Интеллектуальные развлечения. Интересные иллюзии, логические игры и загадки.

Добро пожаловать В МИР ЗАГАДОК, ОПТИЧЕСКИХ
ИЛЛЮЗИЙ И ИНТЕЛЛЕКТУАЛЬНЫХ РАЗВЛЕЧЕНИЙ
Стоит ли доверять всему, что вы видите? Можно ли увидеть то, что никто не видел? Правда ли, что неподвижные предметы могут двигаться? Почему взрослые и дети видят один и тот же предмет по разному? На этом сайте вы найдете ответы на эти и многие другие вопросы.

Log-in.ru© - мир необычных и интеллектуальных развлечений. Интересные оптические иллюзии, обманы зрения, логические флеш-игры.

Привет! Хочешь стать одним из нас? Определись…    
Если ты уже один из нас, то вход тут.

 

 

Амнезия?   Я новичок 
Это факт...

Интересно

В 1903 году, только начав торговать, «Жиллетт» продал всего 168 бритв.

Еще   [X]

 0 

Германский офицерский корпус в обществе и государстве. 1650-1945 (Деметр Карл)

В этой книге представлена история Германского офицерского корпуса, существовавшего с 1650 по 1945 год. Автор рассказывает о том, какие факторы играли главенствующую роль в образовании офицерского корпуса, по каким критериям принимали на службу и какие изменения происходили с течением времени. Подробно освещает роль германского офицерства в обществе и государстве.

Год издания: 2007

Цена: 69.9 руб.



С книгой «Германский офицерский корпус в обществе и государстве. 1650-1945» также читают:

Предпросмотр книги «Германский офицерский корпус в обществе и государстве. 1650-1945»

Германский офицерский корпус в обществе и государстве. 1650-1945

   В этой книге представлена история Германского офицерского корпуса, существовавшего с 1650 по 1945 год. Автор рассказывает о том, какие факторы играли главенствующую роль в образовании офицерского корпуса, по каким критериям принимали на службу и какие изменения происходили с течением времени. Подробно освещает роль германского офицерства в обществе и государстве.


Карл Деметр Германский офицерский корпус в обществе и государстве. 1650–1945

Предисловие

   Интерес к германскому офицерскому корпусу и роли, которую он сыграл в истории Германии, был особенно значителен в десятилетие, последовавшее за окончанием Второй мировой войны. Союзники стали свидетелями почти невероятного сочетания архаичного общества и высокой военной эффективности его армии. После неудавшегося покушения на фюрера 20 июля 1944 года мир получил первое представление о моральной и политической дилемме, перед которой оказались передовые члены этого общества. Последующий суд над военными преступниками позволил проследить, как происходил отход от принципов чести и воинской доблести, которые исповедовались в течение почти двухсот лет и на основании которых базировалось привилегированное положение офицерства по отношению к большинству немецкого народа.
   Со временем интерес к побудительным мотивам немцев в годы Второй мировой войны значительно уменьшился. Но в мире произошло множество других событий, напомнивших, насколько часто и повсеместно возникает в обществе вопрос взаимоотношений между гражданскими и военными, чему Германия служит лишь одним, хотя, возможно, и наиболее доказательным примером. Как в эпоху огромной социальной подвижности могло возникнуть и сохраниться нечто столь закостенелое, как офицерский корпус? Как ему удавалось, реагируя на различные социальные и политические события, сохранять при этом присущую ему сплоченность? Как контролировался его состав? Какие факторы играли главенствующую роль в деле его образования и какова была допустимая степень его политической автономии? В государствах, где гражданская власть либо традиционно была слабой, либо незадолго до этого была грубо попрана, подобные вопросы могли возникать неизбежно. Поэтому история германского офицерского корпуса может вызвать интерес не только у историка, изучающего Германию и ее войны, но и у социолога, занимающегося проблемами организации человеческого общества.
   Знаменательно, что первое издание книги доктора Деметра (переработанное издание которой представляется сейчас читателю) должно было выйти в 1939 году. Пепел Первой мировой войны уже остыл, пламя Второй еще не разгорелось, рейхсвер не играл явной роли в политике республики, и тем не менее было очевидно, что взаимоотношения германского офицерства с остальной частью общества ставили вопросы, которые по своей важности и сложности вполне заслуживают внимательного изучения современными историками и социологами. Нисколько не умаляя проницательности и профессионализма доктора Деметра, можно отметить, что его задачу облегчал тот интерес – доходящий порой до одержимости, – с которым относились к этим вопросам в Германии в последние сто лет – от Шарнхорста[1] до Людендорфа[2]. Информация о социальном происхождении офицеров уже была аккуратно собрана. Чтобы собрать аналогичные сведения по французской и американской армиям, потребовались трудоемкие исследования, а по британской армии таких сведений нет и до сих пор. Начиная с тяжелых дней Йены и пьянящих, хотя и противоречивых, событий «войн за освобождение Германии», германское офицерство непрерывно занималось самоанализом, каждое поколение заново определяло для себя свою сущность и предназначение и искало пути их реализации в постоянно меняющемся мире. Не стоит искать в истории британских или американских вооруженных сил примеров столь постоянного критического самоанализа. Ближайшая аналогия, которую можно найти в Британии, – это англиканская церковь во времена Джона Генри Ньюмана[3]. Но если свойственный Оксфордскому движению[4] романтический интерес к прошлому разделяла лишь небольшая, хотя и влиятельная группа людей, то не менее анахроничные взгляды Эдвина фон Мантейфеля[5] и его кружка приобрели значительное политическое влияние и сохраняли его достаточно долго.
   Ибо, подобно англиканской церкви, германский офицерский корпус в XIX столетии отчаянно противостоял духу нового времени. Социальная структура, созданная с учетом потребностей XVIII века, становилась все более архаичной. Великий курфюрст, Фридрих-Вильгельм, в XVII веке сформировал свое офицерство преимущественно из бедных дворянских семей из-за Эльбы. Происходившее там закрепощение свободного крестьянства выработало у местных землевладельцев привычку к власти, грозившую династии большими неприятностями, если бы бедность не заставляла дворян быть благодарными за любые должности, военные или гражданские, которые династия могла им предложить. Проблема беспокойного мелкого дворянства, поразившая Европу в XVI веке, была решена привлечением его на государственную службу. Но, как и все браки, это соглашение потребовало обязательств от обеих сторон. Взамен на готовность служить королю и носить королевский мундир, юнкера потребовали, чтобы королевские должности доставались только им одним – требование, которое с не меньшим успехом выдвинуло французское дворянство. Фридрих Великий согласился на это сразу же, как только завершилась Семилетняя война и появилась возможность положить конец чрезмерному разрастанию армии, возникшему в годы, когда стране грозила опасность. Средние классы были слишком ценны для него как источник дохода, чтобы позволить им узурпировать дворянскую привилегию военной службы. В последние десятилетия XVIII века прусская армия, как и предреволюционная французская армия, превратилась в почти неприкрытую систему денежных пособий для высших классов, и это в то время, когда развитие военной науки потребовало от тех, кто воплощал ее в жизнь, нового типа профессионализма и когда изменения в социальной и политической обстановке поставили под сомнение всю концепцию армии как продолжения королевского двора и инструмента династической воли.
   В сознании великих прусских военных реформаторов – Шарнхорста, Бойена[6], Клаузевица[7] – военные, социальные, политические и моральные побуждения были тесно связаны. В их представлении офицеры не могли больше оставаться королевскими слугами, получающими свои должности по наследству, но должны были стать вождями сражающейся отчизны, заслужившими это звание благодаря профессиональным качествам и силе духа, основанной на глубоком понимании мира, которое может дать лишь образование. Бойен, когда у него, как у военного министра, появилась возможность по окончании Наполеоновских войн преобразовать офицерский корпус прусской армии, надеялся превратить офицерство в национальную элиту, отбираемую с помощью экзаменов без учета происхождения. Это же требование мы находим в предложениях франкфуртского парламента[8] 1848 года. Но идея введения таких экзаменов показалась консерваторам оскорбительной, они посчитали, что такая система приведет в офицерский корпус множество нежелательных элементов и, что еще хуже, многие достойные молодые люди не смогут в него попасть. Она, по выражению Вильгельма I[9], породит «дух и характер совершенно отличный от того, что был до сих пор». То, что такие перемены могут быть политически опасными, а также социально нежелательными, стало ясно в 1848 году, когда отношение офицерства, которое было буквально plus royaliste que le roi («большие роялисты, чем сам король»), стало решающим фактором в поражении революции. В 1861 году наблюдались дальнейшие протесты против обязательного высшего образования для офицеров, как способного привести к «радикальным изменениям в характере офицерского корпуса». Возникал существенный вопрос: поведет ли новое офицерство себя так же, как старое в 1848 году?
   Если оставить в стороне политические намеки, то сам спор, между сторонниками образованного офицерства и теми, кто предпочитал «характер», выработанный предположительно хорошим воспитанием, был свойственен не только Германии XIX века. Каждый, кто связан с военным образованием, увидит из исследований доктора Деметра, со сколь давних пор ведется спор о том, как следует готовить будущих офицеров. «Военные школы не академии, и нас здесь волнует не столько «наука», сколько непростая задача ознакомить молодых людей с основными принципами войны и, так сказать, с приемами ремесла». Так было сказано в меморандуме генерального инспектора военной подготовки и образования Пруссии в 1890 году, но схожие взгляды высказывались и в более близкое к нам время. В военных кругах, как в Британии, так и в США, все еще широко распространено было мнение, что все решает воля, а не интеллект.
   Но к концу XIX века растущая потребность в большом количестве офицеров для службы в «миллионной армии» фон Шлиффена[10] уже не оставляла консерваторам возможности сохранить офицерский корпус как социальную элиту: реформаторы должны были превратить его в элиту интеллектуальную. В 1890 году глава военного кабинета – чиновник, отвечающий за поддержание высокого уровня офицерского корпуса, в частных беседах признавал, что вступительные экзамены следует рассматривать лишь как формальность. «Главное – поскорее нацепить на них военную форму». Его преемник на этом посту в 1909 году считал, что заполучить достаточное количество квалифицированных офицеров невозможно, но добавлял: «Я не считаю это большой бедой, пока возобновление армейского духа не прекращается». И хотя прежнее дворянство не желало знаться с сыновьями банкиров, адвокатов и купцов и даже прилагало усилия, чтобы избежать общения с ними, образуя особые элитные подразделения (и такое происходило не только в Пруссии), оно больше не могло отвергать их как политически ненадежных. Те самые классы, среди которых в первой половине XIX века были так широко распространены либеральные и радикальные взгляды и которых допустили в армию лишь в тяжелые 1808—1814 годы (и очень быстро выгнали оттуда), после 1870 года почти поголовно стали сторонниками династии и режима. Они шли на унижения, чтобы пристроить своих сыновей в престижные полки и при всяком удобном случае наряжались в резервистскую форму. Когда Вильгельм II формально открыл для них двери офицерского корпуса своим императорским указом в 1890 году, старая гвардия почти не протестовала. Новобранцы с радостью восприняли существовавший порядок и пошли еще дальше в поддержании всех прав и привилегий, которые этот порядок им гарантировал.
   Такое разбавление не изменило статуса офицерства как своеобразного класса самураев, первого сословия на земле. Этот статус был очень сложным, и нелегко отделить историческую реальность от романтических мифов, которыми офицерство было окутано в первую половину XIX века. В XVIII веке положение офицера-дворянина – полновластного хозяина в своих владениях, но при этом находящегося на службе у короля – казалось относительно ясным. В 1830-х и 1840-х добавляется давняя практика. Офицер теперь не только «королевский слуга», готовый сражаться за своего монарха, как предписывала ему феодальная верность, скрепленная клятвой перед Богом. Но он также и член самоуправляемого ордена, гильдии, напоминающей ландскнехтов XVI века с их сложным профессиональным кодексом поведения или даже больше – квазирелигиозный рыцарский орден типа Тевтонского. В мире, где все время происходят неприятные перемены, те члены офицерского корпуса, которым хватало для этого образования, подбадривали друг друга порциями плохо перевариваемого исторического вздора. Точно так же, как в Англии апостолы Оксфордского движения в это же время смущали своих более благоразумных коллег, убеждая их, что церковь, которой они служат, – видимое тело Христово на земле. Сомнительно, чтобы идеи Мантейфеля встретили более радушный прием – в заметках принца Фридриха-Карла, обладавшего превосходным здравым смыслом, не содержится никаких намеков на это. И все же понятие офицерского кодекса чести есть нечто, отличное от требования подчиняться приказам. Чувство принадлежности к независимой, самовоспроизводящейся корпорации, в дела которой опасался вмешиваться сам король, не говоря уже об остальных, нетерпимой к любопытным взглядам и презирающей жалобы посторонних, становилось год от года все крепче. Личная преданность монарху, совершенно анахроничного рода, стала еще больше подчеркиваться с ростом опасности, что военные вопросы могут быть переданы в ведение рейхстага. Попытка не допустить вмешательства демократического процесса в вопросы обороны не была чисто прусским феноменом, но нигде больше такие попытки не предпринимались более последовательно и с большим успехом.
   И все же офицерство не могло быть изолировано от общего направления общественного развития XIX и XX веков. Данное в 1911 году предупреждение офицерам, чтобы они не посещали дневные чаепития в крупных берлинских отелях, поскольку там собирается очень разношерстная компания, – отчаянная попытка консерваторов противостоять времени. В армии, размещенной в своей стране, в непосредственном и неизбежном контакте с гражданским населением, офицеры заключали браки и посылали детей в школу, что не позволяло им жить изолированным гарнизоном. Изменения в социальной структуре или политическом климате рано или поздно затрагивают и армию, хорошо это или плохо. С этим столкнулся фон Зеект, когда он попытался воссоздать офицерский корпус после Первой мировой войны. На одно краткое десятилетие создалось впечатление, что ему удалось достигнуть всего, к чему стремились его предшественники. Благодаря принудительному сокращению численности армии до крошечных размеров он смог настоять, чтобы офицеры отбирались в соответствии с самыми высокими стандартами не только по происхождению, но также и по уровню образования и компетентности. Как и в других странах, дворяне стремились в армию, поскольку она оставалась единственной средой, где их нравы были уместны, и они по-прежнему могли жить как «джентльмены», уйдя в какой-то мере во «внутреннюю эмиграцию». К 1932 году одну треть всех офицеров составляли выходцы из дворянских семей. В то же время Зеект настаивал, чтобы все кадеты удовлетворяли, по крайней мере, университетским приемным требованиям, в то время как костяк в 1919 году он набрал из интеллектуальной элиты старой армии – сотрудников Генерального штаба, сохранить которых, как он писал, «означало сохранить дух армии».
   Красноречивым свидетельством профессионального успеха Зеекта стали впечатляющие действия германских армий в начальный период Второй мировой войны. Но в своих политических начинаниях добиться успеха ему не удалось. Он хотел оградить старое офицерство от влияния демократических взглядов, даже несмотря на то, что у него больше не было под рукой монархии, способной внушить беззаветную преданность. На место верности монархии он хотел поставить верность идее государства. Рейхсвер, говорил он, должен быть «первейшим воплощением государственной власти». В том, что касалось вопросов внутренней политики, офицерство должно показывать пример неизменного нейтралитета. Но это требование было чрезмерным. С тем же успехом можно было требовать нейтралитета от французской армии во время Французской революции. Если в народе началось брожение, ничто не сможет оградить армейскую среду от проникновения в нее идей, споров и даже заговоров. Митинги приобретали значительно большее значение и влияние, чем дневные чаепития в берлинских отелях. Национал-социалистические идеи легко нашли себе дорогу в ряды старого рейхсвера. Когда Гитлер стряхнул с армии оковы и прием кадетов увеличился со 120 до 2000 в год, все усилия по ее изоляции стали тщетными, и более старшее поколение офицеров было сметено мощным и чуждым им приливом.
   Интересно наблюдать, как один из офицеров старой школы, генерал фон Зенгер, вторил жалобам принца Фридриха-Карла семьюдесятью годами ранее. Зенгер писал, что «в тридцатых годах старшие офицеры не поощряли раболепства, которое в наше время стало правилом». Фридрих-Карл жаловался, что «подхалимаж не пресекается, а поощряется продвижением по службе, сплетням уделяется такое внимание, как если бы это были донесения секретной полиции… в настоящее время мы вынуждены смириться с ухудшающимся качеством нового пополнения офицерского корпуса». Военной бюрократии нельзя привить дух офицерского товарищества. Как можно ожидать от офицера джентльменского поведения, если ему больше не нужно быть джентльменом? Чтобы ознакомиться с этой проблемой в более приятной обстановке, читатель может обратиться к военным романам английского писателя мистера Ивлина Во.
   Таким образом, офицерский корпус уже сорвало с привычных якорей, когда разразилась Вторая мировая война. Последующие заявления, что вермахт не принимал участия в нацистских зверствах, не выдерживают проверки, но сам вермахт был новым наростом, над которым старшие офицеры почти не имели контроля, в то время как военизированные образования, в больших количествах размножившиеся вокруг него, противоречили обещанию Гитлера, что вермахт будет единственной движущей силой Третьего рейха. Доктор Деметр продолжил свое исследование, включив в него последнюю трагическую и позорную главу из истории германского офицерского корпуса, но в 1939 году Гитлер полностью лишил его научной независимости, так что из этого получился лишь горестный эпилог истории, которая должна была закончиться в 30-х годах, когда офицерство оказалось встроенным в структуру Третьего рейха. После того одни офицеры вели себя порядочно, другие – чудовищно, а большинство просто делали, что могли. Лишенные защиты своей касты, они реагировали на продолжительный кризис, как реагировал бы на их месте любой другой, и из этого периода нельзя делать никаких обобщающих заключений. Мы можем только надеяться, что обычным людям, какова бы ни была их профессия или национальность, не придется снова проходить через подобный кризис.
   Майкл Ховард

Часть первая
Социальное происхождение

Глава 1
Пруссия: до Йены

   Когда мы говорим о социальном происхождении такого класса или сообщества, как германский офицерский корпус, возникают два вопроса: первый – профессиональное или социальное положение родителей его членов в каждый конкретный исторический момент и второй – система классификации, как таковая. Последняя может относиться к более ранней стадии социального развития, но она может сохранить свое значение и на более позднем этапе. Другими словами, мы говорим о делении общества на сословия. Мы обсуждаем вопросы статуса, или различия между дворянством и буржуазией.
   Имея это в виду, начнем рассмотрение социального происхождения офицерского корпуса Пруссии, поскольку именно Пруссия служила образцом для германского офицерства в целом. Изучение периода, когда зарождалась новая прусская армия – скажем, от великого курфюрста[11] и до начала XIX века, – обнаруживает в наших знаниях пробелы, заполнить которые не представляется возможным. Даже перед Второй мировой войной архивная информация была далеко не полной. А что касается XVII и XVIII веков, мы почти ничего не знаем о том, чем занимались отцы прусских офицеров и кадетов. В те времена такие данные не собирались, а если и собирались, то сейчас они безвозвратно утеряны. Тем не менее доступные документы и историки, которые поработали над ними, дают нам кое-какие подсказки относительно пропорционального соотношения дворянства и буржуазии в составе офицерства. Однако это только подсказки, и они не позволяют выяснить точные цифры для всего этого периода.
   Во времена великого курфюрста и его непосредственного преемника[12] списки офицерского состава велись весьма фрагментарно, и зачастую один и тот же человек может появляться в них как с дворянским префиксом перед именем, таким как «фон», так и без него. Но, когда мы видим, что дворяне, служащие сержантами или рядовыми, появляются в списке офицеров, мы можем сделать некие важные умозаключения. По-видимому, во время Тридцатилетней войны (1618—1648) социальный разрыв между знатью и простолюдинами был уже не так велик, как во времена ландскнехтов[13]. Трое крестьянских сыновей – Дерффлингер, Людке и Хеннигс – частые гости за столом курфюрста, но при его сыне – короле Фридрихе I – все должности были отданы дворянскому сословию и дворяне – особенно из Бранденбурга и Померании – составляли ядро, вокруг которого группировались остальные офицеры, будь то иностранцы или буржуа. Офицеры буржуазного происхождения изредка встречались даже в гвардии, и приказом от 11 марта 1704 года король специально заверил таких офицеров, что в вопросах продвижения по службе они могут рассчитывать на полное равноправие. Дворяне всегда относились к офицерам-артиллеристам – сыновьям буржуа, получившим военное образование, – с высокомерием: над их пушкой по-прежнему витал дух мастерской и кузницы, но король даровал им статус, равный статусу гвардии.
   Постоянное уменьшение доходов от поместий вело к тому, что дворяне все больше уступали королю не только в государственных вопросах, но и в его желании видеть их сыновей офицерами своей армии. Но чем больше они посылали в армию своих детей, тем больше было среди старших офицеров дворян – процесс, который продолжился при втором короле Пруссии Фридрихе-Вильгельме I. Фридрих Великий писал: «В каждом полку из состава офицеров изгонялись люди, чье поведение или происхождение несовместимо с благородной профессией, которой они желали себя посвятить, и поэтому в то время офицеры могли быть уверены, что их товарищем мог стать лишь человек с безупречной репутацией». Численное соотношение между знатью и простонародьем среди офицеров армии Фридриха-Вильгельма I приводится в документе от мая 1739 года – предпоследнего года его правления. Этот документ показывает, что все 34 генерала были дворянами и что из 211 старших офицеров не были дворянами только 11. Что касается офицеров в чине капитана и ниже, в списке, к сожалению, не приводится титулов вообще. В этом списке не дается состав инженерных войск, но в его рядах соотношение между дворянством и буржуазией было примерно таким же. Однако следует помнить, что в то время получить дворянский титул было совсем не трудно, по крайней мере для богатых людей. Любой, кто сделал взнос в рекрутский фонд, или прислал исключительно высокого рекрута, или даже построил красивый дом в Берлине, вскоре получал такой титул. С другой стороны, унтер-офицеры в награду за долгую службу могли быть произведены в младшие лейтенанты.
   Во времена правления Фридриха-Вильгельма I также появился новый тип кавалерии – гусары, – который представляет определенный интерес в данном контексте. Их социальное положение, как и у артиллеристов, должно было сильно измениться позднее, и об этом в юмористическом тоне пишет генерал фон Пап. В газете, вышедшей в Берлине 2 марта 1887 года, он писал: «Когда Фридриху-Вильгельму I понадобились гусары, собрали всякий сброд и сформировали из него эскадрон. Чтобы привести их в более-менее приличный вид, назначили командующим моего прадеда, который был до этого капитаном драгун. У этих гусар была самая худшая репутация не только в армии, но и по всей стране, но от назначений, конечно, не отказываются. Однако когда мой прадед надел гусарскую форму и увидел себя в зеркале в этом, как он сказал, «шутовском наряде», его чуть удар не хватил. Но, тем не менее, он был первым офицером, командовавшим гусарами».
   Фридрих Великий, как и его отец, время от времени восполнял нехватку офицеров за счет буржуазии, но это была вынужденная мера, вызванная тяжелыми потерями в Семилетней войне. В целом тенденция была прямо противоположной. Его трое предшественников с большим трудом подчинили себе неотесанное деревенское дворянство (юнкерство) и постепенно заставили его служить в армии, но Фридрих II не только отдавал им предпочтение, но и приблизил их к своей персоне. Существуют свидетельства, что всякий раз, когда будущие офицеры проходили перед ним строем, он собственноручно палкой выгонял из рядов тех, кто происходил из буржуазных семей. Он даже зашел так далеко, что запрещал браки с женщинами недворянского происхождения. Несмотря на всю его «просвещенность» в других областях, ему было свойственно феодальное сознание, которое особенно возобладало в последний период его жизни. Тем не менее, видимо, принц Фридрих-Карл Прусский был не прав, когда, столетие спустя, назвал это «одной из многих французских идей, которой этот великий человек слепо следовал» (приложение 1). Во Франции такой авторитет в военной области, как Вобан[14], утверждал, что офицеров «нужно набирать из крепких духом и телом молодых дворян, предпочтительно младших сыновей небогатых отцов». Поэтому Фридрих Великий был в принципе не одинок в своем мнении, что честь – качество, свойственное в основном лишь дворянству, в то время как достоинства и таланты встречаются повсюду, в том числе и среди буржуазии. Показателем социального положения офицерского пополнения во времена Фридриха II может быть положение дел в полку апенбургских драгун. В начале Семилетней войны в полку не было ни одного офицера буржуазного происхождения. В конце войны (1763 год) таких офицеров было пять из тридцати семи. Однако к июлю 1748 года их число уменьшилось до трех. Такую закономерность мы будем часто прослеживать в течение XIX века, и ее лишь отчасти можно объяснить разницей в требованиях к офицерам в мирное и военное время.
   Так получилось, что в год смерти Фридриха II по меньшей мере девять десятых офицерского состава носило дворянские фамилии и одна десятая, которую составляли буржуа, была надежно изолирована от остальных – частично в гарнизонных полках, но главным образом в артиллерии. Изучение состава старших офицеров от майора и до генерала показывает, что соотношение составляло 689 к 22. В заключение можно с уверенностью сказать, что Фридрих Великий воплотил на практике свое широко известное высказывание: «Старое прусское дворянство – такая хорошая порода, что ее следует сохранить».
   Это соотношение оставалось по существу неизменным еще двадцать лет после смерти Фридриха Великого.
   В 1806 году среди семи-восьми тысяч офицеров прусской армии было 695 буржуа, из которых 131 человек служил в линейных полках (из них 83 в мушкетерских гарнизонных батальонах), 76 в пехоте, 289 в артиллерии, 84 в кавалерии (вероятнее всего, в гусарах), 37 в других корпусах и 82 числились больными (инвалиды). Среди старших офицеров выходцев из буржуазных семей было около 30. Фридрих-Вильгельм II и особенно Фридрих-Вильгельм III в самом деле испытывали сильное чувство неосознанной симпатии к буржуазии. Тем не менее понадобилось великое несчастье, постигшее страну и армию в 1806 году в Йене, чтобы перейти от этих довольно поверхностных симпатий к решениям и действиям. Прусские «медные каски» по-прежнему мысленно жили во времена «старины Фрица», и только потрясение заставило их осознать, что новые времена нельзя безнаказанно оценивать мерками былых побед и принципами минувших дней. Событием, оказавшим столь сокрушительное воздействие на прусские войска и их командиров, стало появление нового гения, имя которому – Наполеон.

Глава 2
Пруссия: реформа и реакция

   142 генерала: 4 старше 80, 13 старше 70, 62 старше 60.

   Старшие офицеры:
   540 в пехоте: 7 старше 70, ПО старше 60, 187 старше 50. 227 в кавалерии: 25 старше 60, 129 старше 50. 39 в артиллерии: 4 старше 70, 22 старше 60. 14 в инженерных войсках: один старше 70, 2 старше 60, 7 старше 50.
   65 в общем списке: 4 старше 60, 5 старше 50.
   Капитаны пехоты и кавалерии:
   945 в пехоте: 2 старше 70, 18 старше 60, 119 старше 50.
   241 в кавалерии: 18 старше 50.
   63 в артиллерии: 6 старше 60, 26 старше 50.
   28 в инженерных войсках: 3 старше 50.
   29 офицеров, не входящих в состав полков: один старше 60, 2 старше 50.
   261 лейтенант артиллерии: 1 старше 70, 5 старше 60, 9 старше 50, 7 старше 40.

   Даже если бы все остальное в армии было в первоклассном состоянии, одно можно сказать твердо: две трети генералитета либо приближалось к библейскому возрасту, либо уже давно перешагнуло этот рубеж. Четверть командиров полков и батальонов – люди, которые должны нести основное бремя битвы, – были старше 60 лет – возраста, в котором обычный человек не способен выдерживать физических нагрузок войны, а командиры рот и эскадронов были не многим моложе. От таких офицеров нельзя было ожидать каких-либо результатов в сражении, и менее всего в сражении против численно превосходящей армии противника под командованием такого молодого гения, как Наполеон, имеющей за плечами опыт многих лет сражений и воодушевляемой национальной идеей о своей великой цивилизаторской миссии.
   Но в прусской армии были и другие серьезные недостатки. Даже до 1806 года общественное мнение относительно армии и ее командиров было неоднозначным, хотя в целом благоприятным. Во всяком случае, скептики не решались открыто высказываться до тех пор, пока катастрофа при Йене не воодушевила критиков армии и ее руководства и не возвела саму критику в ранг патриотического долга. Даже до этого находились независимо мыслящие люди, которые утверждали, что существующие порядки устарели и назрела необходимость реформ. Типичный пример такого человека – барон фон Штейн[15]. За четыре года до Йены он назвал «глупым предрассудком» то, что наиболее важные посты в армии остаются привилегией дворянства. И это замечание было обращено на всю систему. Знаменательно, что мы находим его в конфиденциальном письме к Заку в Хильдесхайм. После Йены этот пункт стал для общественности почти что аксиомой. Во всяком случае, поражение стало сильным аргументом в его пользу, и если приверженцы старого феодального режима в результате этих событий не изменили своих убеждений, то они держали свое мнение при себе.
   Но, когда наполеоновские войны закончились, старая гвардия снова вступила в спор как по убеждению, так и ради собственных корыстных интересов. Консервативная идея класса-государства нашла своего выразителя в лице бранденбургского аристократа Фридриха Августа фон Марвица. Это был исключительно способный человек, наделенный острым умом и пылким темпераментом. Он получил прекрасное воспитание и в совершенстве владел ораторским даром – словом, личность незаурядная, подобно которой не было среди бранденбургской аристократии ни до, ни после него.
   Интересно проследить, как подобный человек – достойный представитель своего класса – оценивал ситуацию, сложившуюся спустя тридцать лет после Йены. Вот что он писал в своих воспоминаниях:
   «Стали известны такие вопиющие факты пренебрежения своим долгом, что можно подумать, будто армия представляла собой сборище трусов, предателей и идиотов, в то время как на самом деле те, кто предстал в таком виде, были просто невежественными, злобными, офранцузившимися стихоплетами.
   Однако не стоит забывать, что:
   а) основной изъян был на самом верху, и поэтому все проявления мужества, преданности и самопожертвования, имевшие место внизу, не оказали влияния на исход в целом, в то время как все дурное получило широкую огласку и принесло ужасные плоды;
   б) все командиры, покрывшие в 1813 году и последовавших за ним годах славой имя Пруссии, одержавшие много славных побед над врагом и дважды входившие в его столицу как победители, в 1806 году уже были офицерами прусской армии и в большинстве случаев занимали командные должности. Среди них было шестьдесят командиров армейских корпусов, дивизий и бригад и более 100 командиров полков, чья служба началась еще до 1806 года. Лишь 10 из 300 командиров батальонов и лишь 100 из 2000 командиров рот и эскадронов были назначены на свои посты после 1806-го. Если одни и те же люди добиваются одних результатов в 1806 году и совершенно противоположных в 1813-м, возможно, причина тому не в самих офицерах, а в решениях, принимаемых на более высоком уровне, – в уставе, в экипировке, в обстоятельствах, но главным образом – в Божьей на то воле».
   То, что самое слабое место было наверху, вне всякого сомнения. Тем не менее часть командиров крепостей были некомпетентны и слишком стары для своих должностей, и этот факт ни в коей мере не опровергается аргументами Марвица. Как установили военные историки, действительно, 4000 из почти 7000 офицеров, служивших в прусской армии в 1806 году, принимали участие в последовавшей войне за освобождение и внесли свой вклад в трудную победу, но с другой стороны, офицеры 1813 года были в значительной степени новым поколением. Важно не то, что 4000 офицеров по-прежнему оставались в армии, а какие посты они занимали. Было проведено существенное сокращение армии, позволившее безболезненно уволить престарелых генералов и старших офицеров, от которых не было никакого проку. Те, которые пришли на их место, зачастую были очень молоды. Те, которые в 1806 году были младшими офицерами, в 1813 году командовали батальонами и целыми полками – факт, доказывающий, что в 1806 году многие офицеры действительно были уже в преклонном возрасте, и это привело к катастрофическим последствиям.
   Однако мы должны соотносить это конкретное явление с более общими принципами, которые лежат в его основе, а именно: слишком много внимания уделялось форме и слишком мало – материальным требованиям. Если говорить точнее, в армии преобладала безрассудная привязанность к старым формам, которые были сформированы совсем другими обстоятельствами и потребностями, но теперь стали полностью непригодными. Это относится не только к тактике ведения войны, но также и к вопросу, который мы здесь рассматриваем: как происходил набор офицеров и их повышение по службе. В борьбе не на жизнь, а на смерть, которую навязала Пруссии революционная армия Наполеона, наличие в войсках синекур вело к фатальным последствиям. Но система синекур была прямым следствием того, что верховные должности в армии отдавались дворянству в пожизненное пользование. Возможно, авторитет короля, если использовать его разумно, мог предотвратить отдельные злоупотребления, но они коренились в системе, как таковой, и с поражением армии эта система неминуемо должна была рухнуть. Неизбежность подобного конца становилась все более очевидной в связи с тем, что в Германии, как и в других странах, в последние несколько десятилетий старая система вошла в противоречие с новыми социальными, политическими, философскими и образовательными веяниями, типичными представителями которых можно считать Вольтера и Руссо, а практическим воплощением – Французскую революцию.
   В Германии, как и во Франции, основной чертой нового духа времени было стремление восстановить изначальную «простоту» во всем, что касалось общественной и частной жизни. Это вызывало враждебность по отношению к старому феодальному общественному порядку, поскольку последний рассматривался как искусственное образование, порожденное эгоизмом правящих классов. Дворянство и его социальный заповедник – офицерство – стали объектом ожесточенных нападок. Здесь не представляется возможным рассматривать подобного рода труды с точки зрения исторической социологии. Позволю себе только привести суждение благожелательного военного историка (и старшего офицера), высказанное в конце XIX века: «Состав офицерского корпуса (1806), вне всякого сомнения, демонстрировал тенденцию, неприемлемую с точки зрения социальных представлений, принятых к тому времени в цивилизованном мире. Она требовала изоляции и окостенения во имя традиции и приводила к тому, что силы страны распылялись. Но причины подобной ситуации следует искать не в самом офицерском корпусе или в отдельных его представителях, а в верховной власти: исправить положение не мог никто, кроме нее. Изоляция офицерского корпуса и порожденная ею взаимная неприязнь между офицерством и обществом не приносила ничего, кроме вреда».
   После катастрофы высшая власть приняла меры. 25 июля 1807 года король учредил комиссию по реорганизации армии. В этой важной комиссии вначале было больше консерваторов, чем реформаторов, но король своей рукой набросал направление ее деятельности. Этот документ состоял из девятнадцати пунктов. Пункт 5 непосредственно касался социального состава офицерского корпуса. В нем король писал: «Не следует ли произвести изменения относительно приема буржуазии и принимать ее в большем количестве?» Это единственное предложение, этот раздумчивый вопрос, заданный с легким оттенком нежелания, запустил масштабный процесс и в действительности открыл новую главу в истории прусского офицерского корпуса – и, конечно, в истории Германии.
   Первый проект отчета, представленный комиссии, был подготовлен противником реформ подполковником фон Лоттумом, и он дал на заданный в пятом пункте вопрос следующий ответ: опыт других германских государств показал, что допущение в армию офицеров буржуазного происхождения не сулит ей никаких выгод. Но если считается, что такой шаг привлечет на сторону армии многих влиятельных граждан (что весьма вероятно), то это достаточное основание для подобной рекомендации. Но в таком случае следует принимать лишь представителей респектабельных и культурных буржуазных семейств, чтобы их связи не оказались несовместимы с их будущим социальным положением. Сходная точка зрения была высказана подполковником фон Борштелем в его докладной записке от 20 сентября 1807 года. Тот факт, что прусское офицерство в целом поддерживало идею о предоставлении армейских должностей выходцам из буржуазных семей, находит свое подтверждение в тексте докладной записки, поданной комиссией, и в открытом признании Бойена. Но с точки зрения Лоттума, поддержанной Борштелем и многими другими, предоставление должностей буржуазии должно было быть ограничено строгими рамками, что гарантировало бы преобладание в армии представителей беднейшего прусского дворянства. Слова, сказанные Фридрихом Майнеке о Борштеле, можно с тем же успехом отнести к Лоттуму и тем, кто придерживался подобного образа мыслей: «Крепкий ствол его аристократических и военных убеждений теперь предстояло украсить либеральными гирляндами».
   Сторонники реформ в самой комиссии не строили иллюзий относительно этого факта, но после того, как консерваторы были заменены реформаторами, комиссия стала склоняться в пользу нововведений. Первый проект Лоттума, содержащий множество оговорок, был полностью отклонен, и отчет, который в конечном итоге был представлен королю, носит несомненный отпечаток взглядов Шарнхорста и Гнейзенау – ярых сторонников реформы.
   В конце концов их взгляды (и в какой-то степени сам текст документа, например два вступительных предложения) были воспроизведены в королевском указе, вышедшем в Кенигсберге 6 августа 1808 года (спустя почти 12 месяцев) со следующим заголовком: «Правила назначения на должности прапорщиков и выбора офицеров для пехоты, кавалерии и артиллерии». Он начинался следующими словами: «В дальнейшем при выборе претендентов на какую-либо должность будут учитываться только образование и компетентность в мирное время и выдающаяся храбрость и бдительность во время войны. Отсюда следует, что любой житель Пруссии, обладающий этими качествами, может добиваться высочайших военных должностей. Все преимущества, которыми до сих пор пользовалось в армии дворянское сословие, отменяются, и все граждане, независимо от происхождения, будут иметь одинаковые права и обязанности…»
   В действительности этот указ лишь только применил текст первого прусского указа о реформе, датированного 9 октября 1807 года, к условиям вступления в офицерский корпус. Этот указ, отменивший все различия между классами, и в частности крепостное право, дал буржуазии и крестьянству право приобретать у дворян земельную собственность и позволил дворянам заниматься предпринимательством. Из этого логично последовали такие меры, как отмена телесных наказаний в армии и тому подобное. И как любая другая крупная реформа, она вызывала вопрос: действительно ли это реформа или же на самом деле это революция – революция сверху. Во всяком случае, указ от 6 августа 1808 года, если рассматривать его вместе с другими нововведениями, произвел над прусской армией и государством очень серьезную операцию, повлекшую за собой множество осложнений. Подтверждением того, что выбранное лечение все-таки оказалось действенным, может служить победная освободительная война и полное восстановление прусского государства, его армии и офицерства. Преграда была устранена, и пациент снова смог дышать.
   Однако, оправившись, пациент не испытал никакой благодарности к докторам, которые его вылечили. Известно, что даже через много лет после смерти Шарнхорста Борштель (которого вынудили покинуть комиссию) не мог без ненависти и возмущения слышать упоминание имени этого великого человека. Еще один старый консерватор, генерал фон Йорк, когда принц Вильгельм в разговоре с ним попытался защитить новые правила распределения должностей, бросил ему прямо в лицо: «Если ваше высочество отняли у меня и моих детей наши права, то как вы можете поручиться за сохранение своих собственных?» Якобизм, ни больше ни меньше, – таково было обвинение, которое удрученное прусское дворянство предъявляло создателям новой системы.
   Да и сам король, когда почувствовал, что снова уверенно держится в седле, пожалел о своем недавнем безрассудстве, и это проявилось в том, как он решил проблему военных училищ. Военные училища в том виде, в котором они существовали в Пруссии и других германских государствах еще со времен великого курфюрста, представлялись людям вроде Шарнхорста, Гнейзенау и даже Гумбольдта рассадником устаревшей идеологии классовой исключительности. Поэтому они хотели, чтобы подобные учреждения были упразднены. Но в этом вопросе военный министр Бойен проявил больше проницательности. Учитывая пожелания короля, он намеревался лишь привести дух этих учебных заведений в соответствие с новым характером армии, а именно с принципами равенства перед законом и поощрения таланта и энергии. В частности, он хотел включить в число семей, чьи сыновья могут быть приняты в военные училища, весь класс гражданских служащих. В соответствии с этим он особо подчеркивал высокое положение чиновников. Но даже это было для короля уже слишком. Поэтому он снова ограничился семьями офицеров. Это могли быть либо те семьи, чьи отцы погибли в бою, либо те, которым он мог даровать это право как знак своего особого расположения. На практике это означало, что в военные училища не принимали почти никого, кроме юношей из дворянских семей. В конце концов, офицеры, у которых к тому времени (1816) были сыновья, годные по возрасту для поступления в военное училище, уже были офицерами до 1808 года, а следовательно, они, скорее всего, были дворянами. Если учесть этот факт, то станет очевидно, что ограничение приема лишь сыновьями павших в бою офицеров приводило к тому, что в военные училища попадали лишь дворяне (если не считать исключительных случаев королевской милости).
   Таким образом, король воссоздал заслон против возможных последствий своего собственного указа от 6 августа 1808 года, а именно чрезмерного притока буржуазии в офицерский корпус. В конце концов по совету Шарнхорста сотни «добровольцев» (егерей) из буржуазных семей были назначены офицерами ополчения, чтобы компенсировать потери, которые армия понесла с мая 1813 года, и к концу 1815 года почти треть всего офицерского корпуса состояла из этих егерей. Когда мир был восстановлен, многие из этих людей не стали возвращаться в гражданскую жизнь: или их не привлекала профессиональная карьера, или перспективы, которые она сулила, их не устраивали, или у них были другие соображения. Лучшие из егерей – всего около 1300 человек – получили должности в линейных полках как «сверхкомплектные» офицеры и постепенно заняли вакансии кадровых офицеров. Однако эти люди сильно разнились по своему социальному и интеллектуальному уровню, и среди них попадались личности весьма сомнительные, а также такие, которых принц Фридрих-Карл однажды назвал «чужеродными элементами». Несомненно, знакомство с этими людьми очень скоро вызвало у кадровых офицеров негативное отношение к реформам.
   Однако это негативное отношение не имело бы никаких последствий, если бы оно, так сказать, не опиралось на поднимающуюся волну реакции и реставрации, которая затопила все, что было посеяно реформой. После сокрушительного поражения 1806 года юнкерский элемент прусского офицерства, сыгравший почетную роль в освободительной войне, вернул себе чувство собственного достоинства. Естественно, он старался покончить с унижением, которому он подвергся в результате указа о реформе, и вернуть себе утраченное положение. После освобождения и воссоздания государства началась упорная борьба за превосходство, и нигде это не проявлялось так отчетливо, как в офицерской среде. В ополчении практически все офицеры были выходцами из буржуазных семей, а что касается остальных подразделений, то в 1817 году в списках офицерского состава было 4138 дворянских и 3367 буржуазных фамилий, в 1818 году 3605 и 3053 соответственно. Очевидно, что преимущество юнкеров было совсем незначительным, и, естественно, они теперь старались использовать любую возможность отвести от себя опасность неминуемого поглощения. В то же время брожение умов получило такое широкое распространение, что не могло не коснуться самих юнкеров, и общее увлечение левыми взглядами затронуло их не меньше, чем все общество в целом. Но после того, как маятник был смещен влево в течение почти десяти лет, сдвиг вправо был продиктован самим законом равновесия.
   Тем не менее нужно отметить, что существовала и другая сила, которая придала движению вправо дополнительный импульс, и вызвана она была не войной, не политикой и не причинами социального характера. Сила эта – романтическое движение. Это было не просто литературное или художественное направление, с ним было связано формирование нового мировоззрения. Его дух проявлялся в различных сторонах общественной деятельности: наука, политика, социология, религия – все подверглось его влиянию. Характерной чертой романтического движения в Германии было воспевание христианско-германской рыцарственности, тесно связанной с патриархальными и корпоративными порядками германского Средневековья.
   Если романтики ставили себе целью представить германский дух в его первоначальном виде, вдохнуть новую жизнь в идеалы веры, манер и морали, то практическим результатом их деятельности стало восстановление старых классовых порядков и сословных различий как в общественной жизни, так и в государственном устройстве, имевших место в старой империи – рейхе. Вне всякого сомнения, идея восстановления рейха находила большую поддержку в западных и южных областях Германии (где ее усиливало католичество и связанные с ним романтические тенденции), в то время как концепция классового общества была более популярна на востоке, где имперские традиции были не столь глубоко укорененными и в целом более фрагментарными. С другой стороны, на востоке, в Пруссии, укрепление классовой системы неизбежно вело к отказу от достижений абсолютизма XVII века, благодаря которому сформировалось прусское государство. Другими словами, введение аристократических и сословных привилегий вело к ослаблению конституционного единства страны. Крупный авторитет в конституционных вопросах Халлер поднял эти идеи до уровня догмы. У него нашлись влиятельные и преданные сторонники в лице кронпринца (впоследствии императора Фридриха-Вильгельма IV) и его друзей (позднее известных как камарилья). Но воплотить эти романтические принципы на практике оказалось непросто, поскольку они еще совсем недавно были реалиями и противодействие им было слишком сильным.
   Политическое решение было найдено в тесном сотрудничестве с Австрией Меттерниха, и в аграрном вопросе крупные землевладельцы получили значительные преимущества. После ухода Бойена с поста военного министра в 1819 году наметились тенденции не просто к изгнанию подозрительных элементов, но и к формированию системы, которая гарантировала бы, что «чужеродные», т. е. буржуазно-либеральные элементы будут лишены продвижения по службе, что и до этого происходило лишь в исключительных случаях. Когда Бойен во второй раз занял пост военного министра (1840—1848), он был так же бессилен переломить эти тенденции, как и сама революция 1848 года. Последняя не внесла практически никаких изменений в состав прусского офицерского корпуса, но только укрепила офицерство в его твердом намерении противостоять либеральным идеям и еще сильнее крепить единство короны и аристократии.
   Однако внутри самого офицерского корпуса заметно усилилось напряжение, связанное с деятельностью двух противоборствующих лагерей. Принц Фридрих-Карл Прусский в своем эссе (приложение 1) отмечает, что к 1855 году те из «ополченцев», кто остался в армии, дослужились к сорока и более годам до командующих полками и выше. По его мнению, они проявляли безответственность и небрежность при назначении на офицерские должности, и поэтому среди офицеров снова появилось множество «странных типов». Далее принц пишет о том, что сыновьям бедных дворян и стесненных в средствах офицеров стало еще труднее пробиться в люди с помощью военной карьеры и что в конце концов (примерно с 1845 до 1860 года) офицеров приходилось набирать «отовсюду, откуда только можно: молодые буржуа получали офицерские звания в таких количествах, о каких до сих пор не могли и мечтать, а принятые на службу аристократы зачастую оказывались самыми никчемными личностями – это были те, кто забросил учебу, и им подобные. Примерно в то же время качество обучения в наших военных академиях заметно ухудшилось, и до сих пор оно оставляет желать лучшего. В Берлинском кадетском корпусе появились многочисленные случаи воровства».
   И тем не менее подобные явления могли выглядеть совершенно по-другому в глазах людей, занимавших более высокое положение в армии, что заставляет взглянуть на вещи шире. Можно привести, к примеру, высказывание фельдмаршала Мантейфеля, главного оппонента принца Фридриха-Карла, который резко возражал против «привилегий для невежественных аристократов», которые существовали с 1840 по 1857 год, т. е. во время правления Фридриха-Вильгельма IV. По словам Шмоллера, Мантейфель часто рассказывал, как ему пришлось вычищать всех этих людей из армии, когда он был главой военного кабинета с 1850 по 1857 год. «Это, – не раз говорил он, – было моим величайшим политическим достижением. Если бы я не исправил положение, мы бы не победили в 1864, 1866 и в 1870 годах. В начале 50-х офицеры были гораздо хуже, чем в 1806 году».
   Сходное, но менее резкое, а также более обстоятельное и глубокое суждение было высказано другим историком – человеком, который постоянно находился в тесном контакте с главными действующими лицами и при этом обладал научным складом ума, позволившим ему проникать в суть событий. Это был Теодор фон Бернхарди. Находясь в Берлине 18 мая 1855 года, он записал: «Обедал с майором Швейницем. Много говорилось об армии и политике. Швейниц ведет себя довольно нелепо, хотя человек он достаточно образованный. Как и другие инженеры, он мыслит вполне либерально, но выработал привычку высказываться в духе «Кройццайтунг» (ведущей церковной газеты того времени). Полковые командиры стараются не брать выходцев из буржуазных семей на должности унтер-офицеров. Такой у них приказ! Все направлено на то, чтобы офицеры были сплошь дворянами, как в добрые старые времена. Швейниц поддерживал эту идею, представив в ее защиту совсем не политические аргументы. Он утверждал, что офицеры из буржуазии гораздо чаще влезают в долги. Аристократы, т. е. сыновья бедных офицеров, привыкли обходиться малым. Готовится план расширения кадетского корпуса с тем, чтобы на офицерские должности принимали исключительно кадетов, а это самый верный способ посеять отчуждение между страной и армией – чего они, собственно, и добиваются, хотя им и невдомек, что это вызовет отвращение к армии, как это было до 1806 года. И эти гнусные, омерзительные правила призваны упрочить положение монархии. Буржуа, которые хотят стать офицерами, принимаются только в саперы или артиллеристы. Людей вроде Швейница это сильно раздражало, поскольку на артиллеристов и саперов стали смотреть как на низшую касту. Дело зашло так далеко, что, когда принца Карла назначили фельдмаршалом артиллерии, королева и принцессы смеялись над ним, говоря, как низко он пал – стал артиллеристом!»
   Свидетельство из столь информированного источника очень показательно, однако его заключительный эпизод требует некоторого пояснения. По своему социальному происхождению офицеры, служившие в инженерных войсках и тем более в артиллерии, отличались от офицеров пехоты и кавалерии так же сильно, как и в XVIII веке. В последней группе преобладали аристократы, а в первую чаще всего попадали «сыновья почтмейстеров, сборщиков налогов, студентов-переростков и т. д. Артиллерия была благодатной питательной средой для всех, кто не мог попасть ни на какую другую службу». Фон Хана, генерального инспектора артиллерии, такая ситуация очень огорчала, и он считал себя обязанным попытаться поднять социальный престиж артиллерии. Для этого он дал своим подчиненным приказ ужесточить требования к кандидатам в офицеры, включая и социальное происхождение. Эти усилия принесли свои плоды, и в последние годы перед Первой мировой войной артиллерия стала одним из самых уважаемых родов войск. Артиллеристы считали себя гораздо умнее и образованнее пехотных офицеров.
   Посторонних наблюдателей обычно поражало старое соперничество между различными родами войск, проявлявшееся в различных формах: от безобидного взаимного поддразнивания до профессиональных и бытовых ссор, принимавших серьезный оборот. В наибольшей степени это было характерно для отношений между офицерами линейных полков и ополчения. С профессиональной точки зрения это было вполне понятно, поскольку как солдаты, так и офицеры ополчения не могли сравниться с теми, кто провел в армии всю свою жизнь. Но тут действовал еще и социальный фактор: поскольку офицеры ополчения обычно были выходцами из буржуазных семей, и зачастую не слишком состоятельных, офицеры регулярных частей с их аристократическим происхождением и привычками обычно смотрели на них сверху вниз. С самого начала это служило препятствием для армейских реформ Бойена, в определенной степени сводившим их к нулю.

Глава 3
Пруссия: увеличение армии и изменение ее состава

   В 1860 году реорганизация армии, которую принц Пруссии[16] продумал за время своего пребывания в Кобленце, положила конец раздельному существованию ополчения и сделала его частью регулярной армии. Это был крайний шаг, вызванный тем, что положение стало невыносимым. Реорганизация привела к дальнейшему развитию идеи Шарнхорста о всеобщей воинской повинности, предполагавшей увеличение количества рекрутов пропорционально росту населения. В то же время численность всей армии, включая офицеров, почти удвоилась. Это было первое значительное увеличение ее численности со времен заключения Тильзитского мира в 1807 году. Необходимость таких мер показала уже мобилизационная кампания 1850 года, когда как в регулярную армию, так и в ополчение удалось набрать лишь половину от требовавшегося количества лейтенантов. Увеличившаяся потребность в офицерах вынудила армейское руководство расширить социальный слой, откуда проводился набор офицеров, что значительно больше повлияло на социальный состав прусского офицерства, чем внутреннее реформирование армии. Столь же существенное влияние оказал приказ Мантейфеля, занимавшего тогда пост главы военного кабинета, об уменьшении возрастных границ для назначений на высшие должности, хотя король, который лично знал всех своих офицеров, тщательно изучал каждый случай в отдельности и сам принимал окончательное решение.
   Чтобы заполнить хотя бы большую часть недавно созданных постов, пришлось принимать офицеров «отовсюду, где только можно было надеяться найти что-либо подходящее», и делать это в значительно больших масштабах, чем в предыдущие годы. Одним из источников стали старшие классы кадетских училищ, но, если верить отзывам принца Фридриха-Карла (см. выше), этой группе было далеко до принятых требований. Еще одним источником пополнения стал перевод офицеров из ополчения, но и в этом случае мнение принца Фридриха-Карла, даже при всей его предвзятости, служит типичным примером того, что думали по этому поводу другие старшие офицеры. Хотя он описывает положение дел в дивизии, которой сам командовал, нельзя полагать, что и в других частях дело обстояло подобным же образом.
   Точные формулировки в сочетании с фактическим материалом придают анализу принца большой интерес и дают нам бесценную возможность ознакомиться с социальным климатом и взглядами тех, кто устанавливал стандарты. Более того, это свидетельство человека, мыслившего достаточно независимо. Возникает желание спросить: «Если они вели себя подобным образом в эпоху процветания, то что же может твориться в тяжелые времена?» После этого уже не удивляешься, когда генерал фон Шак в письме к своему другу Мантейфелю сваливает в одну кучу «докторов, мелких чиновников, лавочников, другими словами, разбогатевших крестьян и особенно попов», называя их «классами, которые редко дают материал, пригодный для офицерского сословия».
   В 1864 и 1866 годах, во время войн с Данией и Австрией, впервые возникла насущная потребность в назначении офицеров из тех социальных слоев, которые до тех пор были почти не представлены в пехоте и кавалерии. В результате в военном кабинете и министерстве все сильнее стали чувствоваться сомнения относительно того, не подорвет ли такая практика основы «рыцарственного духа» в прусском офицерском корпусе. Этим дурным предчувствиям мы обязаны появлению статистического обзора «Кадеты, успешно прошедшие военную экзаменационную комиссию и получившие офицерские звания в 1862—1863 и 1866—1867 годах, с указанием социального положения их семей». Это исследование было проведено в 1867 году, и это первый настоящий статистический материал из того, что можно найти в архивах. Это еще один знак того, что наступившая эпоха была гораздо более трезвой и реалистичной и больше основывалась на фактах и цифрах, чем во времена Бойена.
   Исследование показывает, что за три выбранных года количественный состав сдававших экзамен на звание унтер-офицера был следующим:


   В первую очередь необходимо сделать одно общее замечание о том, что деление на буржуазию и дворянство не связано с «социальным положением семей». Это указывает на то, что процесс социального расслоения, шедший с тех пор, как были отменены привилегии дворянства, дошел до такого момента, когда принадлежность к дворянству или буржуазии уже не могла сама по себе служить показателем социального статуса конкретного человека, как и наоборот. Поэтому вторая часть таблицы гораздо информативней, чем первая. Скорее всего, основная масса (1234 дворян) первого набора представлена сыновьями офицеров, землевладельцев и в меньшей степени сыновьями старших офицеров из второго набора. Это те классы, которые имеются в виду, когда официальная и военная пресса говорит о «старом прусском материале для армии». Единственное добавление – это сыновья священнослужителей, учителей с университетским образованием, адвокатов и врачей – группа, которая раньше была представлена очень фрагментарно, но с началом 60-х ее представители стали поступать на службу в армию в значительном количестве. В их появлении не видели ничего плохого.
   Серьезные опасения вызывали, однако, сыновья купцов и фабрикантов, которые в это время активно претендовали на офицерские должности. Считалось, что «их привлекает возможность более быстрого повышения и что они полагают, что в армии они могут достичь гораздо большего, чем в любой другой сфере». Это типичный образец того, как относилось общество к крупной буржуазии до того, как была основана новая империя и в Германии начался экономический подъем. Однако вскоре эта среда станет главным поставщиком офицерских кадров для самых престижных частей и жен для офицеров. Никто не задумался, кого понимать под «купцами и предпринимателями»: обычных лавочников или владельцев крупных торговых фирм и фабрикантов. Коммерческая жизнь тогда еще не рассматривалась по имущественным стандартам последующего времени. Социальный статус подобных занятий был низок, и выходцы из таких семей не могли считаться «хорошим» материалом для офицерского корпуса. Им позволяли поступать на службу (при условии, что они обладали необходимой квалификацией), чтобы удовлетворять постоянно растущую потребность в офицерах.
   В 60-х годах кандидатов «старой прусской породы» становилось все меньше. Следующая таблица показывает их уменьшение в абсолютных цифрах и процентах:


   Прием кадетов из других государств конфедерации и добавление к Пруссии девяти провинций должны были оказать влияние на приведенные выше соотношения, но это влияние оказалось очень слабым. Так, например, в 1867 году среди кандидатов было только 36 из Ганновера, 14 из Гессе, 16 из Нассау, 10 из Шлезвиг-Голштинии и 3 из Лауэнбурга, а также 47 из других государств Северогерманского союза и 5 иностранцев. С другой стороны, количество сыновей мелких чиновников, купцов, предпринимателей и рантье выросло за период между 1863 и 1866 годами с 8 до 18%. В 1860 году на службу поступило 690 выпускников кадетских училищ «старой прусской породы», к 1869 году увеличившейся армии требовалась уже тысяча новых офицеров, но их поступило только 532. Другими словами, «старый прусский контингент» сократился примерно наполовину по сравнению с 1860 годом.
   Почти такая же картина получится, если сравнить количество офицеров из дворянских семей в эти два выбранных года. В 1860 году в армии служило 4286 офицеров-дворян (в 1843 году их было 4230), а после того, как офицерский состав был увеличен почти вдвое, к 1869 году их должно было бы стать около 8400. Однако в действительности их было только 5455. Сразу же после увеличения численности и реорганизации армии в 1860—1861 годах командиры полков, которые «закостенели в своих устарелых взглядах на отбор молодых офицеров, противились расширению социальной прослойки, к которой могли принадлежать кандидаты». Воинские части должны сделать все от них зависящее – такое мнение высказал генерал фон Ведер, командующий I армейским корпусом, в своем письме к Мантейфелю. И как показывают цифры, именно этим они и занимались. Результат был таков, что даже Вильгельм I, который был инициатором реорганизации, приведшей к столь далеко идущим последствиям, пожаловался в начале 1870 года, что «во многих гарнизонах поведение молодых офицеров заметно испортилось», и посчитал своим долгом обратить внимание на то, что ничто не может заменить полученного в семье воспитания, врожденной порядочности и, по возможности, традиций офицерства, передающихся сыновьям от отцов и дедов. «Это унижает армию, которой он обязан всем, поскольку, принимая недостойных офицеров-кадетов, полковой командир подрывает репутацию офицерства как класса».
   Подобные призывы были, разумеется, пустой тратой времени. Потребности превысили то количество, которое мог обеспечить «старый прусский контингент», и полковым командирам ничего не оставалось, кроме как «делать все от них зависящее», прибегая к нетрадиционным источникам офицерских кадров. Во время войны 1870—1871 годов даже Вильгельм I признал, что не может требовать от армейского командования, чтобы они «взяли офицеров из ниоткуда». В результате ему оставалось лишь возложить на Верховное командование «ответственность за строгое соблюдение офицерами кодекса чести». В то время Пруссию больше всего заботило, как заполнить вакантные офицерские должности. Для этого использовали офицеров ополчения и тех, кто ушел в отставку, но среди них было много таких, «чье прошлое, а также обстоятельства, при которых они оставили службу, делали их кандидатуры неприемлемыми».
   В отдельных случаях подобные опасения были оправданны, но, тем не менее, победоносная война 1870—1871 годов показала, что новое, не принадлежащее к социальной элите офицерство способно сражаться и побеждать. Война увеличила потребность в офицерах, что привело к дальнейшему разбавлению прусского офицерского корпуса буржуазией. Однако старомодная фраза «благородное сообщество офицеров» по-прежнему продолжала использоваться – позже мы узнаем, были ли для этого какие-либо основания, – и точно так же в последующие десятилетия постоянно раздавались жалобы на снижение качества молодых офицеров как в социальном, так и в нравственном плане.
   Однако каждое из этих требований – «рыцарственности» и продвижения более низких социальных групп – получило определенное признание императора Вильгельма П. В самом начале его правления – характер которого был обусловлен рядом известных деклараций в области социальной политики – он издал приказ, датированный 29 мая 1890 года, в котором говорилось: «Подъем уровня образования нашего народа позволяет расширить социальный слой, из которого можно набирать пополнение для офицерского корпуса. Сегодня на право стать офицером могут претендовать не только лица благородного происхождения – благородство характера во все времена было отличительной чертой офицерского сословия, и так должно остаться и впредь. Но это возможно лишь в том случае, если молодые офицеры будут набираться из тех слоев общества, где честь ценится превыше всего. Будущее моей армии я вижу не только в отпрысках дворянских семей и сыновьях офицеров и государственных служащих, которые по давней традиции служили оплотом нашего офицерского корпуса, но также и в сыновьях достойных буржуазных семейств, воспитавших в своих детях любовь к родине и королю, глубокое уважение к армейской службе и христианскую нравственность».
   В действительности император не объявлял о новом источнике для набора офицеров: этот источник использовался уже тридцать лет – со времен Фридриха-Вильгельма III (1808). Существенным было то, что этот источник снова и навсегда признавался безупречным. Важно было также, что монарх из династии Гогенцоллернов заговорил таким демократичным языком не тогда, когда трон под ним пошатнулся, а в момент наибольшего материального благополучия. В этом смысле Вильгельм II действительно объявлял о новом курсе, и его слова были ясно поняты командирами частей и офицерами в целом по всей стране. Дальнейшее увеличение армии и формирование новых подразделений, происходившие в последующие двадцать лет, не оставляли никакой другой возможности для набора необходимого количества офицеров, кроме как обращения к тем социальным классам, которые теперь получили одобрение императора. Был тут и еще один фактор. Зачастую сыновья потомственных военных не хотели продолжать семейную традицию, а предпочитали искать счастья в коммерческой деятельности. В свою очередь дети богатых «выскочек» становились армейскими офицерами, поскольку презирали любой другой вид деятельности, в то время как молодые джентльмены старого типа поступали во флот, где в то время было больше возможностей сделать карьеру.
   Поэтому позднее позиция Вильгельма II в определенной степени изменилась, и он снова заговорил о необходимости тщательного отбора кандидатов на офицерские должности. Так, например, в 1902 году его озаботил тот факт, что почти половина принятых на службу унтер-офицеров «принадлежали к тем классам, представительство которых в армии ранее было весьма немногочисленно. В то же время с каждым годом все меньше сыновей офицеров и поместного дворянства идет на службу в пехоту». Лучше иметь небольшой по составу офицерский корпус, состоящий из представителей высших классов, чем присваивать офицерские звания людям, чье происхождение и воспитание делает их непригодными для службы в армии. Такая идея содержалась в каждом приказе о наборе офицеров, что вступало в противоречие с потребностями, которые невероятно возросли вследствие значительного увеличения численности армии.
   Хорошим подтверждением этому может быть таблица в приложении 2 из неопубликованного ежегодного отчета инспекторов военных училищ, показывающего социальное происхождение учащихся в последние одиннадцать лет до начала Первой мировой войны. Добавленные к этому сравнительные данные за 1888 и 1899 годы дают общую картину изменений, происходивших в этой области с момента вступления на престол Вильгельма II и до начала войны.
   Единственное, что не претерпело никаких изменений, – это количество сыновей фермеров-арендаторов и управляющих имениями. Среди учащихся стало меньше сыновей офицеров и землевладельцев. Количество же тех, чьи отцы имеют университетское образование (группа 3), напротив, увеличилось, особенно после 1911 года, и такой же рост наблюдается для сыновей купцов и предпринимателей, а также мелких чиновников (группа 7) и просто частных лиц, под которыми наверняка подразумеваются торговцы, ремесленники и им подобные, сколотившие себе небольшой капитал и отошедшие после этого от дел. Чтобы дать должную оценку большому увеличению количества отцов с университетским образованием, необходимо знать, какую часть от общего числа составляли государственные чиновники. В документах, к сожалению, мы не находим сведений по этому вопросу, а это позволило бы показать (с учетом статистических данных за 60-е годы), что резкое увеличение числа учащихся, чьи отцы имели университетское образование, происходило не за счет чиновников, а главным образом за счет представителей «свободных» профессий – врачей и юристов. Такие профессии в большей степени принадлежат к миру свободной конкуренции, чем государственная служба, и значительный рост благосостояния и численности населения, наблюдавшийся после образования империи, привел к тому, что количество такого рода профессионалов, равно как купцов и промышленников, сильно возросло.
   Но для различных социальных или профессиональных групп вопрос о том, посылать ли им своих сыновей на службу в армию, не всегда определялся их свободным выбором. В действительности, как мы уже видели, экономическая ситуация всегда служила мощным стимулом, и это особенно ясно видно в XIX веке, после того как свободная конкуренция разрушила старые узы сословных ограничений. В течение почти всего века, но особенно в 50-х и 60-х и даже 80-х годах, уровень доходов от крупной сельскохозяйственной собственности рос только с тем, чтобы снова упасть вследствие конкуренции с заграничными производителями, особенно с Россией. Торговля и промышленность также бурно развивались в течение всего XIX столетия, и, несмотря на существенное снижение темпов роста в последние его годы, в начале XX века была достигнута вершина благополучия. Если провести на графике линии, соответствующие развитию этих отраслей, то они окажутся параллельны линии роста количества офицеров. И это не случайное совпадение, а прямое следствие. Если пренебречь влиянием различных противоречащих друг другу факторов, то экономический подъем в конкурентных сферах деятельности должен привести к тому, что профессия офицера – «первого сословия на земле» – станет хотя и не слишком прибыльной, но, тем не менее, почетной. Мотивом для такого выбора могут послужить этические, социальные, патриотические соображения или просто традиция. Экономическое давление ослабляло или полностью исключало подобные мотивы, в зависимости от того, насколько они были сильны. Данные, отражающие социальное происхождение офицерского корпуса Пруссии, где социальные и экономические сдвиги, произошедшие в XX веке, оказались особенно заметными, позволяют сделать выводы, существенно отличающиеся от тех, которые можно сделать, рассматривая этот вопрос лишь под нравственным или политическим углом.
   Общие экономические факторы дополнялись еще одним, имевшим значение для наследственного дворянства, а именно его способность к самосохранению. На протяжении веков происходило пресечение одного за другим дворянских родов, и даже присвоение дворянских титулов в современной Германии не могло компенсировать эту убыль.
   Имеет смысл соотнести этот факт с проблемами прусского офицерства. Делая это, мы не должны забывать о быстром росте численности населения и резком подъеме уровня жизни, вызванного преимущественно развитием промышленности и торговли. С учетом сказанного, а также того факта, что начиная с 1860 года в связи с увеличением численности армии постоянно росла потребность в офицерах, мы можем ожидать существенного изменения социального состава прусского офицерского корпуса в целом и соотношения между дворянами и буржуазией в частности. В 1860 году 65% прусских офицеров были дворянами и 35 – буржуа. К 1913 году это соотношение кардинальным образом поменялось: офицеры дворянского происхождения составляли лишь 30%, в то время как на долю офицеров буржуазного происхождения приходилось уже 70%. Эта тенденция отчетливо прослеживается даже для более высоких чинов – генералов и полковников:


   В 1913 году среди младших чинов – капитанов и лейтенантов – всего лишь 27% дворян и 73% буржуа, а среди лейтенантов это соотношение составляло 25% и 75% соответственно. Заметим, что процент буржуазии среди офицеров низших чинов был выше среднего по армии, а среди старших офицеров, наоборот, ниже. Если исключить из рассмотрения гвардейские полки, то наиболее резко процент дворян среди офицеров упал в пехоте. Так, например, в 1873 году сразу после Франко-прусской войны выходцы из буржуазных семей уже составляли более 62% от общего числа лейтенантов, и в последующие тридцать пять лет их представительство возросло до 78%. В абсолютных цифрах количество лейтенантов дворянского происхождения уменьшилось на 300 человек, т. е. почти на треть, в то время как количество буржуа увеличилось на 1000 человек, т. е. почти в половину. Такое же изменение как относительных, так и абсолютных соотношений наблюдалась и в других родах войск. Все больше и больше представителей буржуазии шло на службу в армию, и чем выше поднимались они по службе, тем быстрее изменялось процентное соотношение, что придавало всему прусскому офицерскому корпусу буржуазный характер.
   Более того, офицерская элита – Генеральный штаб – переживала аналогичную трансформацию. В 1906 году, например, в его составе было 60% офицеров-дворян и 40% буржуа (включая временные назначения, железнодорожные войска и командиров строевых частей), но к 1913 году их количество сравнялось. С другой стороны, в тот же период в военном министерстве подавляющее большинство офицеров были выходцами из буржуазных семей. Именно там на самом деле находился административный центр армии, и его глава был единственным военным, кто нес ответственность перед рейхстагом за все вопросы, связанные с армией, за исключением тех, что находились непосредственно в ведении императора.
   По мере того как армия становилась все более буржуазной по своему характеру, дворянство все дальше отходило на задний план и все более активно протестовало против такого положения дел. Раньше, в середине XIX века, дворянству без труда удавалось остановить напор буржуазии. Оно добилось, чтобы предпочтение отдавалось «старому прусскому контингенту». Но сейчас положение изменилось: «старого контингента» больше не существовало, а те, что остались, не шли на службу в армию. После того как дворянство безвозвратно утратило свое привилегированное положение и оказалось в меньшинстве, оно повело себя в соответствии с социологическими законами, т. е. сплотилось и замкнулось в своем кругу. Стремление отгородиться от внешнего мира свойственно любому меньшинству, у которого нет надежды когда-либо стать большинством.
   Сознавая свое особое положение и стараясь его сохранить, прусские офицеры-дворяне и действовали соответственно. Они стремились собраться и закрепиться в определенных полках – особенно в гвардии и кавалерии. Предпочтение оказывалось полкам, квартировавшим в столичных городах, где находились дворы германских королевских семей. Монархи и принцы очень часто были официальными покровителями этих частей, и они использовали свое влияние, чтобы сохранить пропорцию дворян среди офицеров этих полков. Другие города, обладавшие в глазах дворян такими достоинствами, как светское общество, наличие театра или живописных окрестностей, также становились центрами притяжения для «провинциальной гвардии». Были среди офицеров и такие, кто предпочитал службу в отдаленных гарнизонах на восточной границе рейха, их, без сомнения, привлекало приятное общество местных землевладельцев. С другой стороны, в Лотарингии, где природа гораздо красивее, жизнь в приграничных гарнизонах была совсем другой: политические факторы ограничивали общение офицеров только своим кругом, и с начала 80-х в таких полках постоянно возникали трудности с поддержанием численности офицеров на должном уровне. Наконец, во многих старых подразделениях большую роль играли традиции: например, в Восточной Германии дворянские семьи гордились тем, что их сыновья будут служить в полках, в которых служили, сражались и погибали их предки.
   Именно фактор нарушения традиции всегда подчеркивался властями, если в рейхстаге или прессе становилось известно о каком-либо злоупотреблении или аморальном поступке. Во многих случаях такое объяснение имело под собой все основания, но даже этого было недостаточно, чтобы оправдать недопущение буржуазии в офицерский корпус. Даже сам фон Эйнем, военный министр, однажды заявил, что в армии есть такие полки, где офицеры – сплошь дворяне, в то время как своей репутацией эти подразделения обязаны офицерам-буржуа, служившим в них в 1813—1815, 1866 и 1870 годах и павшим на полях сражений. Такое нельзя оправдывать лишь существованием традиций. Подобное публичное осуждение элитного характера гвардии и «провинциальной гвардии» привело к тому, что консервативно настроенные старшие офицеры, служившие при дворе, постарались настроить императора против фон Эйнема. Однако Вильгельм II ясно дал понять министру, что он полностью согласен с его словами. В последние годы перед Первой мировой войной прусское военное министерство в секретном докладе перечислило, с указанием процентных соотношений, семь кавалерийских и сорок девять пехотных полков, базирующихся в «хороших» гарнизонах, в которых преобладали офицеры буржуазного происхождения, и девять кавалерийских полков, базирующихся в «не столь хороших» гарнизонах, где большинство офицеров были дворянами. Однако можно не сомневаться, что у руководства министерства были все основания не рассматривать столь красноречивую статистику и не сравнивать количество полков, в которых служили в основном дворяне, в «хороших» гарнизонах, с количеством «буржуазных» полков в «плохих» или «не столь хороших» гарнизонах. Нельзя было отрицать, и военное министерство само это признавало, что «общественная дискуссия в рейхстаге и прессе выявила в этой связи злоупотребления, грозившие перерасти в постоянную практику, которая не идет на пользу армии в целом».
   Попытки дворянства «запечатать» определенные подразделения в угоду своим социологическим предпочтениям появились еще во времена императора Вильгельма I и поначалу ограничивались главным образом гвардией. При Вильгельме II эти попытки стали даже более успешными, особенно на периферии, пока, наконец, примерно в 1908 году этому не был положен конец. Никому в голову не пришло покуситься на 200-летнюю традицию, лежавшую в основе формирования армии, – свободу выбора, которой обладали командиры полков и собрание офицеров. Однако в вопросах ежегодного распределения офицеров, закончивших кадетские училища и в какой-то степени в вопросах перехода из одних частей в другие военное министерство обладало правом непосредственного вмешательства, и в дальнейшем оно его активно использовало. К примеру, весной 1910 года на службу в прусскую армию поступило 42 кадета из дворянских и 88 из буржуазных семей. По пять человек из каждой группы попали в гвардию, и одновременно с этим девять буржуа получили назначение в пехотные полки, расквартированные в столицах королевских домов или считавшиеся самыми престижными в армии, в которых служили лишь офицеры благородного происхождения. Более того, несколько молодых дворян попало в отдаленные маленькие гарнизоны, чего несколькими годами раньше им, скорее всего, удалось бы избежать.
   Действуя подобным образом, властям удалось начать постепенные преобразования, затронувшие даже гвардию (т. е. пехоту, кавалерию и артиллерию). В 1908 году в гвардии было четыре офицера-буржуа, в 1911-м – двадцать шесть, в 1911-м – тридцать пять и в 1913 году – пятьдесят девять. Многим новичкам потребовалось совсем немного времени, чтобы завоевать расположение своих сослуживцев-аристократов, особенно если их интеллектуальный уровень был выше среднего, и они стремились честно служить своему отечеству. Были, однако, и другие, не обладавшие никакими интеллектуальными или военными достоинствами, а только толстым кошельком. Они не стали украшением гвардии или армии в целом, и те, кто одобрил такие назначения и даже способствовал им, вероятно, имели весьма странные представления как о буржуазии, так и об аристократии.

Глава 4
Саксония, Бавария и Вюртемберг

   Если не учитывать различные внешние вмешательства в естественный ход событий и посмотреть, как все складывалось исторически, станет ясно, что положение, которое занимала родовая аристократия в офицерском корпусе, было характерно для исконных прусских земель к востоку от Эльбы, где сложилась особая социальная структура. На юге и на западе империи ситуация была иной, за исключением Саксонии. Условия формирования саксонского офицерского корпуса были очень похожи на то, что происходило в Пруссии. В XVIII и начале XIX века саксонское офицерство полностью состояло из дворян. В кадетский корпус, который долгие годы оставался единственным источником офицерских кадров, допускались только сыновья дворян. И лишь когда французская революция 1830 года распространилась до Саксонии, кадетская академия лишилась своего аристократического характера. Тогда был издан приказ о допуске юношей из буржуазных семей в учебные учреждения, готовившие кадры для офицерского корпуса. Так, в 1831 году в Саксонии в такие заведения наряду с двадцатью дворянами были приняты шесть буржуа. На следующий год обучались уже семнадцать дворян и одиннадцать буржуа, в 1833 году это соотношение составляло девятнадцать к восьми, а в 1834 году – двадцать два к четырем, не учитывая так называемых «добровольцев», которые были выходцами из буржуазных семей. Таким образом, преобладание дворян среди саксонских офицеров было не столь разительным, но все же весьма отчетливым, и до конца 70-х годов положение не менялось, что можно увидеть из списка саксонских офицеров (без данных по военным врачам).
   Начиная с раздела Саксонии Венским конгрессом в 1815 году количество дворян в офицерском корпусе практически не менялось в течение десятилетий. В 60-х годах, вследствие шедших в те годы войн, количество офицеров-буржуа на какое-то время превысило количество дворян, но в 80-х они снова оказались в большинстве. Когда возникла потребность в резком увеличении численности армии, то именно буржуазия предоставила новые кадры для офицерского корпуса, и с тех пор более четырех пятых саксонского офицерства составляли выходцы из буржуазных семей.


   В Баварии дело обстояло совершенно по-другому. Это государство обладало второй по величине армией в федерации и сохранило остатки независимости, но объединенная армия развивалась по тем же основным направлениям, что и прусская. Социальное происхождение баварских офицеров отражало типичные тенденции для Южной Германии в целом.
   Если мы начнем с периода, непосредственно следующего за Тридцатилетней войной, которая стала поворотным пунктом в военном развитии не только Пруссии, но и всей Европы, первое, что мы обнаружим, – это то, что в Баварии среди офицеров было гораздо меньше дворян, чем в Пруссии. Лишь высшее командование действительно состояло из дворян, и в значительной степени это были иностранцы – преимущественно итальянцы и французы. И в XIX и начале XX века итальянские и французские фамилии все еще часто встречались в списках баварских офицеров. Лейтенанты, унтер-офицеры и корнеты набирались не только из дворян, но также из хорошо себя зарекомендовавших унтер-офицеров: алебардщиков и копейщиков. Разумеется, не было ничего необычного в том, что молодые офицеры благородного происхождения быстрее получали повышение, чем те, кто прослужил дольше. В целом повышение рассматривали скорее как знак благосклонности, чем как награду за заслуги, по крайней мере во времена курфюрста Фердинанда Мариа (1651—1679). И даже сам курфюрст Максимилиан II Эммануэль в начале Войны за испанское наследство жаловался, что вся баварская знать представлена в его армии лишь десятком имен.
   В подобных обстоятельствах на социальное происхождение курсантов обращали гораздо меньше внимания, чем в Пруссии. Счастье, если вообще удавалось набрать требуемое количество людей, обладающих командирскими способностями, и поэтому существовало несколько путей, чтобы стать офицером. Рядовые солдаты и унтер-офицеры могли получить офицерский чин за особые заслуги; можно было пойти в армию добровольцем в расчете на повышение; можно было получить назначение как знак особой милости курфюрста; и можно было перейти из армий других государств. Тщательное исследование показало, что вторым по частоте после последнего упомянутого метода было присвоение офицерских званий тем, кто пробивался из рядовых. Увеличение количества добровольцев, поступавших на службу в надежде на повышение, носило лишь временный характер, и таким путем шли в основном сыновья офицеров и чиновников или юноши из респектабельных семей, как дворянских (преимущественно иностранных), так и буржуазных. Воспитанный в армии с таким пестрым офицерским составом, генерал фон Мейндрес, должно быть, очень удивился, когда в 1751 году курфюрст Максимилиан III Иосиф послал его в Берлин, чтобы собрать сведения о прусской армии, и он увидел, насколько прусское офицерство однородно по своему социальному составу.
   Основным результатом этой поездки стало учреждение в 1756 году в Мюнхене Баварского кадетского корпуса по образцу Прусского. Прошло еще полвека, прежде чем это учебное заведение действительно стало готовить кадры для баварского офицерского корпуса, как в Пруссии и Саксонии. В 1778 году курфюрст Максимилиан III Иосиф умер, и его преемник Карл-Теодор Палатинат объединил баварские земли, которые до этого были разделены веками. Исконная Бавария на Дунае осталась равнодушна к этому достижению, и кадетскому училищу в Мюнхене почти не уделялось внимания. По словам генерала Газы, инспектора инфантерии, оно «больше походило на богадельню», и в результате воинские подразделения «бесчестил всякий сброд», поскольку в училище принимали даже сыновей кучеров, копейщиков, алебардщиков, секретарей и членов муниципального совета, если у них была протекция. Такое высказывание свидетельствует не только о высокомерии его автора – аристократа, но и о значительном преобладании буржуазии среди кадетов, а также демонстрирует широту спектра их социального происхождения. Тем не менее в 1791 году в училище было 84 кадета-буржуа, но также и 34 дворянина; в 1797 (так же как, по случайному совпадению, и в 1802 году) был 61 буржуа и 55 дворян. Соотношение практически равное. Но как бы то ни было, социальный состав кадетского училища, которое в то время переименовали в академию, не оказал эффективного влияния на баварское офицерство. В последние десятилетия XVIII века это заведение приобрело чисто академический характер и перестало выполнять функцию подготовки армейских кадров.
   Действительно важным для армии был тот факт, что, как только власть курфюрста Карла-Теодора распространилась на всю Баварию, он объявил о своем намерении поднять социальный уровень своих офицеров. 22 июля 1778 года был издан рескрипт, предписывающий «не принимать на службу кадетов, которые не были бы сыновьями землевладельцев или офицеров или по меньшей мере не происходили бы из хороших семей». Этот короткий, но многозначительный рскрипт вдвойне важен, поскольку не только освещал существовавшую до этого практику, но и придавал решающее значение социальному происхождению в целом. Более того, он уравнивал сыновей из дворянских семей с сыновьями офицеров и представителями других высших, но не дворянских классов и выражал пожелание, чтобы офицеры набирались только из этих социальных групп.
   Племянник и преемник Карла-Теодора – Максимилиан IV Иосиф (впоследствии король Максимилиан-Иосиф I) продолжил эту политику социальной дискриминации, хотя она противоречила, по крайней пере в принципе, реформам, предпринятым его министром, графом Монтжеласом. За несколько лет до того, как Штейн и Харденберг смогли начать аналогичную работу в Пруссии, граф Монтжелас лишил структуру баварского государства ее феодального характера, отменил сословные привилегии, унифицировал и наладил внутреннее управление, национализировал систему образования и так далее. Параллельно проводилась реформа армии, но этим курфюрст занимался лично. С помощью полковника барона фон Вернека он в 1885 году вновь открыл Баварский кадетский корпус, но на совершенно новой основе. Единственной функцией этого учреждения становится подготовка молодых офицеров. Этой цели был подчинен весь учебный процесс, и отныне, кроме совсем уж исключительных случаев, офицером сможет стать лишь тот, кто прошел полный курс обучения и подготовки в кадетском корпусе.
   При общем количестве офицеров в 900 человек нормальные потери в год составляли около тридцати человек.
   При таких потребностях численный состав кадетского корпуса был установлен в 210 кадетов, и, чтобы добиться такой численности, пришлось воспользоваться благотворительными возможностями учреждения – пожертвованиями и стипендиями. Для родителей, чьи сыновья зачислялись в кадетский корпус, это был повод для гордости, поскольку прием ограничивался: а) сыновьями баварских дворян, б) сыновьями заслуженных офицеров на баварской службе, в) сыновьями советников и других гражданских служащих такого же ранга. Очевидно, это были все те же три категории, что указывались в рескрипте Карла-Теодора двадцатью семью годами раньше, в то время, когда, как мы видели, в Пруссии офицеры отбирались полностью на феодальной основе. Однако эти три категории не могли обеспечить достаточное количество рекрутов для Баварского кадетского корпуса, и в 1828 году при короле Людвиге I его социальная база была расширена. В нее были включены юноши из семей, не попадающих в эти три категории, и даже иностранцы, если они удовлетворяли остальным требованиям. Одновременно с этим количество учащихся было уменьшено до 150.
   В результате социальный слой, из которого могли набираться кадеты, а впоследствии офицеры, был расширен практически до бесконечности, и революционеры 1848 года совершенно безосновательно обвиняли кадетский корпус в том, что он служит интересам правящих классов за счет всего общества. Эти нападки частично объяснялись тем, что идеологией революции было общегерманское демократическое движение, но некоторым основанием для них служило предпочтение, которое оказывалось представителям этих трех классов при приеме в кадетский корпус. Революция 1848 года оказалась бессильна изменить сложившуюся ситуацию, но и внутри этих трех привилегированных классов большинство вакансий также заполнялось сыновьями офицеров. Вплоть до 1901 года сыновья высокопоставленных чиновников почти не поступали, дети учителей и им подобных категорий граждан были представлены в весьма незначительных количествах, и едва ли возможно было найти там сыновей крестьян и ремесленников.
   Однако мы должны на время вернуться к событиям 1848 года. Увеличение армии, произошедшее в том же году, автоматически привело к тому, что кадетский корпус больше не мог поставлять необходимое количество офицеров, и поэтому он все в меньшей степени определял социальный состав баварского офицерства. В то же время революция 1848 года также оказала свое влияние – отчасти кратковременное, отчасти долгосрочное – на положение дел в данном вопросе. Краткосрочный эффект заключался в том, что множество унтер-офицеров было произведено в лейтенанты. Тем не менее революционный подъем схлынул, и по совету комиссии, которая была специально создана в военном министерстве, эту брешь в старой системе вскоре залатали. И к 1859 году только офицеры 7-го Баварского пехотного полка придерживались мнения, что «в современных условиях, несомненно, при присвоении офицерских званий следует отдавать предпочтение хорошо зарекомендовавшим себя унтер-офицерам, а не студентам и другой гражданской молодежи». Командование не одобрило аргументацию, выдвинутую этими офицерами. Все от командира полка (буржуа по происхождению) до военного министерства настаивали на строгом соблюдении «правил и предписаний, применимых для мирного и любого другого времени». Еще одним прямым результатом революции стало присвоение 8 мая 1848 года младших офицерских званий 89 гражданским лицам в связи с «острой необходимостью», и более того, этим людям сказали, что «их назначение подразумевает, что со временем они ничем не будут отличаться от остальных армейских офицеров», на что король по настоятельным просьбам военного министра Людера в конце концов согласился. (Параллель с этими необычными ограниченными назначениями в Баварии можно усмотреть в повышении младших офицеров в 1866 году «для продолжения военных действий».) Наконец, необходимо упомянуть еще одно событие, явившееся прямым следствием революции 1848 года и оказавшее скорее симптоматическое, чем численное воздействие на подготовку офицеров. Речь идет о Мюнхенском пажеском корпусе, в котором обучались сыновья баварской верховной знати. До 1848 года юноши, закончившие это учебное заведение, а также сыновья бывших монарших семейств сразу же принимались в армию младшими офицерами без предварительного обучения военному делу. Такой обычай сохранился с феодальных времен, и в Баварии после реформ Монтжеласа он выглядел анахронизмом, но король Людвиг I упорно не желал его отменять. Военный министр Людер придерживался более современных и прагматичных взглядов, и в августе 1849 года, когда должен был состояться очередной выпуск «пажей», он энергично – и успешно – выступил против обычая, шедшего вразрез с духом времени и военными потребностями государства, прямо назвав его вопиющим злоупотреблением. Его возражения основывались, главным образом, на убеждении, что даже самым опытным, талантливым и авторитетным офицерам необходимо время, чтобы завоевать доверие солдат и тем самым сделать их невосприимчивыми к подстрекательствам, которые раздаются за их спиной. «Поэтому к выдаче офицерских патентов в армии Вашего Величества, – говорилось далее в его докладной записке королю Максимилиану II от 10 августа, – нельзя больше относиться исключительно как милости, оказанной молодым людям, претендующим на звание офицера и не доказавшим личной службой в армии, что они способны командовать войсками Вашего Величества. Многие люди ошибочно полагают, что командовать солдатами легко и больших знаний для этого не нужно, но на самом деле это не так». Под «многими людьми», очевидно, понимался сам король.
   Наука и искусство конечно же были королю Максимилиану гораздо ближе, чем армия, однако этот неприятный, но справедливый упрек в недостатке интереса можно с тем же успехом адресовать его непосредственному предшественнику и тем, кто наследовал ему на баварском престоле. Тем не менее в столь важном вопросе Максимилиан все-таки уступил. Он демонстративно отменил свое ошибочное решение и одобрил предложение, согласно которому молодые люди благородного происхождения должны были начинать свою армейскую карьеру унтер-офицерами. Первоначально предполагалось, что это затронет только выпуск текущего года, но такая практика стала постоянной. Кстати сказать, за весь XIX век лишь чуть больше половины выпускников пажеского корпуса поступило на военную службу, остальные (49%) выбрали себе другие профессии. Все остальные молодые люди, будь то дворяне или буржуа и даже сыновья заслуженных генералов, вынуждены были начинать военную карьеру (если они не заканчивали пажеского или кадетского корпуса) в качестве рядовых солдат и так называемых «полковых кадетов»; повышение они получали лишь после того, как проходили всю необходимую военную подготовку. «Это правило дало великолепные результаты, – писал королю военный министр Пранк 28 июня 1862 года. – Юноши из самых знатных и уважаемых семейств начинали свою службу рядовыми или кадетами. Согласно указаниям Вашего Величества это правило нарушалось только для сыновей министра почт князя Таксиса и имперского канцлера князя Эттинген-Валлерштейна, а также, совсем уж недавно, для старшего сына графа Эрбаха, как наследника поместья».
   Но после реформирования всей баварской армии и преобразования ее по прусскому образцу в 1868 году, фактически сразу после основания империи, даже такие редкие исключения делать перестали. Прусская модель оказала влияние не только на организацию армии, но и, даже в большей степени, на дух офицеров, правда исключительно в военной области. Социальный состав баварского офицерства, моральный климат и мировоззрение, характерные для их среды, остались неизменными, поскольку к тому времени армия уже давно была буржуазной, и выражалось это не только в количественном составе офицерства, но и в образе мыслей, свойственном стране и народу. В баварской армии соотношение дворянства и выходцев из буржуазии было следующим:


   Таким образом, начиная с самого раннего времени, для которого существуют достоверные статистические данные, основную массу баварских офицеров составляли представители буржуазии, и за столетие их количество возросло с простого большинства до соотношения шесть к одному. Следует отметить, что в Баварии, в отличие от Пруссии, эти пропорции сохранялись для всех чинов. Для сравнения можно взять 1883 год, когда в армии было в пять раз больше офицеров-буржуа, чем дворян. В 1883—1884 годах в Баварском военном училище было 87 унтер-офицеров из буржуазных семей и 17 из дворянских, что дает то же самое соотношение, 5:1. Совпадают ли эти соотношения в другие года, установить не удалось, поскольку по ним нет сведений, но данные за 1883 год тем не менее можно использовать для сравнения с соответствующими показателями для Пруссии.
   Однако с другой стороны, чем большим становилось преобладание буржуазии в XIX веке (а возможно, и раньше), тем важнее детально проанализировать социальные корни баварского офицерства. По отношению к Баварии, особенно в сравнении с Саксонией и Пруссией, вопрос заключался не в том, были ли офицеры дворянами или нет, – здесь наибольшее значение имеет то, к какому социальному слою принадлежали семьи молодых офицеров, кто были их отцы. К счастью, в нашем распоряжении имеются полковые дневники и личные дела офицеров (некоторые из них были заведены еще в первой половине XIX века), из которых мы можем почерпнуть точные данные. Далее будут приведены краткие сведения по конкретным полкам, которые могут дать нам более ясную картину социального происхождения баварских офицеров.
   Будет рассмотрено положение в пехотных гвардейских полках, квартировавших в Мюнхене, поскольку они более или менее соответствуют прусским гвардейцам. Зная количество рекрутов, попадавших в полк каждый год, начиная с 1814 года, можно выделить несколько периодов, различающихся по социальному составу офицеров полка:
   1-й период: 1814—1846. Всего: 131 дворянин и 98 буржуа. Из них: 77 сыновей офицеров, 90 сыновей крупных чиновников, 7 – землевладельцев, 6 – камергеров, 4 – адвокатов, докторов и т. д. Получается, что 193 человека принадлежали к высшим классам, против 35 из других слоев общества – от учителей и аптекарей до фермеров и даже прислуги.
   2-й период: 1847—1880. Необходимо помнить, что эти годы включают революцию 1848 года и войны 1866 и 1870—1871 годов. За этот период в полк вступил 141 дворянин и 193 буржуа, т. е. офицеров буржуазного происхождения было большинство. Из них: сыновей офицеров – 103 человека, 118 сыновей крупных чиновников, 16 – землевладельцев, 3 – фабрикантов (которых совсем не было в первый период), 6 – князей и камергеров, 26 – докторов, юристов и священников. Получается: 272 человека из высших слоев общества против 66 из всех остальных.
   3-й период: 1881—1891 (до того года, когда были впервые опубликованы печатные списки). На службу поступило сорок восемь дворян и лишь семь буржуа, поэтому практически все новое пополнение принадлежало к высшим слоям, а именно: 29 сыновей офицеров, 20 – высокопоставленных чиновников, сын князя, сын землевладельца и сын врача. Вероятно, сюда же следует отнести и двух сыновей, чьи отцы располагали независимыми средствами.
   Изучение социальных корней баварского офицерского корпуса в XIX веке (по этому вопросу у нас имеется точная информация) позволяет сделать следующие выводы: в течение всего столетия, вплоть до Первой мировой войны, большинство офицеров были сыновьями военных или крупных чиновников, причем последние были с самого начала более многочисленными, чем первые. К этому следует добавить незначительное количество сыновей врачей, юристов, священников, землевладельцев, фабрикантов и т. п. Оставшееся количество – от четверти до трети – набиралось из низших слоев общества. Что удивляет, по сравнению с Пруссией и Саксонией, – так это то, что в Баварии общественный слой, откуда происходили будущие офицеры (за исключением дворянства), оставался неизменным в течение всего периода, в то время как в Пруссии (опять же оставляя в стороне дворянство) он претерпел весьма существенные изменения. Также стоит отметить, что доля сыновей высокопоставленных гражданских служащих в Баварии была всегда выше, чем в Пруссии, в то время как доля сыновей военных была почти такой же. Сыновья землевладельцев (в отличие от Пруссии и Саксонии) были представлены незначительно, и то же самое можно сказать о сыновьях фабрикантов и промышленников – в то время крупных землевладельцев, торговцев и промышленников в Баварии было совсем немного.
   Поэтому не стоит автоматически воспринимать появление коммерсантов, рантье и т. п. в графе «общественное положение отца» в личных делах офицеров как знак принадлежности к «высшему слою». Однако для Пруссии у нас было бы гораздо больше оснований сделать такой вывод. Более того, в этих списках есть множество таких профессий, для которых весьма непросто определить верхние и нижние социальные границы – трудность заключается в самой природе социологического теста, поскольку его критерии меняются в зависимости от времени и места. Тем не менее имеющиеся данные позволяют в большинстве случаев с уверенностью определить социальное происхождение каждого конкретного офицера. И поэтому, несмотря на некоторую неопределенность в том, что касается точного отнесения офицера к тому или иному классу, нет сомнений, что по сравнению с Пруссией классы, которые я бы обозначил как «средний» и «низший», составляли большую часть баварского офицерства на протяжении XVIII и XIX веков.
   Отличие Баварии от Пруссии и Саксонии в том, что касается соотношения между дворянами и буржуа среди офицеров, и в том, как это соотношение менялось, не нуждается в дополнительном подтверждении. С этим же связано стремление дворянства «закрепить за собой» отдельные полки. Это типичное для Пруссии явление также существовало и в Баварии, но масштабы его были несравненно малы. В 1911 году было лишь три подразделения, которые можно было бы назвать «заповедником знати», – это гвардейский пехотный полк, 1-й полк тяжелой кавалерии (оба были расквартированы в Мюнхене) и 1-й уланский полк, расположенный в Бамберге.
   Данные о процентном соотношении дворян среди высших офицеров различных родов войск баварской армии на май 1904 и 1911 годов выглядят следующим образом:


   Отсюда видно, какую незначительную роль играло наследственное дворянство в баварском офицерском корпусе.
   Положение в Вюртемберге было почти такое же, как в Баварии. Но, хотя юг Германии населяли три различных народа (баварцы, швабы и франки) и на протяжении нескольких веков эта область была политически более разобщенной, чем, например, северо-восток, здешнее общество было гораздо более однородно как в культурном отношении, так и по своей социальной структуре, что нашло свое отражение и в социальном составе офицерского корпуса. Надо признать, что относительно Вюртемберга мы гораздо хуже осведомлены о том, каков был род занятий отцов офицеров, чем относительно Баварии, поскольку у нас гораздо меньше заслуживающих доверия источников, но, тем не менее, полковые дневники могут дать нам определенную подсказку. Что касается последних десятилетий перед Первой мировой войной, то тут можно с уверенностью сказать, что в Вюртемберге офицеры набирались из тех же социальных слоев, что и в Баварии, и принадлежали в основном к средним и низшим классам общества. Но во второй половине XVIII и в начале XIX века доля дворянства была выше, чем в Баварии, – вероятно, по причинам религиозного свойства.
   «Устав пехотных полков Вюртемберга» от 1 января 1754 года содержит следующие рекомендации по набору офицеров: «Когда кто-либо из офицеров покидает полк, командир должен рекомендовать Его Высочеству Принцу младшего офицера дворянского происхождения, заслуживающего повышения. Командир несет ответственность, если окажется, что младший офицер не обладает всеми качествами, которые приличествуют офицеру. Нельзя рекомендовать младших офицеров, прослуживших в полку менее трех лет. Если младшего офицера недворянского происхождения отличают исключительные достоинства и образцовое поведение, он обладает приятной внешностью и прослужил в полку не менее двенадцати лет, его можно рекомендовать Его Высочеству Принцу для произведения во вторые лейтенанты». Помимо этого, в Вюртемберге того времени не было никакого другого способа получить офицерскую должность. Офицеры не имели почти никакого образования и были либо выходцами из низов, либо из кавалерского корпуса, который, как правило, был присоединен к гвардейскому корпусу. В Вюртемберге первая попытка давать офицерам специализированное военное образование была предпринята с учреждением Высшей военной школы, которой в 1782 году император присвоил статус университета.
   В XIX веке обычные младшие офицеры-сверхсрочники получали лейтенантские звания лишь в исключительных случаях, в периоды, когда потребность в офицерах резко возрастала, например, в 1859 году, когда проводилась мобилизация в связи с войной между Францией и Италией, с одной стороны, и Австрией – с другой. В случаях, когда возникала срочная потребность в младших офицерах, в эти звания производили кадетов, еще не закончивших курса обучения, а также после ускоренной подготовки и студентов. Но чтобы получить повышение, бывшие младшие офицеры должны были сдать экзамены по военным и общеобразовательным предметам. Через десять или двадцать лет после Франко-прусской войны эти «старые вояки» все еще служили прекрасными инструкторами по строевой подготовке в армии Вюртемберга. Тем не менее для достижения одинакового социального уровня и более сплоченного «корпоративного духа» в офицерской среде было необходимо поднять и стандартизировать общий образовательный уровень кандидатов на офицерские должности. Осуществлению этих пожеланий немало способствовало возобновление притока офицеров-буржуа в пехотные полки, где они составляли подавляющее большинство.
   Очевидно, что в начале XIX века в пехоте Вюртемберга было значительное количество офицеров-буржуа. Этот вывод можно сделать на основании данных о социальном составе офицерства 3-го Вюртембергского пехотного полка – одного из старейших. На начало турецкой кампании 1716 года положение было следующим: штабные офицеры – все четверо дворяне; капитаны – восемь буржуа, шестеро дворян; лейтенанты – одиннадцать буржуа, семеро дворян; унтер-офицеры – четверо буржуа и семеро дворян, т. е. в целом 28 дворян и 23 буржуа. В более или менее неизменном виде такие пропорции сохранялись на протяжении нескольких десятилетий, но дворяне всегда занимали более высокие посты, и только среди низших чинов буржуа могли составлять большинство. В 80-х годах XVII века, когда в Пруссии почти все офицеры были дворянами, этот Вюртембергский полк тоже почти полностью стал «дворянским». Но такое положение было лишь временным, и к 1794 году появляется десять офицеров (четверо из них капитаны) с буржуазными фамилиями.
   Наполеоновские войны в начале XIX века и последовавший за ними период военной стагнации не принесли никаких существенных изменений. Лишь немногие представители буржуазии смогли подняться выше звания капитана и дослужиться до более ответственных должностей, подразумевавших более высокую оплату. Но во время войны 1866 года и Франко-прусской войны 1870—1871 годов в полку уже было значительное количество капитанов-буржуа, и с тех пор офицеры-буржуа всегда имели численное превосходство над дворянами. Насколько мы можем судить по имеющимся у нас данным, такие же тенденции наблюдались во 2-м Вюртембергском пехотном полку, а также в пехотных полках, организованных в XIX веке, и в полевой артиллерии. Единственное исключение – 1-й Вюртембергский гренадерский полк, который выполнял функцию личной охраны и являлся старейшим пехотным полком в Вюртемберге. Конечно, во время войны 1870—1871 годов среди его офицеров три четверти составляли буржуа, но уже в 90-х годах их было лишь две пятых. Лишь в некоторых кавалерийских полках, как, например, 26-м драгунском, 20-м уланском и, в меньшей степени, 19-м уланском («дунайские казаки»), эта тенденция к преобладанию дворянства была заметна более отчетливо. Плутократия, преимущественно из северных областей Германии, главным образом из Гамбурга, напротив, сосредоточилась в 25-м драгунском полку «конных бакалейщиков». Все это, однако, не приводило к такой крайней ситуации, как в Пруссии, хотя начиная с 1870 года в вюртембергские полки поступало множество пруссаков. Как бы то ни было, в Вюртемберге, где общая атмосфера в корне отличалась от старой Пруссии, дворянство не оказывало какого-либо формирующего воздействия на армию.
   Точно так же среди германских военно-морских офицеров, обладавших определенными знаниями об окружающем мире, дворянство не преобладало ни количественно, ни психологически. И в 80-х, и в 1914 году дворяне на флоте были гораздо менее заметны, чем в сухопутных войсках. Не существовало кораблей, где дворяне составляли бы большинство среди офицеров, и это особенно удивительно, поскольку Вильгельм II демонстративно оказывал большее расположение флоту, и в то же время в армии он поддерживал совсем другую тенденцию. В этом можно усмотреть влияние людей, с которыми император консультировался почти каждый день, – глав военного и военно-морского кабинетов, но более всего это показывает, какую большую роль в обществе играли традиции.

Глава 5
Германия: крах и возрождение

   Традиции в общественной жизни Германии были настолько устойчивы, что смогли пережить даже столь страшные испытания, как Первая мировая война. В эту войну в германских войсках было гораздо больше офицеров из резерва и ополчения, чем кадровых военных. К началу войны, в августе 1914 года, в прусском воинском контингенте мирного времени состояло на службе 22 112 офицеров, и 29 230 находились в резерве. Но к 15 ноября 1915 года потери составили: 5633 кадровых офицера и 7565 резервистов. К этому же моменту новые назначения получили 7537 кадровых офицеров и почти в семь раз больше резервистов, а именно 52 181. За все время войны в германской армии было 45 923 кадровых офицера (включая 11 357 убитых) и 226 130 резервистов, из которых было убито 35 493 человека. По сравнению с данными на начало войны количество кадровых офицеров увеличилось за эти четыре с половиной года почти вдвое, а количество резервистов – почти в девять раз. Другими словами, кадровые офицеры, состоявшие на службе в 1914 году, составляли лишь одну двенадцатую от общего количества офицеров, сражавшихся в Первой мировой войне.
   Срочная потребность в увеличении численности вооруженных сил (а следовательно, и количества офицеров), а также необходимость возмещать нескончаемые потери, само собой, означали, что социальному происхождению пополнения не будет придаваться такого значения, как в мирное время. Офицеров приходилось набирать отовсюду, «где только можно было найти что-нибудь подходящее». И неудивительно, что в условиях окопной жизни и «войны на истощение» сословные различия, существовавшие до 1914 года, исчезли почти полностью. Однако не до такой степени, чтобы утратить всякое значение, поскольку солдаты и унтер-офицеры подсознательно помнили о них, общаясь со старшими по званию, и в ноябре 1918 года произошел взрыв.
   С учетом такой огромной численности и пониженных критериев отбора качество офицеров просто не могло сохраниться на прежнем уровне. В мирное время офицеры-резервисты проходили обучение и усваивали корпоративную этику кадровых офицеров. Во время войны, когда количество разнообразных требований, предъявляемых к офицеру, постоянно росло, поддерживать такие же стандарты во всем, кроме чисто военных навыков как для резервистов, так и для недавно произведенных кадровых военных стало невозможно. Такие попытки тем не менее делались, насколько это позволяла все возрастающая потребность в людских ресурсах, но дать непредвзятую оценку тому, что удалось в этом направлении достигнуть, крайне сложно. Во время революции 1918 года и даже позднее часто говорилось, что из кадровых военных получились гораздо лучшие командиры, чем их коллеги-резервисты. Но так же часто звучало и противоположное мнение. Наиболее типичными были жалобы на то, что молодые кадровые офицеры не знали, как обращаться с простыми солдатами. Кое-какие сведения по вопросу о личных взаимоотношениях среди младших офицеров мы можем почерпнуть из письма генерала Тренера жене от 29 октября 1917 года. Он почти каждый день посещал ставку дивизионного командования, чтобы знать, каков моральный дух армии, и, рассказывая об одном из таких визитов, писал: «Лейтенанты – отличные парни, почти все резервисты, кадровых офицеров осталось очень мало. Самые лучшие, как мне сказали, это бывшие школьные учителя. Есть также несколько унтер-офицеров, совсем еще мальчишки».
   К концу войны осталось относительно мало кадровых офицеров, подготовленных в мирное время, а тех, кто остался, отзывали из окопов и направляли на штабную работу, особенно в Генеральный штаб. Считалось, что знания, полученные ими в военных училищах и военной академии, а также фронтовой опыт должны быть использованы для решения тактических и стратегических задач. В целом это было продиктовано стремлением сохранить то, что осталось от «офицерства старой школы». «Оно заслуживало, – говорил Фридрих Великий о старом прусском дворянстве, – чтобы мы его сберегли». После краха 1918 года стало очевидно, что эти люди должны были стать основой будущего рейхсвера как носители старых традиций германского офицерства, и те, кому поручили создать новый рейхсвер, – генерал Рейнхардт, «народный уполномоченный» Носке и, особенно, генерал фон Зеект – сознательно сделали традицию одним из краеугольных камней новой военной структуры. Рейнхардт, а следом за ним и Зеект видели залог успеха в продвижении тех офицеров, которые во время Первой мировой войны служили в Генеральном штабе. Этому противились те офицеры, которые служили на фронте, и поэтому Зеект, как командующий вооруженными силами, в своем письме военному министру Пруссии Рейнхардту от 29 августа 1919 года подчеркивает, что «в первую очередь нужно обратить внимание на опытных офицеров Генерального штаба; ни одно из подразделений старой армии не пользуется столь высокой и заслуженной репутацией, как Генеральный штаб; сохранить Генеральный штаб – означает сохранить дух армии». Антагонизм между офицерами Генерального штаба и офицерами-фронтовиками в германской армии, говорит он, может поддерживаться только искусственно, и там, где он действительно имеется, причины для его существования – самые ничтожные. «Офицер Генерального штаба, – продолжает он, – это фронтовой офицер. Он был выбран как их лучший представитель. Это не просто теория, так было до настоящего дня, и так будет оставаться впредь». Взгляды Зеекта по этому вопросу разделял не только Рейнхардт, но также, по основным пунктам, и глава управления кадров генерал фон Браун.
   Эта довольно жаркая дискуссия была вызвана тем, что победившие союзные державы требовали увольнения в запас примерно 20 000 офицеров, и поэтому надо было выбирать, кого оставить. В то же время внутреннее и международное положение требовало, чтобы офицерами нового рейхсвера стали в основном те, кто получил назначение до окончания войны. В армии, насчитывавшей сначала 200 000 человек, а затем только 100 000, офицерство представляло следующие группы, которые сохранялись и в дальнейшем: а) старшие офицеры, начиная от командующих полками и выше; б) более молодые кадровые офицеры, служившие в Генеральном штабе и на штабных должностях; в) незначительное количество кадровых лейтенантов, ставших офицерами уже во время войны, которые, несмотря на молодость, уже командовали ротами и батареями в течение двух лет или более или были адъютантами на фронте. Сразу же после войны добавилась четвертая группа, так называемые лейтенанты Носке, численностью до 1000 человек. Это были унтер-офицеры среднего возраста, которых произвели в лейтенанты сразу после революции в соответствии либо с давним требованием социалистов, либо с законом от 16 марта 1919 года о создании временного рейхсвера. В законе говорилось, что все хорошо себя зарекомендовавшие унтер-офицеры и рядовые имеют право на офицерские должности. Он был принят Национальной ассамблеей в Веймаре при поддержке всех партий, включая германских националистов. На флоте, требовал Носке, нужно отдать половину всех новых назначений в 1919 году унтер-офицерам. В действительности доля бывших мичманов и старшин на флоте в 1920 году (после подавления путча Каппа) составляла десять процентов, и это отчасти объясняется тем, что на флоте технические навыки важнее, чем в армии. Вскоре оказалось, что получившие повышение унтер-офицеры испытывают трудности, связанные с возрастом и недостатком образования, и в результате многие предпочитают покинуть армию еще до конца срока службы. Во французской армии в течение многих лет значительную часть офицерских должностей получали бывшие унтер-офицеры. Прослужив несколько лет, они направлялись в военное училище Сен-Максин, где из них готовили офицеров. Другая часть офицерства получала военное образование в знаменитом училище Сен-Сир или Парижском политехникуме. Но даже во Франции с ее устоявшейся демократической структурой сосуществование этих двух типов офицеров вело к возникновению социального напряжения в офицерской среде, хотя и не оказывало существенного влияния на боеспособность армии.
   В Германии социал-демократы постоянно поднимали этот вопрос, и в 1929 году на своем партийном съезде в Магдебурге они включили его в свою оборонную политику (пункт 5) в следующей формулировке: «Отмена образовательных привилегий в офицерском корпусе и введение в законодательном порядке минимальной квоты для набора офицеров из низших чинов». Но даже если бы такой закон и был принят, маловероятно, чтобы он оказал желаемое воздействие на офицерский корпус. Бывшие унтер-офицеры, заслуживавшие повышения в должности, имели ясное представление о подобных вещах, а долгая служба в армии дала им возможность так близко познакомиться с мировоззрением офицеров, что оно, до определенной степени, стало и их собственным мировоззрением, что, несомненно, делало их социально приемлемыми для их новых товарищей. Несомненно также, что их сочли достойными повышения отчасти и потому, что их взгляды и привычки считались приемлемыми в этой среде, поскольку в такой маленькой армии, какую позволял иметь Версальский договор, многое зависело не только от военной подготовки, но и от «корпоративного духа» офицеров как хранителей традиций и боеспособности.
   После того как ошибки и недоразумения первых дней были преодолены и цель была в основном достигнута, последовательность, с которой Зеект, совместно с доктором Отто Гесслером, министром, отвечавшим перед рейхстагом, воплощал свои идеи в жизнь, получила широкое одобрение. В тот же день, когда Гесслер назначил его главой Генерального штаба – а это было в критический момент путча Каппа, – генерал фон Зеект сделал заявление о принципах, в соответствии с которыми он намеревался сформировать офицерский корпус. Оценка ситуации была дана во вступительном слове: «Немецкий офицерский корпус находится в критической ситуации. Его поведение в ближайшем будущем решит, сумеет ли он взять в свои руки контроль над новой армией. Это решение также покажет, сможет ли рейхсвер сохранить все, что было ценного в прошлом, и поставить его на службу будущему». Это было, разумеется, косвенным признанием идей и принципов старой армии, поскольку Зеект полагал, что они вполне применимы и в изменившихся условиях. Эту позицию полностью разделял также Фридрих Эберт, первый президент, который, как и многие военачальники, придерживался мнения, что «вооруженные силы республики должны стать естественным продолжением старой армии, лучшие качества которой необходимо перенести на новую почву». Дальнейший рост офицерского корпуса при Зеекте и двух его преемниках продолжался в полном соответствии с «реставрационными» тенденциями, выраженными в ряде постановлений, а также в эссе самого Зеекта Die Reichswehr (Лейпциг, 1933). Соображения статуса или даже класса, возможно, не полностью утратили свое значение, но в основу была положена искренняя убежденность как Зеекта, так и Гесслера, что состав и подготовка довоенного офицерского корпуса выдержали суровое испытание длительной войной, несмотря на то что эта война закончилась поражением. В целом эти принципы можно считать правильными независимо от государственного строя. Если они по-прежнему действуют при республике, значит, их надо поддерживать. Более того, Зеект и Гесслер были убеждены, что если новой армии нужно будет защищать страну, то ей потребуются образованные офицеры. В тот момент существованию рейха угрожали различные революционные силы, не говоря уже об угрозе внешнего нападения как с востока, так и с запада. Но у «реставрационного» пути решения офицерского вопроса были более глубокие и серьезные обоснования, чем просто военная необходимость или патриотизм. С учетом социально деструктивных, уравнительных тенденций эпохи индустриализации и революции представлялось, что нет другого выхода, кроме как снова сделать офицерство элитой общества, призванной повести за собой немецкий народ.
   Даже до войны, как мы уже видели, офицерский корпус набирался из сыновей элиты, гражданской и военной. Сейчас эта традиция продолжилась. После войны большая часть немецкого народа утратила интерес ко всему, что было связано с войной. Революционеры 1918 года внедрили в сознание своих сторонников, старых и новых, марксистскую доктрину классовой борьбы, и это породило у них враждебность по отношению к людям военной профессии, отчасти потому что это было заложено в базовых принципах учения, а отчасти по тактическим соображениям. Патриотизм и понимание изменившихся потребностей престижа страны – черты, которые проявляются достаточно слабо и окружены самыми разными предрассудками, – были свойственны в основном представителям старых правящих классов, лишившимся средств к существованию, как, например, бывшим офицерам, высокопоставленным чиновникам и университетским профессорам.
   При таком положении дел у людей, возглавлявших рейхсвер, по крайней мере, в первые несколько лет не было никакого другого выбора, кроме как набирать людей из этих классов, и такой политики они и придерживались, не отходя при этом от основополагающих принципов отбора будущих офицеров. Количество тех, кто выслужился из низших чинов, было ничтожно мало. Многие документальные источники или полностью утрачены, или в настоящее время к ним нет доступа, поэтому статистические данные по социальному происхождению нового офицерского корпуса получить гораздо труднее, чем аналогичные документы для периода до 1914 года. В случае с рейхсвером нам придется обходиться не столь исчерпывающими сведениями, иногда просто отдельными выборками, позволяющими, однако, составить ясную картину или вообще отказаться от всякой попытки собрать подобную статистику.
   Для 1926 и 1927 годов у нас есть некоторые данные, почерпнутые, по-видимому, из военного министерства. Они были собраны в 1930 году офицером рейхсвера Францем Верцем, который дал анализ социального происхождения учащихся военных училищ в период между 1883 и 1913 годами. Те же самые категории были позднее использованы Вольфгангом Зауэром для классификации личных дел офицеров в Бундесархиве. Для сравнения я привожу свои собственные оценки для 1912—1913 годов. В таблице показано процентное соотношение, а в скобках даются абсолютные цифры.
   Данные показывают существенные перемены в социальной структуре офицерства. Выходцы из низов, которых и до войны было очень немного, стали настолько редки, что их присутствие почти незаметно. Количество сыновей купцов, фабрикантов и землевладельцев уменьшилось почти наполовину и даже больше, что симптоматично для эпохи, когда наибольшее значение придавалось материальному благополучию и все меньшим уважением в обществе пользовалась бескорыстная служба «королю и отечеству».

   Социальное происхождение кадетов.


   С другой стороны, доля выходцев из университетских кругов, представленных в группе 2, уменьшилась совсем немного или осталась прежней. Что действительно удивляет, так это огромное увеличение такой составляющей, как сыновья офицеров. В последние годы перед войной их доля была наибольшей, а теперь, в рейхсвере, она почти удвоилась. С точки зрения Генерального штаба это могло выглядеть как стремление сохранить «классовую чистоту», но такое суждение было бы предвзятым, поскольку истинные причины этой тенденции следовало бы искать в тех классах, чьи сыновья стремились стать офицерами новой армии. Дело в том, что в основе своей их мировоззрение осталось прежним, а их материальное положение было таково, что их притязания, как я уже говорил, были относительно скромными.
   То же самое, с некоторыми оговорками, можно сказать и о дворянстве. Служба в прусской и германской армии всегда предоставляла дворянству профессиональные возможности, которые соответствовали его старомодным представлениям о себе как об элите общества, но увеличение численности армии в XIX веке вынудило дворянство сдать свои позиции.
   Теперь, когда офицерский корпус сократился до 4000 человек, казалось, у дворянства появилась возможность проводить набор исключительно из своей среды. Количество мужчин дворянского происхождения всех возрастов в Германии в 1936 году оценивалось «Готским альманахом» в 45 219, и среди них только взрослых графов и баронов было 9477 человек, не говоря уже о гораздо более многочисленном классе людей, чьи фамилии начинались с частицы «фон». Поэтому не могло быть и речи о том, чтобы противостоять естественному ходу событий, да и такого желания ни у кого не было. Но, тем не менее, стоит заметить, что широко известные фамилии появлялись в рейхсвере на всех уровнях старшинства, и некоторые из них от трех до шести раз каждое.
   В первые годы после революции 1918 года дворянство, которое отнеслось к ней крайне негативно, не отпускало своих сыновей служить офицерами в республиканской армии. Однако после 1922 года наметились изменения, связанные с преобразованием рейхсвера, а согласно договору в Рапалло рейх снова вышел на международную арену как независимая сила. Определенную роль могла сыграть и некая статья, появившаяся в «Дойчес адельсблатт» в конце 1922 года и подписанная дворянской фамилией. Ее автор утверждал, что молодым дворянам не следует бояться соревнования с «чернью» и что для будущего страны необходимо, чтобы в офицерский корпус по-прежнему набирались самые лучшие. Многие из тех, кто в душе оставался монархистом и хотел служить своему государю, очевидно, поддались иллюзии, что это достойный выход. Из 167 лейтенантов, назначенных за 12 месяцев начиная с 1 апреля 1922 года, тридцать пять были дворянами (21,6%). Хотя в последующие годы их доля постоянно снижалась, но с мая 1927 года никогда не падала ниже 20%, ав 1931—1932 годах даже составила 36%. Толчком мог послужить тот факт, что 31 января 1927 года ненавистная Военная комиссия союзников прекратила свою деятельность в Германии. С другой стороны, нельзя не обратить внимание на тот факт, что заметный рост количества дворян среди офицеров начался сразу же после того, как Зеект ушел с поста начальника Генерального штаба. Также вероятно, что это как-то связано с повышением жалованья, произошедшим в 1927 году. Тем не менее увеличение количества дворян почти не повлияло на общий характер офицерского корпуса в целом, но данные существенно менялись в зависимости от рода войск так же, как это было до 1914 года. Самый высокий процент дворян был в кавалерии, затем с большим отрывом, если не учитывать Генштаб, следует пехота, за ней – артиллерия, моторизованные части и, с неожиданно высоким процентом, военная медицина. Установить какой-либо одной четкой тенденции в социальном составе рейхсвера не удается. Количество дворян среди его офицеров в целом оставалось на постоянном уровне – примерно 20%. Как показано в таблице в приложении 3, существовали слабые колебания в нескольких родах войск, но нельзя говорить о существовании какой-либо общей тенденции.
   Однако если попробовать сравнить по этому признаку контингенты из различных провинций (земель), то станут заметны определенные различия. В рейхсвере были полки и независимые подразделения, набранные в каких-то конкретных провинциях: например, 3-й (Прусский) пехотный полк, или 17-й (Баварский) кавалерийский полк. Однако другие полки могли иметь в своем составе контингенты из нескольких различных провинций, так, например, 15-й пехотный полк набирался в Пруссии, Гессене и Тюрингии. Данные за 1932 год тем не менее позволяют установить процентное соотношение дворян среди офицеров для всех прусских полков – в тот год оно равнялось 25,6%, что выше, чем в среднем по рейху. Более того, оно сохранялось во всех родах войск, за исключением связистов. Для Мекленбурга это соотношение составляло 26,9%, для ганзейских городов 25,8%, для Тюрингии 22,2%, для Шаумбурга 25%. Наименьший процент дворян был в полках из Ольденбурга, однако среди них не было кавалерийских полков, а только пехотные. На юге Германии доля дворян среди офицеров была выше и составляла 12,1% в Вюртемберге, 12,6% в Баварии и 13,2% в Бадене.

Глава 6
Третий рейх

   После 1933 года, когда национал-социалисты пришли к власти, стали проявляться тенденции, совершенно отличные от тех, что превалировали раньше. Сначала они просачивались сверху вниз, а затем, постепенно, стали распространяться снизу вверх. Национал-социалистическая доктрина считалась с традицией ровно настолько, насколько она могла быть полезна партии в ее стремлении к власти. В противном случае такая традиция подвергалась нападкам, выкорчевывалась и уничтожалась. Для этих целей национал-социализм обычно заимствовал свое интеллектуальное оружие из богатого арсенала идей Ницше – страстного обличителя буржуазной морали и христианских основ западной цивилизации, напыщенного проповедника «Воли к власти» и «Морального кодекса победителя», создателя идеи о «сверхчеловеке».
   Я не собираюсь углубляться в наследие национал-социализма и его связей с философией Ницше. Но, когда Фридо фон Зенгер, уроженец Южного Бадена, который сам был старшим офицером во время Второй мировой войны и острым взглядом наблюдал за развитием событий изнутри, дает анализ интеллектуальной ситуации, сложившейся после 1933 года, к его словам стоит прислушаться. Как следствие неверного толкования философских идей Ницше, говорится в его книге, и выморочной теории «расового превосходства», льстившей народным массам, значение, которое до этого придавалось социальному происхождению, было заменено мистической теорией «принадлежности к высшей расе», включавшей всех и каждого и делавшей простого человека суперменом. Быстрое введение всеобщей воинской повинности позволило Гитлеру создать свое офицерство без опоры на один какой-нибудь общественный класс, чтобы внедрить идеи национал-социализма в сознание офицеров: сначала низших чинов, а затем, особенно во время войны, и высшего армейского руководства.
   Чтобы в сжатые сроки многократно увеличить численность армии, в нее были введены новые элементы, которые подключились к работе по выполнению этой грандиозной задачи под командованием или, точнее, руководством имевшихся кадровых офицеров. Эти новые элементы состояли из:
   а) выпускников военных училищ, количество которых было доведено до 2000 (при ежегодном наборе 120—180);
   б) примерно 300 кандидатов на судебные должности, для которых не было работы в министерстве юстиции;
   в) около 2500 офицеров полиции из провинциальных городов, среди которых было значительное количество бывших армейских офицеров, вынужденных демобилизоваться после 1918 года;
   г) около 1500 кадровых унтер-офицеров;
   д) около 1800 бывших кадровых офицеров и резервистов, вынужденных демобилизоваться после 1918 года;
   е) в 1938 году около 1600 бывших австрийских офицеров.
   Среди этих новых офицеров дворян было очень немного. Так получилось, что офицеры представляли практически все слои общества. Был провозглашен принцип: «Карьера открыта для талантов» (Наполеон), и более того: «Запрещается собирать сведения о происхождении» (французский гражданский кодекс). «В первые годы после прихода Гитлера к власти, – пишет генерал фон Зенгер, – существовал резкий контраст между ними и старшими офицерами, которые не были набраны на демократической основе. Старшее офицерство армии, созданной Зеектом, происходило из старых прусских семейств или, по крайней мере, прониклось их духом. Они не одобряли раболепство, которое затем стало нормой. Раболепство не имеет ничего общего с военным подчинением старшим по званию. Это типичная манера выскочек из низов, прямо противоположная поведению и образу мыслей, которые обычно свойственны джентльменам и которые, несмотря на существенные индивидуальные различия, история и социология приписывают «аристократии».

Глава 7
Заключение: два мировоззрения

   Романтика офицерской профессии и то, как интерпретировали ее нацисты, – это вопросы, в которых трудно разобраться, если не рассмотреть, хотя бы кратко, происхождение и эволюцию дворянства, а также его роль в обществе. До сих пор при изучении дворянства использовался или чисто генеалогический подход либо исторические и литературные сведения. Если рассмотреть его с социологической точки зрения, мы увидим тут два разных аспекта: один – профессиональный, или военный, второй – экономический. Вместе они образуют некий параллелограмм вокруг нашего предмета. За всю известную нам историю как Германии, так и Европы в целом доминирующим фактором была сначала военная, а затем экономическая мощь. Но экономический фактор никогда не лишал военную силу ее значения в определении конечного результата. Описание того, как эти два фактора формировали земельное и городское дворянство в Германии, можно найти в приложении 4. Здесь, для решения нашей непосредственной задачи, я приведу лишь основные тезисы, которые имеют фундаментальное значение для последующего изложения и будут постоянно встречаться в той или иной форме.
   На всех стадиях своего развития, кроме последней, старая Пруссия по своему жизненному укладу и культуре мало напоминала большие имперские торговые города юга и запада. К востоку от Эльбы феодальные порядки сохранялись очень долго; у юнкеров не было других возможностей приложения своих сил, кроме крупных фермерских хозяйств и службы в прусской армии, и это в значительной степени определило характер старого прусского дворянства – оно в основном придерживалось консервативных, феодальных взглядов, презирало интеллектуалов и высоко ставило воинские добродетели.
   С другой стороны, на юге и западе страны государи не стремились придать своей армии исключительное значение, поэтому социальный статус офицера там был не столь высок, чтобы дворянство стремилось не допускать буржуазию в армию или презирало любую другую карьеру. Напротив, дворяне чувствовали себя свободными в выборе профессии, предпочитая юриспруденцию и управление государством. В то же время зарождение городской элиты (явление для Пруссии почти неизвестное), которая сама приобретала статус аристократии, вынуждало земельное дворянство чаще вступать в контакт с миром предпринимательства и коммерции, денег и идей. Со временем эти две группы – городская и сельская – слились друг с другом, и общепринятые взгляды приобрели более либеральный характер по сравнению с Пруссией. Офицерство в значительно меньшей степени состояло из дворян, а профессиональный и коммерческий мир был не полностью буржуазным.

Часть вторая
Образование

Глава 8
Два принципа: воля и интеллект

   Уровень образования в германском офицерском корпусе не поддается описанию или анализу каким-либо научным методом или методом исторической социологии. Дело в том, что уровень образования – дело сугубо личное и сильно зависит от конкретного человека. Офицерский корпус составляет единое сообщество, которое выходит за рамки суммы индивидуумов, его составляющих, и общие замечания о его образовательном уровне могут в лучшем случае быть либо простым сводом статистических данных, либо набором бессодержательных банальностей. Поэтому в этой главе я предполагаю выяснить основные принципы (не только чисто военные или технические), на которых основывалась подготовка германского офицера и его дальнейшее профессиональное образование. В целом я попробую проследить изменения, которые претерпевали эти принципы с течением времени в зависимости от перемен в общественном сознании и в целях обучения.
   Проблема обучения и подготовки к какой-либо профессии, т. е. к выполнению каких-либо обязанностей, – это составная часть процесса разделения труда, который управляет всей человеческой цивилизацией. По мере роста населения борьба за существование обостряется, и потому природные способности приходится развивать. Это достигается за счет специализации и разделения на умственный и физический труд, то есть происходит выделение различных видов деятельности в различные группы профессий, которые в ходе дальнейшего развития делятся на более узкие специальности. Чем дальше заходит этот процесс специализации, тем больше знаний и навыков требуется для занятий каждой конкретной профессией. В патриархальном обществе, где экономика и общественная жизнь не выходят за рамки натурального хозяйства, такое обучение может происходить в кругу семьи – будь то родная семья ребенка или любая другая, обладающая монополией на образование. Воспитание и образование сосредотачивается в одних и тех же руках. Получение профессии по наследству приводит к возникновению соответствующего этой стадии развития института – наследственного статуса, наделенного исключительными правами. Монополия ведет к возникновению привилегий, вытекающих из статуса, и феодальная форма общественного устройства, основанная на статусе, коренится в патриархальном общественном строе.
   Противоположностью этой системы служит мир городской буржуазии. Разумеется, в раннем Средневековье в Германии уже существовали города, большинство из которых возникло еще в эпоху римлян. Но только после того, как в конце Средних веков произошло увеличение их количества и доли живущего в них населения, они стали существенным фактором исторического развития. Своим происхождением они, по-видимому, обязаны разделению труда и в определенной степени соответствовали этому образующему принципу. В сущности, город испытывает на себе два разных типа влияния. С одной стороны, совместное проживание весьма способствует развитию «практической сметки», или, другими словами, здравого смысла, а с другой стороны, освобождение человека от необходимости трудиться на земле приводит к преобладанию «рационализма» как в мыслях, так и в действиях. Одной лишь проблемы нехватки свободного места достаточно, чтобы поднять сознание горожанина от горизонтальных архитектурных линий до вертикали, символизирующей развитие интеллекта. Мир подсознательного, инстинктивного, эмоционального и физического, определявший образ жизни горожанина и его цели, уступает свое место миру разума и интеллекта. В скученности города, включая средневековые города, сфера влияния семьи сокращается, в особенности в том, что касается образования, «интеллект» становится независимым и создает инструмент, в котором нуждается, – школу. Начиная с этого момента семья остается эффективным средством воспитания, но образование переходит в ведение школы; первая формирует характер и душу, а вторая дает знания. Все это, разумеется, верно лишь с оговорками, поскольку школа всегда претендовала на существенную роль в формировании личности, а не только в образовании. Но школа стремится воспитать ребенка главным образом посредством знаний и идей, научив его правильно мыслить.
   По мере развития городской мир со свойственным ему рационализмом начинает изменять общий облик цивилизации. Экономика управляется городскими ремеслами и торговлей, городская денежная экономика преобладает над основанной на обмене сельской экономикой, и в результате село уступает городу в экономическом, интеллектуальном, социальном и политическом соревновании. Чем очевиднее этот факт, тем менее значимым становится понятие общественного статуса и связанной с ним системы профессиональной подготовки в семье. Школа, составляющая самую суть городской ментальности, расширила свои рамки и вторглась в семейную монополию на образование и профессиональную подготовку. В рамках данного исследования мы не будем углубляться в историю воспитания и профессиональной подготовки; мы только осветили некие основополагающие принципы, которые позволяют составить представление об исторических и социальных аспектах проблем, связанных с образованием офицеров.
   В своем анализе мы периодически возвращались к противопоставлению города и села, разума и воли, интеллекта и инстинкта, рационального и иррационального. Эти противоречия, несомненно, можно выразить и другими словами, но тех, что были предложены, достаточно, чтобы показать, в чем заключается проблема. Так или иначе, я бы не хотел упустить возможность четко прояснить следующий факт: взаимодействие этих двух полярных сил не было характерно лишь для старой Пруссии, где знать владела крупными земельными угодьями и где поместное дворянство играло такую значительную роль в офицерском корпусе.
   Оно также объясняет заметные различия между офицерским корпусом Пруссии и, например, Баварии, где роль дворянства была гораздо менее заметной и где дворянство в значительной степени отождествлялось с патрициатом. Все это, естественно, оказало свое влияние на природу офицерского образования.

Глава 9
Пруссия: первые военные училища

   Первое, что обращает на себя внимание, – это то, что вопрос образования офицеров был, как и все остальное в армии, связан с развитием военной техники и тактики. Необходимость дать офицерам-кандидатам более высокую техническую подготовку и установить связь между теорией и практикой первоначально ощущалась лишь при подготовке артиллеристов. С конца Средневековья этот вид оружия приобретал все большее значение, и для его применения требовались математические знания, которые значительно превышали обычный для тех времен уровень. Желательно было, чтобы будущие офицеры осваивали эти знания в школе. Так возникли артиллерийские училища – старейшие военные академии, появившиеся в начале XVI века. Для остальных родов войск подобные заведения были учреждены лишь столетия спустя, и даже тогда их первоначальный замысел был связан не столько с военными надобностями, сколько с желанием поддержать пошатнувшийся статус рыцарства как элиты европейского общества. По ряду причин доходы от феодальных поместий неуклонно сокращались, и дворяне все меньше могли позволить себе путешествовать за границу для получения образования, как это было в прежние времена. Эти шаги были предприняты для того, чтобы разработать более быстрый, дешевый и систематичный способ удовлетворить потребность обедневшего дворянства в среднем образовании. Предполагалось обучать не только придворным манерам, иностранным языкам и фехтованию, но также давать политическое образование, основанное на знании истории, и знакомить с теорией и практикой искусства ведения войны.
   Новый тип образовательного учреждения для молодых дворян обсуждался повсюду в Европе. Пионером в этом вопросе, по-видимому, был один из вождей гугенотов Франсуа де Ла Ну, автор «Трактата о политике и войне», опубликованного в 1587 году. Насколько нам известно, первое учебное заведение подобного рода было основано шурином принца Морица Оранского герцогом Бульонским в 1606 году в Седане. Первым германцем, последовавшим его примеру, был граф Иоганн VII Нассауский с его «Школой военного искусства и верховой езды» в Зигене, основанной в 1617 году; через год после этого ландграф Мориц Гессенский создал в Касселе колледж, носящий его имя, а затем сам Валленштейн в 1624 году основал военную академию в Гичине. Все эти честолюбивые планы были сведены на нет Тридцатилетней войной и были возобновлены только после ее окончания – на этот раз успешно – великим курфюрстом Бранденбургским. Один из его предшественников, герцог Альберт, в своем указе 1556 года уже упоминал о том, что необходимо уделять внимание науке и защищать тех, кто ее изучает, от их хулителей, но он не предпринял ничего для этой цели. Это было сделано только с основанием Прусского кадетского корпуса в Кольберге, дополнившего уже существовавшую к тому времени Военную академию, в которой изучались не только обычные учебные предметы, но также элементы математики и фортификации.
   В то время и на протяжении всего XVIII века математика была связующим звеном между наукой вообще и военной наукой в частности и, более того, служила основой для той и для другой. Военное искусство считалось областью математики, точнее, ее практическим применением. Считалось, что при выполнении маневров во время сражений необходимо следовать формам геометрических фигур и что можно предсказывать падение крепостей при помощи арифметических вычислений. Наполеону, который был незаурядным полководцем, приписывают слова: «Чтобы быть хорошим генералом, необходимо знать математику. Она предоставляет массу возможностей проверить свои идеи. Вполне возможно, что своими успехами я обязан знанию математики». Представления о важности неких теоретических знаний привели к тому, что после Семилетней войны участились попытки повысить профессиональный уровень офицеров с помощью общего образования, для чего создавались военные школы. Однако, по общему мнению, непосредственный опыт участия в военных действиях имел гораздо большее значение, чем научное образование. Решающим моментом, определившим интеллектуальный уровень офицеров, стал пример здравомыслящего, но довольно недалекого короля Фридриха-Вильгельма I, который презирал всех ученых и «болтунов», а также грубого, необразованного принца Леопольда Анхальт-Дессауского: «Все, что выходит за уровень познаний хорошего унтер-офицера, – бесполезная зубрежка».
   Но даже практические профессиональные навыки до Семилетней войны были редкостью в офицерской среде. На этот счет мы можем привести мнение такого компетентного судьи, как Фридрих Великий. В отличие от своего отца он был значительно образованней большинства своих современников и в весьма резких выражениях отзывался о нежелании своих старших офицеров постигать книжную премудрость: «Если опыт – это единственное, что нужно хорошему генералу, то самыми лучшими военачальниками были бы мулы принца Евгения Савойского». После окончания войны он предпринял ряд шагов, чтобы поднять уровень образования своих будущих офицеров и дать им больше теоретических знаний. В Шолпе и Кулме были основаны кадетские училища для юношей из дворянских семей Померании и Западной Пруссии, а в Берлине в кадетском корпусе был выделен элитный класс, получивший название Академия дворянства. Король распорядился в зимние месяцы проводить в помещении новой армейской инспекции занятия по географии и искусству фортификации, на которых должны были присутствовать наиболее способные офицеры. В дальнейшем он отобрал двенадцать лучших учеников и включил их в свою свиту, чтобы самому читать им лекции и чтобы они ознакомились с искусством настоящей войны. Хотя такие методы привели к созданию элиты – офицеров Генерального штаба, среди которых были действительно знающие люди, большинство фронтовых офицеров эти преобразования почти не затронули, и выпускников кадетских корпусов было слишком мало, чтобы заполнить все существовавшие вакансии. Общее образование и военная подготовка, как и прежде, зависели от случая. В целом уровень образования офицеров был довольно низкий, и главная тому причина – невозможность получить должную подготовку в сельских районах, откуда набиралась большая часть прусского офицерского корпуса.
   Вследствие этого среди прусских офицеров отношение к техническим знаниям было примерно такое же, как у готской знати раннего Средневековья. Так, например, Прокопий Кессарийский в своей «Истории войн римлян с персами, вандалами и готами» пишет, что, когда дочь Теодориха Амаласунта хотела дать своему сыну образование, ее окружение возражало против этого. Умение читать и писать, говорили они, не означает храбрости, ребенок, который привык бояться своего учителя, никогда не станет храбрым воином. Теодорих не посылал готских юношей в школу, но он завоевал великую империю, не умея читать и писать. Подобная замена рационального мышления иррациональным оставалась довольно частым явлением вплоть до второй половины XIX века. Здесь мы имеем дело с фундаментальным вопросом образования, и то, как он решался, всегда зависело от мировоззрения и общих предпочтений. То, какое образование получают офицеры, имеет весьма важное значение и чревато серьезными долгосрочными последствиями.
   Помимо принципиальных соображений, существовал целый ряд явлений социального и политического характера, обуславливавших тот факт, что в XVIII и начале XIX века в среде, в которой вращались офицеры-дворяне, любой интерес к книгам и науке считался постыдным. Нет причин не верить фон Марвицу, когда он говорит, что научные книги, а особенно популярные издания и учебники, написанные в духе рационалистического просвещения, которые появляются в огромных количествах, подвергаются нападкам и осмеянию со стороны влиятельных людей, таких как юнкеры и землевладельцы, а в католических областях еще и со стороны священства. Неудивительно, что влиятельные круги или их представители – общественные, политические и религиозные – чувствуют угрозу для своего авторитета и сопротивляются этому из чувства самосохранения, как если бы они столкнулись с революционной силой. Человек, втайне испытывающий подобные страхи, враждебно настроенный по отношению к школам и образованию, мог считать, что его опасения во многом подтверждаются Великой французской революцией, которую подготовили призывы «литераторов». Наступающий век нес с собой революционный дух рационализма, который оставил отпечаток на всей концепции военного образования. Он определил не только тот факт, что теперь государство должно было систематически заниматься образованием офицеров, но и его характер, и направление развития.

Глава 10
Пруссия: Шарнхорст. Экзамены и сопротивление реформе

   Эпохальные изобретения ускорили рост производства, расширение торговли и коммуникаций, что привело к еще большему усилению позиций города по отношению к деревне. Уже на ранней стадии было отчетливо видно, что подобная экономическая экспансия (в отличие от культурного подъема) основывалась и могла продолжаться, только лишь опираясь на технические навыки и общее образование. Это привело к тому, что научные знания выросли в глазах общественности. Более того, одновременно с экономическим и политическим развитием шло непрерывное увеличение численности населения, отчасти вызванное экономическим ростом. Поскольку старые классовые барьеры перестали быть препятствием для подъема по социальной лестнице, почти все профессии были заняты штурмом, и поскольку образовательный ценз, необходимый для занятия той или иной должности, постоянно повышался, само образование стало одним из признаков высокого социального положения. Различия в уровне образования все больше заменяли различия в знатности происхождения, и городская буржуазия все больше и больше вытесняла земельную аристократию из социальной и публичной сфер жизни. Происходившая на протяжении всего XIX века борьба за конституцию и германское единство, с параллельными изменениями в национальной экономике, в сущности, занимала только буржуазию, – ее можно описать как форму борьбы буржуазии за освобождение от влияния аристократии и феодализма. Даже состав Франкфуртской ассамблеи, «парламента профессоров», может служить ярким примером характерного для того времени тождества между буржуазией и национализмом. Было бы чудом, если бы дух времени не затронул офицерский корпус в то время, когда даже в Пруссии, как мы убедились, все больше и больше офицеров набиралось из буржуазии. Вопрос социального происхождения офицеров имеет самую непосредственную связь с вопросом их технического образования и подготовки. Первый составляет сердцевину второго.
   Основные направления, по которым шла реорганизация, сохранились вплоть до Первой мировой войны, и главным действующим лицом этого процесса в Пруссии был Шарнхорст. Сам он окончил небольшое военное училище из тех, что появились даже за пределами Пруссии после Семилетней войны, и его мировоззрение основывалось не на традициях прусской армии, а на рационализме XVIII века. У него было четкое представление о губительности – с военной точки зрения – тех принципов, которые Пруссия довела до крайности: принадлежность к аристократической крови и презрение к образованию. Он замечал, что при выборе кандидатов на ту или иную офицерскую должность значение имели лишь связи, а не способности или знания, что исключительные способности не делали человека популярным и что многие семьи посылали в армию самых ленивых и бездарных сыновей. В последние годы (1795—1801) своей службы в Ганновере он убедился, что молодые люди, выделявшиеся своими способностями и трудолюбием в артиллерийском училище, оказались также лучшими на поле боя и что пожилые генералы, смотревшие на своих учеников свысока, оказались практически бесполезными. Шарнхорст собственноручно записывал эти выводы и в результате пришел к убеждению, что офицеры должны получать хорошее общее образование, включающее военные науки.
   Когда его сделали ответственным за реформу прусской армии, его убеждения заставили его выдвинуть требование, чтобы каждый офицер, вне зависимости от того, в каком роде войск он служит, сдал общеобразовательный экзамен. Этот принцип получил силу закона после выхода королевского указа от 6 августа 1808 года о назначении унтер-офицеров. В то же время соответствующий пункт правил ограничивался или, скорее, разъяснялся следующим замечанием: «Главное требование к хорошему офицеру не знания или технические навыки, но присутствие духа, быстрота восприятия, точность и аккуратность, не говоря уже о подобающем поведении». В этом важном замечании нет ничего неверного, но подтекст и смысл, который оно придает всему остальному, показывает, какие смутные представления о значении образования и воспитания были у ведущих умов того времени. В самом деле, это показывает, что борьба между воспитанием и образованием все еще продолжалась. В то же время именно нелогичность этого замечания определила образовательную программу для прусского офицерства на последующие сто лет.
   По вполне понятным причинам освободительные войны были неподходящим временем для реформы офицерского образования и вообще для осуществления какой-либо интеллектуальной программы. Единственное, что имело значение в это трудное время, – это военные действия, в самом непосредственном смысле этого слова, и «бумагомаратели» были мишенью для насмешек. Лишь в последовавшие за тем долгие годы мира образовательная идея смогла снова расправить крылья, и военные училища Шарнхорста постепенно заняли свое место в армейском порядке вещей. Вскоре, однако, стало понятно, что между теорией и практикой по-прежнему лежит огромная пропасть. Проблема заключалась не в том, что не хватало молодых офицеров или кадетов, стремящихся получить требуемое образование, дело заключалось в общей ситуации, сложившейся в то время в Пруссии. Из доклада комиссии под руководством принца Вильгельма, рассматривавшей этот вопрос в 1825 году, мы узнаем, что молодые люди поступали в дивизионные училища, где они должны были обучаться в течение трех лет, в восемнадцать или девятнадцать лет. Но, как показала практика, у них не было почти никаких начальных знаний, а они уже достигли такой стадии в своем умственном и физическом развитии, на которой люди перестают быть восприимчивы к основам технических знаний. Они также больше не придерживались моральных стандартов, необходимых для своего благополучия. В дивизионных училищах проявилась тенденция к пренебрежению как учебой, так и нравственными принципами. Ученики усваивали материал очень медленно и поверхностно, и к тому времени, когда они могли сдать офицерский экзамен, они были уже в таком зрелом возрасте, что это затрудняло всю их дальнейшую карьеру.
   Чтобы исправить сложившееся положение, комиссия рекомендовала «уменьшение срока обучения в дивизионных школах с трех лет до одного года и принимать туда лишь тех, кто уже имеет необходимые познания по тем предметам, которым раньше обучали в этих школах. Но, поскольку сыновья небогатых офицеров не могли получить необходимый уровень образования дома, предполагалось, что определенное количество мальчиков будет получать все нужные им знания на более ранней стадии, в гимназиях. Они должны были дать им тот элементарный уровень знаний, который до того времени они получали в дивизионных школах, но слишком поздно и всегда не полностью. Такое учреждение даст им те образовательные преимущества, которые обеспечивают своим детям состоятельные родители, желающие, чтобы их сыновья сделали карьеру в армии. К тому же дивизионные школы перестанут давать невежественному рабочему классу возможность претендовать на высокие армейские должности. Конечно же путь к вершинам военной карьеры не должен быть закрыт или затруднен для всякого, кто постарается с помощью таланта и упорного труда преодолеть препятствия, обусловленные его происхождением. Тем не менее не в интересах армии, чтобы посредственные и необразованные люди за государственный счет достигали уровня, на котором они начинают требовать более высокого вознаграждения еще до того, как научатся приносить больше пользы. Поэтому мы делаем следующее предложение: в каждой провинции в гимназиях нужно выделить несколько сот мест для сыновей нуждающихся офицеров, где они могли бы обучаться в течение четырех лет, начиная с тринадцатилетнего возраста, и, если их родители живут далеко, им должны быть предоставлены стол и кров, а также они должны быть обеспечены форменной одеждой».
   Как видно из доклада, взгляды, принятые среди правящих классов в 1825 году, существенно отличались от тех, что господствовали во времена Шарнхорста и Бойена. Какой резкий откат назад демонстрирует нам этот отрывок! В нем не найдется и строчки, которая не дышала бы плохо скрываемым отвращением к «соревнованию» с «невежественным рабочим классом», желающим вступить в государственные дивизионные школы. «Посредственным и необразованным людям» должно быть указано на их место, хотя бы только в отношении «нежелательных» кандидатов на офицерские должности. Для «правильного» контингента (что означает сыновей из дворянских семей старой Пруссии) нужно расстелить ковровые дорожки, хотя, по общему признанию, их тоже следует признать «посредственностями». Здесь вопрос набора офицеров был тесно связан с вопросом об образовании. Однако предложение о предоставлении стипендий провалилось, натолкнувшись на противодействие министерства образования, а также в связи с нехваткой средств.
   Но второй тип дивизионных школ закрыли в 1828 году, и тогда поместное дворянство и офицеры стали все громче жаловаться на то, как трудно им стало давать сыновьям образование. Положение существенно изменилось с тех пор, когда Фридрих-Вильгельм I вынужден был чуть ли не силой отправлять сыновей сельских дворян в кадетские школы. У этих людей теперь был влиятельный представитель в лице генерала фон Рюделя-Клейста, который поддерживал их требование, чтобы государство позаботилось о подготовке их сыновей к экзамену на звание унтер-офицера. К этому времени (1835) Бойен давно уже перестал быть военным министром, но кронпринц (впоследствии Фридрих-Вильгельм IV) очень его уважал и интересовался его мнением. Как и другие военные, Бойен резко возражал против требований юнкерства. Государство, заметил он, содержит армию за счет налогов, которые платят все граждане, и это обязывает все классы служить в ее рядах, поэтому нельзя позволить какому-либо одному классу присваивать себе единоличное право на все офицерские должности, а следует принимать наиболее способных. Кроме чисто военных познаний, офицер, если он не хочет лишиться уважения других классов, должен обладать таким уровнем образования, который соответствовал бы требованиям времени.
   Под этим Бойен понимал так называемое «общее образование», и буквально на следующий год этот принцип был впервые воплощен в учебном плане для прусских офицеров.
   В конце концов новый и типично буржуазный идеал общего образования был безоговорочно принят и нашел свое выражение в приказе Фридриха-Вильгельма IV от 14 февраля 1844 года о наборе офицеров в действующую армию в мирное время и об организации кадетского корпуса. Во вступительной части указа (основные положения которой были воспроизведены почти без изменений в 1861 году) открыто говорится, что «наблюдавшийся в последнее время в нашем обществе рост уровня профессионального и общего образования делает необходимым, чтобы офицеры, наравне с остальными членами общества, получали хорошую подготовку и сдавали экзамены такой степени сложности, какая позволила бы им сохранить уважение, которым они в настоящее время пользуются, и, если понадобится, легко сменить профессию». Вся формулировка этого заявления о намерениях выдает нежелание, неприязнь и ощущение форс-мажора, который чувствовался, когда армейский мир или, по крайней мере, язык военных приказов вынужден был признать образовательный идеал буржуазных «конкурентов». Как сказал один из наиболее авторитетных авторов того времени: «Офицерский корпус воспользовался интеллектуальными достижениями своего времени, но относился к ним с недоверием. Он научился извлекать из них практическую пользу, но не усвоил стоявших за ними идей».
   Такое отношение преобладало среди офицеров прусской армии в течение долгого времени, и его типичным примером может служить принц Прусский, ставший впоследствии императором Вильгельмом I. Столкнувшись с «постоянно растущими стандартами общего образования», он заявил, что полностью согласен с повышением технической сложности экзаменов для кандидатов на офицерские должности. «Но как, – вопрошал он, – могут сыновья нуждающихся дворян и бедных офицеров получить требуемое образование? Где они найдут деньги, чтобы дать своим детям хотя бы среднее образование? Подобные семьи живут в сельской местности или в маленьких городках. Там можно получить лишь такое образование, какое ранее было необходимым условием для поступления на службу, после чего они получали дальнейшее образование и постигали основы военной профессии, обучаясь до семнадцатилетнего возраста в дивизионных школах. Но теперь все поменялось. Помня о том, что подобные семьи тесно связаны с прусской армией и являются хранителями ее духа, который привел к победам во многих сражениях, я полагаю, мы не можем лишать их средств к существованию и подвергать опасности их будущее. Если мы это сделаем, наша армия может приобрести совершенно иной характер». В связи с этим принц призывал увеличить бюджет кадетских училищ и выделить для сыновей офицеров бесплатные места в гимназиях, как уже предлагалось ранее. Как мы знаем, это последнее предложение не было принято, но система кадетских училищ постоянно расширялась, и большую часть учащихся составляли сыновья нуждающихся дворян и офицеров.
   Многие, в том числе и главный инспектор военного образования и подготовки генерал фон Лук, призывали установить образовательный уровень, необходимый для приема, таким же, как в университет. Однако это предложение было отвергнуто, как и правило, согласно которому будущие офицеры должны были либо иметь свидетельство о получении среднего образования в гимназии, либо подтвердить свои знания на экзамене для младших офицеров перед поступлением в армию. Дальнейшее образование носило чисто профессиональный и технический характер, и в связи с этим дивизионные школы были преобразованы в подготовительные курсы для офицерских экзаменов, т. е. стали военными училищами, и такое положение сохранялось вплоть до Первой мировой войны.
   Существование военных училищ, равно как и кадетских школ, подверглось опасности лишь однажды: в 1848 году Национальная ассамблея во Франкфурте приняла закон об оборонной политике Германии. В статье 62 этого закона говорилось: «Все специализированные военные учебные заведения должны быть закрыты», а статья 66 гласила: «Для целей высшего военного образования в нескольких университетах должны быть созданы кафедры военной подготовки. Условия, на которых офицерам, проходящим службу в армии, будет позволено посещать эти университеты, будут изложены в специальном постановлении». Данный закон – пример образа мыслей, уже описанного в первой части книги в связи с прусской военной реформой.
   Было очевидно, что правящие военные и аристократические классы, представленные принцем Прусским, сразу же отвергнут эти предложения, но интересны основания, на которые они при этом ссылались. В опубликованных «Рассуждениях о законе» мы, среди прочего, читаем: «Обязанности офицеров обременительны. Чтобы исполнять их должным образом, офицер должен поступать на службу либо по зову сердца, либо готовиться к этому с детства. Поэтому представляется крайне важным существование таких учебных учреждений, откуда будут выходить кандидаты, которые с самого раннего возраста привыкли к строгой дисциплине, порядку, умеренности и подчинению, поскольку этим правилам они должны будут подчиняться всю жизнь, если хотят подавать пример своим подчиненным и служить поддержкой для собратьев офицеров из ополчения».
   Изложив эти основные возражения, автор «Рассуждений…» перечисляет трудности, связанные с созданием кафедр военной подготовки при университетах. Науку ведения войны, говорится далее в этом документе, могут успешно преподавать лишь те, у кого есть опыт военных действий, но, даже если лекции в университетах будут читать офицеры, этого будет недостаточно, поскольку они не смогут проверить, насколько хорошо их слушатели усвоили материал. Последнее возражение было, разумеется, слабым. Даже в отношении студентов нельзя быть уверенным в эффективности академических лекций. Это можно проверить только при работе в группах, на семинарах и, в конце концов, на экзаменах. Более существенными можно считать возражения, основанные на принципах, изложенных выше, но по этим вопросам не было никакой возможности достичь соглашения. Тут речь шла о столкновении разных мировоззрений.
   Закон об обороне умер вместе с франкфуртским парламентом, и старые соглашения в основном остались в силе. Но в том, что касалось экзаменов, события 1848 года принесли по крайней мере временное облегчение кандидатам на звание офицеров, поскольку король счел, что «в настоящих обстоятельствах унтер-офицеры, которые хорошо себя зарекомендовали перед лицом противника, будут производиться в офицеры без учета срока их пребывания на своей должности и без последующих экзаменов». Не удалось установить, в какой мере использовалась эта возможность освобождения от экзаменов – в дальнейшем такое было возможно лишь в военное время, – но приказ, последовавший вскоре после этого (19 сентября 1848 года), устанавливал общие требования для допуска к экзаменам на офицерские и унтер-офицерские должности, и освобождение от экзаменов применялось только как награда «за героический поступок перед лицом врага». «Настоящие обстоятельства» больше не упоминались.
   Несмотря на экзамены для офицеров, теоретически каждый был волен сам решать, хочет ли он получить необходимые знания в военных училищах или в каком-либо другом месте. Только в 1859 году королевский приказ сделал обучение в военных училищах необходимым условием; в то же время открылись еще несколько таких учебных заведений в Потсдаме, Нейсе и Эрфурте. Тем не менее на следующий же год от этих разумных стандартов офицерского образования пришлось отказаться. В связи с реорганизацией армии возникла такая острая потребность в офицерах, что множество унтер-офицеров и офицеры ополчения, которые должны были сдавать предписанные экзамены, вынуждены были сразу же становиться в строй. С другой стороны, лишь малая часть надежд, выраженных в приказе принца-регента от 6 февраля 1860 года, могла осуществиться на практике после введения экзаменов, поскольку у офицеров, которые должны были за этим следить, у самих имелись пробелы в технической и профессиональной подготовке. В большинстве случаев это оставалось благими пожеланиями, а перевод большого количества офицеров ополчения в действующую армию вызывал у принца-регента и его советников опасения как в социальном, так и в политическом плане. «Преданность выбранной профессии, пригодность к несению службы и служебное рвение, чувство чести и уважение к званию офицера, восприятие духовных ценностей, которые всегда отличали прусский офицерский корпус», – вот те качества, которых требовал принц Фридрих-Карл, но ими не всегда обладали «новые люди» из ополчения. В связи с этим, как только в действующей армии появилось достаточное количество офицеров, действие чрезвычайных указов от 6 февраля 1860 года было приостановлено, но только в отношении офицеров ополчения.

Глава 11
Германия: консерваторы занимают оборону

   Чрезвычайные приказы от 6 февраля 1860 года, кроме тех пунктов, которые касались офицеров ополчения, оставались в силе еще много лет, и вокруг них и вокруг поднятой ими проблемы развернулась отчаянная борьба, которую с одной стороны возглавлял военный кабинет Мантейфеля, а с другой – военное министерство, которым руководил Роон. Поначалу принц-регент склонялся к тому, чтобы принять сторону Роона, активной поддержке которого он был обязан успехом своей реорганизации. Но Мантейфель умело привлек на свою сторону группу боевых генералов, разделявших его точку зрения, и вскоре ему удалось изменить курс принца-регента. Необходимо более детально рассмотреть эту историю, поскольку борьба (с социологической точки зрения это было противостояние либерального и феодального миров) касалась решения вопроса о структуре прусского офицерского корпуса.
   Обязательное посещение военных училищ было важно, но еще важнее было одновременное ужесточение требований экзаменов на получение офицерского звания. Это делалось для того, чтобы у молодых людей, не получивших должного образования, не возникало желания являться на эти экзамены. В приказе от 31 октября 1861 года ставилось условие, что кандидаты должны предъявить сертификат о среднем образовании. Более того, кандидаты не допускались к экзаменам, если по немецкому языку они имели отметку «неудовлетворительно», или не было никакой отметки вообще. Последнее требование может вызвать у нас улыбку, но в то время это было настоящее новаторство. Известно, что лишь за одно поколение до того такие знаменитые прусские генералы, как старый Врангель, или маршал Блюхер, или даже сам Шарнхорст не знали с точностью, как пользоваться дательным и винительным падежами. Многое еще оставляло желать лучшего даже во второй половине века, по крайней мере среди старшего поколения офицеров. По этому поводу Ханс Дельбрюк рассказывает интересную историю. В 1879 году его ученик, юный принц, собирался поступить в кадетский корпус, и, когда Дельбрюк обсуждал этот вопрос с главой военного образования, последний, кавалерийский генерал, заверил его, что придает «много значения грамматике», но сам сделал в этой фразе грамматическую ошибку. Приказ от 31 октября 1861 года, возможно, появился слишком поздно, чтобы повлиять на знание генералом грамматики, но у него хватало здравого смысла, чтобы руководствоваться этим приказом при исполнении своих обязанностей – по крайней мере, теоретически.
   Приказ сразу же вызвал бурю негодования среди потерпевших неудачу «заинтересованных сторон», а также среди тех, кто по-прежнему был твердо намерен любой ценой сохранить «однородность» (подразумевая под этим «элитарность») прусского офицерского корпуса, пусть даже и за счет умения правильно говорить по-немецки. Политическое соперничество и социальная обида, столь типичные для середины столетия, разгорелись с новой силой и с такой неприкрытой злобой, которая до тех пор не проявлялась. На этот раз, надо заметить, инстинкт не подвел «заинтересованные стороны». Они боялись лишиться своих исторических привилегий, опасаясь, что с введением более высоких образовательных стандартов сыновья банкиров, «составивших себе состояния», займут их места в гвардейском корпусе – личной охране короля. Другими словами, они предвидели, что прусский офицерский корпус станет буржуазным. В главе военного кабинета Мантейфеле, наиболее последовательном и влиятельном защитнике их требований, они видели свою последнюю надежду, и к нему они обратились с воззванием (подписи, увы, утеряны), содержавшим шесть лапидарных вопросов, которое заканчивалось почти угрозой (см. приложение 5).
   Следующим шагом Мантейфеля (мы не знаем, был ли он следствием этого имперского воззвания или нет, поскольку нам неизвестна дата его написания) стало обращение к военному министру с длинным меморандумом, имевшее место 25 ноября 1861 года. Ссылаясь на собственный опыт, Мантейфель объяснял, почему он принципиально возражает против нового приказа, хотя в данном случае делал это более сдержанно, чем обычно. Но, честно говоря, весь документ в целом есть не что иное, как грустное, безропотное прощание с рушащейся традицией, в соответствии с которой основу офицерского корпуса составляло старое прусское дворянство. Ужесточение экзаменационных требований уже привело к тому, что мекленбургское дворянство оказалось за бортом, а теперь подошла очередь старой прусской аристократии. Мантейфель не мог больше выносить это буржуазное поклонение книжной премудрости. Он никак не мог понять, что все это – прямое следствие шагов, предпринятых им для повышения образовательного уровня офицеров в 1836 и в 1844 годах, когда Фридрих-Вильгельм IV, чьи взгляды он разделял, счел, что для поддержания социального престижа офицерства необходимо, чтобы офицеры были столь же образованны, как и представители буржуазных профессий. Тогда эти шаги не обязывали ни к чему, кроме пустых слов, и казалось, что основание старого прусского офицерского корпуса несокрушимо. Однако теперь уже было невозможно отделаться от духов, вызванных для умиротворения реформистского пыла 1808 года.
   Предупреждения Мантейфеля не могли не произвести должного воздействия на короля. Они «схватили его за темляк», как поступил однажды Бисмарк с императором. Двумя неделями позже, всего через шесть недель после выхода указа, король обратил внимание командиров полков на параграф в приказе своего отца от 6 августа 1808 года, в котором говорилось, что хорошему офицеру необходимы определенные нравственные качества, а также знания и «образованность». Однако Мантейфелю этого было недостаточно. Употребив все свое влияние, он получил гарантию, что ненавистные сертификаты начнут требовать лишь с 1 января 1863 года. 18 апреля 1862 года он послал королю меморандум (приложение 7), в котором иногда допускал весьма откровенные высказывания. В этом послании он говорит, что при отборе кандидатов на сдачу экзамена на звание офицера нужно не только требовать обязательного наличия сертификата об окончании военного училища, но и обращать на служебное рвение и здравомыслие не меньше внимания, чем на глубокое знание технических дисциплин.
   Конечно же мы должны помнить, что в период, предшествовавший указу от 8 марта 1883 года, глава военного кабинета формально не был независим от военного министра, ибо был его подчиненным. Это объясняет, почему Мантейфель в своем сопроводительном письме просил фон Роона «не переносить на меморандум предвзятое мнение, которое, увы, сложилось у Вас обо мне, что я выступаю против военных училищ и технического образования, но прочесть все от начала до конца прежде, чем Вы приступите к правке». Снова и снова пытается он заверить, что его цель – всего лишь сделать так, чтобы в течение «следующих нескольких лет» в дополнение к предусмотренной законом образовательной лестнице существовал «другой путь» попадания на офицерские должности. Но он явно противоречит сам себе, добавляя, что даст возможность застраховаться в будущем от существующей тенденции использования унтер-офицеров для заполнения вакансий. Последнее, несомненно, преувеличение, вставленное, вероятно, для того, чтобы произвести впечатление на короля. Это правда, что в Баварии после революционного 1848 года не менее 250 унтер-офицеров было произведено в офицеры, но Пруссия не последовала ее примеру, и такая практика никак не заслуживала звания «существующей тенденции», даже если такое время от времени и случалось. И конечно, фраза Мантейфеля «лишь в течение следующих нескольких лет» была просто попыткой задобрить фон Роона.
   По крайней мере, Вильгельм I понял Мантейфеля правильно, и по существу все его предложения были приняты. Указ от 23 апреля 1862 года перенес на 1 октября 1865 года дату, начиная с которой нельзя будет получить допуск на экзамен на получение офицерского звания без предъявления сертификата о среднем образовании, и далее объявлял, уже без указания каких-либо сроков, что особое служебное рвение и рекомендации достаточного количества офицеров могут полностью компенсировать отсутствие специального образования. Король, таким образом, уступал искусной демонстрации решимости и возлагал ответственность за набор новых офицеров на коллективное суждение офицерского корпуса. Но при этом он не покончил с двойственностью, которая постоянно сопутствовала вопросу об образовании начиная с 1808 года, и сохранил это положение вплоть до начала Первой мировой войны и даже позднее. По сравнению с предыдущим этот указ являлся еще большей уступкой определенным настроениям в рядах офицерского корпуса, чреватой серьезными последствиями.
   Этот комплекс феодальных и провинциальных переживаний образовывал одно из многих направлений шедшей уже столетие «переоценки ценностей» – поскольку тут речь шла именно об этом. Разобраться в сути тех событий мы можем благодаря тому, что меморандум Мантейфеля был выслан для ознакомления трем генералам. Ответ одного из них (чье имя установить, к сожалению, невозможно, поскольку нет подписи или сопроводительного письма) говорит не о широте ума, но о глубоких чувствах и особенно о страстной ненависти к школам. Неизвестного критика – несомненно, это один из наиболее уважаемых генералов – больше всего раздражает положение меморандума, что кандидаты обязаны демонстрировать свой уровень образования до экзаменов, а не на самих экзаменах, как это было раньше, т. е. для того, чтобы им позволили сдавать экзамены, они должны принести сертификаты об окончании школы. Раньше, как он справедливо указывает, решение о допуске к экзаменам было всецело в руках экзаменационной комиссии, которая могла принимать во внимание не только соображения академической успеваемости; теперь же это решение принимается исключительно директорами школ. Он вообще не уверен в их объективности: они очень часто испытывают вражду или предвзятость по отношению к представителям лучших классов (под ними он понимал поместное дворянство и, вероятно, также офицеров), они также заражены деструктивным духом времени, и в придачу большинство из них – рационалисты.
   Таким образом, генерал назвал вещи своими именами. Прямо и откровенно он сказал то, что остальные думали или, по крайней мере, смутно чувствовали, как, например: «К черту культуру и все ее произведения». Уроки обычного домашнего учителя, которыми ограничивалось образование сыновей поместного дворянства и офицерства до шестнадцатилетнего возраста, конечно, признавал он, грешат предвзятостью и не обеспечивают того объема знаний, которые дает публичная школа, но они все же предпочтительней, поскольку заключают в себе все физические и моральные преимущества воспитания в «приличной» семье. Но сопротивление было бесполезно: нельзя было противостоять тенденции к увеличению влияния города, интеллектуализма и единообразия на всю сферу образования, не говоря уже о влиянии буржуазии на общественную жизнь. Следуя правилам, установленным предыдущими королями, Вильгельм I платил дань духу своего времени, но никогда не выпускал этот дух на свободу. Но тем не менее, поскольку трудно было удовлетворить увеличившиеся потребности в офицерах только за счет социально «желательных» классов (насколько позволяла их численность), то дата, начиная с которой аттестат о среднем образовании становился необходимым условием допуска на офицерский экзамен, снова была перенесена, на этот раз на 1 октября 1865 года.
   С другой стороны, год от года шло увеличение количества тех, кто приходил на экзамен недостаточно подготовленным. Сведения об экзаменах за два месяца 1868 года показывают, что из 111 претендентов 69 не имели среднего образования: либо они получили только начальное, либо вообще не посещали школу. Из этих 69 только 22 человека успешно сдали экзамен, а все, кто учился дома, получили отметку «неудовлетворительно». «Необходимо помнить, – говорится в документах по этому вопросу, – что все упомянутые выше кандидаты, которые не сдали экзамен, будут сдавать его снова, после определенного периода, во время которого они будут заниматься с репетиторами, и естественно было бы отнестись к ним с особой снисходительностью. Нельзя отрицать, что количество офицеров, не получивших формального образования, неизбежно будет расти, и это становится поводом для беспокойства». Ситуацию в определенной степени смягчал тот факт, что все большее количество молодых людей с аттестатами о среднем образовании вступали в это время в армию в качестве добровольцев без жалованья. Тем не менее соответствующий отдел военного министерства рассматривал «неоднородность образовательного уровня офицеров» как значительную проблему.
   Это привело к тому (как было заявлено в 1870 году), что отдельные командиры, «принимая кандидатов на офицерские должности, придавали больше значения глубине технических знаний, чем происхождению кандидатов и воспитанию, которое они получили дома. В результате снизилось качество офицерского корпуса и возникла потребность ввести в него для укрепления другие элементы». Это, разумеется, были те элементы, из которых «наш славный офицерский корпус состоял в былые времена, но которые, увы, стали очень редкими в списках его состава сейчас. В такой ситуации военный кабинет считает своей насущной задачей поддержание прежнего порядка в этом отношении». Разумеется, поддержанию социального состава придается гораздо большее значение, чем прекращению практики «чрезвычайного приема», которая все еще оставалась в силе.
   На самом деле военное министерство обращалось к военному кабинету за поддержкой своих намерений покончить с этими «чрезвычайными мерами», но не встретило там понимания. Министерство, тем не менее, попыталось обосновать свои предложения, ссылаясь на доклад военной экзаменационной комиссии за 1869 год. Для этой цели министерство подсчитало соотношение между «старым прусским контингентом» и всеми остальными офицерами и привело статистические данные, отражающие разницу в техническом образовании офицерского корпуса в целом и дворянства в частности. Эти таблицы были частично приведены в первой части книги. Суть противоречий между военным кабинетом и военным министерством относительно плохих и все более ухудшающихся результатов унтер-офицерских экзаменов (призванных подтвердить наличие общеобразовательной основы для дальнейшей профессиональной подготовки) заключалась в том, что кабинет относил это за счет чрезмерно высоких технических требований, принятых после 1844 года, в то время как руководители министерства придерживались совершенно противоположных взглядов и жаловались на излишнюю простоту тестов.
   

notes

Примечания

1

   Шарнхорст Герхард Иоганн Давид (1755—1813) – прусский военный деятель, генерал (1807). Окончил военную школу (1777), затем служил в ганноверской армии. С 1786 г. преподавал в военной школе артиллерию. С 1793 г. в составе ганноверских войск сражался против французов, командуя батареей. С 1801 г. в прусской армии, с 1802 г. начальник Берлинского военного училища. Во время войны с Францией в 1806 г. был начальником штаба главнокомандующего, участвовал в сражениях при Ауэрштедте и Прейсиш-Эйлау. С июля 1807 г. директор военного департамента, одновременно начальник Генштаба и председатель комиссии по реорганизации армии, с 1808 г. возглавлял военное министерство. Вместе с генералом Гнейзенау Шарнхорст провел военную реформу, в результате которой была значительно улучшена организация армии и подготовка офицеров, сокращен срок службы, создан обученный резерв и подготовлено введение воинской повинности (1813), усовершенствовано вооружение, реорганизована тыловая служба. Шарнхорст был сторонником войны против наполеоновской Франции, оккупировавшей Германию, за что по требованию Наполеона I в 1811 г. был уволен в отставку, но фактически продолжал оставаться во главе военного министерства, готовясь к борьбе с интервентами. Во время освободительной войны с наполеоновской Францией в 1813 г. был начальником штаба Силезской армии генерала Блюхера. В сражении при Лютцене (май 1813) был тяжело ранен и вскоре умер. Шарнхорст известен и как военный теоретик.

2

   Людендорф Эрих (1865—1937) – военный и политический деятель Германии, идеолог германского империализма, один из вдохновителей фашизма, генерал пехоты (1916). Окончил кадетский корпус (1881) и военную академию в Берлине (1893). С 1894 г. служил в Генштабе, в 1908—1913 гг. начальник оперативного отдела Генштаба. В 1913—1914 гг. командир 85-й пехотной бригады в Страсбурге. В начале Первой мировой войны обер-квартирмейстер штаба 2-й армии, действовавшей в Бельгии, с августа 1914 г. начальник штаба 8-й армии на Восточном фронте, с ноября начальник штаба Восточного фронта, с августа 1916 г. 1-й генерал-квартирмейстер Верховного командования германской армии. Являясь непосредственным помощником генерала Гинденбурга, Людендорф с августа 1914 г. фактически руководил действиями войск на Восточном фронте, а с августа 1916-го – действиями всех вооруженных сил Германии; насаждал в стране режим военной диктатуры, требовал беспощадного подавления любых выступлений народных масс, был сторонником наиболее варварских методов ведения войны. По настоянию Гинденбурга и Людендорфа в феврале 1917 г. Германия начала неограниченную подводную войну. Весной 1918 г. Людендорф предпринял ряд наступательных операций крупного масштаба во Франции. Авантюристическая стратегия Людендорфа, рассчитанная на одновременный разгром Советской России и стран Антанты, потерпела провал, привела к полному истощению сил германской армии и поражению Германии в войне. 26 октября 1918 г. уволен в отставку. Во время Ноябрьской революции 1918 г. в Германии бежал в Швецию. В феврале 1919 г. вернулся в Германию, был одним из организаторов Капповского путча 1920 г., имевшего целью ликвидацию Веймарской республики и установление военной диктатуры. Впоследствии сблизился с фашистами, вместе с Гитлером в ноябре 1923 г. в Мюнхене предпринял неудачную попытку фашистского переворота («пивной путч»). В 1924—1928 гг. депутат рейхстага от национал-социалистической партии. Выступал за возрождение военной мощи Германии и установление фашистской диктатуры, принимал активное участие в подготовке германского империализма ко Второй мировой войне. Один из авторов теории так называемой тотальной войны, положенной в основу военной доктрины германского фашизма.

3

4

5

6

   Бойен Леопольд Герман Людвиг (1771—1848) – фельдмаршал, военный министр. Обучался в военной школе и при этом посещал лекции Канта и Крауса. Его мысли по усовершенствованию военной науки были отмечены Шарнхорстом. В 1814 г. стал статским и военным министром. Он закончил дело Шарнхорста по реформированию прусского военного устава сообразно духу кантовской эпохи. Его делом также является создание ландвера (ополчения) и закона об обороне от 1814 года. Он прилагал немалые усилия к развитию нового прогрессивного порядка в Военной школе, будущей Военной академии. Бойен принимал участие также в развитии флота, береговой охраны и укреплении границ. В 1841 г. он наконец был представлен к званию генерала инфантерии (пехоты) и почетному званию рыцаря ордена Черного Орла. По 1847 г. являлся государственным тайным и военным министром Пруссии. В этот период произвел перевооружение сухопутной армии и поставил на вооружение капсюльные ружья. В 1847 г. ушел в отставку в звании генерал-фельдмаршала, получив при этом место гувернера дома инвалидов.

7

   Клаузевиц Карл Филипп Готлиб (1780—1831) – немецкий военный теоретик и историк. В 1792 г. был зачислен в прусскую армию юнкером, в 1793 г. принял участие в войне с Францией. В 1801 г. поступил в военное училище в Берлине. После окончания училища был назначен адъютантом к принцу Августу Прусскому, вместе с ним попал в плен к французам в войне 1806—1807 гг. В 1808 г. Шарнхорст, глава военного министерства и председатель комитета по реорганизации армии, назначил Клаузевица начальником своей канцелярии. Клаузевиц активно участвовал в подготовке к реорганизации армии и вскоре установил тесные дружеские отношения с Гнейзенау, будущим генерал-фельдмаршалом. В 1810—1812 гг. преподавал стратегию и тактику в Офицерском военном училище, начальником которого стал в 1818 г. Был одним из авторов документа, в котором выдвигалась идея войны в союзе с Россией против Наполеона. Когда в 1812 г. король Фридрих-Вильгельм III, заключив союз с Францией, направил воинские контингенты для участия в русской кампании Наполеона, Клаузевиц уехал из Пруссии и поступил на службу в русскую армию, где прошел путь от офицера связи до начальника штаба корпуса. В апреле 1814 г. вернулся на службу в прусскую армию, участвовал в битве при Ватерлоо 18 июня 1815 г. Сформулированные им стратегические принципы, необходимые для достижения победы, были с успехом применены Пруссией в войнах с Австрией в 1866 г. и с Францией в 1870 г. и легли в основу теории и практики подготовки и ведения военных действий многих других государств. В 1818—1830 гг. Клаузевиц был директором Всеобщего военного училища. Умер Клаузевиц в Бреслау 16 ноября 1831 г. Клаузевиц – автор книги «О войне», получившей широкую известность.

8

   Франкфуртское национальное собрание 1848—1849 гг., франкфуртский парламент – обще германское национальное собрание, созванное в период революции 1848—1849 гг. с целью объединения страны и выработки конституции. Открылось 18 мая 1848 г. во Франкфурте-на-Майне. Из-за колебаний либерально-буржуазного большинства собрания, а также нерешительности и непоследовательности левого крыла собрание не сумело решить основной вопрос революции – объединение страны. Лишь в марте 1849 г., когда реакция уже победила в Пруссии и Австрии, франкфуртский парламент завершил выработку половинчатой конституции, в соответствии с которой германские государства должны были составить федерацию, но не сумел провести ее в жизнь. Вскоре австрийское и прусское правительства отозвали своих депутатов из Франкфурта; вслед за ними собрание покинули также либеральные депутаты других государств.
   Депутаты левого крыла перенесли заседания в Штутгарт; 18 июня 1849 г. парламент был разогнан.

9

   Вильгельм I – второй сын Фридриха-Вильгельма III. Он не считался претендентом на престол и поэтому получил чисто военное образование. С 1814 г. служил в армии, сражался против Наполеона, а затем стал превосходным дипломатом, участвуя в дипломатических миссиях после 1815 г. В 1848 г. он успешно подавил восстание против своего старшего брата короля Фридриха-Вильгельма IV. 2 января 1861 г. Фридрих-Вильгельм IV умер, и Вильгельм взошел на трон как Вильгельм I Прусский. Он назначил Отто фон Бисмарка премьер-министром. Именно Бисмарк реально управлял политикой, как внутренней, так и внешней.

10

   Шлиффен Альфред фон (1833—1913) – германский военный деятель, генерал-фельдмаршал (1911). Окончил офицерское училище (1853) и военную академию (1861). В качестве офицера Генштаба участвовал в Австро-прусской войне 1866 г. и Франко-прусской войне 1870—1871 гг. С 1884 г. начальник отдела германского Генштаба, в 1891—1905 гг. начальник Генштаба. С 1906 г. в отставке. Один из идеологов германского милитаризма. Автор германского плана Первой мировой войны. Будучи последователем К. Клаузевица и X. Мольтке Старшего, Шлиффен отстаивал идею быстротечной войны, окружения армий противника путем стратегического охвата и разгрома его в большом генеральном сражении. Шлиффен преувеличивал роль полководцев в войне, отрицал возможность фронтального прорыва. Его взгляды оказали большое влияние на формирование германской военной мысли в межвоенный период 1918—1939 гг.

11

12

13

14

15

   Штейн Генрих Фридрих Карл (1757—1831) – барон, немецкий государственный деятель. С начала 1780-х гг. занимал ряд важных постов в горной промышленности Вестфалии. В 1804—1807 гг. министр прусского правительства. Выдвинутая им идея широких государственных реформ натолкнулась на сопротивление короля и его окружения. В обстановке, сложившейся в Пруссии после поражения прусской армии в Йена-Ауэрштедтском сражении 1806 г., был поставлен (октябрь 1807) во главе прусского правительства; вопреки сопротивлению реакционно настроенного юнкерства провел ряд буржуазных преобразований (см. Штейна – Гарденберга реформы). В ноябре 1808 г. под давлением Наполеона I, опасавшегося усиления Пруссии, уволен в отставку. Вынужденный покинуть Пруссию, поселился в Праге, а в мае 1812 г. по приглашению русского царя Александра I прибыл в Россию. Разработал план подготовки всеобщего восстания против наполеоновского господства в Германии. Возглавил Комитет по немецким делам (Немецкий комитет) – независимую от германской монархии организацию, сыгравшую важную роль в борьбе за освобождение Германии от наполеоновского ига. В 1813—1814 гг. руководил центральной комиссией по управлению освобожденными территориями Германии. Отстаивал идею создания национального германского государства. С наступлением реакции в Германии отошел от политической деятельности. С 1827 г. член прусского Государственного совета.

16

комментариев нет  

Отпишись
Ваш лимит — 2000 букв

Включите отображение картинок в браузере  →