Интеллектуальные развлечения. Интересные иллюзии, логические игры и загадки.

Добро пожаловать В МИР ЗАГАДОК, ОПТИЧЕСКИХ
ИЛЛЮЗИЙ И ИНТЕЛЛЕКТУАЛЬНЫХ РАЗВЛЕЧЕНИЙ
Стоит ли доверять всему, что вы видите? Можно ли увидеть то, что никто не видел? Правда ли, что неподвижные предметы могут двигаться? Почему взрослые и дети видят один и тот же предмет по разному? На этом сайте вы найдете ответы на эти и многие другие вопросы.

Log-in.ru© - мир необычных и интеллектуальных развлечений. Интересные оптические иллюзии, обманы зрения, логические флеш-игры.

Привет! Хочешь стать одним из нас? Определись…    
Если ты уже один из нас, то вход тут.

 

 

Амнезия?   Я новичок 
Это факт...

Интересно

Бактерии, случается, подцепляют вирусы.

Еще   [X]

 0 

Канарис. Руководитель военной разведки вермахта. 1935-1945 (Абсхаген Карл Хайнц)

Среди многочисленных публикаций, посвященных адмиралу Вильгельму Канарису, книга немецкого историка К. Х. Абсхагена выделяется попыткой понять и объективно воспроизвести личность и образ жизни руководителя военной разведки вермахта и одновременно видного участника немецкого Сопротивления.

Год издания: 2006

Цена: 69.9 руб.



С книгой «Канарис. Руководитель военной разведки вермахта. 1935-1945» также читают:

Предпросмотр книги «Канарис. Руководитель военной разведки вермахта. 1935-1945»

Канарис. Руководитель военной разведки вермахта. 1935-1945

   Среди многочисленных публикаций, посвященных адмиралу Вильгельму Канарису, книга немецкого историка К. Х. Абсхагена выделяется попыткой понять и объективно воспроизвести личность и образ жизни руководителя военной разведки вермахта и одновременно видного участника немецкого Сопротивления.
   Книга вводит в обширный круг общения руководителя абвера, приоткрывает малоизвестные страницы истории Европы 30—40-х годов двадцатого века.


Карл Хайнц Абсхаген Канарис. Руководитель военной разведки вермахта. 1935–1945 гг

   Мои так называемые преступления – всего лишь фантазии глупцов. Нужно ли умному человеку преступать закон? Преступление – это вспомогательное средство политических простофиль… У меня были слабости, быть может, даже пороки, но преступления?!
Талейран в беседе с поэтом Ламартином

Предисловие

   Вероятно, ни о какой другой известной личности времен Второй мировой войны не говорилось и не писалось так много противоречивого и неверного, как о главе военной разведки германского вермахта адмирале Вильгельме Канарисе. Ему посвящены сотни статей в немецких и зарубежных газетах и журналах, ему отводится важное место во многих книгах, опубликованных после войны. Но если непредвзято изучить всю эту обширную литературу, то можно убедиться, что правдивый образ шефа абвера как человека и государственного деятеля все еще не создан.
   Типичной для массы посвященных Канарису печатных изданий следует считать книгу эмигрировавшего из Германии журналиста Курта Зингера под названием «Шпионы и предатели Второй мировой войны», опубликованную в США и в Швейцарии. Типичной она является из-за той бесцеремонности, с какой автор на трехстах страницах жонглирует фактами. Если верить Зингеру, почти за все, в чем обвиняют Гитлера, Геринга, Гиммлера, Гейдриха, Верховное командование вермахта и Генеральный штаб, ответственность несет только или в первую очередь Канарис, который к тому же якобы мог по своему усмотрению распоряжаться не только гестапо, но и целыми армиями и авиаэскадрильями. Читая сочинение Зингера, невольно приходишь к заключению, что Канарис в Третьем рейхе обладал не меньшей властью, чем сам Гитлер. Довольно серьезный английский ученый, профессор Тревор Роупер в своей книге «Последние дни Гитлера» называет Канариса сомнительным политическим интриганом, под чьим бездарным руководством абвер влачил паразитическое существование. Очевидно, Роуперу – при всем моральном осуждении – больше импонирует не абвер, а шпионско-террористическая организация Шелленберга. Из зарубежных авторов наиболее справедливую оценку шефу абвера дал бывший начальник французской контрразведки генерал Л. Риверт в статье, опубликованной в «Revue de defense nationale», в которой он довольно резко раскритиковал Курта Зингера. В ней генерал, безусловно настоящий профессионал, с рыцарской любезностью отдает должное личным и деловым качествам адмирала Канариса.
   Естественно, имя Канариса встречается в многочисленных публикациях, принадлежащих перу участников немецкого движения Сопротивления. Появляется оно в разных контекстах и в дневнике Ульриха фон Хасселя, вышедшего в свет под названием «Другая Германия». В своем сочинении «До горького финала» другой участник движения Сопротивления, Гивиус, описывает несколько эпизодов, в которых Канарис играет определенную роль, и признает, что адмирал никогда не оставлял его в беде. Рудольф Пехель в книге «Немецкое Сопротивление» подчеркивает значение Канариса как противника Гитлера, выражает несогласие с несправедливыми обвинениями в адрес Канариса, проистекающими скорее из незнания подлинных обстоятельств, и указывает на настоятельную необходимость нарисовать правдивый портрет этого человека.
   Непостижимым образом Канарису была уготована судьба со всех сторон подвергаться нападкам и оскорблениям. Если одни представляют его шпионом, честолюбцем и жестоким милитаристом, то другие – в том числе и бывшие сослуживцы адмирала – считают его предателем, который, по их мнению, нанес вермахту и немецкому народу кинжальный удар в спину.
   Искренне стремясь быть объективным, я попытался правдиво описать жизненный путь и нарисовать выразительный портрет Вильгельма Канариса. Я старался развеять ложный ореол, которым наделили его сочинители шпионских и криминальных историй, и изобразить его симпатичным человеком, мужественным офицером, истинным патриотом, остающимся при этом европейцем и гражданином мира, каким я знал его лично и каким он предстал передо мной в ходе изучения обширного материала, собранного мною в последние годы.
   Познакомился я с Канарисом довольно поздно, весной 1938 г., и мои встречи с ним сводились к редким, но весьма оживленным разговорам в узком кругу, во время которых всякий раз очень откровенно обсуждалась внешнеполитическая ситуация. Этих контактов оказалось вполне достаточно, чтобы распознать такие присущие адмиралу качества, как широта кругозора, удивительная способность к быстрому восприятию взаимосвязей, глубокое знание положения дел в других государствах и особенно в Англии, умение давать здравые политические оценки, сдержанный юмор. Однако свое право на изложение биографии Канариса я обосновываю не мимолетными личными встречами с ним, а беседами со множеством людей, близко соприкасавшихся с адмиралом по службе и в частном порядке и поделившихся со мной не только своими воспоминаниями и впечатлениями, но и предоставившими в мое распоряжение большое количество писем и деловых бумаг.
   Очень жаль, что утрачен важный, предназначенный потомкам документ, в котором Канарис объясняет, почему он поступал именно так, а не иначе. Имеется в виду дневник, который он вел очень тщательно. После отстранения Канариса весной 1944 г. от руководства абвером значительную часть записей спрятал в надежном месте преданный ему офицер. Когда попытка переворота не удалась и этот офицер сам стал жертвой репрессий, его вдова, опасаясь, что в результате пыток и шантажа дневник может попасть в руки гестапо и дать основания для преследования других участников Сопротивления, все записи уничтожила. Дневник существовал в единственном экземпляре. Сперва Канарис делал записи собственноручно, а с лета 1939 г. текст под диктовку печатала в одном экземпляре его секретарша. Иногда Канарис разрешал своему сотруднику Остеру копировать наиболее интересные места для собственных мемуаров. Через несколько недель после 20 июля 1944 г. эти записи вместе с другими бумагами Остера были обнаружены в одном из сейфов в Цоссене. Среди них находились многочисленные описания подлостей и нелепостей, совершенных национал-социалистским режимом, а также планы его свержения и заметки, касающиеся движения Сопротивления. Помимо бумаг Остера, гестапо нашло дневники Канариса, относящиеся к периоду с марта 1943 г. по июль 1944 г. Согласно показаниям представителей высшего руководства службы безопасности (СД) на процессе в Нюрнберге, эти дневники незадолго до крушения Третьего рейха переправили в Австрию в замок Миттерштиль, где в начале мая 1945 г. сожгли. Уцелели лишь отрывочные сведения: Канарис изредка позволял некоторым начальникам отделов кое-что выписывать из своего дневника для служебных хроник. Только благодаря этому появилась возможность процитировать отдельные мысли Канариса в предлагаемой читателю книге.
   Прежде чем взяться за перо, мне, как уже упоминалось выше, пришлось побеседовать с многими людьми, близко знавшими Канариса в разные периоды его жизни. С теми же, с кем по разным причинам мне не довелось встретиться лично, я вел оживленную и временами довольно обширную переписку. К сожалению, моим изысканиям препятствовало то печальное обстоятельство, что немало доверенных лиц адмирала, во время войны работавших вместе с ним, после 20 июля 1944 г. разделили его трагическую судьбу. Другие были убиты в боях.
   Все опрошенные мною бывшие работники абвера говорили о своем шефе с глубоким уважением. Даже те, кто критически оценивал некоторые аспекты служебной или политической деятельности Канариса, отзывались с похвалой о его человеческих качествах. Многие называли его своим другом, а кто помоложе – наставником. При этом обнаружился чрезвычайно любопытный феномен: большинство моих собеседников и корреспондентов вполне серьезно уверяли, что пользовались безграничным доверием адмирала. Но чем дальше я продвигался в своем исследовании, тем яснее становилось: как раз люди, действительно близко знавшие Канариса и тесно с ним работавшие, хорошо сознавали, что им дано распознать лишь малую часть его истинной сути и мотивов поведения. Ближайшие доверенные лица прекрасно понимали, что Канарис никому не раскрывался до конца. По этой причине, видимо, у каждого из моих собеседников сохранилось свое собственное, не похожее на другие представление о бывшем шефе. Из моих разговоров со старыми друзьями и соратниками адмирала у меня сложился совершенно иной, отличный от прежнего образ Канариса. И передо мной встала нелегкая задача: из множества впечатлений об адмирале, воспринятых с разных ракурсов и при различном освещении, создать целостную и рельефную картину. Если бы я не помнил – пусть мимолетного – впечатления, какое произвела на меня эта многогранная личность, то сложность взятой на себя миссии могла бы привести в отчаяние. Во всяком случае, я должен признаться, что образ Вильгельма Канариса, созданный мною в меру своих знаний и способностей, является всего лишь эскизом. Я старался изобразить его как можно правдивее, насколько позволяли условия. Чтобы не испортить содержание книги разного рода анекдотичным материалом, мне пришлось ограничиться лишь фактами, существенными для характеристики адмирала Канариса, и отказаться от использования некоторых достоверных и весьма забавных эпизодов.
   К. X. А.

Часть первая
И гордо реет флаг

Пролог

   Время действия – на рубеже столетий. Век XIX отправляется на покой, грядет XX. И это не просто очередная пауза, которая в результате произвольного деления времени человечеством наступает через каждую сотню лет. С началом нового века целая эпоха уходит в небытие. Однако люди склонны не замечать, что началась новая эра, не хотят понять, что с XIX столетием кануло в прошлое буржуазное общество гуманистического либерализма с его оптимистическими взглядами на мир, со слепой верой в бесконечный прогресс человечества, с неудержимой предприимчивостью и ложным ощущением безопасности, с его терпимой формой национализма… Люди этого не замечают. Смутные подозрения некоторых, что не все так гладко, подавляющее большинство сограждан не мучают; это в одинаковой мере относится к ведущим и к ведомым, к умным и глупцам. Даже сам Освальд Шпенглер только тогда предает гласности свое давно составленное пророчество конца света, когда устои буржуазного существования, характерного для XIX века, уже потрясла первая крупная катастрофа.
   Детей прошедшего столетия, которые еще хорошо помнят старый мир, это потрясение лишило всех материальных и нравственных ценностей, приобретенных в молодые годы, но только не унаследованного от предков оптимизма. Их время умерло, но они этого не знают, они живут, демонстрируя удивительную жизнеспособность. Им не верится, что привычная система мироздания, с которой они познакомились в юности, навсегда канула в Лету. Два десятилетия подряд пытаются они снова и снова склеить обломки разбитого жизненного уклада. Не обескураженные неудачами, упорно идут они назад к нормальному, как им представляется, порядку вещей, не желая понять, что нормы бытия, которые имеются в виду, утратили свое значение, а новое содрогающееся в предродовых схватках общество – им чуждое и враждебное – еще не родилось. А потому останутся тщетными все их усилия и стремления, но, быть может, они все-таки сообразят – одни раньше, другие позже, – что наступила новая эра, и попытаются начать с чистого листа.

Глава 1
Состоятельное семейство

   Вильгельм Канарис родился в зажиточной семье. Убранство родительского дома свидетельствовало если не о богатстве, то о солидном достатке. Здоровый мальчик, появившийся на свет 1 января 1887 г. в местечке Аплербек (округ Дортмунд), был самым младшим из троих детей директора металлургического завода Карла Канариса и его супруги, Августы Амелии, урожденной Попп. Значительную часть своего детства Вильгельм Канарис провел в большом доме, расположенном в Дуйсбург-Хохфельде, куда семья переехала через несколько лет после его рождения. Здесь жизнерадостный мальчик имел все, о чем только может мечтать и чего желать ребячье сердце. Громадный сад вокруг дома был идеальным местом для детских игр в индейцев. В кустах можно было прятаться, а на высокие деревья – взбираться. На собственной теннисной площадке Вильгельм рано освоил эту игру, и до конца жизни она оставалась любимым занятием в редкие часы отдыха. Мальчик рос в дружной семье, родители его баловали. Отец, человек по натуре суровый и сдержанный, не раз смеялся над шутками и неожиданными выходками самого младшего из детей, своего любимца. «Где бы ни оказался Вильгельмхен, оттуда всегда слышался смех», – рассказывала сестра, которая, будучи старше на четыре года, постоянно заботилась о младшем брате. Мать тоже не могла устоять перед обаянием сына и с трудом сохраняла серьезное выражение лица, когда Вильгельм в ответ на ее осуждающий взгляд говорил: «Мама, сейчас твои глаза похожи на рентгеновские лучи».
   В 1893–1896 гг. Вильгельм посещал подготовительную школу при реальной гимназии в Дуйсбурге, затем на Пасху поступил в младший класс. Проделывать длинный путь в школу пешком юному ученику не было нужды: туда доставлял его принадлежавший семье экипаж, который в полдень забирал его и привозил домой. С кучером у Вильгельма сложились отличные отношения. Когда в погожие летние дни семья в полном составе выезжала на природу, мальчик садился рядом с кучером и дорогой развлекал все общество своими оригинальными выдумками. Ему также приходилось быть и кучером. Еще в раннем возрасте Вильгельм, получив в подарок козла, научил его возить небольшую тележку, на которой разъезжал по саду. Когда мальчику исполнилось пятнадцать лет, отец подарил ему верховую лошадь. Так Вильгельм увлекся верховой ездой и со временем стал отличным наездником. На протяжении всей своей жизни он использовал любую возможность, чтобы проскакать на коне. Вильгельм любил лошадей – да и вообще животных – и умел с ними обращаться. Чуткий и ласковый подход помогал ему справляться даже с самыми норовистыми конями. Достаточно рано у него развилась, если можно так выразиться, «лошадиная интуиция».
   Еще малышом Вильгельм демонстрировал удивительную наблюдательность и стремление докопаться до сути вещей, то есть способности, из-за которых он впоследствии, служа на флоте, получил прозвище «глазастый»[1], что, видимо, и предопределило его будущую карьеру в качестве руководителя разведки. Ничто не ускользало от внимания мальчугана. Сопровождая свои наблюдения соответствующими комментариями, он не раз приводил взрослых в смущение.
   Общая атмосфера, царившая в родительском доме и в тех кругах, в которых семейство Канарис вращалось, естественно, играла большую роль в формировании характера подростка. Оба родителя были людьми верующими, но не придерживались строго религиозных обрядов и не принадлежали к ревностным посетителям церкви. Предки Канариса были католиками, но, когда дедушка Вильгельма женился на протестантке, он принял ее веру. Хотя мать Вильгельма выросла в семье евангелистов, она скорее была расположена к католицизму. В церковь семья ходила только по большим религиозным праздникам, как это было принято у протестантов во времена модной либеральной теологии. Детей же воспитывали в духе христианских заповедей и непоколебимой веры, что жизнь человеческая во власти Небесных сил. Воспитывали в первую очередь не поучительными речами и наставлениями, а личным примером. Вильгельм Канарис всю свою жизнь был глубоко религиозным человеком, не отдавая предпочтения какой-нибудь конкретной конфессии. Позднее, уже будучи зрелым мужем, он часто посещал с двумя своими дочерьми евангелическую церковь в Далеме. Однако в последние, наиболее тяжелые годы жизни его сильнее притягивала мистическая атмосфера католических соборов; видимо, все-таки сказывалось материнское влияние.
   Оба родителя Вильгельма были людьми высокоодаренными, с разносторонними интересами и широкими знаниями. Такой смышленый ребенок, как Вильгельм, мог почерпнуть много полезного из бесед со взрослыми во время, когда юный пытливый ум начинает критически воспринимать окружающий мир. То был период правления кайзера Вильгельма II и бурного развития экономики. В Рурском промышленном районе закладывались новые шахты, возводились более мощные доменные печи, строились металлургические заводы. Совсем еще молодой германский рейх за короткий срок превратился в ведущее индустриальное государство Европы. Быстро развивалась внешняя торговля, увеличивался военный флот, одетый в броню, выкованную в Руре. Колониальная политика Германии будоражила воображение в первую очередь молодежи.
   Разумеется, все в доме Канариса были патриотами. Отец буквально преклонялся перед Бисмарком. В конфликте между старым канцлером и молодым и неопытным кайзером его симпатии целиком и полностью принадлежали основателю рейха. Вообще же в семье о политике говорили мало; пожалуй, только перед выборами в рейхстаг или по поводу каких-либо чрезвычайных событий слышали дети, как родители в разговорах между собой или с гостями затрагивали политические темы. При этом с выражением неодобрения упоминались разные имена: прогрессивного деятеля Евгения Рихтера, например, или социал-демократа Августа Бебеля. Сами взрослые Канарисы причисляли себя к национал-либералам, чья партия в то время доминировала в Рурском промышленном бассейне, опережая центристов, к которым принадлежало большинство промышленников-католиков. Смычка индустриальных магнатов с прусскими консерваторами произойдет лишь позднее.
   Промышленное сообщество, в котором рос и воспитывался Вильгельм Канарис, не хотело иметь с социализмом ничего общего из-за пропаганды его сторонниками идей интернационализма и классовой борьбы. То были еще золотые времена ничем практически не ограниченной предпринимательской инициативы. Хотя владельцам предприятий волей-неволей приходилось мириться с существованием профсоюзов, они тем не менее считали себя настоящими хозяевами в стране, не лишенными, правда, патриархального чувства социальной ответственности. Часто наблюдавшееся быстрое – за несколько поколений – продвижение от наемного рабочего до заводчика или фабриканта препятствовало развитию в среде промышленников классового высокомерия. Классовая непримиримость пропагандировалась в низах и смогла пустить корни в западногерманском индустриальном районе лишь после того, как в местный состав кадровых рабочих влились «чуждые» элементы, переселившиеся из восточных областей.
   Следы влияния этого окружения можно обнаружить в последующей биографии Канариса. Он навсегда сохранил неприязнь к марксизму, особенно к его крайним формам, но вместе с тем унаследовал глубокое чувство социальной ответственности, которое сопровождало его при переходе из гражданской в военную среду и выражалось в заботливом отношении к подчиненным любого ранга. Канарис не испытывал ни сословного высокомерия, ни классовой неприязни, а потому после революции 1918 г. легко общался с представителями любых партий, в том числе партии пролетариата. Поэтому его выступление против Гитлера было обусловлено более глубокими причинами, чем простое неприятие выскочки – «ефрейтора».
   В семье Канариса военные традиции отсутствовали. Насколько можно было восстановить родословную – а нам удалось проследить ее вплоть до XVI столетия, – мы не отыскали среди предков адмирала ни одного боевого солдата. Типичные буржуа. Дедушка со стороны отца служил регентом на горном предприятии в окрестностях города Брилона в чине королевского горного советника. Заглянув еще дальше в прошлое, мы обнаружили множество чиновников, камеррата, одного директора льняной мануфактуры, несколько купцов, мастеровых и юристов. Родственники по матери жили в районе города Кобурга. Дедушка был главным лесничим Саксонского герцогства. Среди более далеких предков с этой стороны сельский элемент представлен сильнее, чем по отцовской линии. Углубившись еще немножко в прошлое, мы встретим в числе почтенных дам имена двух барышень: фон Поллгейм и фон Триеш или Дриеш, чьи фамилии указывают на их аристократическое происхождение. Однако это никак не меняет общего буржуазного характера генеалогического древа семейства Канарис. Даже при всей безудержной фантазии невозможно причислить адмирала Канариса к представителям помещичьей или военной касты, как иногда трактуется в некоторых произведениях, посвященных шефу военной разведки.
   Чужеземное звучание фамилии Канарис послужило поводом к многочисленным спекуляциям относительно происхождения ее носителя. Даже Ганс Бернд Гизевиус, который должен бы знать истину, в своей книге «До горького финала» именует Канариса «маленьким левантинцем». Часто немецкого адмирала принимали за потомка или близкого родственника известного героя национально-освободительной борьбы и в последующем греческого премьер-министра Константиноса Канариса. Согласно вполне достоверным сообщениям, сам кайзер Вильгельм II на полях доклада тогдашнего командира подводной лодки Вильгельма Канариса о потоплении вражеского транспорта сделал пометку: «Это потомок греческого борца за освобождение?» Как это ни парадоксально, но члены семьи будущего адмирала какое-то время были уверены, что являются родственниками отважного грека. На рубеже веков в буржуазных семьях еще не было принято интенсивно изучать историю собственного происхождения. Канарисы, конечно, сознавали чужеземное звучание своей фамилии и считали, что, должно быть, в очень давние времена их предки откуда-то переселились в Германию. Схожесть имен позволяла предположить некое родство с греческим героем. В начале нового столетия отец и мать Канариса воспользовались своей поездкой в Грецию, чтобы посетить «родственников» в Афинах, принявших их очень радушно. Родители даже приобрели копию статуи героического «предка», воздвигнутой в Афинах, и отослали ее в Дуйсбург, где она заняла почетное место в доме директора металлургического завода. Можно не сомневаться, что рассказы о великих делах знаменитого «родственника» не только окрыляли живое воображение молодого Вильгельма Канариса, но и укрепили его в решимости стать морским офицером и совершать подвиги. И после, когда Канарис все точно знал о своем происхождении и уже нисколько не сомневался, что в его жилах нет ни капли греческой крови, он со свойственным ему добродушным юмором подшучивал над своими греческими корнями. Цветная гравюра с изображением Константиноса Канариса висела в его доме в Шлахтензее, и он охотно показывал ее своим гостям.
   Позднее Вильгельм Канарис много внимания уделял изучению семейной родословной. Проведенное по его поручению исследование помогло точно установить, что его далекий предок, Томас Канарис, в последнем десятилетии XVII века переселился с братьями из Салы (местечко близ итальянского озера Комо) в Германию и проживал в Бернкастель-Кусе, где женился на дочери приехавшего из этой же местности итальянца Пурицелли. Вообще итальянские иммигранты, которых тогда было много на западе и юге Германии (достаточно вспомнить имена Караччиоло, Брентано и т. п.), еще долгое время держались вместе. Прапрадед адмирала камеррат Франц Канарис в 1789 г., примерно через сто лет после переезда упомянутого родоначальника Томаса Канариса, вступил в брак с Джоанеттой, дочерью доктора юридических наук Фридолина Мартиненго, служившего в верховном суде. Различные ветви генеалогического древа семейства Канарис в Германии подробно описаны Петером Гебхардтом в книге, изданной в частном порядке и снабженной таблицами и схемами. В ней также отражена отцовская линия в Италии до 1506 г., когда в документах упоминается некий Гаспар Канарис. Не исключено, что эта линия может быть продолжена до XIV века, поскольку соответствующие записи имеются и в миланских архивах. Книга подготовлена по инициативе Вильгельма Канариса. В первый день 1942 г. адмирал получил от полковника (впоследствии генерала) Чезаре Аме, тогдашнего шефа военной информационной службы итальянского главного командования, роскошно изданный труд о родословной семейства Канарис-Канаризи с факсимильными отпечатками документов, содержащих сведения о представителях различных ветвей уважаемого в Северной Италии рода и с фотографиями принадлежавших им с давних пор домов и других владений.
   В упоминавшейся выше книге Гебхардта, между прочим, говорится, что полностью отрицать всякую связь между немецкими и греческими Канарисами не стоит, хотя речь не идет о наличии родственных уз между Вильгельмом Канарисом и греческим борцом за свободу. Просто греческие Канарисы тоже являются выходцами из Северной Италии, избравшими новым местом жительства остров Псара в Эгейском море. Как видно, все члены рода Канарисов испокон веков испытывали непреодолимую тягу к перемене мест. Любопытно, что и среди предков Наполеона I была одна женщина по фамилии Канарис. Как выяснил Гебхардт, дедушка императора, Джузеппе Буонапарте, состоял в браке с Марией Саверией Паравичини, чья мать Николета была урожденная Канарис. Поскольку Паравичини происходят из Северной Италии и некоторые представители семейства жили у озера Комо, не исключено, что Николета Канарис и Вильгельм Канарис – отпрыски одной династии.
   Устранив всякие сомнения относительно итальянских корней семьи Канариса, можно заметить, что за двести лет пребывания на немецкой земле – а именно столько прошло до рождения Вильгельма Канариса – она полностью ассимилировалась. Если взглянуть на схему родословной, то легко заметить, что среди предков адмирала значительно больше немцев, чем итальянцев. И тем не менее некоторыми удивительными качествами своего многогранного характера он обязан именно этим итальянским предкам: странным сочетанием безудержной фантазии с невероятным пониманием реальностей, сдержанным, иногда даже мрачным юмором, порой похожей на тоску по родине любовью к странам Средиземноморья – Испании, Италии, Греции – и интуитивным пониманием образа мыслей латинских народов. Еще одно качество адмирала напоминало о когда-то покинутых солнечных широтах – неизменная потребность в тепле и почти болезненное отвращение к холоду, побуждавшее его даже в жаркие дни выходить на улицу в пальто.
   В реальной гимназии Вильгельм Канарис зарекомендовал себя прилежным и любознательным учеником. Довольно рано проявилась его способность к усвоению иностранных языков, и по своим знаниям английского и французского он значительно опережал большинство остальных школьников. Любил читать, предпочитая историческую тематику и книги, расширявшие его познания о чужих странах. Благодаря своей феноменальной памяти Вильгельм легко запоминал и классифицировал прочитанное, чтобы, когда необходимо, вновь воскресить нужные сведения. И в более поздние годы любившие дядю Вильгельма племянники по-прежнему боялись его «всезнайства», которое могло привести в смущение всякого менее одаренного человека.
   Как мы уже убедились, у родни Канариса не было никаких офицерских традиций. Кроме того, в общественных кругах, тесно связанных с бурно развивающейся экономикой, карьера профессионального военного не пользовалась популярностью. Руководители промышленного производства с известным предубеждением относились к помещичьим отпрыскам в армии, а офицеры из аристократов величали промышленников «торгашами» и «слесарями». Владельцы индустриальных предприятий не сомневались в необходимости иметь сильное войско для обеспечения безопасности рейха; их сыновья по возможности проходили службу в «хороших» полках и становились офицерами резерва. Отец Вильгельма сам дослужился в немецких саперах до старшего лейтенанта резерва и высоко ценил дисциплину и порядок. Однако серьезных глав семей, приученных самостоятельно зарабатывать на жизнь и точно все рассчитывать наперед, ничуть не соблазняла «малодоходная» офицерская карьера как пожизненная профессия для собственных сыновей. Благосклоннее, чем офицерский корпус сухопутных войск, общество воспринимало командный состав военно-морского флота, где не столь явственно давали себя знать «феодальные» пережитки и сословные предрассудки. И все-таки отец колебался, не зная, стоит ли одобрить стремление младшего сына служить в морском флоте. Не успев принять окончательного решения относительно выбора профессии для Вильгельма, отец, еще не старый (ему исполнилось только 52 года), внезапно умер от сердечного приступа осенью 1904 г., находясь на лечении в Бад-Наухейме. Следующей весной Вильгельм окончил реальную гимназию в Дуйсбурге, успешно сдав экзамен на аттестат зрелости. Мать не препятствовала его желанию стать морским офицером, и 1 апреля 1905 г. Вильгельм Канарис поступил в Киле в Королевский морской корпус.

Глава 2
Молодой офицер

   Обучение в морском корпусе требовало от будущих морских офицеров значительных физических и умственных усилий. За короткий общевойсковой подготовкой на суше следовало девятимесячное заграничное плавание на учебном судне сначала по северным морям, а затем по Средиземному морю или в водах Атлантического океана, омывающих Вест-Индию. В 1905 г. в качестве учебных судов использовались парусные фрегаты, дополнительно оснащенные вспомогательными двигателями. Помещения для кадет были довольно примитивными, морская служба – суровой и утомительной. Физические нагрузки перемежались с теоретическими занятиями. Изучали навигацию, разные виды вооружений, а также приобретали другие, необходимые для будущих флотских офицеров знания. Невысокого роста, худощавый, Канарис оказался достаточно сильным и выносливым, чтобы справляться со всеми обязанностями. От природы высокоодаренный и сообразительный, он легко усваивал теорию, без труда выдерживая любые экзамены. Испытывая отвращение к так называемой шагистике, Вильгельм тем не менее умел подавлять это чувство и вел себя так, чтобы не вызывать нареканий со стороны своего начальства. Один из бывших товарищей Вильгельма, знавший его еще в первые годы службы в морском корпусе, рассказывал, что уже тогда у Канариса проявлялись личные качества, которые впоследствии стали отличительными чертами его характера. Он, по словам собеседника, быстро все усваивал, не торопился с выводами и редко выходил из себя. И верно, на протяжении всей жизни Канариса отличали естественная сдержанность и умеренность во всем. Не следует, однако, думать, что он был скрытным человеком и честолюбцем. Напротив, Вильгельм зарекомендовал себя хорошим товарищем, охотно участвовал в юношеских проказах, которые свойственны молодежи 16–20 лет, испытывающей естественную потребность дать выход накопившейся энергии. Ему доставляли удовольствие веселые морские «байки», независимо от того, слушал ли он или рассказывал сам. Другими словами, при первом же выходе из тесного семейного круга в большой внешний мир успешно прошел проверку на пригодность присущий Вильгельму юмор. Этот неброский, лукавый юмор и постоянная готовность прийти на помощь всякому попавшему в беду, вероятно, в какой-то мере предопределили, что Канарис в своей «команде» скоро стал одним из тех, кому принадлежала не совсем четко очерченная, но ведущая роль, как это обыкновенно бывает в любой учебной группе кадет, среди молодых офицеров или студентов и вообще в каждом коллективе молодых людей.
   После окончания морского кадетского корпуса и присвоения звания морского фенриха теоретическое и практическое обучение Вильгельм продолжил в стенах морского училища, расположенного также в Киле. Снова тренировки с различными видами вооружений, затем, с осени 1907 г., служба на крейсере «Бремен», который курсировал в водах Западной Атлантики вдоль берегов Центральной и Южной Америки. Через год Канарису присвоили звание лейтенанта и назначили адъютантом командира корабля. В то время, как и ныне, революции и военные перевороты были в странах Латинской Америки обычным явлением, повседневной пищей политического бытия. Корабли крупных морских держав должны были заботиться о том, чтобы в частых вооруженных конфликтах не пострадали их экономические интересы, и о защите жизни и имущества своих граждан. С позиций адъютанта командира Канарис имел широкие возможности изучать политическую подоплеку всех этих событий, и, воспользовавшись предоставившимся шансом, он основательно познакомился с историей, культурой и особенностями общественной жизни испано-американского мира. Здесь Канарис сделал первые шаги в познании испанского языка, которым потом владел в совершенстве. Тогда же он приобрел первые навыки искусства обращения с людьми и ведения дипломатических и квазидипломатических переговоров. Благодаря свойственному ему такту и тонкому чутью Канарис добился хотя и небольших, но все же заметных успехов на политическом поприще, и неудивительно, что однажды молодой лейтенант не без известной гордости прикрепил себе на грудь орден Боливара, которым его наградило одно южноамериканское правительство.
   Позднее некоторые сослуживцы Канариса утверждали, что из него якобы так и не получился настоящий морской офицер, что он был не столько моряком, сколько политическим интриганом. Как заявил Дёниц, давая показания перед международным военным трибуналом в Нюрнберге, Канарис вовсе не походил на остальных флотских офицеров, и он, Дёниц, ему не доверял. Высказывания офицеров, близко знавших Канариса перед Первой мировой войной и во время ее, звучат совсем иначе. По их словам, Канарис не принадлежал к числу бесшабашных сорвиголов, его трезвый рассудок сдерживал эмоции; прежде чем что-то предпринимать, он всегда оценивал степень риска, но если признавал какие-то меры необходимыми, то действовал решительно.
   С крейсера «Бремен» Канариса перевели вахтенным начальником на торпедный катер в Северном море. Служба на этом маленьком судне была трудной и даже в мирное время – опасной. Ее справедливо считали высшей школой морского искусства. Как оказалось, Канарис абсолютно невосприимчив к морской болезни, которая на торпедном катере в плохую погоду не щадила даже бывалых моряков.
   Осенью 1912 г. он вновь совершил загранплавание, уже на крейсере «Дрезден». Корабль находился в Восточном Средиземноморье с задачей – в начавшейся войне Балканских государств против Турции – защищать немецкие интересы. При этом Канарис получил хорошую возможность досконально изучить проблемы Балкан и морских проливов. Его увлекала пестрая уличная жизнь Стамбула, но ничуть не меньше – причудливая политическая конфигурация, сложившаяся вокруг бухты Золотой Рог. Он также неоднократно обсуждал с местными немцами вопрос строительства железной дороги на Багдад.
   На следующий год, после короткого пребывания в родном порту, «Дрезден» отплыл курсом на Веракрус, чтобы сменить «Бремен» и занять его место на вахте вдоль атлантического побережья Центральной и Южной Америки. Так Канарис вернулся в знакомые места и к известным проблемам. Командиру «Дрездена», капитану 1-го ранга Кёлеру, опыт Канариса – к тому времени уже старшего лейтенанта – пришелся, разумеется, как нельзя кстати. А решать приходилось очень непростые задачи. В Мексике бушевала очередная революция. Шли ожесточенные бои между войсками президента Уэрты и отрядами мятежников за город Тампико. Большинство иностранных боевых кораблей покинули реку Тампико, только «Дрезден» упорно стоял на якоре в 30 морских милях от устья вверх по реке, несмотря на угрозу мятежников залить реку нефтью из огромных портовых резервуаров и затем ее поджечь. В результате «Дрезден» смог принять на борт многие сотни беженцев из числа граждан США и позднее передать их командующему американской эскадрой, стоявшей на внешнем рейде. В июле 1914 г. президент Уэрта подал в отставку, и «Дрездену» поручили доставить его в Кингстон (Ямайка). При выполнении этого трудного задания, требовавшего знаний местных условий и известного такта, Канарис активно помогал командиру корабля.
   Покинув Кингстон, крейсер «Дрезден» направился в воды острова Гаити, где встретился с крейсером «Карлсруэ», который пришел сменить «Дрезден» и взять к себе его командира. Предполагалось, что затем «Дрезден» вернется в Киль.
   Но тут разразилась Первая мировая война, и все планы изменились. Крейсер получил приказ перекрыть пути движения союзнического торгового флота вблизи южноамериканского континента. Действия «Дрездена» не были особенно успешными. Турбинные двигатели крейсера потребляли такое огромное количество угля (у корабля не было машин, работающих на жидком топливе), что процесс загрузки бункеров в открытом океане с вспомогательных судов перечеркивал всякие тактические и стратегические планы. В начале октября 1914 г. возле острова Пасхи в Тихом океане «Дрездену» удалось присоединиться к эскадре адмирала графа Шпее и принять участие в победоносном бою близ Коронеля. Затем «Дрезден» вместе с крейсером «Лейпциг» коротко посетил Вальпараисо, чтобы набрать пресной воды и запастись свежей провизией: команда уже много недель питалась солониной и консервированными продуктами.
   С того времени сохранилось два письма Канариса, адресованные матери и написанные 2 ноября, сразу же по окончании сражения у Коронеля, и 12 ноября, перед прибытием в Вальпараисо. Оба письма – типичные образцы его деловой спокойной манеры сообщать о своих военных переживаниях и взглядах на некоторые вещи, и потому считаю целесообразным привести здесь несколько коротких выдержек. Закончив ясное, деловое изложение хода сражения, Канарис 2 ноября добавляет: «Меня очень порадовало, как держалась наша команда. Ни у кого я не заметил ни малейшего страха или волнения. Было много спокойнее, чем во время инспекций и маневров в мирное время». Значение морского боя он оценивал со сдержанным оптимизмом: «Разумеется, очень кстати успех, который даст нам короткую передышку и, возможно, повлияет на общую ситуацию. Хотелось бы надеяться, что дело и дальше так пойдет». Через десять дней Канарис высказывает свое мнение по поводу сообщения, доставленного крейсером «Шарнхорст» из Вальпараисо, согласно которому французский фронт оказался прорванным, а английские министры были смещены со своих постов. В этой связи он сухо замечает: «Надеюсь, что эти известия не совсем чья-то выдумка» – и продолжает: «По-видимому, пока нет никаких шансов на мир. Пожалуй, пройдет еще немало времени, прежде чем Англия прекратит сопротивление». Дальнейшая фраза позволяет заключить, что и новый командир корабля, капитан 2-го ранга Людеке, принявший командование у острова Гаити, ценил опыт и знания Канариса в южноамериканских делах. В письме, в частности, говорится: «Командир ведет себя по отношению ко мне весьма тактично и всегда очень любезен. Он предоставляет мне много свободы и постоянно советуется со мной».
   После победы у Коронеля передышка для эскадры графа Шпее оказалась действительно очень короткой. Командование британским флотом нажало на все мыслимые рычаги, чтобы загладить неприятную для престижа Англии неудачу. И вот 8 декабря немецкая эскадра столкнулась у Фолклендских островов с превосходящими силами англичан. В развернувшемся сражении были потоплены все германские боевые корабли, спасся благодаря своей высокой скорости только «Дрезден». Зиму 1914/15 г. крейсер, страдавший от недостатка угля и провианта, прятался среди островов архипелага Огненная Земля. Лишь после доставленных с огромным трудом угля и продовольствия командир «Дрездена» смог думать об активных боевых действиях. И опять крейсеру не повезло. 9 марта 1915 г. корабль бросил якорь в чилийских территориальных водах у острова Мас-а-Тьерра, поскольку кончились запасы угля. Внезапно вблизи появился английский крейсер «Глазго», далеко превосходивший «Дрезден» в артиллерийском вооружении, и открыл огонь. Командир немецкого крейсера направил к англичанам в качестве парламентера старшего лейтенанта Канариса. Сложилась довольно драматическая ситуация, своего рода эпилог к сражению у Коронеля и у Фолклендских островов. В первом случае удалось спастись только «Глазго», во втором – «Дрездену». Драматически складывались и переговоры с командиром британского корабля. Канарис обратил его внимание на тот факт, что «Дрезден» находится в территориальных водах Чили, сохраняющей нейтралитет, а потому артиллерийский огонь по немецкому крейсеру есть нарушение международного права. Английский капитан ответил коротко и ясно: «У меня приказ: уничтожить «Дрезден» в любом месте. Все остальное урегулируют дипломаты Великобритании и Чили». Канарис вернулся на свой корабль ни с чем, и бой возобновился. Под ураганным огнем «Глазго» команда «Дрездена», открыв кингстоны, потопила крейсер, и была (в том числе и Канарис) интернирована чилийскими властями. Лучше всех о морской сноровке и дипломатическом мастерстве Канариса, проявленных им в начальной фазе Первой мировой войны на крейсере «Дрезден», отозвался его сослуживец того периода, который сказал: «Я нисколько не сомневаюсь, что мы на нашем «Дрездене» никогда не продержались бы и до марта 1915 г., если бы не Канарис, который все великолепно продумывал и проявлял чудеса изобретательности».
   Раненых с «Дрездена» отправили в Вальпараисо, остальных офицеров и матросов – в лагерь интернированных на острове Куирикуина. Не в силах выносить вынужденного лагерного безделья, Канарис решил бежать и вернуться в Германию. О том же мечтали и некоторые из его товарищей по несчастью. Но никто из них не обладал такими благоприятными предпосылками для достижения успеха, как Канарис, который в совершенстве владел испанским языком и мог легко затеряться среди местного населения Южной Америки. Канарис получил согласие своего командира, который поручил ему, в случае удачи, доложить вышестоящему начальству в Германии о последних месяцах плавания «Дрездена» и обстоятельствах его гибели.
   Побег был равен высшему спортивному достижению. Сначала в гребной лодке Канарис добрался до материка, затем продолжил путь по суше, большей частью верхом на лошади, перевалил через Анды и Рождество праздновал уже в Аргентине в доме немецкого поселенца Бюлова. В Буэнос-Айрес он уже прибыл как молодой чилийский вдовец по имени Рид Розас, который направляется в Голландию, чтобы принять наследство от родственников матери-англичанки. Чилийский паспорт Канариса был в порядке и не вызывал подозрений. С билетом в кармане он занял место на пароходе «Фризия» голландской компании «Ллойд». Во время плавания некоторые пассажиры косились друг на друга с недоверием. Какой-нибудь швейцарец или голландец вдруг начинали казаться не настоящими. Но никому и в голову не приходило, что чилиец Рид Розас, который вскоре после отплытия из Буэнос-Айреса подружился со многими британскими подданными и старался использовать благоприятную возможность, чтобы освежить знания родного языка своей матери, вовсе не тот, за кого себя выдает. Как и ожидалось, недалеко от берегов Европы пароход задержали английские сторожевые суда и отконвоировали его в Плимут, где чиновники английской службы безопасности подвергли пассажиров «Фризии» тщательной проверке. И этот неприятный экзамен Канарис выдержал без осложнений, хотя некоторым его попутчикам пришлось сменить свои пароходные кабины на тюремные камеры, где их ожидали обстоятельные допросы. Насколько Канарис был вне подозрений, можно судить по такому эпизоду: один английский чиновник попросил его помочь выяснить, действительно ли человек, выдававший себя за чилийца из Вальпараисо, говорит на местном диалекте. Многие пассажиры-англичане настойчиво приглашали Рида Розаса после завершения дела с наследством посетить их в Англии. Он горячо благодарил за приглашения, но, по понятным причинам, воспользоваться ими не мог. Он был просто счастлив, когда пароход, наконец, покинул Плимут и взял курс на Роттердам.
   Несколько дней спустя Канарис, не без труда преодолев с чилийским паспортом голландско-германскую границу, уже сидел в гостиной тетушки Доротеи Попп в Гамбурге. Он провел всю ночь в дороге и выглядел крайне утомленным и невыспавшимся. Теперь, когда трудности и опасности рискованного побега были позади, дало себя знать многомесячное нервное напряжение. Он дрожал с ног до головы, не хотел ни есть, ни спать. Не дав себе по-настоящему отдохнуть, Канарис отправился дальше, чтобы явиться к своему начальству и выполнить поручение командира.

Глава 3
«Мадридский этап»

   Летом 1916 г. Канарис под именем Рида Розаса объявился в Испании. Нам неизвестно, каким путем он добрался туда, преодолев английскую блокаду. Чилийский паспорт, сослуживший ему добрую службу во время путешествия из Вальпараисо на родину, был и теперь неплохим прикрытием. Стоит ли удивляться, что руководство военно-морского флота избрало молодого офицера, сумевшего преодолеть английский контроль и ловко сыграть роль гражданина южноамериканской нейтральной страны, для выполнения в Испании задания, требовавшего наличия именно тех талантов, которые Канарис столь убедительно продемонстрировал? Начальником «Мадридского этапа» – так Канарис и его сослуживцы называли место своей работы – был немецкий морской атташе капитан 3-го ранга фон Крон, который из-за ранения, полученного при подавлении «боксерского восстания» в Китае, ушел в отставку, но с началом войны был вновь призван на службу в ВМС. Через свою молодую жену, которая родилась и выросла в Португалии, чей отец играл видную роль в экономике Пиренейского полуострова и являлся почетным консулом одной южноамериканской республики, Крон располагал обширными связями в испанском обществе и международных кругах Мадрида.
   А Мадрид в тот период был центром политического и военного шпионажа всех воюющих держав. Для немецкой военной разведки Испания (помимо Швейцарии) представляла собой чрезвычайно удобный пункт наблюдения за всем происходящим во Франции. Немецкий военный атташе Калле руководил агентурой, работавшей против Франции, а главной задачей морского атташе было наблюдение за союзническими военно-морскими силами и в первую очередь за британским флотом и его главной базой – Гибралтаром, за передвижением судов союзников и нейтральных государств для планирования подводной войны и организации снабжения немецких подводных лодок и вспомогательных крейсеров из испанских портов. Иногда задания обоих атташе как бы пересекались, и можно с полным правом утверждать, что естественное и желательное сотрудничество двух «факультетов» порой становилось более интенсивным, чем было полезно для дела. Поэтому их задачи во многом не совпадали, и морской «факультет» не имел ничего общего с разоблаченной во Франции и казненной в Париже немецкой шпионкой-танцовщицей Мата Хари, имя которой и постигшая ее судьба стали известны всему миру. Истории о ее связи с Канарисом являются чистой выдумкой.
   Канарис занимался главным образом поиском в испанских портах и вербовкой людей, способных выполнять особые поручения немецких ВМС – наблюдать за передвижением судов и собирать нужную информацию в беседах с моряками союзнического торгового флота. Кроме того, в его обязанности входило устанавливать контакты с торговцами и владельцами каботажных судов, готовыми снабжать немецкие подводные лодки и надводные корабли топливом, провиантом и другим корабельным имуществом. Ни атташе, ни его официальные сотрудники не могли заниматься этим сами, а вот чилиец английского происхождения вполне подходил для выполнения подобных поручений. Помимо чилийского паспорта, у него был целый ряд других нужных качеств: хорошее знание испанского языка, понимание образа мыслей южанина, невероятно терпеливое отношение к неизбежным в Испании проволочкам и бесконечным откладываниям решения на завтра и послезавтра.
   Все свои письменные работы, особенно доклады в Берлин в вышестоящие служебные инстанции, Канарис готовил в доме фон Крона, где его охотно принимали и во внеслужебное время. Свое место жительства ему приходилось часто менять. Всякий раз адрес Канариса был известен только узкому кругу сотрудников Крона. Официально не связанный с германским посольством, Канарис тем не менее на разных светских мероприятиях часто встречался с послом принцем Ратибором и членами его семьи, с важными сотрудниками посольства, в том числе с советником графом Бассевитцем, секретарем фон Шторером (он позднее, во время Второй мировой войны, был послом в Мадриде), с перебравшимся из Танжера в Мадрид вице-консулом Цехлином (впоследствии пресс-шеф в министерстве иностранных дел). Посольство на Калле Кастельяна было чем-то вроде клуба избранных. В те дни самого посла, его жену и многочисленных дочерей очень тепло принимали в кругах испанской знати и в светском обществе Мадрида. Что касается отношения испанцев к воюющим сторонам, то в этом вопросе у них не было единого мнения. Если король Альфонс XIII, стремившийся удержать страну на нейтральных позициях, симпатизировал, по слухам, Германии, то значительная часть испанцев была на стороне союзников. К этому же лагерю примыкали и такие влиятельные члены правительства, как, например, министр иностранных дел граф Романонес.
   Несмотря на свою молодость, Канарис на многих представителей различных слоев населения, с которыми он сталкивался по работе или на светских приемах, производил впечатление личности сильной, зрелой и самостоятельной. Иной собеседник с изумлением вдруг отмечал на моложавом лице Канариса два больших голубых глаза, взгляд которых, казалось, проникал в самую глубь души. Впрочем, будучи по натуре очень серьезным, значительно серьезнее своих сверстников, он вовсе не чуждался веселых сборищ и развлечений, когда позволяли обстоятельства.
   Со своей работой Канарис справлялся очень успешно. За короткое время ему удалось заручиться полным доверием своего начальника фон Крона. Близко общаясь со многими испанцами всех сословий, он проникся глубокой симпатией к испанскому народу, которую сохранил на всю жизнь и которая в более поздние годы приобрела не просто личное, а уже историческое значение. За год с небольшим пребывания в Испании Канарис заложил основы дружбы и доверительных отношений с некоторыми людьми, которые двадцать лет спустя заняли руководящие посты в правительстве и в вооруженных силах своей страны. Несмотря на большие успехи и важные знакомства, Канарис не чувствовал себя в Испании счастливым. В здешнем климате с его чрезвычайно жарким летом и неприветливой – по крайней мере, на кастильском плато и на западном побережье – зимой он очень страдал от приступов малярии, которую подхватил в Южной Америке. Но вероятно, еще сильнее молодого офицера мучило сознание, что его место не в спокойном «Мадридском этапе», а на фронте. И хотя фон Крон не хотел расставаться с Канарисом, он не стал противиться его естественному желанию и поддержал просьбу о переводе на активную военную службу. Берлин не возражал, и Канарис выехал в Германию.
   И опять ему пришлось воспользоваться чилийским паспортом на имя Рида Розеса. Чтобы как-то объяснить свою поездку, Канарис стал выдавать себя за больного туберкулезом, рассчитывающего в Швейцарии вылечиться от недуга. Изнуренный приступами малярии, он выглядел очень правдоподобно. Один из испанских католических священников, с которым Канарис сдружился, вызвался его сопровождать в долгом и опасном путешествии по югу Франции и Северной Италии. Поначалу все шло как будто гладко. Границы испано-французскую и франко-итальянскую миновали благополучно. Но непосредственно перед швейцарской границей, на железнодорожной станции Домодоссола, обоих путников арестовали. Вне всякого сомнения, энергичная деятельность Канариса в Испании не ускользнула от внимания контрразведывательных органов союзников, и его маскировка под чилийского гражданина, по-видимому, не выдержала проверки. А не арестовали его еще раньше, уже при вступлении на французскую территорию, только потому, что уехал он внезапно и скрытно. Ориентировку о розыске и задержании фальшивого Рида Розаса итальянская служба безопасности получила как раз вовремя.
   И вот Канарис сидит в итальянской тюрьме, сопровождавший его священник тоже угодил за решетку. Допросы велись непрерывно. Вновь и вновь пытались итальянские следователи сбить арестованных с толку. Канарис твердо придерживался своей легенды, священник тоже его не выдавал. Чтобы доказать свое болезненное состояние, Канарис в камере прикусывал себе губы и плевал кровью в плевательницу.
   К счастью, контрразведке противника не было известно истинное лицо арестованного, хотя никто не сомневался, что он немецкий шпион. Пребывание в тюрьме затягивалось. Канарис упрекал себя за то, что действовал недостаточно осторожно и, кроме того, навлек беду на голову испанского священника. Собственная судьба казалась ему уже окончательно решенной. Не сама смерть страшила его, как моряк и офицер, он не раз смотрел ей прямо в лицо, все его существо восставало против казни через повешение, уготованной обычно вражеским шпионам. И в самом деле, в один прекрасный день тюремный надзиратель, приносивший заключенному еду, вошел в камеру, злорадно ухмыляясь. Смерив заключенного взглядом с головы до ног, он обвел пальцем вокруг шеи, будто накладывая невидимую петлю, затем, указав на Канариса, с ненавистью проговорил по-итальянски: «Послезавтра» – и добавил хриплым голосом, словно страдая от удушья: «Капут!»
   На этот раз Канариса миновала участь быть повешенным. Сообщение об аресте Рида Розаса повергло в ужас его мадридских друзей и заставило их поспешить ему на помощь. Были задействованы влиятельные связи, по дипломатическим и неофициальным каналам итальянскому правительству дали понять, что, несмотря на факты, доказывающие обратное, Рид Розас в самом деле является тем, за кого себя выдает, и его паспорт – подлинный. Убедили ли итальянскую контрразведку подобные аргументы или нет – сказать трудно. Во всяком случае, в Риме сочли более благоразумным отреагировать на ходатайства в защиту арестованных в Домодоссоле положительно. Вместе с тем в разрешении на продолжение прерванной поездки в Швейцарию им отказали. Канариса и сопровождающего его священника посадили на испанское грузовое судно, следовавшее из Генуи в Картахену с заходом во французский порт Марсель. Возможно, итальянцы надеялись таким путем отделаться от неприятной проблемы без особого вреда для дела. В Марселе французские коллеги, которых уже информировали, примут нужные меры, и в Париже, вероятно, не так легко, как в Риме, пойдут навстречу пожеланиям ревностных адвокатов подозрительного «чилийца».
   Так думал, по крайней мере, Канарис: с приходом в Марсель его земное существование закончится. Французы смогут привезти из Мадрида своих агентов, и хотя те не знают, что он старший лейтенант Канарис, морской офицер, все же в состоянии привести достаточно конкретных фактов его враждебной деятельности в Испании, чтобы обеспечить ему в военно-полевом суде смертный приговор. В этой трудной ситуации Канарис решился на шаг, свидетельствующий о том, насколько хорошо он уже изучил особенности испанского мышления. Канарис отправился к капитану с намерением апеллировать к его благородству. Он признался, что вовсе не чилиец Рид Розас, а немецкий офицер, и что свою дальнейшую судьбу он вверяет ему, капитану. Мол, если тот сделает остановку в марсельском порту, то одновременно вынесет смертный приговор своему пассажиру. Испанский капитан показал себя истинным кабальеро, как его и оценил Канарис, и взял курс прямо на Картахену. И напрасно французская контрразведка, информированная итальянцами, надеялась на богатый улов в Марселе, ее надежды не оправдались. В доме фон Крона подумали, что перед ними призрак, когда Канарис, бледный и сильно похудевший, внезапно появился на пороге. Ведь его уже считали погибшим. И вот он сидел собственной персоной и в промежутках между приступами малярийной лихорадки рассказывал о злоключениях последних недель. Несмотря на всю серьезность случившегося, там и сям в повествовании проскальзывали юмористические нотки, и слушатели не могли удержаться от улыбки, когда он, как заправский актер, повторял мимику и жесты итальянского тюремного надзирателя. В тот момент ему было невдомек, что через тридцать пять лет он именно таким способом расстанется с жизнью. Кое-кому подобные переживания в итальянской тюрьме отбили бы всякое желание еще раз попытаться вернуться в Германию. Но Канарис, едва оправившись от тягот и лишений тюремного существования, возобновил поиск способа выехать в Германию и попасть, наконец, на фронт. Как заявил Канарис своим сослуживцам, служба в «Мадридском этапе» ему порядком надоела. Вместе с тем работа в разведке его увлекала: манила связанная с риском игра, при которой больше значила интуиция, а не здравый смысл. Ему доставляло удовольствие наблюдать, как эти авантюристы, джентльмены удачи, с которыми ему приходилось иметь дело, действуя в тени и подполье, работали то на одну, то на другую сторону, а бывало, что и шпионили на обе стороны одновременно, как они часто надували и обманывали своих хозяев. Ему, с его острым умом, нравилось верховенствовать над такими ловкими парнями и с помощью своего интеллектуального превосходства заставлять их служить себе и своей стране. И все-таки в то время Канарис не воспринимал это волнующее занятие как жизненную цель. Главным для себя он считал службу на боевых кораблях, сражающихся в открытом море с превосходящими силами противника или участие в подводной войне – все более ожесточенной и опасной – на заморских транспортных путях обширной Британской империи. Работа Канариса в Испании в известной мере являлась вкладом в эту подводную войну. Но теперь он горел желанием непосредственно участвовать в ней в качестве командира подводной лодки.
   В доме фон Крона между тем усердно искали возможность пробраться в Германию. В конце концов решили, что Канариса заберет из испанского порта какая-нибудь немецкая подводная лодка, оперирующая в Средиземном море. Выбор пал на U-35 под командованием известного своими подвигами капитан-лейтенанта Арнольда де Лапери. Накануне эта лодка вполне официально посетила порт Картахены, чтобы вручить королю Альфонсу письмо от немецкого кайзера, и ее командир имел хорошую возможность изучить подходы и ситуацию в гавани. Рассуждая таким образом, пришли к выводу, что именно U-35, которая, опираясь на австрийскую военно-морскую базу в Поле, вела в Средиземном море войну против союзнического флота, в состоянии без особого риска справиться с этой задачей. Фон Крон по телеграфу передал это предложение военно-морскому руководству в Берлин; оно дало принципиальное согласие. В ходе длительного обмена телеграммами договорились о деталях. А подготовить нужно было немало. Операцию следовало провести в одну из безлунных ночей, чтобы ускользнуть от агентов Антанты, днем и ночью следивших за фон Кроном и Канарисом, и не привлечь внимания испанской береговой охраны. Дважды предприятие срывалось, так как агенты противника каждый раз что-то пронюхивали. Лишь третья попытка увенчалась успехом. Поздно вечером в условленный день Канарис на поезде прибыл в Картахену. Избавившись от наружного наблюдения, он сел в небольшую лодку, которая должна была доставить его из порта на рейд. Лодочник, хорошо знавший прибрежные воды, направил свое суденышко к указанному месту. Точно в назначенное время из воды показалась башня подводной лодки, крышка входного люка распахнулась, Канарис произнес пароль и пересел в подлодку. Крышка захлопнулась, и через несколько минут немецкая субмарина погрузилась в воду, взяв курс на Полу. Для Канариса «Мадридский этап» отошел в прошлое.

Глава 4
Конец войны и революция

   С возвращением в Германию наконец исполнилось желание Канариса – служить в подводном военном флоте. Однако прошло еще немало времени, прежде чем его послали на боевое задание. Сначала будущему командиру подводной лодки предстояло досконально изучить новый для него вид вооружения. После нескольких месяцев интенсивных тренировок Канарису вновь пришлось сдерживать свое нетерпение поскорее оказаться в зоне боевых действий. Дело в том, что теперь ему нужно было обучить свою будущую команду в школе подводников в Экер-фьорде. Наконец весной 1918 г. он получил в свое распоряжение подводную лодку, которую благополучно провел через Атлантику и строго охраняемый англичанами Гибралтарский пролив в Средиземном море, где с австрийской военной базы в Которе начал войну с торговым флотом союзников. Между тем Первая мировая война приближалась к своему неблагоприятному для Германии завершению. Как раз в тот период, когда Канарис стал единоличным командиром, наметился спад в боевых операциях подводных лодок. Принятые англичанами защитные меры – в первую очередь усовершенствование системы сопровождения торговых судов – сильно затрудняли применение подводных средств нападения, несмотря на героизм немецких моряков. Хотя Канарис и провел несколько удачных операций на транспортных путях союзников, как-то повлиять на общую ситуацию они уже не могли. В начале октября положение подводных лодок, базирующихся в Которе, резко ухудшилось. Повсюду, в Италии и на Балканах, разваливались фронты Тройственного союза. Солдаты уже не ограничивались лишь вспышками недовольства, а закидывали ранцы за спину и расходились по домам. На южнославянских землях вокруг Котора бушевало пламя восстания против остатков габсбургской монархии. Все дороги были блокированы. Ожидать подвоза топлива и боеприпасов из Германии не приходилось. На совещании у командования подводной флотилией было решено, что каждая подводная лодка должна самостоятельно попытаться пробиться в родную гавань Киля. В середине октября суда вышли из Котора поодиночке в море, а когда после полного опасностей плавания одиннадцать лодок собрались в проливе Скагеррак у побережья Норвегии, то получили из Киля радиограмму о восстании на военно-морском флоте. 8 ноября флотилия сомкнутым строем под боевыми знаменами вошла в гавань Киля. На мачтах стоявших на рейде кораблей развевались красные флаги. На другой день кайзер Вильгельм II бежал в Голландию, и депутат Шейдеман объявил со ступеней здания Рейхстага о полной победе немецкого народа.
   Не трудно себе представить, как эта неудачная формулировка социал-демократического политика была воспринята офицерским корпусом, члены которого после нескольких лет тяжелых сражений и многих жертв оказались перед лицом военного и политического краха родной страны. Канариса тоже возмутили эти «социалисты», которых он считал главными зачинщиками подавленного в 1917 г. бунта на флоте[2], хотя в первые дни пребывания в красном Киле его не очень занимали различия между Эбертом и Носке, Шейдеманом, Диттманом и Либкнехтом… Почти 32-летнего морского офицера поражение Германии удивило меньше, чем многих его товарищей по службе. Ясный ум и богатый опыт, полученный во время пребывания в Чили, Аргентине и в Испании в 1916–1917 гг., уже давно подсказывали ему, что рассчитывать на победу нет оснований. Его не ввели в заблуждение успехи весны и лета 1918 г. во Франции, ибо он лично убедился, что подводная война не будет решающим фактором и не сможет долго противостоять смертельной для Германии тотальной блокаде. Пожалуй, здесь уместно заметить, что Канарис, как и полагается морскому офицеру, видел главного врага в Англии, но это представление никогда не перерастало у него в ненависть к англичанам. Его скорее можно было причислить к англофилам. Во всяком случае, он был высокого мнения о британском флоте, морской и боевой выучке его офицерского корпуса. Выросший в условиях беззаботного, безопасного детства и юношества, чуждый поэтому всяких комплексов, Канарис одинаково непринужденно общался с людьми разных сословий, высокого и низкого происхождения. Похожим было и его восприятие англичан: он видел в них равных себе противников. Никогда, даже в мрачные дни 1918–1919 гг., он не обнаруживал ни малейшей завистливой неприязни по отношению к англичанам, которая часто встречалась среди немецких морских офицеров и которая обусловлена комплексом неполноценности перед более старой морской державой и ее обширным флотом.
   Как и большинство товарищей по службе, Канарис был монархистом, хотя вряд ли из политических убеждений. Вопрос о целесообразности той или иной формы государственного устройства не возникал у сына промышленника и профессионального военного. Офицеры кайзеровского военно-морского флота ощущали тесную связь с Вильгельмом II, который живо интересовался состоянием флота и постоянно заботился о его развитии. У каждого офицера молодых еще ВМС это чувство к своему главнокомандующему не уходило корнями в складывавшуюся сотни лет традицию, как в сухопутных войсках, а имело сугубо личностный оттенок. Не влияли на это чувство преданности и присущие кайзеру слабости, которые морским офицерам виделись яснее, чем кому-либо еще. Тем тяжелее восприняли они известие о бегстве кайзера за границу; тем, кто размышлял над случившимся – а к ним, безусловно, принадлежал и Канарис, – такое поведение казалось равносильным дезертирству. Ведь, в конце концов, присяга, если глубже вникнуть, вовсе не одностороннее выражение готовности к действию и жертве, а освященный именем Господа нерушимый договор, требующий и предполагающий обоюдную верность. Размышления Канариса в конце 1918 г. о бегстве кайзера и сути военной присяги помогли ему, как и многим высшим чинам всех видов вооруженных сил, значительно позднее, в 1934 г., дать правильную оценку клятве на верность лично фюреру, навязанной вермахту в нарушение конституции при содействии Бломберга после смерти Гинденбурга. Во всяком случае, когда несчастное отечество позвало его на борьбу с преступным режимом, он не стал отнекиваться, ссылаясь на присягу, обесцененную в его глазах.
   Но давайте вернемся к ситуации в Киле в ноябре 1918 г. Монархия рухнула, сдерживающие узы военной дисциплины были разорваны. Подстрекательные речи красных агитаторов не могли не начать воздействовать на команды даже тех малых крейсеров, торпедных катеров и подводных лодок, которые не участвовали в мятеже и, сохраняя полный порядок на своих кораблях при безоговорочном подчинении своим офицерам, недавно вернулись в Германию. В условиях царившего в Киле хаоса, вызванного поражением в войне и революцией, единственной подходящей фигурой, способной восстановить порядок, казался социал-демократический депутат Носке. Некоторые офицеры не могли и помыслить, чтобы сотрудничать с социалистом. Другие предпочли вообще снять офицерский мундир, то ли потому, что были материально обеспечены и имели возможность переключиться на гражданскую профессию, то ли потому, что, обиженные холодным приемом на родине, решили попытать счастья где-нибудь в дальних странах. Канарис вполне бы мог благодаря семейным связям избрать первый вариант, а его знания жизни за границей и иностранных языков помогли бы ему неплохо устроиться за рубежом. Но он чувствовал слишком глубокую привязанность к своему делу и свою ответственность за судьбу отечества, которое не мог бросить в беде. Канарис не ломал голову над социальными и политическими причинами революции, но наблюдал сопровождавшую ее разруху и предвидел дальнейшие тяжелые потрясения, если не принять быстрых мер к ее сдерживанию. А потому он, долго не раздумывая, записался в «Корпус порядка», формируемый Густавом Носке.
   В первой половине января 1919 г. Канарис уже в Берлине, где вместе со многими морскими и войсковыми офицерами готовится сразиться со спартаковцами. А в Берлине в тот момент творится что-то невообразимое.
   Только что Совет народных комиссаров объявил о смещении «независимого» начальника полиции Эйххорна; заменивший его на посту социал-демократ Эрнст оказался не в состоянии управлять столичным полицейским аппаратом, выбитым из колеи и деморализованным событиями последующих недель. Борьба за «Красный дом» на Александерплац между социал-демократами, «независимыми» и спартаковцами шел неделями с переменным успехом. Левые радикалы господствовали на берлинских улицах. Газетам, не связанным с «Союзом Спартака» или с партией «независимых», чинили всяческие препятствия. Их редакции и типографии занимали морские пехотинцы из так называемой народной морской дивизии (многие ее члены никогда не служили в ВМС и незаконно рядились в морскую форму), радикально настроенные рабочие и уголовные элементы, для которых революция была лишь прикрытием грабежей и мародерства. Радикалы предпринимали усилия для срыва назначенных на 19 января выборов в Национальное собрание. Им хотелось, минуя парламентскую систему, сразу провозгласить государство Советов по русскому образцу.
   В этой трудной ситуации возникает союз между умеренными социал-демократами и офицерами, приверженцами монархии. Реальная опасность захвата власти левыми силами и польская угроза восточным приграничным территориям вынудили обе стороны, отбросив всякие предубеждения, объединиться. Прибывшая с фронта Гвардейская кавалерийская дивизия (ГКД) сначала расположилась в монастыре, основанном королевой Луизой в Далеме, а затем с передислокацией в Берлин – в гостинице «Эдем». Именно эта дивизия стала главной ударной силой правительства Эберта – Носке. В это же время начинает создаваться так называемый Добровольческий корпус, в котором сотни офицеров служили в военной форме рядовых солдат. Газеты печатают снимки и публикуют сообщения, которые всего несколькими неделями ранее показались бы неправдоподобными. В начале января «Франкфуртер цайтунг» информировала читателей, что шеф-редактор социал-демократической газеты «Форвертс», тяжело раненный на фронте, прекрасно показал себя как руководитель правительственных войск в боях у Бранденбургских ворот. Кроме того, другие воинские части сухопутных войск ведут бои за берлинский королевский замок, а подразделения под командованием полковника Рейнхардта, бывшего командира 4-го гвардейского пехотного полка, взяли штурмом занятое спартаковцами здание газеты «Форвертс» на Линденштрассе, предварительно пробив снарядами брешь в фасадной стене. По сообщениям прессы, в этой операции якобы участвовал некий прусский принц. Возможно, эти сведения и не соответствовали истине, но они симптоматичны для рисуемой ситуации. 13 января газеты возвестили: «В Берлине победил порядок». А «Франкфуртер цайтунг», обычно заслуживающая доверия, объявила: «На этот раз вторая революция предотвращена». Воспользовавшись наступившей передышкой, Канарис явился в гостиницу «Эдем» в штаб ГКД, где получил задание – выяснить обстановку на юге Германии и помочь в организации там отрядов гражданской самообороны в соответствии с планами руководства ГКД и по образцу, уже испытанному на практике в Берлине и многих других населенных пунктах.
   Помимо служебного задания влечет Канариса в Южную Германию и сугубо личное дело. В 1917 г., во время обучения в школе подводников, он познакомился в Киле с подругой сестры своего сослуживца, Эрикой Вааг, дочерью умершего в 1913 г. фабриканта Карла Фридриха Ваага из Пфорцхейма (земля Баден-Вюртем-берг). Высокообразованная молодая девушка, увлекающаяся искусством и музыкой, произвела на него сильное впечатление. Теперь, когда война закончилась, он хотел задать ей вопрос, который давно в душе лелеял, но не решался высказать, пока ежедневно подвергался смертельной опасности. И вот, когда в Берлине вновь вспыхнули бои, Канарис обручился в Пфорцхейме.
   В феврале Канарис вернулся в Берлин в штаб ГКД, руководство которого направило его как своего представителя по делам гражданской самообороны и офицера связи в Веймар, где заседало Национальное собрание. Необходимость в этом возникла потому, что политические партии, нацеленные на свержение правительства и захват власти, всячески пытались дискредитировать саму идею гражданской самообороны. Ведь с ее осуществлением в сочетании с созданной так называемой Технической скорой помощью надеждам радикалов на успех пришел бы конец. Выполнив свою миссию, Канарис примкнул к штабу вновь формируемой морской бригады «Лёвенфельд» и в последующие месяцы активно работал над ее укреплением. Его бюро временно находилось в гостинице «Эдем» вблизи зоологического сада в западной части Берлина, где также, как известно, разместился штаб ГКД. Офицерский корпус дивизии – ядра правительственных войск – представлял собой странное смешение различных типов. Наряду с обычными профессиональными военными, беспомощно взиравшими на изменившуюся социальную и политическую ситуацию и желавшими лишь исполнить в меру знаний и способностей свой гражданский и солдатский долг, было немало наемников и авантюристов любых мастей, а также людей, внезапно возомнивших себя спасителями отечества и вынашивающих детальные планы всевозможных переворотов. Из всей этой пестрой публики, которая постоянно сновала в гостинице и с которой Канарису часто приходилось встречаться, стоит упомянуть только двоих, ставших впоследствии известными широкой общественности. Имеются в виду флотский капитан Эрхардт, командир бригады морской пехоты того же названия, один из главных действующих лиц капповского путча, основавший тайную организацию «Консул», и старший офицер штаба ГКД капитан Вальдемар Пабст, интеллигентный, подвижный, острый на язык, разносторонне одаренный человек, через несколько лет неожиданно занявший пост начальника штаба австрийских частей самообороны.
   В те месяцы в зале гостиницы «Эдем» царила атмосфера, напоминавшая лагерь Валленштейна. Люди сновали туда и сюда, щелкали каблуки, звенели шпоры, встречались боевые друзья, громко обмениваясь воспоминаниями и делясь планами. Сюда стекались офицеры и порученцы со всех концов рейха: от частей Добровольческого корпуса, создаваемых повсеместно, от отрядов пограничной стражи и даже от боевых подразделений, сражающихся в Прибалтике. Попадались и гражданские лица. Здесь можно было увидеть посланца правительства рейха, которое между тем переехало в Веймар, и политиков самых различных направлений: монархистов и республиканцев, трезвых реалистов и взбалмошных утопистов. Все они что-то хотели от военных, обладающих действительной властью. Каких только просьб и требований не приходилось выслушивать руководству правительственными войсками! Кому-то нужна была защита от спартаковцев (например, бывший рейхсканцлер князь Бюлов с супругой нашли убежище в гостинице «Эдем»), у другого был готовый план свержения республиканского строя и восстановления монархии, один чудак из крайних левых вообразил, что сможет угрозами и обещаниями перетянуть солдат на свою сторону. В один прекрасный день ликвидировали группу радикальных элементов, обученных в России и получивших задание в нужный момент взорвать гостиницу «Эдем». Очень быстро начальство обнаружило, что у Канариса особый талант общаться с людьми. Поэтому ему часто поручали вести переговоры с политической «начинкой». И коллеги неизменно восхищались его дипломатической ловкостью, которую он демонстрировал на бесчисленных переговорах и конференциях. «Он умел обойтись с любым, для каждого находил правильный тон, как для немецкого националиста, только что закрывшего за собой дверь, так и для вошедшего вслед за ним «независимого», – рассказывал бывший морской офицер, имевший возможность наблюдать за действиями Канариса в тот период.
   В январе 1919 г., когда Канарис находился в Южной Германии, были убиты Карл Либкнехт и Роза Люксембург, организаторы «Союза Спартака». Подозрение в совершении преступления или по крайней мере в пособничестве пало на военных из ГКД. Правительство постановило провести расследование обстоятельств дела, вызвавшего широкий резонанс не только в Германии, но и за рубежом. И без того чрезвычайно напряженная обстановка обострилась еще сильнее, когда коммунистическая газета «Роте фане», получив сведения от привлеченных к расследованию независимых социал-демократов и спартаковцев, опубликовала подробности обстоятельства гибели обоих вождей спартаковцев. В описании так ловко смешивались реальные факты с предположениями, что возникала совершенно искаженная картина преступления, подлившая масла в огонь и без того возбужденной берлинской толпы. Публикация ставила центральное правительство и руководство ГКД в крайне неловкое положение. Несмотря на более или менее спокойно прошедшие выборы в Национальное собрание (во многом благодаря охране порядка правительственными войсками), правительство пребывало в довольно трудной ситуации. Избрание Фридриха Эберта президентом рейха свидетельствовало о начавшейся постепенной консолидации общества, а вот говорить о решающей роли руководимого Шейдеманом нового правительства можно было лишь условно. Дело в том, что власть правительства покоилась на двух столпах – верных ему войсках и социал-демократически настроенных рабочих – и оба не были достаточно надежными. Лояльности рабочих постоянно угрожала пропаганда крайне левых, спартаковцев и «независимых», нацеленная на разжигание антимилитаристских настроений масс и представляющая правительственные войска как сборище скрытых реакционеров, стремящихся ликвидировать завоеванные свободы.
   И как это ни печально, но левые агитаторы не грешили против истины. Значительная часть солдат и офицеров правительственных войск и Добровольческого корпуса в действительности поддерживала руководимое социал-демократами и находящееся под их сильным влиянием правительство только потому, что приходилось выбирать из двух зол меньшее. Как мы уже упоминали выше, Канарис в ноябре 1918 г. примкнул к «социалисту» Носке из тех же соображений: по его мнению, в тот момент это был единственный в Германии человек, способный навести порядок в государстве. Точно так же думали и многие сослуживцы Канариса, хотя некоторые из них, особенно выходцы из старых офицерских династий, относились к тогдашнему правительству менее позитивно, чем он сам. Вместе с тем военные руководители, способные видеть немного дальше молодых лейтенантов и капитанов, чувствовали себя не очень уютно. Ведь командовали они не регулярными воинскими подразделениями в нормальном правовом государстве, а добровольцами в условиях еще не закончившейся гражданской войны. И они изо всех сил старались не подвергать моральный дух своих воинских частей чрезмерным нагрузкам, чтобы не подорвать воинскую дисциплину и не повредить готовности выполнять приказы командиров.
   Чтобы убедиться, насколько неустойчивой была обстановка в Германии в те дни, достаточно просмотреть газеты за февраль и март 1919 г. Все газетные полосы пестрят сообщениями о попытках переворотов, правых и левых, о политических убийствах и забастовках. «Франкфуртер цайтунг» 19 ноября сообщила: «Реакционный путч в Мюнхене подавлен… В этой связи арестован прусский принц Йохим… И хотя он к попытке переворота никакого отношения не имеет, его выдворили из Баварии в Пруссию». Как пишет пресса несколько дней спустя, лейтенант граф Арко-Валли застрелил Курта Эйснера на людной улице Мюнхена, в баварском ландтаге получил огнестрельные ранения социал-демократический министр Ауэр, там же смертельно ранен депутат-центрист, из-за чего в баварской столице началась всеобщая забастовка. Газеты также информируют о забастовках в Рейнско-Вестфальском промышленном районе, о волнениях в Мангейме, о введении осадного положения на всей территории Бадена и т. д. и т. п. Это всего лишь малая часть выбранных наугад газетных сводок за одну неделю. Не трудно себе представить, как подобного рода публикации сказывались на настроении офицеров и солдат правительственных войск. После уличных боев со спартаковцами, применявшими любые, даже самые коварные, приемы, они стали люто ненавидеть всех левых революционеров. Эта ненависть постоянно подогревалась печатными и непечатными выражениями в адрес правительственных войск, которыми изобиловали речи спартаковских агитаторов и газетные статьи, причем к наиболее безобидным можно еще отнести такие, как «Ударники Носке», «Сутенеры реакции», «Предатели народа». Для большинства правительственных солдат Карл Либкнехт и Роза Люксембург являлись зримым олицетворением врага, с которым они боролись. А потому в обстоятельствах смерти обоих обыкновенный офицер или солдат не находили ничего предосудительного или достойного сожаления. В конце концов, позади четыре с половиной года войны, и за это время представления фронтовиков о ценности отдельной человеческой жизни сильно изменились. Но и на склонных к размышлениям и анализу посетителей гостиницы «Эдем», к которым принадлежал и Канарис, не могла не повлиять описанная выше атмосфера. Во всяком случае, появление в «Роте фане» материалов по делу Либкнехта – Люксембург негативно отражалось на настроении правительственных войск, влияя на их надежность, а это заставляло торопиться с судебным процессом над подозреваемыми в совершении преступления.
   И все-таки прошли месяцы, прежде чем началось судебное разбирательство, ибо одного из главных подозреваемых, солдата Рунге, отпущенного в свою прежнюю воинскую часть и дезертировавшего по дороге, смогли обнаружить и арестовать в одном из отрядов пограничной стражи только в середине апреля. Процесс начался в середине мая в военно-полевом суде Гвардейской кавалерийской дивизии, членом которого стал и капитан-лейтенант Канарис. Имперское правительство неоднократно и до такой степени активно вмешивалось в процедуру подбора состава суда, что это дало обвиняемым повод заявить о предвзятости судей. Тем временем произошли события, значительно ослабившие интерес общественности к процессу. В Мюнхене была провозглашена советская республика, но через четыре недели, после ожесточенных уличных боев, снова свергнута. Еще перед началом судебного разбирательства пришло известие об убийстве в Мюнхене заложников; этот эпизод как нельзя лучше иллюстрировал глубину падения политической морали в Германии по вине, главным образом, крайне левых, чьи вожди сами стали жертвами этого нравственного разложения. Накануне начала процесса граф Брокдорф-Ранцау получил в Версале от союзников условия мирного договора, который Шейдеман назвал «ограниченным сроком смертным приговором».
   По пути в зал суда большинство военных судей вместе с приглашенными семьюдесятью свидетелями и семью экспертами могли прочитать, как утренние газеты дружно осуждали «насильственный мир».
   Несмотря на вызванные этими событиями волнения, заседание суда прошло по-деловому и без каких-либо помех. Позднее крайне левые попытались дискредитировать приговор военно-полевого суда, называя его пристрастным. И социал-демократическая «Форвертс», признавая факт тщательно проведенного предварительного следствия, сожалела, что четверо офицеров, участвовавших в убийстве Либкнехта, были полностью оправданы, и критиковала приговор по делу Люксембург, прежде всего, в той его части, где главного обвиняемого, старшего лейтенанта Фогеля, приговорили к тюремному заключению, но не за причинение тяжкого телесного повреждения или умышленное убийство, а всего лишь за злоупотребление должностными полномочиями. Но ведь после заключения врачей, проводивших вскрытие в присутствии тайного советника Бира, которое ничуть не противоречило показаниям участников драмы, другого приговора, по крайней мере по делу Либкнехта, нельзя было и ожидать; во всяком случае, не было никаких оснований сомневаться в добросовестности судей. Эту точку зрения отстаивала и демократическая газета «Воссише цайтунг», которая писала, что даже суд присяжных едва ли смог бы принять иное решение, чем военный трибунал. Однако, добавил автор статьи, психологический климат в гражданском суде был бы другой и общественность встретила бы его приговор с бо льшим пониманием. Конец фразы напоминает о развернутой в печатных органах крайне левых злобной кампании, раздувавшей и подогревавшей в рабочих массах недоверие к военным вообще и к военному судопроизводству в частности. Приведем отдельные выдержки из комментария «Франкфуртер цайтунг» (№ 359 от 16 мая 1919 г.): «Если уже эта часть приговора (имеется в виду оправдательный вердикт в случае с Либкнехтом. – Авт.) используется для того, чтобы представить весь судебный процесс как фарс, то необходимо констатировать, что, насколько нам известно, никто из критиков следственных органов и суда не привел конкретные данные, позволяющие усомниться в добросовестности судей. И недаром такой умный и непредвзятый наблюдатель, как Стефан Гроссман, присутствовавший на всех судебных заседаниях, делясь своими впечатлениями, в газете «Воссише цайтунг» писал, что ни один из судей ни разу не пытался обойти или нарушить закон в пользу обвиняемых».
   Мы несколько подробнее остановились на истории этого судебного процесса, на котором Канарис фигурировал в качестве члена состава суда, именно потому, что в связи с этим делом политические левые вскоре выдвинули против Канариса тяжелые обвинения, которые мы сейчас рассмотрим.
   Его упрекали не за участие в военно-полевом суде и не за благожелательное отношение к подсудимым, но даже годы спустя вновь и вновь утверждалось, будто Канарис через несколько дней после вынесения приговора помог бежать из следственной тюрьмы старшему лейтенанту Фогелю. Все обстоятельства побега так и остались до конца невыясненными. Когда стало известно об исчезновении Фогеля, берлинская левая пресса выступила с резкими нападками на высшие военные органы. Особенно досталось прусскому военному министерству и руководству Гвардейской кавалерийской дивизии, которых прямо обвинили в содействии побегу. Газета «Ди Фрайхайт», близкая независимым социал-демократам, утверждала, что в деле замешаны капитан Вальдемар Пабст и еще некий лейтенант Сихонг и будто загранпаспорт для Фогеля изготовили в паспортной службе военного министерства, но, как потом оказалось, подобной службы в военном ведомстве вообще не существует.
   Военное ведомство провело свое расследование, в ходе которого по подозрению в пособничестве арестовали и Канариса. Его арест вызвал сильное волнение среди офицерского и рядового состава морской бригады капитана 1-го ранга Лёвенфельда, и под его личное поручительство Канариса из-под ареста освободили. Однако он был обязан на время расследования не покидать пределы штаб-квартиры бригады, в то время располагавшейся в берлинском королевском замке. Ни великолепие окружающей обстановки, среди которой ему предстояло провести несколько дней под домашним арестом, ни продолжающееся расследование не могли приглушить в Канарисе привычное чувство юмора. Развеселил его особенно резкий контраст между роскошно убранным помещением и выдвинутым против него обвинением. В таком чрезвычайно приподнятом настроении Канариса можно было увидеть не часто. По словам коллег, в те дни находившихся рядом с ним, он воспринимал замок как потешную тюрьму. Домашний арест закончился, когда следственная комиссия убедилась в полной непричастности Канариса к побегу Фогеля, да и в Берлине его в тот момент вовсе не было.
   Правда, необходимо констатировать, что, невзирая на официальное подтверждение невиновности Канариса, даже годы спустя левые политики и печатные органы левых партий продолжали настаивать на том, что, будучи членом военного трибунала, он на процессе по делу об убийстве Либкнехта и Люксембург явно покровительствовал сперва обвиняемым, а затем и осужденным офицерам. О деле Фогеля вновь напомнил в своей драматической речи 23 января 1926 г. в подкомиссии парламентской следственной комиссии социал-демократический депутат Мозес, когда Канарис – уже капитан 3-го ранга, состоявший в руководстве военно-морского ведомства, – по поручению министерства рейхсвера выступил в качестве эксперта в ходе разбирательства обстоятельств мятежа 1917 г., остро полемизируя при этом с независимым депутатом Диттманом, который, оставаясь в тени, по существу, являлся одним из главных организаторов неудавшегося восстания на флоте. Спеша помочь независимому коллеге, социал-демократ Мозес резко критиковал министерство рейхсвера, приславшее в комиссию человека, который вместе с другими способствовал побегу убийцы Розы Люксембург. На отказ Канариса обсуждать перед членами комиссии данный сугубо личный вопрос бурно реагировали левые депутаты, выкрикивая в его адрес: «Убийца!.. Приспешник!.. Кайзеровский негодяй!» Лишь с большим трудом удалось председателю успокоить собравшихся. В тот же день министерство рейхсвера, ссылаясь на проведенное в 1919 г. судебное разбирательство, официально заявило о полной несостоятельности обвинений депутата Мозеса. Еще раз подобное обвинение прозвучало через пять лет (Канарис уже был в звании капитана 1-го ранга и начальником штаба североморской базы) в свидетельских показаниях известного участника капповского путча, бывшего адвоката Бредерика, на судебном процессе с политической подоплекой. По словам Бредерика, Канарис, злоупотребляя своим положением судьи, якобы нелегально пронес в тюрьму деньги, собранные членами Национального союза немецких офицеров, на организацию побега братьев Пфлюгк-Хартунг, обвиненных в расстреле Либкнехта. Но и в данном случае на самом деле все выглядело иначе. Как показало расследование военного министерства, Канарис действительно предпринял шаги, чтобы передать эти деньги братьям Пфлюгк-Хартунг, но только после их оправдания и с согласия тогдашнего рейхсверминистра Носке. Деньги пошли на оплату адвокатов и на покрытие расходов, связанных с вынужденным временным отъездом родственников обвиненных из Берлина, подвергавшихся постоянным угрозам физической расправы со стороны коммунистов. В обоих эпизодах, в 1926 и 1931 гг., министр обороны Гесслер и генерал Грёнер, оба настоящие демократы, после тщательного разбирательства безоговорочно встали на защиту своего подчиненного, а этого вполне достаточно, чтобы убедиться в беспочвенности нападок на Канариса.
   В конце мая 1919 г. Канарис попал в аварию, которая могла иметь серьезные последствия. После «формального» обручения в Пфорцхейме он отправился в Мюнхен к капитану Эрхардту, великолепно проявившему себя при освобождении Баварии от правительства Советов, чтобы оттуда лететь в Берлин. Однако в районе города Ютербога самолет был вынужден совершить посадку на вспаханное поле, причем довольно жестко. Канарису потом долгое время причиняли страдания ушибленные ребра.
   Первый рейхсверминистр, зорко следивший за ходом расследования обстоятельств побега Фогеля, был абсолютно убежден в невиновности Канариса. Об этом свидетельствует тот красноречивый факт, что несколько недель спустя Канарис оказался в адъютантуре министра. Главным адъютантом был майор фон Гилса, ему подчинялись капитан Макс фон Вибан и капитан-лейтенант Канарис. В тот момент штаб Носке уже выехал из здания бывшего Генерального штаба и после короткой остановки на Литценбургерштрассе разместился на Бендлерштрассе, где министерство рейхсвера оставалось длительное время. У Канариса с Носке сложились хорошие личные отношения. Лояльность, проявленная Носке к офицерам, в трудные дни поддержавшим социал-демократического министра, и гражданское мужество, с каким он защищал своих подчиненных перед своими партийными соратниками, с недоверием смотревшими на военных, снискали ему искреннее уважение офицеров его окружения. Впрочем, этот высокий, костлявый и сутулый человек с темными глазами за стеклами очков в стальной оправе обладал тонким юмором, заставлявшим звучать у Канариса родственные душевные струны.
   К осени 1919 г. примирение и консолидация в Германии достигли уже такого уровня, что Носке мог отважиться совершить поездку по Южной Германии, чтобы обсудить некоторые вопросы с главами земель, которые видели в армии гаранта внутреннего порядка. Сначала отправились в Мюнхен. Вибан и Канарис ехали вместе с министром в его салон-вагоне. В Баварии сохранялась еще настолько напряженная обстановка, что Носке воздержался от посещения каких-либо воинских частей и ограничился совещаниями с соответствующими министрами и штабными офицерами корпусов. Кроме того, он встретился с советником Эшерихом, основателем организации самообороны, носящей его имя или сокращенное название «Оргеш», которая в то время играла немаловажную роль в деле поддержания спокойствия и порядка. Затем они проследовали в Штутгарт, где Носке имел длительные переговоры с Больцем, президентом земли Баден-Вюртемберг, а Вибан и Канарис обсудили ситуацию с первым штабным офицером корпуса Муффом, будущим военным атташе в Вене; потом дорога привела их в Карлсруэ, где обязанности штабного офицера армейского корпуса исполнял будущий начальник Генерального штаба Бек. В Штутгарте и в Карлсруэ Носке осмотрел некоторые подразделения дислоцированных там военных частей. У министра с обоими адъютантами сложились весьма непринужденные человеческие отношения, и он не обижался, когда офицеры позволяли себе иногда слегка подтрунивать над ним.
   20 ноября 1919 г. Канарис обвенчался с Эрикой Вааг. Свадьбу сыграли в родном городе невесты, в Пфорцхейме. Брак с этой образованной умной женщиной, подарившей ему в последующие годы двух дочерей, с первых же дней и до его трагической кончины был ровным и гармоничным. Правда, даже в длительные периоды работы на берегу в промежутках между службой на кораблях, но особенно после его назначения начальником Управления военной разведки (абвера), Канарис подолгу отсутствовал. Но чем больше профессия и вечно ищущий дух мотал его по свету, тем уютнее казался Канарису родной очаг, где все, начиная от жены и кончая прислугой, старались предупредить любое его желание. Здесь он, гонимый внешними обстоятельствами и внутренним беспокойством, мог на короткое время – на несколько дней или часов – отдохнуть и расслабиться, чтобы потом со свежими силами и удвоенной энергией взяться за решение новых задач, которые ставила перед ним сама жизнь.
   Через несколько месяцев, в марте 1920 г., Канарис пережил еще один критический момент своей жизни, который одновременно был не менее критическим и для Германской Республики. Зимой 1919/20 г. вновь обострились внутриполитические противоречия. Подогретые Версальским мирным договором националистические тенденции, отчетливо проступающие экономические последствия проигранной войны, медленная, но неуклонная девальвация денег, особенно задевшая простого человека, обусловленная межпартийными склоками дискредитация демократической формы управления государством, не укрепившаяся еще в сознании людей, – это все были признаки приближающейся политической бури. Всеобщее недовольство охватило также личный состав армии и флота, обеспокоенный предстоящим сокращением штатов в соответствии с условиями мирного договора. И республике угрожали уже не левые, а правые силы. Если в 1918 г. правительству и Носке решиться на противодействие не составляло труда, ибо это было одновременно действием против мятежников, против спартаковцев и против возможности появления республики Советов, то теперь сложилась другая ситуация. На этот раз против правительства выступили люди, казавшиеся офицерам и значительной части рядовых солдат олицетворением эпохи, напоминавшей, в сравнении с существующей скудной реальностью, добрые старые времена, вернуть которые многие все еще не теряли надежды. Выступление возглавил не только земский директор Капп, о ком немецкое население практически ничего не знало. За ним стояли и другие люди. Недаром Капп совещался с Людендорфом в квартире генерала на Маргаретенштрассе и получил его благословение. И недаром новый рейхсканцлер считал Эрхардта военачальником, за которым солдаты пойдут хоть в огонь и сломят любое сопротивление возрождению родного края. Главнокомандующий генерал фон Лютвиц все еще колебался, однако его начальник штаба генерал фон Ольдерсхаузен, выехавший в Дёбериц навстречу бригаде морской пехоты, намереваясь ее остановить, вернулся восторженным приверженцем идеи «нового народного правительства».
   Поставленный перед необходимостью выбирать между Носке и войсками, чьим представителем при политическом министре он всегда себя чувствовал, Канарис без колебаний встал на сторону военных, как и его коллеги в штабе Носке. Быть может, Канарис решил бы иначе, если бы Носке остался в Берлине и оттуда обратился бы к войскам, но он вместе с имперским кабинетом министров перебрался в Штутгарт. Записка Носке с призывом к берлинским рабочим начать всеобщую забастовку, которую адъютанты нашли после его отъезда на письменном столе, убедила их в правильности своего выбора. Восторженное настроение, однако, сохранялось недолго. Как скоро увидел Канарис, «новое правительство рейха», хотя и смогло занять Вильгельм-штрассе, но что делать дальше – не знало. Против всеобщей забастовки даже отважные морские пехотинцы оказались бессильными, и через 48 часов с мечтой о возрождении отечества было покончено. Канарис, Вибан и некоторые их товарищи несколько дней имели возможность вдоволь поразмышлять над последними событиями, находясь в камере полицейского управления, потом их все же выпустили. Центральное правительство прекрасно понимало, что оно по-прежнему целиком и полностью зависит от лояльности воинских частей. Новым министром обороны стал демократ доктор Гесслер. После участия Берлинского гарнизона в путче Носке не мог сохранить за собой этот пост и должен был уступить требованиям членов собственной партии. Гесслер, действуя с нужным тактом и необходимой твердостью и опираясь на поддержку генерала Сеекта, сумел преодолеть потрясения, пережитые войсками из-за неудавшегося путча. Дисциплина в воинских подразделениях почти не пострадала. Прежде всего требовалось восстановить взаимное доверие, и это удалось в удивительно короткое время.

Глава 5
В Военно-Морских силах республики

   Капповский путч не прошел для Канариса бесследно. Если до сих пор, несмотря на безусловную интеллигентность, у него еще порой проявлялись остатки лейтенантского легкомыслия, совершенно не соответствующего ни его 33-летнему возрасту, ни серьезному взгляду ясных голубых глаз, то теперь у него наступил период железной целеустремленности и упорной работы. Время политических лозунгов отошло для капитан-лейтенанта Канариса в прошлое, всю свою энергию он отдает восстановлению флота. Ведь Канарис был и остался восторженным морским офицером и патриотом, и, по его мнению, для воссоздания Германии как великой европейской державы сильный современный военный флот был крайне необходим. Канарис, как и его коллеги, морские офицеры, отвергал условия Версальского договора, позволяющие Германии иметь ограниченное количество небольших военных кораблей низких боевых качеств. Он считал договор, учитывая обстоятельства его подписания, чистым диктатом, а потому не видел со стороны побежденных никаких моральных обязательств, наоборот, был полон решимости все сделать для того, чтобы перечеркнуть версальские условия, касающиеся военно-морских сил.
   Правда, поначалу возможности действовать в данном направлении были довольно ограниченными. Летом 1920 г. Канариса отправили в Киль, где он, как старший офицер министерства, в течение двух лет служил при штабе базы ВМС «Нордзее». В 1922 г. его назначили старшим помощником командира крейсера «Берлин», на котором он прослужил еще два года. За это время ему присвоили звание капитана 3-го ранга. Крейсер «Берлин» являлся учебным кораблем, где проходили подготовку морские кадеты. К их числу принадлежал и Гейдрих, будущий руководитель Главного управления имперской безопасности. Разговоры о том, будто Канарис имел какое-то отношение к заседанию суда чести, якобы повлекшему за собой списание Гейдриха на берег, не соответствуют действительности. Эпизод с судом чести – событие более позднего периода, когда Гейдрих уже покинул корабль. С ним Канарис снова встретился в 1935 г., когда возглавил абвер. К этому времени Гейдрих уже руководил Главным управлением имперской безопасности (СД).
   Если мы теперь, на этом месте, остановимся и посмотрим на годы, прошедшие с момента рискованного возвращения Канариса из Испании в 1917 г., то увидим, что бесчисленные истории, рисующие его жизнь как непрерывную цепь более или менее сомнительных шпионских и тайных операций, не имеют ничего общего с истиной и являются плодом досужих фантазий. В действительности после «Мадридского этапа», где работа Канариса имела мало общего с военным шпионажем, а сводилась главным образом к снабжению всем необходимым подводных лодок и надводных боевых кораблей, оперировавших на морских транспортных путях союзников, он долгие годы вообще не соприкасался с разведслужбами. По существу, это был обыкновенный жизненный путь очень одаренного и способного морского офицера, связанный со службой попеременно в штабах на берегу и на кораблях в море. Конечно, Канарис проявлял особое усердие. Помимо непосредственных обязанностей его горячо интересовала проблема восстановления военно-морских сил, и он усиленно искал возможность обойти условия мирного договора, сдерживающие развитие боевого потенциала военного флота. Кроме того, Канарис вел оживленную переписку с прежними сослуживцами, ушедшими на торговые суда, в промышленное производство или в политику, стараясь как-то использовать их приверженность морским традициям для дела восстановления былого могущества немецких ВМС. Он активно помогал любым попыткам продолжить за границей, вне досягаемости Контрольной комиссии Антанты, теоретические и практические исследования прежде всего в области вооружений подводных лодок в надежде, что наступит день, когда накопленные знания опять понадобятся германским военно-морским силам. Канарис деятельно участвовал в различных проектах строительства подводных лодок по немецкому образцу в Голландии, Испании, Финляндии или был осведомлен о наличии подобных планов. В то время не все коллеги и начальники Канариса одобряли эту его деятельность, но, с другой стороны, следует подчеркнуть: речь идет вовсе не об индивидуальных инициативах отдельных офицеров. Высшие инстанции адмиралтейства и рейхсвера были, по крайней мере в общих чертах, информированы и нисколько не препятствовали, хотя внешне по понятным причинам предпочитали не вдаваться в детали и оставаться в тени. В этой связи очень пригодились установленные Канарисом в Испании деловые контакты и личные связи. С большим энтузиазмом он использовал их для выполнения задачи, казавшейся ему чрезвычайно важной.
   В многочисленных письмах того периода, адресованных узкому кругу ближайших друзей, решавших вместе с ним столь деликатные проблемы, уже отчетливо проступают личные качества, характерные для Канариса более поздних лет в бытность его шефом абвера. Он, в частности, при упоминании конкретных лиц или местоположений многократно использует всякие условности и иносказательные выражения, так что для непосвященного подлинное содержание писем остается скрытым. Часто в них можно встретить и острое словцо, которое тем не менее не задевает самолюбия людей, ибо, будучи нацелено на действительную или предполагаемую несообразительность адресата, оно заранее обезоруживает добродушным юмором. И еще кое-что привлекает внимание, когда читаешь эти послания. Почти в каждом втором или третьем письме Канарис ходатайствует перед друзьями за кого-нибудь, нуждающегося в помощи. Среди других он упоминает старшину-сигнальщика, уволенного по окончании срока службы и ищущего место в торговом флоте; сына давнего приятеля, желающего стать моряком и нуждающегося в рекомендациях для передачи в союз учебных кораблей; бывшего сослуживца, который сделался страховым агентом и хотел бы приобрести перспективных клиентов из числа состоятельных бизнесменов, знакомых получателей писем. Постоянная готовность прийти на помощь была присуща Канарису уже в этот период его жизни, и она никогда не распространялась только на близких ему людей. Как-то он очень обиделся, поняв из ответа одного из друзей, которого попросил посодействовать незнакомому человеку, что тот заподозрил наличие у него, Канариса, какой-то личной заинтересованности. Глубоко задетый за живое, он пишет: «Такой-то мне не родственник и не свояк. Рекомендуя тебе эту деловую связь, я надеялся оказать добрую услугу не только ему, но и тебе…»
   Отслужив на крейсере «Берлин», Канарис предпринял «профессионально-наставническую» поездку в Японию. Продолжалась она с марта по октябрь 1924 г. Отплыл он туда не на комфортабельном лайнере класса люкс – у адмиралтейства не было достаточно средств на оплату подобной роскоши, – а на скромном пароходе «Рейнланд» компании «Норддойче Ллойд», перевозившем в основном разные грузы, но оборудованном и каютами для ограниченного количества пассажиров. Плавание проходило неторопливо, слишком неторопливо для нетерпеливого Канариса, с посещением многочисленных гаваней. В итоге на само пребывание в Японии осталось всего 12 дней. Относительно истинной подоплеки этой «профессионально-наставнической» миссии мы не располагаем точными сведениями. В письме, написанном на борту японского парохода «Нагасаки-мару» во время плавания из японского порта Кобе в китайский Шанхай, Канарис говорит о том, что первоначально у него возникли трудности, но что в общем и целом он-де результатами поездки доволен. По мнению старых коллег, миссия Канариса, вероятнее всего, тоже была как-то связана с проблемами подводных лодок: в те годы на японских верфях Кавасаки строились по немецким образцам для японских военно-морских сил обычные и крейсерские подводные лодки.
   После возвращения Канариса в Германию начался новый этап его служебной карьеры. В октябре 1924 г. его назначают на должность референта начальника штаба ВМС в министерстве рейхсвера. Таким образом он оказался в центре военно-морской политики Германской Республики. На этом посту Канарис занимался теми же вопросами, над которыми он ранее с таким энтузиазмом работал по собственной инициативе, помимо основных обязанностей. Но и теперь его деятельность, по названным выше причинам, была окружена тайной, многое приходилось маскировать, учитывая ограничительные условия Версальского мирного договора, касающиеся вооружений. Однако он еще не имел дело с теми мероприятиями, которые обычно ассоциируются с военной разведкой. За время работы в военном министерстве Канарис неоднократно выезжал в Испанию с целью обмена опытом в сфере кораблестроения, при этом речь шла о сооружении не только подводных лодок, но и быстроходных танкеров, способных сопровождать боевые корабли. Весьма ценным подспорьем при выполнении этих заданий были его знания местного языка и испанского менталитета. И с каждым пребыванием в Испании росло его расположение к этой стране и ее народу.
   На этот период приходится и уже упоминавшееся выступление Канариса перед следственной комиссией рейхстага в январе 1926 г. Помимо политической сенсации, вызванной в комиссии и в германском обществе нападками депутата Мозеса, несомненный интерес для тех, кто желает проследить за становлением Канариса как государственного деятеля, представляет его поведение во время этого инцидента. Члены левых партий, причем не только «независимые», но и большинство социал-демократов, называли его реакционером, скрытым монархистом, которому не место в военно-морских силах республики[3]. Даже умеренные левые сочли по меньшей мере «тактической ошибкой», что представитель военного министерства в 1926 г. оправдывал действия руководства кайзеровского морского флота в 1917 г. Но что же произошло на самом деле? Выступая с речью перед членами парламентской комиссии, Канарис меньше касался судьбы матросов и кочегаров, осужденных в связи с неудавшейся попыткой мятежа в 1917 г., хотя и оправдывал приговоры, вынесенные командующим военно-морским флотом, как справедливые при сложившихся тогда обстоятельствах. По-настоящему обрушился он на тех политиков, которые организовали этот бунт, но благодаря депутатской неприкосновенности не были привлечены к ответственности. А поскольку одним из них являлся «независимый» депутат Диттман, который выполнял в комиссии обязанности референта, стоит ли удивляться, что Канарис не особенно выбирал выражения. Раздраженные до крайности левые ответили уже ранее упоминавшимися «разоблачениями» его прошлого.
   Быть может, Канарис поступил не очень мудро, ввязываясь в словесную перепалку с Диттманом, но ведь, кроме данного соображения, существовали и другие немаловажные факторы, которые следует принять во внимание. В конце концов, морской офицерский корпус республики – по крайней мере среднего и высшего уровня – почти сплошь состоял из людей, когда-то служивших в кайзеровских военно-морских силах и испытывавших глубокую неприязнь к лицам, по их мнению ответственным за попытку мятежа в 1917 г. и за восстание в 1918 г. Поэтому Канарис говорил как бы от имени подавляющего большинства представителей своей касты. При этом он вовсе не руководствовался какими то политическими соображениями, или они играли второстепенную роль. Им двигало естественное, присущее всем морским офицерам неприятие самой мысли о бунте на кораблях. Вообще для военных флотов всего мира тема мятежа на корабле очень болезненна. И в демократических государствах случалось, что команда восставала против офицеров. Французский военный флот пережил целый ряд аналогичных неурядиц в 1914–1918 гг., а британскому военно-морскому флоту уже, можно сказать, традиционно приходится время от времени иметь дело с подобными трудностями: достаточно, например, вспомнить мятеж у Инвергердона (Шотландия) в начале 30-х гг. Любой морской офицер, независимо от национальности и политических убеждений, в этом вопросе всегда инстинктивно будет симпатизировать таким, как он сам, как бы он ни относился к флоту, который постигла беда. И для человека, знакомого с морскими обычаями, звучит совсем не убедительно, когда «Демократише цейтунгсдинст», выражая сожаление по поводу продемонстрированной Канарисом в комиссии солидарности с кайзеровскими военно-полевыми судами, обосновывает свою позицию ссылкой на генерала фон Сеекта, который, мол, и в мыслях не держит защищать все то, что Людендорф когда-то сказал или сделал. В военно-морском флоте, однако, инцидент в парламентской комиссии лишь укрепил авторитет и служебное положение Канариса. Его поведение свидетельствует, между прочим, также и о том, что в то время он смотрел на мир глазами влюбленного в свою профессию морского офицера-патриота.
   Дальнейшее развитие служебной карьеры Канариса протекало вполне обычно. После четырех лет работы в адмиралтействе пришел черед службы на корабле. Но сначала он получил отпуск и отправился на пароходе «Конте Россо» в Аргентину. Свою поездку Канарис использовал для установления неофициальных контактов с высшими офицерами аргентинских ВМС, а на обратном пути вновь посетил Испанию. По возвращении из отпуска Канарис получил назначение на должность старшего помощника командира линкора «Силезия». У старшего помощника большого военного корабля много обязанностей. Он должен руководить всей внутренней службой и управлять, по существу, этим довольно сложным хозяйственным и техническим механизмом. От его умения и компетентности зависит в первую очередь материальное обеспечение команды – на корабле такого класса она насчитывает без малого 800 человек – и ее настроение, что, в свою очередь, имеет большое значение для создания нормальной рабочей атмосферы и качественного выполнения личным составом своих служебных обязанностей. По свидетельству многочисленных очевидцев, Канарис блестяще справлялся со своими сложными и ответственными обязанностями, особо заботясь об удовлетворении законных потребностей команды. Несмотря на чрезвычайную занятость, он не упускал из виду и проблемы, интерес к которым у него пробудился в период службы в адмиралтействе. Канарис также продолжал переписываться со своими давними знакомыми и коллегами. Часто к нему обращались за советом, прежде всего, если дело касалось отношений с испанцами; в подобных вопросах он ориентировался лучше, чем кто-либо. Любопытно отметить, что об этой его кипучей деятельности, лежащей за рамками непосредственных служебных обязанностей, не подозревали даже ближайшие друзья Канариса в Вильгельмсхафене. Позже некоторым из них казалось невероятным, чтобы обремененный многими заботами старший помощник командира «Силезии» мог активно участвовать в каких-то делах, непосредственно не связанных с его кораблем. Кроме того, по их словам, совершенно немыслимо, чтобы подобная деятельность не привлекла внимания коллег. Мол, Вильгельмсхафен, в конце концов, город моряков, и морские офицеры постоянно и тесно соприкасались друг с другом как по службе, так и в свободное время, и поэтому было абсолютно невозможно долго сохранять в тайне какие-либо планы или намерения.
   Ну что ж, те, кто так думал, глубоко заблуждались. От обширной переписки, которую в тот период вел Канарис по проблемам, непосредственно или опосредованно касавшимся строительства военно-морского флота, сохранилась лишь малая часть, но и этого вполне достаточно, чтобы убедиться, насколько интенсивным было его «побочное занятие». Из писем ясно видно, как снова и снова заинтересованные лица стараются почерпнуть что-то полезное из богатого и разнообразного набора идей Канариса, использовать его великолепные знания морского дела и человеческой натуры, а также его умение обходиться с людьми. При длительных и сложных переговорах с высокопоставленными испанскими руководителями относительно обмена опытом в судостроении Канарису, как никому другому, удавалось путем тактично сформулированных возражений преодолевать прирожденную склонность южан тянуть и откладывать «на потом» и одновременно разъяснять представителям деловых кругов и другим немецким участникам переговорного процесса особенности поведения испанской договаривающейся стороны. Лучшим доказательством проявленного при этом Канарисом дипломатического мастерства может служить неизменное дружеское расположение испанских партнеров по переговорам и высокое доверие к нему в испанских авторитетных правительственных и деловых кругах и среди военных, сыгравшее положительную роль в период гражданской войны в Испании и особенно во время Второй мировой войны.
   При знакомстве с корреспонденцией тех лет, когда Канарис служил старшим помощником на линкоре «Силезия», обращает на себя внимание любопытный факт: в этих письмах он никогда, даже косвенно, на затрагивает вопросы внутренней политики. Речь идет только и исключительно о военно-морском флоте. По-прежнему все мысли и дела Канариса определяются его профессией морского офицера. Нужно, правда, иметь в виду, что начало его службы в Вильгельмсхафене и на линкоре «Силезия» совпало с коротким периодом обманчивого расцвета германской экономики на основе зарубежных кредитов, хлынувших в страну с принятием плана Дауэса. Однако уже в 1929 г. обозначились первые признаки нового экономического спада в виде постоянного увеличения числа безработных, и он все отчетливее принимал контуры события мирового масштаба. Одновременно в Германии обострялась и внутриполитическая борьба. НСДАП приобретала все большую популярность, и в первую очередь среди молодежи. После сентябрьских выборов 1930 г. национал-социалисты образовали в рейхстаге вторую по величине фракцию. Идеи национал-социализма проникли и в военно-морские силы, оказывая влияние прежде всего на молодых офицеров и матросов. Один из ровесников Канариса, который вместе с ним служил на военных кораблях, приписанных к военно-морской базе Вильгельмсхафена, оглядываясь назад, характеризует ситуацию на флоте начала 30-х гг. короткой фразой: «У всех на уме были тогда только нацисты». Затем он же добавляет, что старшие по возрасту офицеры не очень-то ломали себе голову по этому поводу, поскольку данное увлечение не мешало команде исправно нести службу. Нельзя также забывать и о том, что в морском офицерском корпусе существовала вполне понятная (из-за памятных событий 1917–1918 гг.) глубокая неприязнь к марксистским партиям и что многие видели в национал-социалистах надежный заслон любым попыткам коммунистов восстановить свое влияние на кораблях военного флота. В период до захвата ими власти национал-социалисты выдавали себя за членов патриотического движения, созданного на христианской почве с целью преодоления классового противоборства. Как раз среди немецких граждан, которые в те годы вступили в нацистскую партию или сочувствовали ей, был чрезвычайно большой процент искренних идеалистов; в основном это были выходцы из тех слоев общества, которые под давлением экономических неурядиц начали проявлять повышенный интерес к вопросам внутренней политики, но не имели реальной возможности заглянуть за кулисы политической сцены.
   С периодом службы Канариса в качестве старшего помощника на линкоре «Силезия» совпадает один эпизод из его биографии, помогающий дорисовать его портрет и пополнить наши знания о характерных чертах его натуры. В конце ноября и в начале декабря 1929 г. Канарис провел двухнедельный отпуск с супругой у греческих друзей на острове Корфу. Событие, заслуживающее внимания, ибо Канарис никогда не был завзятым отдыхающим. Позднее, особенно во время войны, его подчиненные часто жаловались: их шеф, мол, не признает необходимости хотя бы кратковременной разрядки ни для себя, ни для своих подчиненных. Уже свободные от работы выходные казались ему излишними, и по крайней мере начальникам отделов приходилось по воскресеньям являться на совещания для обсуждения положения дел. Сам Канарис настолько был поглощен своей работой, что воспринимал отпуск как досадную помеху. Если он до своего назначения начальником абвера иногда брал на пару недель отпуск, выезжая с семьей в какое-нибудь курортное место на Балтийском или Северном море, то просто не знал, чем занять себя в это свободное время. Как правило, он еще усерднее вел переписку с коллегами и друзьями, обсуждая главным образом вопросы служебной деятельности и военно-морского флота и надеясь таким путем восполнить пробел, образовавшийся из-за нарушения привычного рабочего ритма.
   Обстоятельства пребывания на острове Корфу не вписываются в эту схему, представляя собой редкое исключение. Здесь, в окружении близкого сердцу средиземноморского пейзажа и древних свидетельств былого величия античного мира, перед нами предстает совсем другой Канарис – радостный, созерцательный и покойный. Веселая, шутливая сторона его натуры, обычно скрытая под оболочкой напряженной серьезности, проявляется в полной мере на земле людей, любивших и умевших наслаждаться жизнью. Его богатая фантазия связывает настоящее с великолепием прошлого. Ему кажется, что прошли всего один день и одна ночная вахта с тех пор, как Одиссей – такой же энергичный, мудрый и хитрый, как и он сам, – высадился на этом побережье.
   Весь период пребывания супругов Канарис на острове погода стояла прекрасная. Несмотря на конец года, дни были теплыми, небо – голубым и безоблачным, однако ночью уже становилось довольно прохладно, и вечерами было так хорошо расположиться возле камина, в котором уютно потрескивали поленья оливкового дерева, наполняя помещение тонким ароматом, слегка напоминающим ладан. И начиналась неторопливая беседа с хозяином дома графом Теотакисом, бывшим гофмаршалом при дворе короля Константина. Говорили об истории острова и греческого государства, о творчестве Гомера, об особенностях геологического строения Корфу, о политике на Балканах и в районе Средиземного моря и о литературе. Тут уж любознательному Канарису скучать не приходилось. Он горячо интересовался всем, что имело отношение к Греции: ее языком, обычаями и традициями жителей острова Корфу, греческими песнями и танцами, живописными нарядами и фольклором.
   То были не обремененные заботами, счастливые дни, каждый из которых – сплошной праздник. И всякая трапеза – настоящее пиршество с необычными, но очень вкусными блюдами, пробуждавшими живейшее любопытство Канариса, который иногда сам охотно готовил для узкого круга друзей. Чего только не подавали к столу: лангустов, сваренных для тонкости ощущения в морской воде, разнообразную рыбу, цыплят и индеек, приготовленных в соответствии с истинными традициями, и, уж конечно, традиционное местное кушанье – поджаренное на вертеле мясо молодого барашка. Все это обильно сдабривалось различными пряностями, распространявшими соблазнительные запахи по всей округе, и запивалось приятным на вкус местным красным и белым вином.
   Канарис всем пришелся по душе. Даже те, с кем он не мог обменяться словами из-за незнания греческого языка, чувствовали, что перед ними настоящий друг, который и без слов прекрасно понимает. С детьми гостеприимных хозяев дома Канарис подружился довольно быстро, а в День святого Николая явился перед ними в одеянии этого святого, которого все дети и любят и боятся.
   Ничем не омраченные, безмятежные дни отпуска пролетели как на крыльях. Канариса настолько пленила красота местного ландшафта и гармоничное слияние всей окружающей обстановки с его собственной личностью, что в какой-то момент он подумал, уж не стоит ли ему распроститься с флотом и служебной карьерой, купить здесь небольшую усадьбу и зажить как в Аркадии. Но то была лишь мимолетная вспышка фантазии. Отпуск закончился, и Канарис вернулся с солнечного Корфу в зимний Вильгельмсхафен на линкор «Силезия».
   Однако вскоре ему предстояло вновь посетить столь полюбившиеся места. Следующим летом «Силезия» отправилась в плавание по Средиземному морю. Была запланирована и короткая остановка в порту острова Корфу. Прежние гостеприимные хозяева использовали эту возможность, чтобы устроить роскошный бал для офицеров немецкого корабля и представителей местного светского общества. Праздник удался на славу, и о нем еще долго вспоминали жители острова.
   Из этого плавания Канарис привез домой портрет греческого героя Канариса – подарок графа Теотакиса, который должен был ему напоминать о счастливых днях отдыха на Корфу, будто без особого памятного «узелка» Канарис мог забыть те золотые денечки. Тем не менее он искренне радовался портрету «прародителя», и в доме ему отвели почетное место.
   За время более чем двухгодичной службы Канариса на «Силезии» заинтересованные стороны и в адмиралтействе, и за его пределами не раз ставили вопрос о сокращении срока пребывания старшего помощника на корабле и о переводе его в Берлин, где он мог бы с большей для военно-морских сил пользой задействовать свой дипломатический талант. Да и самому Канарису было бы желательно вернуться в главный штаб ВМС или выполнять особые поручения где-нибудь за границей. Но в военно-морских органах управления у него были не только друзья. Во всяком случае, инстанции, ответственные за кадровые вопросы, решили пока иначе, и Канарис оставался на линкоре «Силезия» до октября 1930 г., а полученная им после этого штабная должность не была связана с берлинским руководящим центром. К тому времени Канарису уже присвоили звание капитана 2-го ранга. Его назначили начальником штаба военно-морской базы «Нордзее», находившейся в том же Вильгельмсхафене. Поэтому решающие для внутриполитического развития Германии годы (1930–1932) Канарис прожил, если можно так выразиться, в заспиртованном виде. Как уже говорилось выше, Вильгельмсхафен был тогда городом моряков, гражданских лиц – по крайней мере для самих моряков – как бы и не существовало.
   В этом отношении для Канариса мало что изменилось, когда он 1 декабря 1932 г. принял командование линкором «Силезия», то есть кораблем, на котором уже отслужил два года старшим помощником. Ему исполнилось только 45 лет, а он уже командир крупного боевого судна. Но спрашивается: был ли доволен Канарис тем, как развивалась его карьера в последние годы? Его деятельную натуру не мог удовлетворить лишь узкий круг коллег в Вильгельмсхафене. Не доставляет ему большой радости и служба на линкоре «Силезия», построенном задолго до Первой мировой войны, уже в 1914 г. считавшемся устаревшим и уж тем более в 30-х гг. ХХ столетия не обладавшем необходимой боевой мощью. И тем не менее Канарис изо всех сил старается превратить свой экипаж в образцовый. Как и старшим помощником, он был хорошим командиром, но не всегда удобным для подчиненных офицеров. Но не зря он до тонкостей постиг круг обязанностей каждого офицера и был примером личного усердия и педантичности во всем. Проявляя снисходительность к человеческим слабостям, особенно молодых людей, готовый помочь каждому, попавшему по-настоящему в трудное положение, он сурово наказывал за любую небрежность по службе. Нет, удобным начальником капитан 1-го ранга Канарис не был. А вот матросам повезло. О них он заботился по-прежнему очень ревностно.
   Через два месяца после назначения Канариса командиром линкора «Силезия» рейхспрезидент выдвигает на пост германского канцлера Адольфа Гитлера. Молодые офицеры и подавляющая часть матросов восприняли это известие с бурной радостью. «Наконец-то сформировалось национальное правительство, которое наверняка скоро отвергнет ограничения Версальского договора, и военный флот вновь займет положенное ему место», – думали многие. Канарис тоже не встает в оппозицию к новому правительству, хотя и не разделяет безоговорочного энтузиазма молодежи. Ему хорошо видны серьезные недостатки этого правительства. Канарис раньше своих сверстников в офицерском корпусе распознает, что «национальное правительство» не является подлинным коалиционным образованием, что благодаря своему господству в уличных массах национал-социалисты занимают в нем лидирующее положение и в один прекрасный день могут просто выбросить своих партнеров по коалиции за борт. Пагубность произошедшего пока остается скрытым и от его взора. Канарис, как и многие другие, верит, что рейхспрезидент и рейхсвер достаточно сильны, чтобы сдержать Гитлера, если он начнет заходить слишком далеко. А тем временем, полагает он, нужно использовать динамику национал-социалистского движения, чтобы, по крайней мере, попытаться ослабить путы, наложенные Версальским договором, и преодолеть поразивший страну жестокий экономический кризис. Канариса вполне устраивает провозглашенная Гитлером внешняя политика мирного пересмотра условий Версальского договора, резкие высказывания в адрес Москвы ему тоже по душе. Правда, военно-морские силы, в отличие от сухопутных войск, не были заинтересованы в сотрудничестве с Красной армией, а Канарис, несмотря на унаследованное от отца преклонение перед Бисмарком, был недостаточно пруссаком, чтобы его могла серьезно увлечь идея немецко-русского объединения против Запада. Кроме того, он всегда враждебно относился к марксизму. Ведь не напрасно Канарис рос и воспитывался в среде крупных промышленников; не забыл он и о роли коммунистов во время мятежа на военных кораблях в 1918 г. и помощь Советской России спартаковским повстанцам.
   Но многое у национал-социалистов Канарису и не нравилось. Он просто терпеть не мог «людей с подбородками дровосеков», и его раздражали глупые, хвастливые речи национал-социалистских функционеров. А безрассудных фанфаронов среди высших нацистских чинов было предостаточно. Для человека, который отвергает грубую силу и научился добиваться целей убеждением, находчивостью, хитростью и изворотливостью, методы физического запугивания противника – слухи о них доходили даже до далекого Вильгельмсхафена – были неприемлемы. Обнаружить обман с поджогом Рейхстага Канарису не составило труда. И по мере развития событий на внутриполитической сцене без каких-либо признаков серьезного сопротивления со стороны оппозиции его скепсис и озабоченность возрастают. Вместе с тем среди нацистов все же попадались люди, приходившиеся ему по душе. Однажды во время остановки «Силезии» в гамбургском порту корабль посетил тамошний гаулейтер и имперский наместник Кауфман, с которым у Канариса возникла взаимная симпатия. Он увидел перед собой вполне здравомыслящего руководителя, способного разумно решать политические вопросы. По мнению Канариса, именно такие люди должны занимать ответственные государственные посты – тогда из нацистской затеи получилось бы что-нибудь толковое.
   Но это лишь сугубо личные соображения морского офицера, чья карьера как будто приближается к своему завершению. Осенью 1934 г. закончилось его пребывание на командирском мостике линкора «Силезия», и Канарис получил новое назначение – комендантом крепости Свинемюнде. Городок, расположившийся в одном из трех устьев Одера, в то время был популярным курортом на Балтийском море. Вооружение крепости состояло из двух береговых батарей, и в ней также находился гарнизон морских пехотинцев. Здесь как-то проявить себя было невозможно. Свинемюнде – не очередная ступень по пути наверх, это тупик. Тому, кого сюда переводят, позволительно еще пару годочков наслаждаться жалованьем капитана 1-го ранга, прежде чем его отправят в чине контр-адмирала на пенсию. Канарис тоже уже полностью примирился с ожидавшей его участью, с тем, что за годами изнурительной работы и постоянных беспокойств теперь последуют покойные дни неторопливых размышлений. Но ему только думается, что он примирился. В один прекрасный день, обозревая вверенную ему территорию, Канарис приходит к выводу: протянувшийся на многие километры широкий песчаный берег – отличное место для прогулок верхом, значит, здесь он сможет сколько душе угодно заниматься своим любимым видом спорта.
   Но все вышло по-другому. Как раз в этот момент, когда, казалось, карьера Канариса заканчивалась, она только по-настоящему, собственно говоря, и начиналась. В Берлине, в отделе контрразведки (абвер) имперского министерства обороны, неожиданно остро встал кадровый вопрос, требующий скорейшего разрешения. Руководитель отдела, капитан 1-го ранга Конрад Патциг, исключительно компетентный и принципиальный офицер, из-за постоянных конфликтов с рейхсфюрером СС Гейдрихом впал в немилость у своего начальника, тогдашнего военного министра Бломберга. Бломберг потребовал от командующего военно-морскими силами адмирала Редера отстранить Патцига от занимаемой должности, поскольку он не устраивает нацистскую партию. Необходимо отметить, что многие часто задавались вопросом: почему в германском вермахте на пост руководителя абвера – военной контрразведки, которая в основном удовлетворяла потребности армейских подразделений и в которой работали преимущественно офицеры сухопутных войск, – после увольнения Патцига вновь избрали морского офицера? Поначалу, по-видимому, сыграло свою роль распространенное в Германии мнение, что морские офицеры должны обладать особенно широким кругозором, поскольку, мол, плавая на военных кораблях по морям и океанам, имеют возможность посещать разные страны. При этом обычно упускалось из виду, что за кратковременное пребывание в иностранном порту невозможно приобрести глубокие и разнообразные познания, а общие впечатления были сравнимы с теми, которые получает обыкновенный турист. Однако все дело в том, что, заняв однажды пост начальника абвера, командование ВМС всеми силами старалось и впредь сохранять его за собой. В 1934 г. каждый вид вооруженных сил стремился во что бы то ни стало удержаться на отвоеванных влиятельных позициях. Среди морских офицеров, подходящих по воинскому званию на освобождающуюся должность, в тот момент как будто не оказалось никого, кроме Канариса. Он был единственный кандидат, который мог без длительной предварительной подготовки быстро освоиться в новой должности. Послужной список свидетельствовал о наличии у него таких способностей, необходимых всякому шефу разведорганов, как пытливый ум, изобретательность, умение общаться с людьми; эти качества на первых порах вполне могли компенсировать пробелы в знаниях, касающихся осуществления тайных операций.
   Редер долго колебался, прежде чем решиться доверить руководство абвером Канарису. Лично его, адмирала, такой ход событий не устраивал, ибо страшила совместная работа с человеком, чей острый интеллект был ему хорошо знаком. Из-за своей необычайной изворотливости, умения в нужный момент решительно действовать, полагаясь на интуицию, а не на логические суждения, Канарис казался Редеру каким-то загадочным, даже таинственным существом. Но, желая сохранить пост начальника абвера за военно-морскими силами, Редер в конце концов преодолел собственные сомнения, и Канарис был утвержден в этой должности, на которую он после нескольких недель вхождения в курс дела официально вступил 1 января 1935 г.

Часть вторая
В тирании

Осмысление

   Человек замирает на какое-то мгновение и осматривается, оглядываясь назад. За повседневной жизненной суетой он почти забыл спросить себя: в чем смысл всех его поступков? Внезапно ему становится ясно: столетие, треть которого уже прошла, еще не раскрыло перед ним своей главной цели. Пока не было и нет ни настоящего порядка, ни общепринятых правил поведения. Хотя каждую пару месяцев государственные мужи, представляющие добрую половину земного шара, собираются в Женеве, чтобы поупражняться в словопрениях, Лига Наций, которая должна была бы подарить миру новый, более разумный порядок, еще не вышла из пеленок – и уже смертельно больна. В межгосударственных отношениях все еще используются прежние, ныне устаревшие дипломатические приемы. Могущественным державам официальная дипломатия служит лишь внешним прикрытием, важнейшие международные дела они вершат, пользуясь тайными каналами. Внутренняя политика переплетается с внешней политикой. Новый, более глубокий и неприкрытый макиавеллизм становится нормой. В европейских государствах один за другим поднимают голову тираны, опираясь, как в древности, на бессловесные и покорные уличные толпы. Они могут враждовать между собой, с помощью послушного пропагандистского аппарата распространять по миру ложные спасительные идеи, для вида друг друга опровергать, но, по сути, цель у них одна – уничтожить остатки гуманного либерализма, доставшегося нам от предков, поработить человеческую личность. Для достижения поставленной цели тираны готовы пойти на любое нарушение законности и морали.
   В зрелом возрасте человек вдруг начинает понимать, что через государственные границы и целые народы протянулись новые фронты, из-за чего у всякой осознающей свою ответственность личности возникают проблемы, которые невозможно решить, действуя по правилам, усвоенным в юные годы. И в этот момент человек ясно видит, что перед ним ситуация, не имеющая прецедента, и что ни прежний опыт, ни сложившиеся традиции, ни писаные законы не могут подсказать ему правильный образ действия. И становится очевидным, что теперь все его поступки будут оцениваться более высокими, божественными законами, диктуемыми в каждый данный момент его собственной совестью.

Глава 6
Начальник Абвера

   Канарису уже исполнилось 47 лет, когда он принял руководство абвером. Несмотря на свежесть лица, он выглядел значительно старше своих лет из-за белых как снег волос. Поэтому у сотрудников он вскоре получил прозвище «седовласый старик». И на самом деле, своими зрелыми суждениями, которые он излагал короткими скупыми фразами, новый шеф разведки производил впечатление бывалого, умудренного жизнью старика. Канарис не был разговорчив, не любил откровенничать, стиль его речи был, как выразился один из соратников по движению Сопротивления, «эклептическим». У него были веские основания скрывать от внешнего мира свои подлинные взгляды и мнения. Как мы уже знаем, Канарис не принадлежал к тем, кто изначально отвергал национал-социализм. Нам неизвестно, когда он понял, то гитлеровцы – это не временное явление, которое можно преодолеть обычными политическими средствами, присущими парламентской системе управления, а чрезвычайно опасный феномен, угрожающий самому существованию Германии. Но к тому времени, когда он возглавил абвер, подобная точка зрения у него уже сложилась. Бойкот, объявленный евреям, и преследования любых «неарийцев», не имеющие ничего общего с законом, события 30 июня предшествующего года, сопровождавшиеся, как достоверно знал Канарис, многочисленными убийствами и другими жестокостями, – всего этого оказалось достаточно, чтобы загасить у него последние искры надежды на поворот Гитлера и его «паладинов» к лучшему. Но руководители НСДАП по-прежнему считали его своим и преданным их идее человеком, не в последнюю очередь из-за прошлых громких выпадов против него со стороны левых элементов, и Канарис не видел оснований преждевременно подрывать эту веру. Он с самого начала прекрасно понимал, какой мощный инструмент власти и влияния попал к нему в руки с получением под его начало такой организации, как абвер, и именно в авторитарном государстве, быстрыми темпами катящемся по наклонной к тоталитаризму.
   Когда Канарис в конце 1934 г. покинул военный флот, чтобы руководить абвером, он уже ощущал в себе достаточно сил для выполнения более сложных задач, чем взятое еще в 1920 г. обязательство: всеми силами помогать восстанавливать былую морскую мощь Германии. Но это нисколько не означало, что он, как позднее утверждали некоторые из его сослуживцев, «дезертировал» из ВМС. Скорее наоборот. Назначение Канариса осенью 1934 г. на должность коменданта крепости Свинемюнде могло свидетельствовать о том, что, по мнению высших руководителей флота, ведающих кадровыми вопросами, он уже достиг вершины своей карьеры, если и не перевалил через нее.
   И лица, принимавшие кадровые решения, были в чем-то правы. Конечно, будучи старшим помощником на линкоре «Силезия», затем начальником штаба военно-морской базы «Нордзее» и, наконец, командиром «Силезии», Канарис везде отлично справлялся со своими обязанностями. Однако, если мы представим себе Канариса конца 1934 г., то не обнаружим у него особых качеств, которыми должен обладать командующий эскадрой или флотилией. В смелости ему отказать было нельзя. Его отличала не только личная храбрость, но он также обладал – что встречается значительно реже – высокой степенью гражданского мужества, проявленного им сотни раз на посту руководителя абвера. Однако у него не было той беспечности и непринужденности, быть может, необходимой доли безрассудства, которые необходимы и командующему флотилией, и командиру кавалерийской дивизии. По своей натуре Канарис был человеком, привыкшим все тщательно обдумывать и взвешивать, а его служебная деятельность в республике, в период ее становления находившейся в крайне неустойчивой политической ситуации, вынуждающей прибегать к разного рода маскировкам, отговоркам, уловкам и хитростям, только усилила эти прирожденные наклонности. Один из сотрудников Канариса, работавший с ним в тот период, рассказывал, что эти особенности его характера были заметны и в парусном спорте: «Канарис, как правило, следовал слишком близко за ветром с хлопающими парусами».
   Ну и поле деятельности прежних лет было для Канариса чересчур ограниченным, принимая во внимание его природные дарования. Многочисленные прочитанные им книги и неоднократные поездки за рубеж существенно расширили его кругозор. Тяжелые и сложные переговоры с политическими деятелями и предпринимателями, с владельцами пароходных компаний и судоверфей в Германии и за границей научили Канариса избегать одностороннего подхода к вопросам и проблемам и рассматривать их во всех аспектах. Это развило в нем способность к объективному суждению. Быть может, именно пристрастие Гитлера и Геббельса объяснять немецкому народу международные дела, используя лишь черные и белые краски, заставило Канариса осознать в полной мере то, что давно сформировалось в его подсознании: он ясно понял, что оценивает различные события внутри страны и за рубежом не с сугубо немецких позиций, а как настоящий космополит. Разумеется, он был и остался прежде всего немцем и патриотом. Его любовь к родной земле и немецкому народу нисколько не уменьшилась, возможно, даже усилилась; он научился сопоставлять и сравнивать и убедился, что не всегда Германия права, а другая сторона всегда не права. Для нового Канариса – космополита – руководство абвером оказалось самым подходящим занятием, будто специально созданным для него.
   На самом деле, если даже не принять во внимание специфику политической ситуации 1934–1935 гг., то и тогда вермахт не смог бы сделать более удачного выбора на должность шефа абвера. Это был действительно человек с богатым жизненным опытом, имеющий все предпосылки, чтобы успешно справиться со своими обязанностями. Он много поездил по свету и приобрел обширные знания о положении дел в целом ряде стран. Хотя Канарис не владел в совершенстве, как порой утверждают, полдюжиной иностранных языков, он превосходно говорил и писал на испанском языке, мог вести довольно непростые по содержанию беседы на английском, французском и итальянском языках, не претендуя на абсолютное их знание. И о других языках он имел по крайней мере хоть какое-то представление, чтобы в необходимых случаях запомнить несколько фраз и специфических выражений и выступить с короткой приветственной речью. Но важнее всего был талант налаживания контактов с людьми, умение найти правильный тон в разговоре с каждым человеком, будь то сам фюрер или кто-нибудь из национал-социалистских грандов, или же с такими совершенно не похожими друг на друга личностями, как испанский каудильо Франсиско Франко, финский глава государства Маннергейм, итальянцы Роатта и Аме, венгры Хорти и Хомлок, муфтий Иерусалима или индус Субхас Чандра Бозе. И со всеми этими разными по характеру людьми Канарис находил общий язык. С почти женской интуицией он выбирал для каждого нужный подход, располагая к себе и вызывая доверие.
   Когда Канарис принял под свое крыло абвер, это было сравнительно небольшое «заведение». В последующие годы оно неуклонно разрасталось. Мы не будем здесь касаться истории становления абвера, пусть этим займутся более сведущие авторы, однако кое-что о развитии данной организации сказать все же необходимо. Когда Канарис занял свой пост, абвер существовал в имперском военном министерстве как подразделение. В течение 1938 г. эта структура дважды претерпела реорганизацию, и в результате возникло Управление по разведке и контрразведке Верховного главнокомандования вооруженными силами Германии (ОКВ), которое заменило военное министерство, ликвидированное после отставки Бломберга. Управление включало пять подразделений: отдел «Аусланд», три специальных отдела, ведавшие вопросами разведки и контрразведки, и центральный отдел. Отдел «Аусланд» являлся представительным органом абвера и поддерживал связи со спецслужбами министерства иностранных дел, с немецкими военными, военно-морскими и военно-воздушными атташе за границей, а также «обслуживал» иностранных атташе в Германии. В состав отдела «Аусланд» входило также отделение по вопросам международного права, когда они касались вермахта. Шпионажем, то есть приобретением секретной информации за рубежом агентурным или любым нелегальным путем, отдел не занимался.
   Это было главной задачей 1-го отдела. Ему подчинялась так называемая секретная информационная служба; через свои филиалы за границей она получала от зарубежных агентов сообщения, содержащие важные для военного руководства сведения о техническом оснащении вооруженных сил и военно-промышленном потенциале государств, вероятных противников Германии, а также предполагаемых нейтральных стран. Здесь следует подчеркнуть, что абвер вообще и 1-й отдел в частности отвечал за сбор информации, которую затем – в нужных случаях с сопроводительной оценкой степени надежности источника – пересылали для анализа в соответствующий отдел Главного штаба сухопутных войск, военно-воздушных или военно-морских сил, в зависимости от характера поступивших данных, а во время войны – в штаб оперативного руководства Верховного командования вермахта (генерал А. Йодль).
   По важности выполняемых поручений и по числу служебного персонала за 1-м отделом следовал 3-й отдел, осуществлявший собственно контрразведывательные мероприятия. Другими словами, его сотрудники должны были пресекать деятельность вражеских разведок в Германии, разоблачать агентуру противника или внедрять в его сети своих информаторов и провокаторов, защищать части и подразделения вермахта, транспортные магистрали и предприятия военной промышленности от актов саботажа и диверсий. При решении названных задач отделу волей-неволей приходилось тесно сотрудничать со службой безопасности гестапо и с СД.
   Значительно меньше двух предыдущих отделов был 2-й отдел, который в первую очередь ведал подрывной деятельностью в тыловых районах противника; он осуществлял диверсии на вражеской территории, разрушал важнейшие войсковые линии связи непосредственно за линией фронта. Иначе говоря, 2-й отдел выполнял те же функции, что и прославившиеся во время Второй мировой войны знаменитые британские командос. К реализации заданий сотрудники привлекали по возможности граждан вражеских государств, недовольных существующим политическим устройством, а в странах Восточной Европы – членов угнетаемых национальных меньшинств и других преследуемых слоев населения. Поддержание связи с этими элементами также входило в сферу деятельности 2-го отдела. Считаем нужным подчеркнуть, что Канарис с самого начала с большим сомнением относился к диверсионной деятельности. Он весьма здраво оценивал реальные возможности для претворения в жизнь подобных планов, чтобы надеяться даже при успешных диверсиях на сколько-нибудь существенное или даже решающее их влияние на ход военных действий. Кроме того, здравый смысл подсказывал, что ожидаемый от диверсионных актов эффект не шел ни в какое сравнение с одновременным ответным ростом ожесточения в лагере противника. И наконец, Канарис чисто эмоционально не мог примириться с мыслью о серьезной опасности, которой подвергаются при этом жизнь и здоровье ни в чем не повинных гражданских лиц обоего пола.
   

notes

Примечания

1

2

3

комментариев нет  

Отпишись
Ваш лимит — 2000 букв

Включите отображение картинок в браузере  →