедайняй? Там служил мамин брат – Николай Семенович Фисенко…

Кедайняй. Жизнь, полная опасностей

   Когда я приехал в Кедайняй, до конца войны оставалось всего 25 дней. Однако в Литве была совсем не мирная обстановка. Это я понял, едва ступив на литовскую землю. Первые месяцы находился в распоряжении уездного военкомата. Вместе с солдатами приданого ему подразделения нёс службу.
   В качестве спецкурьера выезжал в Москву, с пакетом в один из военных комиссариатов Подмосковья.
   Эта поездка особенно памятна. Выпала она на дни долгожданной победы. Выехал я из Кедайняя вечером 8 мая. А утром 9-го на стоянке в Минске увидел ликующих людей – военных и гражданских. Сразу стало ясно: «Пришла долгожданная Победа!» И все мы, люди в шинелях, растворились в ликующей массе. Настроение и состояние души было непередаваемо радостное, до слёз радостное. Как у каждого советского человека…
   Но особая радость и гордость была во всем облике фронтовиков, ехавших с нами в поезде. Они тут же достали из вещмешков полученный «сухой паёк», включая положенные «100 грамм», и принялись отмечать Победу вместе с нами, соседями по вагону. Рядом со мной ехала молодая, лет двадцати, боевая, задорная девушка с сержантскими погонами и с медалью «За боевые заслуги». Представилась: «Капиталина Смирнова, пулеметчица».
   В Москве мы торопливо расстались, пожелав друг другу счастливой мирной жизни…
   Спустя два с половиной месяца, мне выпало снова оказаться в Москве с той же миссией. На сей раз это совпало с днём Парада Победы. В Москву я приехал 23 июля 1945 года вечером. Остановился в доме, окна которого выходили на Манежную площадь. В квартире родителей одного из моих сослуживцев по военкомату. От них я узнал, что завтра состоится Парад Победы. Решил, во что бы то ни стало увидеть, насколько удастся, это величайшее событие. Но как?
   Буквально с восходом солнца столица была запружена народом. Все старались продвинуться поближе к Манежной и Красной площадям. Но путь к ним был прочно закрыт несколькими линиями оцепления.
   В гущу народа удалось протиснуться и мне. Там я услышал, что вслед за Парадом должна была состояться и демонстрация трудящихся. Но затем, из-за сильного дождя, она была отменена. В это трудно поверить. Множество людей, продвигавшихся в центр столицы, держали в руках знамена, флаги, плакаты, портреты вождей и полководцев.
   Мне удалось зацепиться за краюшек тротуара на углу улицы Горького (ныне – Тверская) и Манежной площади, у дома, в котором ночевал. Отсюда и наблюдал движение участников Парада.
   Когда Парад закончился, многие тысячи и десятки тысяч людей, свернув все ограждения и прорвав оцепление, напролом рванули в сторону Красной площади. Эта масса пронесла меня к зданию Исторического Музея. Я оказался над толпой, и это было благом для меня. Иначе мог быть раздавленным спрессованной многотысячной массой. Видимо, такая благодатная участь стала возможной потому, что я был в военной форме. Каждого военного буквально несли на руках.
   Плотная масса людей не оставила никаких шансов для спокойного прохода заслуженных участников Парада Победы к гостинице «Москва», в которой они были поселены. Каждого из них несли над головами до самого входа в гостиницу, выражая этим свою беспредельную благодарность, любовь и признательность. Назывались имена и полководцев, и особо заслуженных, легендарных людей. И хотя я был тоже в воздухе, над головами тысяч людей, но разглядеть Героев было невозможно. Тем более, безошибочно узнать. Газета была тогда редкостью для меня, документальные киносборники тоже.
   День Победы и Парад Победы запомнились на всю жизнь. Да других по важности и значимости столь радостных и торжественных событий на моем веку и не было.
   …Я сделал абсолютно необходимое отступление от литовских сюжетов, ибо эти события не просто венчали мою 18-летнюю жизнь. В историческом плане равных им не было во всей тысячелетней истории России…
   Итак, Литва. Кедайняй, 1945 год. В первые же часы по прибытию в военкомат мне рассказали о сложной и опасной обстановке в Литве вообще и в Кедайняйском уезде в частности.
   Одновременно с изгнанием немецких фашистов и приходом Красной Армии почти всю территорию Литвы, особенно её лесные массивы и сельские глубинки, захлестнула смертоносная волна политического национал-бандитизма. Его ядро составляли отъявленные враги России, Советского Союза, советского строя. Среди них было немало тех, кто связал свою судьбу с гитлеровцами. Им деваться было некуда. Но были факты и другого рода. В фашиствующих бандах встречались солдаты и даже офицеры, литовцы по национальности, которые служили до этого в Красной Армии, а после освобождения Литвы были вовлечены в политический бандитизм националистическими, антисоветскими по своей сути, лозунгами.
   Сложность обстановки усугублялась тем, что «лесных братьев», как они сами себя величали, поддерживало население, особенно в районах, наиболее пораженных национал-бандитизмом. Одни были их единомышленниками, разделяли их взгляды и цели; другие запуганы угрозами расправы, если будут поддерживать Советскую власть. Третьи жили по обывательской морали: «Моя хата с краю».
   Очень трудно было распознать и обезвредить враждебно настроенных лиц, участников национал-бандитизма или его активных пособников. Я знаю немало случаев, когда человек работал на предприятии или в учреждении, считался примерным в труде. Днём. А ночью брал в руки оружие и уходил к «лесным братьям» или нёс им продукты, одежду, лекарства. Узнавали их подлинное лицо лишь в тех случаях, когда находили среди убитых или схваченных с поличным. Отсюда сложность и трудность борьбы с политическим национал-бандитизмом.
   Можно сказать много правильных слов, но, лучше всего, о том, что происходило в Литве в конце войны и в послевоенное время, расскажут реальные факты. С ними я встречался не однажды, что называется, лицом к лицу. И те объяснения, которые сделаны выше, основываются, прежде всего, на том, с чем приходилось самому соприкасаться.
   Вот одна из иллюстраций, особенно наглядная.
   В чьих-то головах из союзного или литовского руководства родилась мысль направить «Письмо товарищу Сталину» от литовского народа с благодарностью за освобождение. И началась кампания за поголовный охват всего населения: сбор подписей под патетическим текстом письма.
   Я был причастен к этой кампании. Помню о ней и сейчас, спустя более шести десятилетий. В кабинет приглашал по несколько человек. Зачитывал им текст письма. Говорил о его важности и значимости. Предлагал подписать.
   Наступала гнетущая пауза. После двух-трёх обращений подходили один-два человека, подписывали. И молча уходили. Остальные приносили извинения, что не могут подписать и возвращались на рабочие места. Надо было менять тактику. Я стал приглашать в кабинет по одному. Какой-то сдвиг наметился. Но редко кто подписывал безоговорочно. Большинство уклонялись от подписания. Одни виноватым голосом просили, что подпишут, если их фамилия будет на отдельном месте. Другие соглашались подписать, если об этом никто не узнает: «ни брат, ни сват». Третьи объясняли свой отказ от подписания страхом за себя и семью: «Убьют, если узнают, что я поставил подпись под этим письмом». Многие, без всяких объяснений, поднимались и уходили из кабинета. Даже на пустых подписных листах, без текста письма, не решались поставить свою подпись…
   Каков был итог всей этой «кампании» в целом по Литве, – я не знаю. Но «Письмо товарищу Сталину от литовского народа» было опубликовано в печати. Это только один факт о настроении литовцев в 1945 году. Он говорит о многом.
   Ох, уж эта головотяпская идея стопроцентного охвата населения. Она присутствовала почти постоянно в советское время – и в сталинское, и в послесталинское. Стопроцентное участие в выборах представительных и законодательных органов власти сверху донизу. Стопроцентное участие в подписках на государственные займы. Стопроцентное подписание писем в адрес высшего партийного и государственного руководства.
   Эти кампании «поголовного охвата» весьма и весьма усложняли жизнь, вызывали глухое роптание и недовольство людей. Но главное – этим «стопроцентным охватом» создавался миф о морально-политическом единстве всех советских людей, партии и народа, не позволявший знать правду о реальном настроении людей; таил в себе серьёзную потенциальную угрозу и для КПСС, и для Советской власти.
   В полную силу это обнаружилось в трагические августовские дни 1991 года, когда нависла опасность крушения КПСС и разрушения советского строя. Вот здесь, лучше лакмусовой бумаги, проявилась реальная картина и подлинная фальшь стопроцентного единодушия советских людей. Горько и прискорбно писать об этом, но «из песни слова не выкинешь».
   …Не успев рассказать о том, как складывалась моя жизнь в Кедайняе, я увлекся воспоминаниями об общей атмосфере и обстановке в тогдашней Литве.
   Сразу после возвращения из Москвы, после Парада Победы, я был направлен в распоряжение руководства 5-й дистанции пути и строительства Литовской железной дороги. Меня определили на должность инспектора по кадрам, но вскоре назначили начальником паспортного стола этой дистанции.
   В период восстановления Советской власти и перехода к мирной жизни это был важный и беспокойный участок работы. Кедайнская дистанция пути (ПЧ-5 – так она именовалась в служебных документах) – это многие десятки километров Литовской железной дороги. Здесь трудились сотни рабочих и служащих. Надо было ускоренными темпами преодолеть последствия войны, обеспечить безаварийное и бесперебойное движение поездов. На запад теперь большей частью шли грузовые поезда. С запада на восток – воинские эшелоны.
   Состав путейцев был неоднородным: здесь были и кадровые рабочие, и мобилизованные. Последние, главным образом, и были предметом постоянного беспокойства руководства дистанции. Замечу ещё, что высшее и среднее звенья руководителей дистанции были сформированы из специалистов, прикомандированных из других железных дорог СССР.
   Было и среди литовцев немало честных, добросовестных тружеников. Но безошибочно найти их было совсем непросто. Верно гласит народная мудрость: «Чужая душа – потёмки». В этом нередко приходилось убеждаться во всей жизни. А в Литве и того чаще. Особенно тяжело приходилось переживать, когда обнаруживалось, что «примерный работник», награждённый за хороший труд, уличён в поддержке «лесных братьев», даже причастен к их кровавым действиям. А такое случалось не единожды. Так что было о чем думать и как обезопасить и себя, и других.
   Крепкими братскими узами я был связан с прикомандированными советскими специалистами. И с теми русскими, которые были здешними старожилами, как говорится, с незапамятных времен. Они хорошо знали литовский язык, традиции, нравы, настроения литовцев и помогали мне скорее понять и усвоить всё это.
   Ещё раз повторю, что и среди литовцев, сотрудников дистанции и жителей Кедайняя, были хорошие, добродушные люди. И сейчас с благодарностью вспоминаю доктора Сергиюса, телефонистку Стефанию (я даже не знаю – литовка она или полька), многих других. Они располагали к себе, были отзывчивыми.
   Но общая обстановка в Литве в то время была сложная, тревожная и опасная. Она диктовала необходимость быстрого овладения литовским языком. Очень скоро я научился понимать литовскую речь, знать, о чём говорят рядом сидящие или едущие в поезде. Это было очень важно. В короткое время, за три-четыре месяца, уже мог объясняться по-литовски. Далось мне это без труда, как-то даже само собой. И сам удивился: сколько лет я изучал немецкий язык, но по-настоящему так и не научился разговаривать. Пытался как-то овладеть армянским или грузинским языком. Но из этого тоже ничего не получилось…
   Наверное, главное здесь постоянная, повседневная практика. И когда я лишился её после отъезда из Литвы, очень скоро стал забывать и литовский язык. Хотя определенные «ходовые» слова и даже целые фразы помню и сейчас…
   Ещё раз отмечу, что даже частичное овладение литовским языком очень помогало мне и в работе, и в жизни. По долгу службы много раз приходилось отправляться к рабочим дистанции, к месту их жительства. Как правило, поводом для этого являлись факты их многодневных прогулов, отсутствия на работе. Выяснить причину можно было только дома.
   В большинстве своем рабочие были из крестьянских семей. Жили они на хуторах: усадьба и рядом же несколько гектаров земли. Один хутор от другого отделен многими километрами просёлочных дорог и тропинок. Скажу откровенно: все мои посещения рабочих на дому сопровождались тревожным настроением. Ибо определённый риск всегда присутствовал. Замечу: враждебное отношение у многих литовцев было к любому советскому человеку. Он был «персоной нон грата». Не сам по себе. А из-за того, что он нёс, в представлении многих литовцев, чужую идеологию, покушался на их частнособственнический уклад и образ жизни. Это надо было знать и учитывать. Особенно когда оказывался в рискованной ситуации.
   Расскажу об одном лишь случае, наиболее памятном для меня. Как-то на рубеже лета и осени я отправился на хутор, где проживал рабочий дистанции, длительное время не появлявшийся на работе. Насколько помню, жил он в Дотнувской волости, в двух-трёх километрах от железнодорожного полустанка, на своём хуторе.
   Легко разыскал его. Обычно в таких случаях меня встречали по-доброму, приветливо и дружелюбно. Так было и на этот раз. Приняли как желанного гостя. Сразу объяснили, что вынужденное многодневное отсутствие сына на работе продиктовано уборочными делами. И заверили, что в самые ближайшие дни он вернётся на службу.
   Хозяева сразу расположили к себе. Показали усадьбу, рассказали о своём хозяйстве. Пригласили за обеденный стол. Давно я уже не видел такого изобилия: масло и сало, фрукты и овощи, домашние булочки и пирожки, салаты и пиво. Всё – собственного производства.
   Кстати, я был поражён этим, едва ступив на кедайняйский перрон. И множество раз удивлялся весьма обеспеченной по тому времени жизнью и хлебосольным угощением. Попросту говоря, даже в то трудное военное время и в первые послевоенные месяцы, литовцы, с которыми я общался, жили неплохо…
   За многочасовым обедом, перешедшим в ужин, в мой адрес было сказано много добрых слов. Особенно душевно они угощали богатой и вкусной пищей и не менее вкусным домашним пивом.
   Но постепенно, по мере наступления темноты и влияния хмельного пива, в разговоре стали появляться сначала осторожные, даже извинительные, нотки, но час от часа они обострялись.
   Хозяева целенаправленно вели разговор о том, что их волновало больше всего: «угроза отнятия» у них земли и «насильственного сгона в колхоз».
   Создание колхозов, как я не раз убеждался, было главным раздражителем для литовцев, большинство из которых так или иначе было связано со своей землей, со своим хутором. Как ни старался тактично и уважительно разубедить их в отсутствии какой-либо опасности для них в случае создания колхозов, сколько ни повторял преимущества коллективного хозяйства, – «оппоненты» не только не воспринимали мои аргументы и факты, но даже слушать их не хотели.
   Как говорится в таких случаях, «дело пахло керосином». Всякое могло случиться в любой момент. Стал думать: как благополучно выбраться из далеко не гостеприимного дома. По накалу страстей почувствовал, что по-доброму спор может не кончиться. Все мои попытки успокоить разгорячённых хозяев не удались. Их агрессивность становилась всё более вызывающей и даже угрожающей.
   Тогда примирительно попросил: «Давайте сделаем перерыв, проветримся, подышим свежим воздухом, да и поостынем малость». Со мной согласились. И я спешно вышел во двор.
   Хозяева не торопились выходить, замешкались в доме. А когда они вышли на крыльцо, я был уже примерно в двухстах шагах от их подворья и быстро уходил в сторону железнодорожного полустанка. В полуночной степной тишине и темноте донёсся крик разгневанных хозяев: «Где ты?! Сколько можно ждать?!» И вслед – крутые ругательства.
   За полчаса добрался до полустанка. И вскоре первым остановившимся товарняком уехал в Кедайняй…
   Я далёк от огульного обвинения литовцев во враждебном отношении к советским людям. Но тогда, в тех условиях, о которых пишу, надо было быть всегда начеку.
   Не стану больше описывать факты такого рода. Расскажу ещё лишь об одном.
   …Жил я в служебном жилье почти в центре Кедайняя. В одноэтажном домике были выгорожены квартиры. В каждую имелся отдельный вход. Двери, ранее соединявшие комнаты, были забиты.
   В соседней квартире, за заколоченной дверью жили два офицера военкомата. Однажды вечером, вернувшись со службы, взялся за «Краткий курс истории ВКП(б)». В порядке самообразования. Сел за стол, приставленный к окну, спиной к противоположной забитой двери. Оттуда доносился громкий разговор. Слышались вперемежку мужские и женские голоса. Застолье набирало обороты. Где-то после десяти вечера захмелевшие соседи и их гости разгулялись сверх всякой нормы. Общий хохот и девичий визг сотрясали наш обычно тихий домик. Я терпеливо сносил всё это до тех пор, пока ко мне донеслись слова о том, что офицеры передали свои пистолеты разохотившимся девицам и стали обучать их как ими пользоваться.
   Так продолжалось минут десять. Затем, в одно мгновенье, произошёл оглушительный взрыв. Что произошло, – понять не мог. Машинально выключил настольную лампу и свалился на стоявшую рядом кушетку.
   А за дверью, после минутного оцепенения, раздались девичьи «ахи» и крутой мужской «мат» опешивших от неожиданности офицеров. Очень скоро всё это стихло, и по хлопнувшей двери можно было понять, что «возмутители спокойствия» вышли на улицу.
   Естественно, в ту ночь уснуть не смог: пытался определить, что же произошло.
   Когда рассвет озарил комнату, я увидел мрачную картину. Стопка тарелок, стоявшая на столе у забитой двери, была превращена в разнокалиберные осколки, разбросанные вокруг. Верхняя доска стола и клеёнка, покрывавшая его, были изранены: пуля чиркнула о поверхность стола как раз под стопкой посуды. Отсюда такой сильный взрыв.
   Пуля изменила траекторию, прошла сквозь внутреннюю оконную раму и застряла во второй, внешней, раме. В каких-то миллиметрах от моей головы. Чудо спасло меня от непоправимой беды. Нелепый случай (?), едва не стоивший мне жизни. Пулю эту я без труда извлёк из оконной рамы и несколько лет хранил…
   Утром рассказал военкому о полуночном происшествии. Он оперативно провёл расследование и установил личности незадачливых барышень. Они оказались дочерьми местного священника.
   Примерно год спустя, я узнал, что «поповны» входили в антисоветскую группу и были связаны с «лесными братьями».
   …Вскоре после начала моей работы в 5-й дистанции пути и строительства я был избран секретарём комсомольской организации. Она объединяла полтора-два десятка комсомольцев всей дистанции. Её ядро составляли молодые специалисты, прикомандированные из различных железных дорог. Основное содержание деятельности комсомольской организации составляло участие в восстановлении Советской власти и преодоление послевоенной разрухи. И, конечно, политическая работа в коллективе дистанции о сущности и ценностях социализма, советском образе жизни, нравственном компасе советских людей.
   Не только коммунистам и комсомольцам, партийным и комсомольским активистам, но и каждому советскому человеку, оказавшемуся здесь, постоянно угрожала опасность. И не всем удалось её избежать.

   …Алексей Волгин. Рассказать о нём, о его трагической судьбе – мой святой долг. Познакомился я с ним на одном из производственных совещаний, регулярно проводившихся руководством дистанции. Несколько раз встречались на комсомольских собраниях. Двадцатилетний юноша, с красивой внешностью, богатырским телосложением и душевной щедростью. Таким Алексей навсегда остался в моей памяти. Знаю, что он окончил железнодорожное училище. Ко времени приезда в Кедайняй уже имел профессиональный опыт. Был назначен мастером одного из участков (околотков) пути Кедайняйской дистанции, центром которого была станция Жеймы. Здесь, в железнодорожной будке, Алексей и жил вдвоём с такой же юной женой Аней Зябкиной-Волгиной. Это была очень красивая и жизнерадостная пара, устремлённая в будущее. И оно наверняка было бы у них счастливым, не случись нежданная, непоправимая беда.
   Осенним днём 1945 года я возвращался из Каунаса, куда выезжал по кадровым вопросам. Ездил с документами рабочих и служащих дистанции, о которых, в соответствующих службах, возникла обеспокоенность относительно их благонадежности; другими словами, они были замечены в связях с «лесными братьями».
   Из Каунаса позвонил в Жеймы Алексею и сообщил, каким поездом, в каком вагоне и в какие часы буду проезжать. Условились обязательно встретиться, обменяться мнениями по некоторым вопросам, волновавшим нас обоих.
   Поезд прибыл в Жеймы к вечеру, перед заходом солнца. Выйдя из вагона, я сразу увидел на полупустом перроне Алексея. Полчаса мы провели вместе в обоюдоважном разговоре. Алексей настоятельно приглашал меня остаться у него ночевать, продолжить беседу по душам. Я уже был готов согласиться, тем более что по телефону из Каунаса обещал погостить у него. Но в самый последний момент, когда до отправления поезда оставалось три-пять минут, решительно сказал, что не могу остаться, поскольку у меня на руках личные дела десятков работников дистанции. Мало ли что может случиться. Мы по-братски обнялись на прощанье; из окна поезда я ещё две-три минуты видел Алексея, идущего по перрону.
   Ничто не предвещало беды. И разве мог я подумать, что вижусь с ним в последний раз. Рано утром мне позвонил начальник отдела кадров дистанции и сообщил, что ночью Алексей погиб. Попросил подъехать на работу, решить вопросы, связанные с организацией похорон.
   Страшная новость. Не хотелось верить, что такое могло случиться. В тот же день обстоятельства гибели Алексея и весь ужас происшедшего прояснились настолько, насколько это возможно.
   …Где-то уже за полночь банда, численностью более двадцати человек, окружила железнодорожную будку, в которой жили Алексей и Аня. Начали стучать в двери и окна с требованием впустить. Алексей почувствовал неладное и не стал вступать ни в какие разговоры. После двух-трёх предупреждений бандиты начали штурм домика. Сделали предупредительные выстрелы, а затем перешли к погромным действиям.
   Понимая трагизм своего положения, Алексей уговорил Аню попытаться выскочить через окно в тыльной стороне здания и бежать в волостной совет, находившийся в Жеймах, за помощью. Там было подразделение истребительного батальона.
   Пока бандиты ломились в дверь и окна с лицевой и боковых сторон, Алексей осторожно открыл окно и вытолкнул Аню в темень ночи. А сам попытался найти безопасное место, чтобы укрыться от пуль. Погромщики быстро справились с оконными ставнями и стёклами, но не решились лезть, зная, что Алексей небезоружный. К тому же они могли иметь информацию о том, что и я остался у Алексея на ночлег. А я был неразлучен с автоматом. Всё это предположительно. Но предположение вполне обоснованное.
   Чтобы обезопасить себя, бандиты через выбитые окна бросили гранаты. По всей вероятности, к этому времени Алексей, хорошо понимая безысходность своего положения, но, ещё надеясь на чудо, залез в печь, по обычаю завешенную шторкой.
   Не слыша никакой ответной реакции, бандиты выбили дверь и ворвались в будку, ведя беспорядочную стрельбу по всем углам комнаты. Немногим поживились они в жилище молодого мастера-путейца. И уже собрались уходить. Но в этот момент один из бандитов заметил шторку, закрывавшую печь, фонариком высветил её и обнаружил там Алексея.
   Орава головорезов ликовала. Алексея вытащили из печи и поволокли на улицу. Но Алексей обладал недюжинной силой.
   Он разбросал в темноте бандитов, схвативших его, и рванулся из будки. Выскочил на железную дорогу и стремительно помчался в сторону станционных зданий. По топоту бандиты определили направление бегущего и открыли по нему шквальный огонь из всех видов оружия, имевшегося в их руках.
   Где-то в 40–50 шагах от будки автоматные и пулемётные очереди скосили Алексея. Он замертво свалился на железнодорожный путь. Палачи не удовлетворились этим. Они подскочили к трупу, штыками и кинжалами зверски изуродовали его тело, изрешечённое десятками пуль. И убрались восвояси в лесное логово.
   …Помощь пришла слишком поздно. Причём бойцы истребительного батальона из Жеймы прибыли к месту трагедии намного позже, чем воины комендантской части из Кедайняя, извещённые о бандитском налёте.
   Вместе с женой и самыми близкими товарищами Алексея, я провожал его в последний путь. Поклялся у могилы, что память о нём будет всегда жива.
   Прошло более шести десятилетий с тех пор, но я помню светлый образ Алексея Волгина и слёзы его юной подруги, оставшейся вдовой в 20 лет…

   Николай Кудряшов. Комсомолец-путеец из Ионавы. Скромный, рассудительный юноша. Во всех отношениях, – надёжный человек.
   Не прошло и месяца после зверского убийства Алексея Волгина, как пришло известие о такой же горькой участи комсомольца Николая Кудряшова. Сведения, которые мне удалось собрать, воссоздают трагическую картину его гибели.
   Николай был дома один. Среди бела дня во двор домика, где он жил, зашло трое военных в советской форме: офицер и два рядовых. Схватили Николая посреди двора, оттащили в кузницу. Свалили. Двое держали его голову на наковальне. Третий взял в руки молот и со всей силой опустил его на голову Николая.
   Трудно себе представить более сатанинское убийство. Разве люди могут совершить такое? Нелюди…
   Как и Алексея Волгина, хоронили Алексея Кудряшова с воинскими почестями. На их могилах поставили солдатские обелиски с пятиконечной звездой…
   Много жизней было загублено фашистскими ублюдками, именуемыми «лесными братьями». Жестоко, цинично, изуверски убивали ни в чём неповинных людей. Только за то, что они были советскими русскими. Впрочем, убивали и литовцев, коммунистов и комсомольцев, активных приверженцев Советской власти.
   1945-й год в Литве – один из самых трудных в моей жизни. Потому память хранит многие имена и события тех суровых дней.
   Здесь рассказано об отдельных трагических событиях и тревожных днях. Но ими была наполнена вся тогдашняя жизнь в Литве. По делам службы я много раз бывал в Вильнюсе, Каунасе, Шауляе, Укмерге, Палемониосе, Провинишках, не говоря уже о недалеких от Кедайняя станциях и полустанках: Дотнуве, Ионаве, Жеймах, Байсоголе. Минувшие годы не стёрли память о девяти месяцах жизни в Литве 45 года XX века.
   Помню города и сёла, павших и живых товарищей. Всё помню. И не только грустное. Помню радость нашей немеркнущей Победы над германским фашизмом. Торжественные вечера, посвящённые Великому Октябрю и дню рождения комсомола. И особо запомнившийся День железнодорожников – профессиональный праздник, с большим размахом отмечавшийся путейцами и нашей дистанции, и всеми кедайняйскими железнодорожниками. Но радостные и светлые мгновения заволакивают грозные тучи того тревожного времени…
   Наверное, те, кто прочитают эти строки, про себя подумают: «А что же автор умалчивает о методах борьбы с политическим бандитизмом?»
   К тому, что рассказано в книгах и кинофильмах о драматических событиях в жизни Литвы в послевоенные годы, мне особо нечего добавить.
   Замечу только, что порождены они были не Советской властью, не социализмом, не мнимой «оккупацией», о которой любят порассуждать сегодня нынешние правители Литвы и наследники идеологии «лесных братьев», фашистской по своей сути. В данном контексте, – политический бандитизм – сродни национал-шовинизму…
   Советская власть отвечала на жесткость «лесных братьев», взрывавших мир и спокойствие каждодневными убийствами, зверствами, поджогами, взрывами, – методами убеждения, умиротворения, предупреждения; неоднократно объявляла амнистии и прощения участникам национал-шовинизма.
   Но поскольку бандитские изуверы продолжали совершать чудовищные злодеяния против Советской власти, чинили жесточайшие преступления против советских работников и активистов, зверски убивали ни в чём не повинных людей, советские государственные органы вынуждены были действовать адекватно.
   Мне вспоминается одна из таких операций, проведённая на территории Кедайняйского уезда в начале августа 1945 года.
   В уездном Совете и уездном комитете ВКП(б) было получено телефонное сообщение из одного из глубинных селений о том, что ночью банда «зелёных» – «лесных братьев» – совершила убийство руководителей местного Совета, и ряда советских активистов, разгромила помещение Совета и обосновалась в здании школы.
   Бандитские выступления и совершаемые террористические действия были приурочены к 5-летию вхождения Литвы в состав Советского Союза.
   В район дислокации банды были направлены комендантский взвод военнослужащих уездного военкомата и группа бойцов истребительного батальона при уездном отделе милиции. Их доставили в район нахождения банды. Они скрытно приблизились на расстояние 100–150 метров к зданию школы, в котором укрепилась вооружённая банда, численностью до 20 головорезов, ненавистников Советской власти.
   Из укрытия по рупору было передано обращение к засевшим бандитам: сложить оружие и сдаться. Вслед за этим были сделаны предупредительные выстрелы, сигнализирующие об окружении здания школы советскими бойцами.
   Однако, в ответ бандиты открыли шквальный огонь из всех видов имевшегося у них вооружения: пулеметов, автоматов, ротного миномета. Таким же огнём бандиты ответили на повторное предложение сдаться.
   Не возымели действия и ответные выстрелы по зданию школы. Они вызвали ещё более яростный огонь бандитов.
   Стало ясно, что они не сдадутся. Было решено продержать здание школы в осаде до наступления темноты. Банда была в «ловушке» и жертвовать людьми не следовало.
   Ближе к полуночи наши бойцы-добровольцы подползли вплотную к зданию школы и обложили её со всех сторон. По засевшим в ней бандитам был сделан кольцевой залп. И тут же передано ещё раз предложение о сдаче. Не желая сдаваться живыми, бандиты подожгли здание изнутри и пошли ва-банк: открыли бешеный огонь по всем подступам к зданию.
   Тем не менее им было сделано последнее предложение сложить оружие, выйти из горящего здания и сдаться. И снова ответом был ошеломляющий огонь.
   Все бандиты сгорели вместе со школой. Их обгоревшие трупы были извлечены буквально из огня догорающего здания, доставлены на подводах в Кедайняй и утром следующего дня помещены на площади в центре города с разрешением гражданам забрать опознанных для захоронения. Но таких не нашлось. Это сделали, спустя несколько дней, бойцы комендантского взвода и истребительного батальона…
   О самой операции мне рассказали её участники – офицеры и солдаты военкомата, принимавшие в ней участие. Ко времени вылазки банды было приурочено и выступление вечером того же дня в Кедайняе группы численностью до полусотни человек. Они вышли на центральную улицу города с антисоветскими возгласами «Долой советских оккупантов!», «Свободу Литве!»
   Узнав о демонстрации, я с тремя солдатами, проходившими службу в уездном военкомате, тут же отправился навстречу идущим и ревущим демонстрантам. У одного знакомого русского юноши, издавна живущего в Литве, спросил: «Кто они и чего хотят?» Он ответил, что это – местные антисоветчики: «Требуют прекращения советской оккупации и свободы Литве… под протекторатом Англии. Впереди их главарь, возможно завербованный английскими спецслужбами…»
   Мы встали на пути идущих и предложили прекратить шествие и разойтись по домам. Большинство прислушалось, беспрепятственно подчинилось разумному совету. А группа из пяти-семи человек во главе с истерически оравшей «агитаторшей» была задержана и препроведена в КПЗ при комендатуре. Предводительница пыталась сопротивляться и даже размахивала пистолетом: «Не трогайте меня! Буду стрелять!». Один из бойцов болевым приёмом крутанул руку визжащей агитаторши, и пистолет упал на дорогу. Я тут же подобрал его. Это был десятизарядный дамский пистолет «монтекристо». Так мне объяснили в уездном военкомате, когда на следующее утро сдавал «трофей»…
   К сожалению, ни объявлявшиеся амнистии, ни оперативные действия не дали желаемых результатов, и тогда было решено переселить часть населения из районов наибольшего разгула бандитизма, – в другие советские регионы.
   Впрочем, выскажу свое мнение по этому сложнейшему вопросу. Конечно, всякое насилие – зло, унизительное и оскорбительное. Но это переселение, пусть и насильственное, было меньшим злом, нежели жизнь в каждодневной опасности за жизнь.
   Я встречался со многими людьми, которых называют насильственными переселенцами в другие районы. Не только с литовцами, но и с крымскими татарами, и с представителями народов Северного Кавказа, и с корейцами, ранее проживавшими в Приморском крае. Большинство из моих собеседников соглашалось с тем, что их выселение из родных мест в другие районы было вынужденным в той чрезвычайно опасной обстановке, в которой тогда находилась советская страна.
   В районах нового местожительства они получили условия, необходимые для спокойной жизни, для работы, для учёбы детей. И главное – были спасены от гибели, от каждодневной опасности. Впрочем, замечу ещё раз: это моё виденье, понимание сложнейшей проблемы «выселения-переселения».
   …Тем временем, состояние моего здоровья не только не улучшилось, а ещё больше осложнилось. Медицинская комиссия признала меня негодным к военной службе и исключила из военного учёта. Надо было всерьёз подумать и о продолжении образования. По совету маминого брата Николая Семёновича, я поехал в Таганрог, где жила его семья.
   Спустя два года после отъезда из Литвы, я запросил у руководства Кедайняйской дистанции пути и строительства служебную характеристику. Она сохранилась у меня по сей день. В ней есть такие строки:
   «Осадчий И. П. считался примерным работником. К порученной работе относился добросовестно. Проявлял личную инициативу. Особое внимание уделял налаживанию трудовой дисциплины среди рабочих».
   И подписи:
   Только мне одному известно, что скрывается за этими словами…

   Иван Осадчий. Шестой месяц службы в Красной Армии. «Шёл парнишке в ту пору восемнадцатый год…» (Снимок 6 мая 1945 г.)