Интеллектуальные развлечения. Интересные иллюзии, логические игры и загадки.

Добро пожаловать В МИР ЗАГАДОК, ОПТИЧЕСКИХ
ИЛЛЮЗИЙ И ИНТЕЛЛЕКТУАЛЬНЫХ РАЗВЛЕЧЕНИЙ
Стоит ли доверять всему, что вы видите? Можно ли увидеть то, что никто не видел? Правда ли, что неподвижные предметы могут двигаться? Почему взрослые и дети видят один и тот же предмет по разному? На этом сайте вы найдете ответы на эти и многие другие вопросы.

Log-in.ru© - мир необычных и интеллектуальных развлечений. Интересные оптические иллюзии, обманы зрения, логические флеш-игры.

Привет! Хочешь стать одним из нас? Определись…    
Если ты уже один из нас, то вход тут.

 

 

Амнезия?   Я новичок 
Это факт...

Интересно

Большинство антибиотиков производится из бактерий.

Еще   [X]

 0 

Черная часовня (Дуглас Кэрол)

Ирен Адлер и ее верная компаньонка Нелл Хаксли начинают расследование жестокого двойного убийства в парижском доме свиданий.

Год издания: 2015

Цена: 109 руб.



С книгой «Черная часовня» также читают:

Предпросмотр книги «Черная часовня»

Черная часовня

   Ирен Адлер и ее верная компаньонка Нелл Хаксли начинают расследование жестокого двойного убийства в парижском доме свиданий.


Кэрол Дуглас Черная часовня

   © 2001 by Carole Nelson Douglas
   © ООО «Торгово-издательский дом «Амфора», 2015
* * *
   Посвящается Клэр Эдди, с благодарностью за ее орлиную зоркость редактора и за научный подход к искусству создания книги.
   У нее железный характер. Да, да, лицо обаятельной женщины, а душа жестокого мужчины.
Артур Конан Дойл. Скандал в Богемии[1]

От редактора

   Выход в свет этой книги стал большой радостью. Коллеги в академических кругах за глаза прозвали меня «редактором вне закона». В каком же преступлении меня обвиняют? Лишь в том, что мне потребовалось несколько лет на подготовку издания следующей, пятой части дневников Пенелопы Хаксли, описывающих жизнь единственной женщины, которой удалось перехитрить Шерлока Холмса, – якобы покойной Ирен Адлер, персоны, достойной всяческого уважения. Даже мой издатель и читатели присоединились к мольбам об очередном томе.
   Ходят слухи, будто задержка публикации доказывает, что содержание дневников – не более чем выдумка, и что мне становится все труднее продолжать обманывать общественность.
   Однако шумиха и слухи, как всегда, далеки от истины. Причиной задержки является поразительная природа изложенных ниже событий, на проверку достоверности которых у меня ушли годы.
   Кроме того, разбирая материалы мисс Хаксли, я столкнулась с еще одним документом из совершенно чужеродного источника, если можно так сказать. Эта записная книжка или тетрадь в переплете желтого цвета, по-видимому, была изъята или, скорее, просто попала в руки лиц, упомянутых в дневнике. Текст написан не на английском, поэтому мне пришлось искать квалифицированного переводчика, знакомого с особенностями языка девятнадцатого века, который согласился бы дать подписку о неразглашении информации как об источнике, так и о содержании переведенных им записей.
   Пусть мои критики знают, что я самоотверженно тружусь над тем, чтобы подготовить к выходу в свет следующий том дневников, непосредственно связанный с данным изданием, представляемым наконец вниманию широкой публики.
Фиона Уизерспун, доктор наук
апрель 2000 года

Действующие лица

   Шерлок Холмс. Всемирно известный лондонский сыщик-консультант, прославившийся своими способностями в области дедукции.
   Годфри Нортон. Британский адвокат, ставший мужем Ирен незадолго до того, как они бежали в Париж, спасаясь от Холмса и короля Богемии.
   Пенелопа (Нелл) Хаксли. Осиротевшая дочь английского приходского священника, спасенная Ирен от нищеты в Лондоне в 1881 году. В прошлом – гувернантка и машинистка; делила квартиру с Ирен и работала у Годфри, до того как пара поженилась. Сейчас проживает вместе с ними близ Парижа.
   Квентин Эмерсон Стенхоуп. Дядя воспитанниц Нелл в пору ее службы гувернанткой; в настоящее время британский агент в Восточной Европе и на Среднем Востоке, вновь появляется в романе «Железная леди».
   Джон Х. Уотсон. Доктор медицинских наук; бывший сосед и настоящий компаньон Шерлока Холмса в расследовании преступлений.
   Вильгельм Готтсрейх Сигизмунд фон Ормштейн. Наследный монарх Богемии, в прошлом ухаживавший за Ирен Адлер и опасавшийся, что та расстроит его свадебные планы. Нанял Шерлока Холмса, желая заполучить компрометирующую фотографию, на которой запечатлен вместе с примадонной. Ирен ускользнула от Холмса, пообещав никогда не использовать фотографию против короля. Судьба свела их вновь в романе «Новый скандал в Богемии».
   Инспектор Франсуа ле Виллар. Сыщик из Парижа. Поклонник Шерлока Холмса, автор перевода монографий Холмса на французский язык. Сотрудничал с Ирен Адлер Нортон по делу Монпансье в романе «Авантюристка».
   Барон Альфонс де Ротшильд. Глава крупнейшего отделения международного банковского альянса; владелец широкой сети агентурной разведки в Европе, наниматель Ирен, Годфри и Нелл для выполнения различных заданий, большей частью описанных в романе «Новый скандал в Богемии».

Вступление

Кэт Марсден

   Сегодня вечером он голоден.
   Он вернулся домой, хоть и сложно назвать это место домом: изможденный, потерянный, одетый не в ту рубашку, что была на нем, когда он уходил. Я требую, чтобы он помыл руки. (Никак не приучится мыть руки.) Стекая, вода пузырилась розовым: что это было, он не мог объяснить.
   Он бродяга, как и я. Бездомный и свободный, словно волк в лесах, словно ястреб в небе.
   Иногда я думаю, что он бог, а я дьявол.
   Иногда – что он дьявол, а я бог.
   Что победит, добро или зло?
   Кто победит, Господь или дьявол?
   Еще одна игра в слова: англичанам, как наиболее противоречивым созданиям Господа (или дьявола?), она особенно понравится. Если прочитать слово «бог» задом наперед, на английском, конечно (ведь для любого англичанина нет другой страны, кроме Англии, и нет большего повода для чванства, чем все английское), то получим слово «пес»[3].
   И вот мы получаем еще одну игру: слова «бог» и «дьявол», заменяем на «господин» и «зверь».
   Так что я – его господин.
   Так что он – мой зверь.
   И кто из нас двоих в большей мере бог или в большей мере дьявол, чем другой? Он, она. Ты, я. Добро или зло? Когда пишешь на чужом языке, можешь творить с ним все что угодно. Когда живешь в чужом краю, тебе все прощается. Отсутствие бога уничтожает и дьявола, так что к нам мораль неприменима.
   Я веду эти записи: я пою торжество зверства, падение богов и ангелов, триумф дьяволов.
   Это мой эксперимент. И последний вопрос: что сильнее, жизнь или смерть?
   Ответ не так очевиден, как хотелось бы думать цивилизованному миру.

Глава первая
Однажды в Париже

   Всегда одна и та ж и в вечном измененье…
Поль Верлен. Сон, с которым я сроднился[4]
   Из дневника. 18 мая 1889 года, суббота

   Надо быть сильной. Надо зафиксировать свои впечатления, пока они не потускнели.
   И все же… немудрено, что мои записи больше напоминают неверные старушечьи каракули, а ведь мне нет еще и двадцати пяти. Я не могу унять трясущуюся руку, как не могу унять и дрожь во всем теле, несмотря на жаркий огонь, пылающий в камине, у которого я сижу.
   Я надеялась, что чуждая всем условностям жизнь, которую я вела до сих пор, подготовит меня к встрече с неприятными вещами – теми, которые людям, ведущим жизнь размеренную и обыденную, покажутся отвратительными и странными. Дикими. Шокирующими.
   Но такое… как начать рассказ о таком?
   Начни сначала, говорю я себе. Я горжусь тем, что внутри совсем не похожа на ту неопытную девчонку, которую видят во мне старые подслеповатые глаза окружающих. А ну-ка, выше нос, малышка! Ты же королева перевоплощений! К тому же мир должен узнать правду. Когда-нибудь.
   Как странно: когда на тебя сваливается невыносимое, ум зацикливается на посторонних вещах.
   Вот я стою одна на пороге, никем не замеченная, и вижу, что в центре этой ужасной комнаты стоит самый странный предмет мебели, из когда-либо виденных мной. Нечто вроде кресла цирюльника в версальском стиле.
   Кресло цирюльника. Фраза вызывает воспоминания о Суини Тодде[5], «демоне-парикмахере», убийце с Флит-стрит в Лондоне – последнем городе, посещенном мной до того, как я оказалась здесь.
   А мысль о Суини Тодде, в свою очередь, превращает кровавые разводы, покрывающие обивку кресла, в нечто большее, чем… зловещий вышитый узор.
   Я принуждаю свой разум зарегистрировать увиденное и, не позволяя себе отвести взгляд, внимательно рассматриваю фигуры, находящиеся в кровавом кресле.
   Мне не забыть своих первых мыслей – настолько они были несвойственны для меня, повидавшей много мерзостей на своем коротком веку:
   Только бы не потерять сознание!
   Только бы не стошнило!
   Только бы не сойти с ума!
   Только бы не…

Глава вторая
Однажды во Франции

   Во Францию не суйся,
   Не то английский нрав
   Забудешь, как и я.
Томас Гуд. Французский и английский (1839)
   Некоторое время ты носишь камешек с собой, и однажды тебе кажется, что он стал тяжелее. Но ведь нельзя его просто взять и выбросить, а вдруг кто-нибудь найдет? Поэтому ты продолжаешь таскать его с собой. Везде. Всегда. Потом, в какой-то момент, приходит осознание того, что ты уже не сможешь выбросить этот камень, даже если очень захочешь. И тогда наступает миг прозрения: подобранный тобой камешек, оказывается, тяжелее целого мира.
   Каждый из нас носит с собой тайны, подобранные почти невольно. Почти, но не совсем невольно. Какие-то из этих тайн – простая галька. Другие – настоящие магниты.
   И все они весят намного больше, чем стоят.
   Недавно я поймала себя на том, что пытаюсь определить вес одного из таких камней, самого тяжелого из всех, что я ношу с собой. Я рассматривала его, взвешивала, раздумывая: а не передать ли его кому-нибудь другому? Разделенная тайна обретает крылья и становится общим секретом. Но бывает, что для иного непрошеные откровения превращаются в неподъемный груз.
   Поэтому я продолжаю нести свой камень – одна.

   Нет ничего милее женскому сердцу, чем тихий вечер, по собственному выбору проведенный за рукоделием.
   Эта мысль пришла ко мне за вязанием симпатичного чехла для настольного колокольчика, который мы используем для вызова нашей прислуги на все руки, Софи. Зачем колокольчику вообще нужен чехол, остается для меня загадкой. Разве что для защиты от пыли. Хотя бы.
   В другом конце гостиной, на кушетке, Ирен читала книгу – увы, очередной французский роман. Она была бы польщена, узнав, что выглядит не менее декадентски, чем Сара Бернар на одном из ее величественных портретов.
   На жердочке у старинного рояля наш попугай Казанова попеременно грыз то свою покрытую чешуйками лапку, то уже порядком объеденную виноградину. (Затрудняюсь сказать, какое из этих занятий выглядело более отвратительно.) Время от времени птица хрипло выкрикивала какое-нибудь слово, но две дамы, погруженные в свои мирные занятия, не обращали на нее ни малейшего внимания.
   Этот тихий вечер в Нёйи-сюр-Сен, уютной деревушке близ Парижа, был так не похож на вечера в бурлящем жизнью Лондоне, где мы с подругой снимали квартирку в районе Сефрен-Хилл.
   С тех пор как восемь лет назад я встретила Ирен Адлер, свойственное мне душевное спокойствие не раз подвергалось серьезным испытаниям. Впрочем, было бы не совсем верно сказать, что я встретила Ирен. Скорее, это она избрала меня объектом, пригодным для спасения. Пролистывая дневники, куда я записывала все события тех лет, я легко улавливаю запашок отчаяния, исходящий от желтеющих страниц, – словно клубящиеся миазмы, непременные атрибуты запруженных лондонских улиц. В Париже куда больше свежего воздуха, но это делает его гораздо менее уютным, чем старый добрый Лондон. Именно этот том моих дневников лежал сейчас на столике около меня.

   Когда опускается тьма, сквозь туман начинают мерцать горящие газовые фонари, а булыжники мостовой блестят, словно начищенные сапоги, отчего Лондон становится похож на сказочный город из «Тысячи и одной ночи». С рассветом волшебство рассеивается, и город вновь возвращается к обыденности – по улицам грохочут экипажи, а люди спешат куда-то по делам.
   Однако этот обыденный, дневной Лондон мог показаться куда более страшным и пугающим, чем его ночная ипостась. По крайней мере, так представлялось мне – молодой девушке, перебравшейся сюда весной 1881 года. Я бродила по улицам среди толп незнакомых мне людей, держа в руках саквояж со своим нехитрым скарбом, и поражалась, как же меня сюда занесло. Я была одна-одинешенька, без друзей, и впервые за всю свою двадцатичетырехлетнюю жизнь голодна. Идти мне тоже было некуда[6].

   Так все и случилось на самом деле: юная и совершенно потерянная, я бродила по улицам, таская за собой не груз тайн, а всего лишь простой саквояж, да и тот едва не был вырван из моих ослабевших пальцев уличным беспризорником. Я осталась бы ни с чем, если бы не Ирен, обрушившаяся на мальчишку, словно гневная богиня Диана-охотница, а вовсе не как богиня мира, чьим именем была названа[7]. Она прогнала чумазого воришку (правда, сначала сунув ему в ладошку монетку) и настояла на том, чтобы угостить меня чаем (который, как оказалось впоследствии, был для нее почти такой же непозволительной роскошью, как и для меня).
   Почти сразу же я поняла, что Ирен Адлер была самозванкой. Впрочем, лучше выразиться помягче: она была начинающей оперной певицей, которая, приехав в Англию из Америки, перебивалась небольшими гонорарами за свои услуги детективному агентству Пинкертона, а также любыми другими средствами, которые позволял добывать ее предприимчивый ум.
   К примеру, тот роскошный костюм из шелковой тафты медного цвета и шляпка к нему в тон, так поразившие меня при первой нашей с Ирен встрече, были состряпаны из обносков, купленных за бесценок на уличном рынке. Так будущая примадонна умудрилась составить разношерстный гардероб, подходящий к любой роли, которую она намеревалась играть в зависимости от того или иного случая.
   Моя спасительница была не только ограничена в средствах, но также оказалась человеком-хамелеоном, не признающим никаких ограничений порядочного общества. Совсем никаких! Бывало, при необходимости она даже позволяла себе наряжаться в мужской костюм! Хотя она с презрением отвергала самый легкий путь к успеху, по которому так часто следуют начинающие актрисы, – покровительство того или иного богатого воздыхателя, готового обменивать банкноты и драгоценные безделушки на знаки женского внимания, – во всех остальных вопросах Ирен придерживалась пугающе расплывчатых нравственных принципов. Лучше всего этический кодекс моей подруги можно описать любимой детской присказкой «что найду – то мое».
   Достаточно быстро мне стало ясно, что Ирен нуждается во мне как в моральном компасе. Конечно, ее расчетливость и умение выживать были полезны такой девушке, как я: воспитанной в тепличных условиях, потерявшей место гувернантки и не сумевшей выжить в жестоком мирке служащих универмага.
   Мы делили квартирку в итальянском квартале Лондона, Сефрен-Хилл. В то время я ходила на курсы машинописи, где пыталась приручить механического монстра, захватывающего одну за одной все конторы Лондона. Я стала представительницей нового молодого поколения девушек-машинисток и первой женщиной в истории, принятой на работу в адвокатскую ассоциацию – благодаря Годфри Нортону, адвокату, набравшемуся смелости для введения столь революционного новшества, как пишущая машинка.
   Годфри. Мое путешествие в глубины прошлого и мысль о Годфри оказались настолько приятными, что внезапное чувство вины за самодовольство заставило меня вздрогнуть, в результате чего я уколола указательный палец вязальным крючком.
   – Вот безобразие!
   – Что такое, Нелл? – подала голос Ирен.
   Я и не подумала признаться в том, что поняла, насколько мало я скучаю по Годфри – ее мужу и своему прошлому работодателю, человеку, который стал мне почти за брата в этой юдоли слёз.
   – Вязальный крючок взбунтовался и решил наказать меня за невнимательность. Ерунда. Даже крови нет.
   – Будем надеяться, что ты не уснешь теперь на сто лет в ожидании Прекрасного принца.
   – Никогда не могла понять, что Прекрасному принцу так понравилось в лежащей бревном Спящей красавице. – Чувствуя, что поймана на эгоизме, я поспешила покаяться: – Вообще-то я размышляла о том, как дома не хватает Годфри. (То, что лично я этой нехватки совсем не ощущала, подруге было не обязательно знать.)
   Ирен вздохнула, заложила пальцем страницу, на которой остановилась, и опустила книгу на колени:
   – Он уехал совсем недавно. И вернется еще не скоро.
   – Как это неприятно! Ротшильды воображают, что могут выдернуть Годфри из дому без предупреждения, когда бы им ни вздумалось.
   – Очень неприятно, – Ирен печально улыбнулась, – но очень прибыльно. Да и ему самому нравятся сложности заграничных заданий.
   В подрагивающем сиянии лампы, выгодно освещавшем ее лицо, подруга выглядела такой же молодой, как и в день нашего знакомства восемь лет назад. Насколько годы отразились на моих чертах, я не знала. Красавицей я никогда не была, и никто не следил за изменениями в моей внешности, включая меня саму.
   Но Ирен, которой недавно исполнилось тридцать, была награждена столькими дарами, что с лихвой хватило бы на нескольких женщин. Видимо, феи-крестные стаями кружили вокруг ее колыбельки, в каких бы диких землях Америки она ни раскачивалась, и щедро осыпали младенца подарками: умом, несравненным голосом, несгибаемой волей и, разумеется, красотой. К счастью, Ирен перепало и несколько недостатков, в которые я при необходимости могла ткнуть пальцем. Один из них не замедлил проявиться.
   – Эта деревенская жизнь – такая скукотища, Нелл! – воскликнула примадонна, швырнув ни в чем не повинную книгу на пол. (Впрочем, я бы не назвала указанную книгу невинной, уже хотя бы потому, что написала ее эта ужасная женщина, Жорж Санд, так что, пожалуй, на полу ей было самое место.) – Я просто не знаю, чем себя занять все эти недели, пока Годфри будет в Праге.
   – Не думаю, что тебе хотелось бы снова встретиться с королем Богемии.
   – Годфри не одобрил бы такую встречу. Он никогда не любил приключения с той же страстью, как я.
   – Именно поэтому на важные задания отправляют его, а не тебя. Я не сомневаюсь, что барон Альфонс прекрасно осведомлен о твоих богемских авантюрах.
   – Авантюрах! – передразнила меня Ирен, хотя по ее тону было понятно, что слово ей нравится. – Уверена, что, кроме нас самих, никто и не помнит о наших похождениях. Я согласна с тобой, Нелл: Годфри заслуживает, чтобы Ротшильды высоко ценили его способности, ведь он намного больше, чем простой адвокат. Время от времени, знаешь ли, я не против сыграть роль простой спутницы жизни, гордящейся своим супругом.
   – Вот именно – сыграть! Для тебя жизнь – не более чем череда ролей. Если тебе прискучил образ оставленной жены, советую вернуться к твоему предыдущему занятию.
   – Я уже не та свободная женщина, что прежде. Приведись мне снова выступать, я не буду знать, как и представиться. Ведь Ирен Адлер умерла, по мнению некоторых газет и большей части общества. Разве можно ее воскресить?
   – Почему бы не петь под именем Ирен Нортон?
   – Потому что она иностранка. Без репутации. Без истории.
   Я задумалась. При всей силе воли, когда речь заходила о собственных интересах, Ирен становилась такой же нерешительной, как и любой из смертных. Б́ольшая часть самоуверенности артистических натур – лишь защитная броня.
   – А что насчет той дамы, скрипачки?
   – Какой такой скрипачки?
   – Ну, у нее еще двойная фамилия, через дефис. Первая часть – что-то феодальное, а вторая – индийское, вест-индское.
   Ирен посмотрела на меня с тревогой, словно заподозрила, что я внезапно повредилась умом. Затем лицо ее прояснилось.
   – Норман-Неруда[8]. Феодально-индийское… ты серьезно, Нелл? Все-таки ты британка до мозга костей! По-моему, она – урожденная Вильгельмина Неруда, вышла замуж за шведа по фамилии Норман. Если я последую ее примеру, то стану Ирен Нортон-Адлер.
   Теперь нахмурилась я:
   – Ты никогда не следуешь чужому примеру, Ирен. Ты станешь Ирен Адлер Нортон.
   Подруга надолго замолчала, пока ее ум был занят обыгрыванием своего нового воплощения. Она никогда не могла устоять перед новой ролью. Или новым обличьем.
   Я кивнула в сторону попугая:
   – У нас есть пианино для твоих занятий вокалом.
   – Да. – С задумчивым видом Ирен подперла лицо сжатой в кулак рукой – мальчишеская повадка, за которую я наказала бы любого из своих подопечных, хоть и не работала гувернанткой уже много лет. Стоит недолго потрудиться воспитателем, и привычка к исправлению чужих ошибок остается на всю жизнь. Однако мне удалось удержаться от замечания.
   – А что толку, Нелл, как бы я себя ни назвала? – снова заговорила Ирен. – Я знаю, насколько ухудшились диапазон и тональность моего голоса. Опера не признает любителей. Чтобы оставаться профессионалом, нужно постоянно проходить прослушивания, все время выступать. Если голос не поддерживать в форме, он быстро портится.
   – А по мне, твой голос хорош, как и всегда.
   – Это потому, что тебе медведь на ухо наступил.
   – Да он почти всем на ухо наступил! Ты слишком требовательна к себе. Почему бы не последовать совету Годфри и не попробовать себя на драматической сцене? Карьера актрисы, в отличие от карьеры оперной певицы, не требует постоянной тренировки голоса.
   – Не верится, что ты предлагаешь мне заняться столь аморальным ремеслом! – поддела меня подруга.
   – С годами я стала более терпимой. К тому же ты теперь замужем… мадам Адлер Нортон.
   – Несмотря на твое внезапное благоволение к сцене, она слишком требовательная госпожа. А лучшей актрисой Парижа остается Сара Бернар, и, признаться, я не спешу помериться с ней силами.
   – Ты ведь американка, а французы, по одной им известной причине, находят вас занятными. При этом у тебя британская актерская выучка, даже Божественная Сара[9] не может таким похвастаться. К тому же ты куда красивее ее.
   – Боже мой, Нелл, ты хвалишь мои способности, американское происхождение, внешность: столько восхищения вредно для меня.
   – Не сомневаюсь, но тебя нужно как-то подбодрить. Не спорь! Почему бы тебе не почитать вслух письмо Годфри, пока я занята вязанием? Вот тебе и возможность поупражнять голос. Да и мне это очень нравится.
   – Что именно: письма Годфри, или то, как я их читаю?
   – И то и другое. Если какие-то отрывки будут слишком… личными, можешь их просто опустить. Я впечатлена способностями Годфри к повествованию. Для адвоката он весьма красноречив. Когда ты читаешь его письма, кажется, будто он сам находится с нами в комнате. Пожалуйста, почитай!
   Ирен милостиво согласилась и взяла толстый почтовый конверт со стоящего рядом с ней столика, напрочь забыв о богопротивном романе месье/мадам Санд, который остался валяться на турецком ковре на полу, как и подобает всем произведениям такого сорта.
   – Я сама только один раз прочла это письмо, – пробормотала Ирен, бросив на меня странный взгляд из-под черных как вороново крыло бровей. – Могу спотыкаться о неразборчивый почерк.
   – Бедняжка Годфри! Писать в поезде – не самое легкое занятие, знаю по собственному опыту. Но он оказался прилежным – составил послание в первый же день путешествия. Оно заслуживает прочтения вслух!
   Подруга загадочно улыбнулась, держа в руке письмо, как актриса обычно держит сценарий:
   – Приветствие я пропущу, оно слишком цветистое для твоего вкуса.
   – От Годфри? Цветистое? Ты меня заинтриговала.
   Ирен расправила страницу и начала читать:
   – «Моя… дорогая».
   Я заметила, что ее взгляд перескочил почти на середину первой страницы, к тому времени как она произнесла «дорогая».
   – Ты права, исключительно витиеватое начало для юриста, – вполголоса заметила я наполовину довязанному мной чехлу.
   – Это первое его письмо ко мне после женитьбы, – тоже тихо ответила Ирен.
   – Если там что-то очень личное, я не хочу слушать дальше.
   – Да нет же. – Примадонна отмела мои возражения элегантным взмахом руки.
   Мне показалось, в глазах ее при этом появился озорной блеск. При определенном освещении глаза Ирен становились чистого золотого цвета. Одна из крестных-фей наделила ее карие глаза таким теплым оттенком, что сам Мидас мог позавидовать им.
   Ирен прочистила горло, привлекая мое внимание: она явно намеревалась превратить чтение письма в театральную декламацию.
   – «Моя дорогая, – повторила она, принимаясь за дело. – Хотя я уже проделывал это путешествие раньше, во второй раз дорога кажется мне намного интереснее. Похоже, одиночество является очень наблюдательным, хотя и не слишком веселым попутчиком».
   – Очень хорошо сказано, про одиночество.
   Ирен подняла взгляд от письма и кивнула в знак согласия.
   В течение следующих минут я была погружена в превосходное описание горной местности, лугов и коров, которые я несколько лет назад сама могла наблюдать во время путешествия в Богемию, когда в одиночку отправилась на выручку Ирен.
   Повествование Годфри было таким живым и ярким, что я могла, закрыв глаза, легко представить себе описанный им пейзаж.
   К сожалению, память также оживила и богемскую эскападу Ирен (о которой я предпочла бы забыть), закончившуюся до появления на сцене Годфри, но приведшую к тому, что король Вильгельм фон Ормштейн преследовал нас с подругой до самого Лондона, где нанял известного сыщика в надежде изъять у примадонны фотоснимок, запечатлевший ее вместе с будущим монархом. Снимок был сувениром, напоминающим о тех днях, когда Вилли был только кронпринцем, а Ирен – звездой оперы. Но прежде всего она была дерзкой американкой, вообразившей себе, что влюбленный правитель европейской страны, пусть даже и крохотной, осмелится жениться на талантливой, умной и энергичной красавице, несмотря на то что она без роду-племени и без гроша за душой.
   В тот момент Ирен рассуждала как наивная дурочка, а я – как человек, умудренный опытом, хотя такое распределение ролей мне совсем не по душе.
   Одно хорошо: эта история столкнула нас с личностью куда более значительной, чем общепризнанный красавец король: с сыщиком-консультантом Шерлоком Холмсом.
   Проницательность Холмса сразу же подсказала ему, что королю Богемии не стоит доверять. Когда Вилли начал стенать, какой Ирен «была бы восхитительной королевой» и как жаль, что «она ему не ровня», Шерлок Холмс оказался достаточно мудр и хитер, чтобы ответить королю: «Из того, что я узнал об этой даме, могу заключить, что вам, ваше величество, она действительно не ровня».
   Его реплика навсегда останется в моей памяти, так как я слышала ее из первых уст, когда Вилли с Холмсом пожаловали к Ирен, чтобы попытаться забрать у нее фотокарточку, но нашли дом пустым. Эти слова, хоть и произнесенные при странных обстоятельствах, все равно греют мне сердце. Сколько бы презрения я ни питала к господину, высказавшему похвалу в адрес Ирен, должна признать, что детективных способностей Холмса хватило на то, чтобы разглядеть достоинства моей подруги.
   – Нелл, ты слушаешь?
   Я вздрогнула, вырванная из воспоминаний окликом Ирен, которая, будучи актрисой до мозга костей, не удержалась, чтобы не проверить, какое впечатление оказывает на меня ее чтение.
   – Ну конечно. Очень интересно, – пробормотала я. – Продолжай, пожалуйста.
   – «Должен сказать, – вновь заговорил Годфри устами Ирен, – что, лишенный роскоши бесед с попутчиками, я поддаюсь странному очарованию окружающей меня сельской местности. Возможно, все дело в нескончаемой извилистой дороге, ведущей все выше, к ослепительным белым вершинах, чуть подкрашенным заходящим солнцем. Чувствуешь себя лилипутом, дерзнувшим взобраться на тело Гулливера, хотя мелькающие за моим окном луга, конечно же, куда плодороднее под мягкой кожей земли, чем кости и сухожилия спящего гиганта».
   – Надо же, ну прямо мистер Теннисон[10], – прокомментировала я, размеренно работая крючком.
   Разве может быть что-нибудь уютнее домашних посиделок с чтением вслух в теплом свете лампы? Я вздохнула с чувством совершенного умиротворения.
   – «Наш поезд, – повествовал Годфри далее, – состоит всего из одиннадцати пассажирских вагонов и паровоза темно-зеленого цвета, украшенного множеством позолоченных завитушек. Этот прилежный механизм тянет состав в гору с упорством быка, атакующего тореадора: опустив упрямую голову так низко, что рога – или, в данном случае, решетка локомотива – касаются путей; мощные легкие (сиречь топка) работают во весь размах, так что мимо окон проносятся клубы пара. Мы слышим шумное дыхание зверя (чух-чух) и не можем сдержать волнения, чувствуя, как он тянет нас все выше и выше, в Альпы. Мы чувствуем, как наши спины вдавливает в обитые плюшем спинки сидений. Мы тяжело дышим, будто двигаем паровоз собственными силами. Каждый мускул напряжен, и вместе с поездом мы поднимаемся вверх, почти вертикально, словно собираемся пронзить само небо…»
   – Боже мой, – перебила я. – Я проезжала несколько крутых склонов по пути в Богемию, когда ринулась спасать тебя от вероломного короля, но не могу припомнить, чтобы они привели меня в такое напряжение, как описывает Годфри. У меня сердце колотится от его рассказа.
   – Да уж, – пробормотала Ирен, не сводя глаз со страницы. – Возможно, я декламирую слишком драматично.
   – Не исключено, – согласилась я, – но не останавливайся! Похоже, этот несчастный паровоз от напряжения может свалиться с горы вместе со всеми своими пассажирами.
   Ирен снова начала читать:
   – «И вот мы оказываемся в укутанной белой шалью гористой стране. Сверкающий снежный покров кажется мягким и прохладным, как пуховое одеяло, и манит нас скорее достичь вершины. Из окна мы видим розовые отблески заходящего светила на ослепительных вершинах.
   Наш паровоз работает изо всех сил, будто стараясь опередить солнце, – стальной таран, полный решимости пробить надменную гору, розовеющую в последних лучах заката.
   То ли клубы пара, то ли обычные облака, заплутавшие в горных вершинах, проносятся мимо наших окон. Все, что мы можем слышать, – это монотонный, но неудержимый перестук поршней.
   И все же движение вверх замедляется, будто мы зависли над пропастью, не уверенные в том, что у нас достаточно сил, чтобы изменить баланс и перевалить на другую сторону.
   А потом длинный стальной таран проходит последнее препятствие: туннель, пробитый в камне и снегах Альп. Тьма окутывает нас, в то время как свисток паровоза заходится в триумфальном кличе. С ревом мчимся мы сквозь толщу сплошного камня, выровнявшись и набирая скорость: все быстрее и быстрее, вниз.
   Когда мы показываемся с другой стороны, ослепительная белизна снега и пара кажется отблеском рая, иного мира. Будто лучи закатного солнца, снисходят на пассажиров умиротворенность и спокойствие; из лесистых долин под нами поднимаются сумерки.
   Напряжение осталось в прошлом, и мы позволяем себе задремать в мягких креслах, касаясь лбами холодных стекол, безучастные к великолепному пейзажу, разворачивающемуся за окнами подобно декорациям на сцене.
   Мы покорили гору, мы приручили ее, и все остальное – не важно».
   В тишине, наступившей за последним отрывком, я перевела дыхание и обнаружила, что, оказывается, на время забыла о вязании.
   – Даже не знаю, кому аплодировать: тебе или Годфри! Захватывающий отрывок. Даже волнующий. Я чувствую себя вымотанной.
   – Я тоже, – призналась Ирен, уставившись на язычки пламени, пляшущие в маленьком камине нашей гостиной. – Выступления всегда требуют такого напряжения…
   – Никогда бы не подумала, что поездка на паровозе в гору может быть настолько увлекательным занятием, а я ведь путешествовала по той же дороге.
   – Одна, – добавила Ирен.
   Я кивнула.
   – А также не одна, – мимоходом заметила подруга.
   – О чем это ты?
   – Я хочу сказать, что обратно ты ехала в компании Квентина Стенхоупа. Ты и тогда не заметила волнующих сторон железнодорожного альпинизма?
   – Ах, не в той степени, как их описывает Годфри. Возможно, подобная реакция – результат путешествия в одиночку. Когда не с кем поговорить.
   – Тебе лучше знать, – произнесла Ирен, обмахиваясь письмом, как веером. В отблесках огня ее лицо выглядело раскрасневшимся.
   – Это и все письмо?
   Подруга бросила взгляд на последнюю страницу:
   – Как ни странно, да. Очевидно, путешествие пробудило в Годфри талант… к описаниям.
   – Говорят, что странствия расширяют кругозор.
   – И правда говорят. – Ирен посмотрела на меня: – Я уверена, что ты тоже так считаешь, Нелл.

Глава третья
Нелл и ночные посетители

   – Месье ле Виллар, – поправил меня мистер Холмс.
   – Да, вы правы! Эти французские имена так похожи.
Кэрол Нельсон Дуглас. Железная леди[11]
   Ночью в деревне темно, как в загробном мире, и тихо, как в исповедальне. Всякому ясно, что его дом – не более чем искусственный островок, затерянный в океане бескрайних полей, полном невероятных диких существ, что рыскают вокруг.
   Яростный стук посреди ночи в дубовую дверь по звуку очень похож на залп мушкетов под открытым настежь окном.
   Я резко села в постели; сердце летело вскачь, как карета, запряженная четверкой лошадей. Луна почти не светила, и прямоугольник окна в моей спальне был совершенно черным.
   В дверь снова заколотили. Кажется, кто-то решил взять приступом наш скромный коттедж.
   Очередной шквал стука заставил меня опустить ноги на холодный пол, пока руки хаотично двигались в кромешной темноте, нащупывая спички и зажигая свечу.
   Я схватила домашний халат, впопыхах стараясь попасть в просторные рукава, когда увидела свет, пробивающийся в щель под дверью спальни.
   Шаги на лестнице!
   Кто-то забрался в дом?
   Перебросив косу за спину, чтобы она не вспыхнула от огонька свечи, я схватила оловянный подсвечник, намереваясь при необходимости использовать его как оружие, и выбежала в коридор.
   Я едва успела увидеть, как мелькнули длинные каштановые волосы Ирен, горным потоком струящиеся по ее парчовому халату. Через секунду она исчезла вслед за пятном света, мерцающим перед ней по лестнице.
   Не думая об осторожности, я поспешила вниз, позабыв обо всех прочих страхах, кроме страха за подругу.
   Она уже была у широкой входной двери, стараясь открыть задвижку свободной рукой.
   – Нелл! Хорошо, что ты здесь. Подержи-ка.
   Теперь я была вылитая Леди со Светильником[12], с той только разницей, что во второй руке у меня был тяжелый подсвечник.
   Ирен снова набросилась на задвижку.
   – Нельзя никого впускать, Ирен, – предостерегла я. – А вдруг это грабители? Да наверняка грабители!
   – Грабители не стучатся!
   – Значит, хулиганы придумали какую-нибудь мерзкую выходку. Софи сегодня осталась у себя. Мы с тобой одни в целом доме.
   – Не совсем одни. – Ирен зловеще улыбнулась и показала на рукоять небольшого револьвера, выглядывавшего из кармана ее халата.
   В тот момент, когда подруга наконец одолела задвижку, а я открыла было рот для очередного возражения, стук повторился и дверь буквально распахнулась настежь.
   Ирен сделала шаг назад и выхватила масляную лампу у меня из рук, приподняв ее над головой так, чтобы рассмотреть посетителей.
   Так я и думала: это были незнакомые мне мужчины. Двое.
   Темные фигуры в плащах, проскользнувшие в нашу гостиную воплощениями самой тьмы, заставили отступить даже Ирен.
   Ее маленький испытанный револьвер показался мне в тот момент уж совсем крохотным. Я быстро огляделась в поисках чего-нибудь такого, что могло послужить в качестве дубинки. Увы, взгляд наткнулся только на корзину с зонтиками, да и то между мной и ее содержимым сейчас стояла Ирен.
   – Мадам, мадемуазель, – произнес один из незнакомцев, скорее кивая в нашу сторону, чем кланяясь.
   Как я и подозревала, французы! Чем дальше, тем хуже. При этом незваные гости осведомлены о том, что одна из нас замужем, а другая в девицах. Они, должно быть, следили за нами.
   – В доме есть кто-нибудь еще? – требовательно спросил незнакомец, заглядывая в комнату поверх наших плеч.
   – А вы как думаете? Что мы принимаем гостей в такое время, в ночь-полночь? Только француз мог задать подобный вопрос! – Ирен отступила еще на шаг и вытащила из кармана револьвер.
   – Мадам Нортон, – с упреком воскликнул говоривший и снял наконец свою шляпу с обвислыми полями.
   – Инспектор ле Виллар, – произнесла в ответ примадонна, возвращая револьвер обратно в карман. – В этом плаще и шляпе вы выглядите как настоящий злоумышленник. Почему же вы сразу нам не представились? Прошу вас, проходите.
   Я поплотнее запахнула домашний халат.
   – Прошу прощения за то, что потревожил вас в такой час, – продолжал полицейский с ужасным французским акцентом. – Мы делаем это не из прихоти, но только потому, что не имеем другого выхода. Когда сильные мира сего отдают приказ, серым мышкам вроде нас остается только повиноваться.
   – О, вы не похожи на мышь, – засмеялась Ирен. – Да и я тоже. – Она повернулась ко мне: – Нелл, ты можешь пойти наверх и одеться, пока я устраиваю наших посетителей в гостиной. Судя по всему, они пожаловали со срочным делом, так что тут не до формальностей.
   Я поспешила вверх по лестнице, благодарная за то, что могу избавить гостей от ужасного вида моего дезабилье. С другой стороны, мне не терпелось узнать, что привело инспектора французской полиции и его спутника в наш сельский домик в такой час.
   Но Ирен, как всегда, права: хотя бы одна из нас должна быть прилично одета и готова встретить любые обстоятельства достойно. В спешке и почти полной темноте я натянула нижние юбки и корсет, кое-как завязала шнурки на ботинках и застегнула платье, перепутав все пуговицы.
   Пока я переодевалась в холодной спальне, озябшие пальцы дрожали в такт мерцающему огоньку свечи и упорно отказывались меня слушаться.
   Наконец я посчитала, что выгляжу достаточно прилично, и поспешила вниз.
   В гостиной Ирен уже зажгла две масляные лампы. Господин, пришедший с инспектором ле Вилларом, склонился над почерневшими дровами в камине, стараясь воскресить уже давно погасший огонь.
   Свой револьвер Ирен небрежно оставила на столике рядом со своим креслом, как я могла бы, например, бросить без присмотра вязальные спицы.
   Впрочем, моего рукоделия нигде не было видно, а инспектор не только водрузил на мой рабочий столик свою промокшую насквозь шляпу, но и занял мое излюбленное кресло.
   Мне пришлось, словно попугаю на жердочке, примоститься на обитой гобеленовой тканью скамеечке рядом с креслом Ирен.
   – Поверьте, что я был категорически против этого, – говорил Франсуа ле Виллар, когда я зашла в комнату. Мое появление он проигнорировал, да и на Ирен старался не смотреть. Инспектор выглядел щеголеватым типом, в основном благодаря пристрастию к воску для усов, но мне было приятно, что он ведет себя как приличествует джентльмену, и не пялится на даму, одетую в домашний халат.
   Ирен же ее внешний вид мало беспокоил. Несомненно, сказывались ее театральные привычки: актеры и певцы вечно ходят полуодетые, что на сцене, что за кулисами. Это искажает их понятия о приличиях.
   То, насколько неприличным ее внешний облик кажется мне, интересовало подругу еще меньше. Ее пальцы барабанили по столу рядом с револьвером. Будучи в рассеянном или беспокойном настроении, она частенько безмолвно выстукивала пальцами ту или иную мелодию.
   – Инспектор, вы изложили все возможные аргументы, по которым вам не следовало сюда приходить, а тем более оставаться здесь, – кивнула Ирен. – Теперь, когда возражения против исполнения вами служебных обязанностей исчерпаны, не могли бы мы перейти к сути вопроса? Кто из сильных мира сего взвалил на вас столь неприятное поручение? Если вы, конечно, осмелитесь назвать его имя вслух.
   Пока инспектор ле Виллар прикидывал, с чего начать, Ирен повернулась ко мне:
   – Возможно, господа захотят чего-нибудь выпить.
   – Нет! – почти вскрикнул ле Виллар. – На угощение нет времени. Вы немедленно должны сопровождать меня в Париж. Это дело сложно объяснить, вам лучше все увидеть самой.
   Мужчина у камина выпрямился и начал что-то быстро говорить по-французски.
   По мере того, как он говорил, Ирен слегка подалась вперед, потом выпрямилась в кресле, затем вытянулась в струнку, будто марионетка, которую невидимая рука дергает кверху за ниточку. Она всем своим видом демонстрировала внимание, а я даже не понимала причины ее озабоченности!
   Каждый раз, когда кто-нибудь тараторит на иностранном языке, словно зачитывая список покупок, мне кажется, что голова у меня вот-вот лопнет! Ирен болтала по-французски не хуже лондонской горничной, в то время как я могла разобрать только отдельные слова, не улавливая смысла разговора.
   Ле Виллар сидел в моем кресле, понурившись и опустив глаза. Собеседники несколько раз упомянули «abbot noir»[13]; что бы ни значили эти слова, на лице Ирен я читала беспокойство и недоверие.
   Мне в голову пришла мысль, что непримечательный господин, сопровождающий ле Виллара, не его помощник, как я подумала вначале, но, напротив, выше инспектора по званию.
   – Придется поехать, – пробормотала Ирен сама себе; я лишь чудом ее расслышала. Вдруг она резко встала, стряхнув с себя странное оцепенение. – Мне нужно одеться.
   Мужчины нетерпеливо переглянулись.
   – Это займет не более четырех минут, господа, – сухо добавила Ирен, разгадав их опасения. – Можете засечь время…
   Не закончив предложения, она уже взлетала вверх по лестнице со скоростью породистого скакуна на бегах.
   Инспектор ле Виллар и вправду полез под свой насквозь промокший плащ и, вытащив из кармашка жилетки золотые часы, со щелчком открыл крышку.
   Я перебралась в кресло Ирен, но так и не представленный нам незнакомец по-прежнему не пожелал садиться, даже на свободный шезлонг возле потрескивающего теперь камина.
   Казанова в клетке под покрывалом вдруг издал каркающий звук, напугав обоих гостей.
   – Попугай, – объяснила я.
   – Le perroquet, – перевел инспектор для своего начальника.
   Тот важно кивнул.
   Шум в передней возвестил возвращение Ирен… одетой, как я и опасалась, в мужской костюм.
   Инспектор вскочил с кресла; я последовала его примеру.
   – Время? – требовательно спросила примадонна.
   – Четыре минуты, мадам, – признал он.
   Ирен сгребла револьвер со стола и сунула его в карман сюртука.
   Ее волосы были забраны наверх в прическу, небрежность которой только придавала хозяйке очарования. Вообще-то, на этот раз она и не старалась походить на мужчину, хотя однажды я уже была свидетельницей блестящих способностей Ирен к подобному перевоплощению. Однако теперь ее костюм служил не для обмана, а лишь для скорости и удобства – или так мне тогда показалось. Даже я в глубине души признавала, что женская версия мужского костюма, например вроде той, что Сара Бернар надевала для работы над скульптурами в своей студии, была не лишена определенного обаяния. Но Бернар предпочитала светлые тона, как американский писатель Марк Твен, в то время как Ирен была одета в черное: сюртук и брюки из тонкой шерсти, изящные ботинки на достаточно высоком каблуке. Облик смягчал лишь повязанный на шее шелковый шарф цвета слоновой кости.
   Инспектор ле Виллар посмотрел на нее настороженно:
   – Знаете ли вы, мадам, что вас могут арестовать за появление в таком виде в общественных местах?
   – Неужели? Уверена, что в компании инспектора и самого префекта полиции я смогу заниматься делом, не отвлекаясь на подобные пустяки. Думаю, что для места преступления подойдет именно такой костюм. Предлагаю вам самим проверить, права ли я. – Она повернулась ко мне: – Нелл, не жди меня. Я могу вернуться нескоро.
   – Разумеется, я и не собираюсь ждать, – твердо ответила я. – Я еду с тобой.
   Даже не понимавший ни слова по-английски мужчина сообразил, что я собираюсь делать. Не будь сложившаяся ситуация настолько напряженной, меня бы позабавило наблюдение за последовавшей реакцией французов, почти такой же возмущенной, как и при появлении Ирен в ее непривычном для дамы костюме.
   Они заговорили разом, по-французски, сначала друг с другом, потом обращаясь к Ирен и, наконец, ко мне. Они приказывали, они умоляли. Убеждая и бранясь, они дошли до грани истерики, что весьма свойственно французам, когда они достаточно распалятся.
   Думаю, своими бурными излияниями они хотели сказать только одно: мое присутствие не потребуется. По крайней мере, так Ирен перевела для меня их тарабарщину.
   Между тем я незаметно переместилась к выходу. Одно из многих достоинств женского платья заключается в том, что в нем можно скользить, будто не касаясь пола. А преимущество в любой ситуации остается на стороне того, кто умеет плавно передвигаться. Я научилась этому у Ирен, которая была непревзойденным мастером как в искусстве незаметных перемещений, так и в умении навязать свою волю другим.
   – Вздор! – Я взирала на собравшихся со всей твердостью, на какую была способна. – Ирен, ты собираешься отправиться неизвестно куда… посреди ночи… в компании двух мужчин, лишь с одним из которых ты знакома: это совершенно неприлично! Я должна сопровождать тебя. Объясни им это.
   Ирен так и сделала, явно забавляясь. Полицейские снова начали увещевать меня, еще громче прежнего, так безбожно мешая английские и французские слова, что я совершенно перестала понимать их.
   – Если мы на самом деле торопимся, – перебила я инспектора ле Виллара, – то не следует ли продолжить спор по пути в Париж?
   Будто не веря своим ушам, полицейские уставились на Ирен.
   Та пожала плечами: типично галльский жест.
   – Она англичанка, – произнесла моя подруга, будто это все объясняло.
   Возможно, так оно и было.

Глава четвертая
Дом, немилый дом

Циркуляр (1842)
   Блики от светильника экипажа плясали по нашим лицам, и за всю дорогу мы не обменялись ни словом, по крайней мере до тех пор, пока копыта лошадей не застучали по мостовым Парижа, а пространство вокруг не наполнилось туманом вперемешку с сиянием газовых уличных фонарей, похожим на жидкий лунный свет.
   Я чувствовала ароматы реки и вечерней сырости, дым костров, слабый запах навоза.
   Ирен попыталась завести негромкий разговор по-французски с нашими провожатыми, спросив их о чем-то. Те ответили коротко, почти резко. Тогда она повернулась ко мне:
   – Было совершено ужасающее преступление. Нам не сообщают всех деталей, потому что меня позвали в качестве переводчика, а излишняя осведомленность может помешать мне непредвзято исполнить свою роль. Они нашли очевидца преступления, молодую девушку-американку: ее-то я и буду допрашивать.
   – Инспектор ле Виллар говорит по-английски достаточно хорошо, чтобы провести допрос свидетеля-американца.
   – Неужели, Нелл? А вот префект так не считает, и в данном случае я с ним соглашусь. Женщине проще завоевать доверие незнакомого человека.
   Я с сомнением посмотрела на костюм подруги.
   – Если преступление и вправду настолько жестокое, как его описали, бедное дитя даже не заметит, как и во что я одета, – отмахнулась она.
   – Так очевидец ребенок? Тогда хорошо, что я поехала с тобой. Английская гувернантка способна ладить с детьми как никто другой.
   – Пожалуй.
   Я насторожилась, как делала всякий раз, когда Ирен соглашалась со мной.
   – Ты прихватила с собой блокнот и карандаш, Нелл?
   – Я никогда не выхожу без них. Я и еще кое-что с собой прихватила.
   – Вот как?
   Я наклонилась поближе к подруге и прошептала ей на ухо, до которого теперь, когда волосы были забраны кверху, оказалось намного проще добраться:
   – Шатлен с брелоками. Разве ты не заметила цепочку у меня на талии? Она производит столько шума!
   Губы Ирен сложились в усмешке, которую она тут же постаралась спрятать. Подозреваю, что у нее было меньше веры в возможности моего шатлена – серебряной цепочки с прикрепленными к ней полезными мелочами, подарка Годфри, – чем у меня. Но для меня он был не менее важен, чем для Ирен – ее пистолет: без него я чувствовала себя обнаженной. Какое гадкое выражение! Разумеется, я никогда не чувствовала себя обнаженной – немыслимое состояние для любой порядочной женщины.
   Когда Ирен помогала мне выбраться из экипажа, я увидела, что остановилась мы позади величественного здания одного из шикарных отелей Парижа. Большинство крупных гостиниц столицы размещались в зданиях роскошных городских домов, которые веками принадлежали благородным фамилиям Франции и поменяли хозяев только в наш новый индустриальный век. Я не понимаю, зачем французы вносят путаницу в понятие гостиницы, называя «отелями» и другие здания, не предназначенные для постоя широкой публики[14].
   Я приподняла юбки, чтобы не вымарать подол сажей, глиной и прочими еще менее приятными разновидностями грязи, покрывающими улицы города. Вскоре мы уже спешили через лабиринт служебных комнат, которых всегда так много за массивными фасадами подобных шикарных зданий.
   В полутемной каморке нас ожидал мужчина, одетый в изрядно помятый костюм. Инспектор взял с грубо сколоченного стола лампу и пошел вперед, освещая нам путь.
   Мы стали подниматься по узкой черной лестнице, впитавшей в себя запах пота многих и многих работников, а также… ох, неизменную чесночную вонь, угольную пыль и другие отвратительные субстанции, присущие любому дому, но тщательно изгоняемые из парадных залов.
   Все мое внимание было направлено на то, чтобы не запутаться в собственных юбках на узкой крутой лестнице. Так и не представленный мне француз довольно крепко держал меня за локоть, уверенно направляя мои шаги.
   Мы оказались на третьем этаже, где нас провели по извилистому коридору, то поднимавшемуся на несколько шагов вверх, то снова опускавшемуся до привычного уровня, откуда мы выбрались в холл, достаточно широкий, чтобы все четверо могли идти по нему в ряд.
   Однако вскоре я обнаружила, что трое из нашей компании действительно шагают плечом к плечу, тогда как я осталась семенить сзади. Мои попутчики возобновили разговор на французском, шепотом обмениваясь фразами, которые я при всем желании не смогла бы перевести, даже если бы расслышала. И снова не раз всплыл «черный аббат».
   Благодаря годам работы в опере Ирен с легкостью осваивала иностранные языки. В бытность свою гувернанткой я не раз замечала, что обладатели музыкального слуха обычно были одарены и в таких дисциплинах, как математика и языки. Впрочем, моя подруга до сих пор не проявляла особой склонности к цифрам – если только цифры не были прописаны на векселях, разумеется.
   Когда мы поравнялись с закрытой дверью, мужчины встали по обеим сторонам от прохода, а инспектор предупредительно распахнул перед нами створки.
   Не колеблясь ни секунды, Ирен вошла в комнату. Я было замешкалась, но тут же испугалась, что этот ужасный человек захлопнет дверь у меня перед носом: оставаться в коридоре в компании двух французов вовсе не входило в мои планы.
   Поэтому вслед за Ирен я вошла в самую необычную комнату, которую мне приходилось видеть в своей жизни. А после посещения покоев мадам Сары на бульваре Перейр, заполненных павлиньими перьями, медвежьими шкурами, змеями и гепардами, я могу с уверенностью утверждать, что некоторый опыт по части необычного у меня имеется.
   Комната оказалась теплой и светлой, и только теперь я поняла, насколько меня утомила дорога сюда.
   По полу голубого мрамора, словно острова в океане, были разбросаны обюссонские ковры. Их нежные розовые, голубые и золотистые тона переплетались в причудливые узоры, напоминая вытканные акварели. Мебель по богатству не уступала коврам. Комната была заставлена обитыми декоративной тканью стульями и диванами с резными позолоченными подлокотниками и ножками. Казалось, предметы обстановки одеты в придворные наряды, отделанные золотым кружевом. Блики свечей отражались в хрустале канделябра, по ценности не уступающего знаменитому Бриллиантовому поясу Марии-Антуанетты, который мы с Ирен и Годфри в свое время спасли от мрака исторического забвения.
   Увы, та история по большей части не знакома миру. Уже тогда, в первые месяцы нашего знакомства, я собирала секретную информацию для Ирен, ибо не было никаких сомнений в том, что она спасла меня от участи куда более страшной, чем столкновение с уличным беспризорником. Ирен была убеждена в том, что Годфри Нортон знает местонахождение пропавшей реликвии королевы Марии-Антуанетты, который примадонна пыталась разыскать по заданию американского ювелира мистера Тиффани. Поэтому мне была отведена роль шпионки при Нортоне и, по совместительству, его машинистки.
   Стоит ли упоминать, что под конец истории мистер Тиффани выкупил у Ирен обнаруженные ею драгоценности французской короны, Ирен и Годфри поженились, и мы втроем обосновались во Франции, причем на тот момент и моя подруга, и мой бывший наниматель считались погибшими в железнодорожной катастрофе!
   И вот теперь я в Париже, веселом и грешном сердце Франции, разглядываю сообщников Марии-Антуанетты в ее преступлениях против народа: картины, изображающие бледных, красноносых, разодетых в пух и прах французских аристократов давно минувших лет. Портреты этой изысканной компании в накрахмаленных париках, сплошь в резных позолоченных рамах, покрывали почти все стены, нарядные, словно подарки ко Дню святого Валентина.
   Посреди всей этой – что ж, французы иногда умеют метко подобрать словечко (в конце концов, кому как не им знать толк в излишках) – посреди всей этой frou-frou[15] я наконец заметила живого человека из плоти и крови, юную девушку.
   Она одиноко сидела посередине очень длинного, обитого гобеленовой тканью дивана в стиле Людовика Четырнадцатого с таким количеством позолоченных ножек, будто это был не диван, а гусеница, случайно пробежавшая по столу мастера сусальной позолоты.
   Меня поразили огромные, глубоко посаженные глаза на овальном лице с выразительным подбородком и густыми бровями. Ее темные локоны были уложены в прическу куда более замысловатую, чем забранные вверх волосы Ирен, а по-девичьи тонкую фигуру обтягивал корсаж нежно-розового вечернего платья с глубоким вырезом и почти без рукавов. Она выглядела свежо и бодро, как любая английская девушка восемнадцати лет. Помнится, одна из моих бывших воспитанниц, милая Аллегра Тёрнпенни…
   Разумеется, примадонна в своем темном мужском костюме не преминула прервать мои воспоминания, испортив идиллическую картину.
   – Меня зовут Ирен Адлер Нортон, – представилась она в той деловитой американской манере, к которой обычно прибегала при общении с пожилыми влиятельными мужчинами. Чем больше была разница между положением моей подруги и статусом тех, к кому она обращалась, тем меньше формальностей она соблюдала. Кое-кто подумает, что подобная манера могла сыграть против Ирен, но на деле ее всегда принимали снисходительно и с любопытством. Без сомнения, годы, проведенные примадонной на сцене, научили ее не только тонко чувствовать человеческую природу, но и манипулировать ею. – А это – моя подруга Пенелопа Хаксли, – продолжила Ирен отрывисто, хоть и негромко. – Мы здесь для того, чтобы помочь вам.
   На фоне роскошной обстановки мрачная фигура подруги напоминала злодея из мелодрамы, если бы не ее явно женское лицо и буйные локоны.
   Она опустилась на стул рядом с девушкой так, чтобы быть к ней лицом, а мне досталось кресло с противоположной стороны дивана, в целых десяти футах[16] от них.
   – Хотя мы с мисс Хаксли и жили раньше в Лондоне, теперь поселились недалеко от Парижа. И разумеется, до того как перебраться в Европу, я много лет обитала в Америке.
   Никогда еще я не слышала, чтобы Ирен так охотно болтала или сообщала столько деталей о нашей жизни и перемещениях совершенно незнакомому человеку.
   Тут я заметила, что девушка, внешне представлявшая собой образец самообладания, сидит очень тихо, будто позирует для мистера Уистлера[17]. Ее сложенные на коленях руки были сжаты так сильно, что костяшки пальцев побелели, а на приятном лице застыло неестественное выражение спокойствия, скорее напоминающее маску из греческой трагедии.
   На столике на серебряном подносе я заметила графин с какой-то темной жидкостью, окруженный хрустальными бокалами на коротких ножках. Один из бокалов был наполовину полон. Зная экстравагантную привычку французов наполнять стакан только до половины, а потом ждать, пока напиток «подышит», я предположила, что из бокала еще не пили.
   Девушка, казалось, не замечала странного костюма Ирен, как и не слышала обращенных к ней слов.
   – Как ваше имя? – спросила примадонна самым добрым тоном из всех возможных.
   В первый раз за все время девушка подняла на нее глаза. Она была похожа на испуганную птаху.
   – Имя? Э-э…
   – Здесь, заграницей, меня зовут Ирен, – сообщила моя подруга, – но раньше в Штатах, конечно, я была просто Эрин. А вот мисс Хаксли именовалась Пенелопой. Во всяком случае, пока не встретила меня, потому что я зову ее Нелл. Ну так как ваше имя?
   Болтовня Ирен дала девушке возможность собраться с мыслями, которые явно были у нее в большом беспорядке.
   – Здесь меня зовут Розой, – наконец ответила она неуверенно, будто бы сомневаясь в собственных словах.
   Я вмешалась в разговор, желая приободрить девушку:
   – Роза. Какое милое имя! Очень английское.
   Серо-голубые глаза метнулись в мою сторону.
   – Вообще-то так мое имя переводят французы. Дома… на самом деле… меня зовут Пинк[18].
   – Пинк? – повторила я, озадаченная таким неуместным именем.
   – Пинк, – с одобрением откликнулась Ирен. – Розовый – прекрасный цвет как для девушки, так и для садовых роз. – Она улыбнулась девушке: – Он вам очень идет! А теперь, Пинк, как вы видите, сюда прислали не полицейских из участка, а нас с Нелл, поскольку мы надеемся, что вам будет легче говорить на родном языке и со своей соотечественницей-американкой, женщиной.
   Девушка (язык не поворачивается назвать ее Пинк!), вздохнула так глубоко, будто хотела разорвать шнурки, стягивающие ее корсет.
   – Вы должны простить меня. За всю свою жизнь я не видела ничего настолько ужасного.
   – Пока вы прожили совсем недолго, – заметила моя подруга.
   – Но мне уже девятнадцать! – ответила девушка с вызовом.
   – С кем вы прибыли в Париж? – продолжала Ирен.
   – Ни с кем. Одна. – Весь ее запал куда-то вдруг подевался. – Я живу здесь.
   – Здесь – это в?..
   Простой вопрос поверг нашу собеседницу в глубокую задумчивость. Она обвела взглядом богатое убранство зала, дотронулась до вышитой бисером ткани своего платья, будто бы удивляясь увиденному, и снова вздохнула:
   – Это в maison de toĺerance[19].
   У меня все внутри похолодело. Я знала, как по-французски будет «дом», а слово «терпимость» звучало почти одинаково на обоих языках. Сейчас оно казалось мне синонимом той гадкой ситуации, в которой я оказалась. Значит, мы в заведении, по-французски называемом «бордель». О, это был очень элегантный бордель, рассчитанный на посетителей голубых кровей и исключительно богатых, но тем не менее – бордель.
   Ирен же, услышав жуткое откровение, даже ухом не повела.
   – Вы уже пили бренди? – кивнула она в сторону бокала.
   Девушка покачала головой.
   – Вам непременно стоит сделать глоток, сугубо в медицинских целях. Нелл, не могла бы ты?..
   Теперь я поняла, что молодая женщина находится в шоке… а кто не был бы, окажись он вдруг в борделе, пусть и шикарном?
   Я переместилась на диван и села рядом с нашей новой знакомой. Держа хрупкий бокал, как медицинскую склянку, я поднесла его к губам девушки:
   – Пригубите. Знаю, невкусно, да и запах ужасный, но вам станет легче.
   Девушка странно посмотрела на меня, но повиновалась. Сделав крошечный глоток, она потянулась к бокалу и взяла его за хрустальную ножку. Передавая напиток, я почувствовала, как дрожат пальцы у бедняжки, но была рада тому, что она, по крайней мере, расцепила сведенные судорогой руки.
   Вернувшись в свое кресло, я заметила, что Ирен одобрительно мне кивает.
   – Не увлекайтесь, – посоветовала она девушке. – Вам нужно прочистить разум, а не утопить в алкоголе воспоминания. Ну вот и славно. Знаете, нам ничего не рассказали о том, что здесь произошло. Мы целиком полагаемся на вас.
   Эффект от бренди превзошел наши ожидания. Пинк встряхнула очаровательной головкой, будто после долгого сна, и требовательно спросила:
   – Зачем вы здесь? Вы не из полиции. На континенте женщинам не позволяется вмешиваться в подобные дела.
   – А в Соединенных Штатах позволяется? – удивилась я.
   – Разумеется, Нелл! – Ирен даже не посмотрела на меня, полностью сосредоточившись на девушке. – Я ведь работала на агентство Пинкертона, когда жила в Америке, а потом и в Англии, хотя и недолго.
   Наша собеседница ухватилась за знакомое название:
   – Пинкертон? К Пинк прислали агента Пинкертона? Просто безумие… впрочем, тут все – сплошное безумие. Да к тому же я только начала учить язык.
   Пинк вдруг засмеялась так резко, что расплескала бренди, а потом закашлялась – до слез на глазах, до икоты.
   Я узнала начинающуюся истерику и уже было поднялась, чтобы успокоить бедняжку, когда Ирен жестом остановила меня.
   – Значит, поэтому вы одеты как мужчина? – спросила Пинк сквозь слезы и икоту. – Я чувствую себя Алисой в Стране чудес, как если бы вы были Белым кроликом, а не леди Пинкертон в мужском костюме… Простите меня. Обычно я не такая идиотка. Но это было так ужасно! Самая ужасная вещь на свете. Ужасная до тошноты.
   Я уже не горела желанием услышать подробности дела, которое должна была расследовать Ирен.
   – Рассказывайте, – велела примадонна и откинулась в кресле, вынимая из одного кармана свой элегантный портсигар, а из другого – спички.
   Когда Ирен доставала одну из тонких сигарет, на восхитительной синей эмали портсигара, будто небесное созвездие, сверкнула выложенная бриллиантами буква «И». Каждый раз вид этой бесценной работы Фаберже заставлял меня содрогнуться. Он напоминал мне о двух людях, которых я ненавидела больше всего в жизни: о русской шпионке по кличке Соболь, подарившей Ирен эту безделушку, снабженную отравленным механизмом, и о Шерлоке Холмсе, распознавшем и обезвредившем смертоносный подарок. Я до сих пор не могла понять, почему Ирен не только пользуется злосчастным портсигаром, но и очень дорожит им.
   Округлившимися глазами Пинк наблюдала, как Ирен прикуривает сигарету.
   – А это вкусно? Мне хотелось бы попробовать.
   – Значит, вы обязаны попробовать. – Примадонна наклонилась к девушке и протянула той сигарету. – Просто… втяните дым.
   Бедняжка приложила курящийся цилиндрик к своим нежным губам и осторожно втянула воздух. И сразу же зашлась в новом приступе кашля, после чего я посмотрела на подругу с неодобрением.
   – Тут все дело в привычке, – заметила Ирен, забирая сигарету обратно. Она сделала затяжку и задумчиво выпустила вверх тонкую струйку дыма: – Теперь, когда вы достаточно отвлеклись, возможно, вы сможете объективно рассказать нам о том, что здесь произошло.
   Пинк, прижимая ко рту мой носовой платок, кивнула:
   – Я всегда гордилась своим умением непредвзято судить о вещах, мадам Нортон, – я правильно запомнила ваше имя? – Она выпрямилась: спина напряженная, как тетива лука, но руки больше не дрожат. – Я обнаружила убитых женщин. В этом самом здании, двумя этажами ниже. Я была первой, кто нашел их и предупредил всех здешних обитателей. Боюсь, что мне не удалось удержаться от крика.
   – Вы уверены, что женщины были убиты? – спросила Ирен.
   Девушка непонимающе уставилась на нее:
   – Их не просто убили. – Пинк отхлебнула еще бренди. Ее голос зазвучал звонко и резко, даже зло. – Их разделали, словно туши на Центральном рынке Парижа. Я смогла узнать жертв только по обрывкам одежды, прилипшим к… к тому, что от них осталось.
   И вдруг на меня снизошло озарение. Я разгадала назойливую фразу, преследовавшую меня всю ночь: несколько раз прозвучавшее французское выражение «abbot noir», в дословном переводе на английский – «черный аббат». Как же глупо с моей стороны было думать, что в деле обязательно замешано церковное лицо. Я даже вообразила себе, что речь идет непременно о служителе католической церкви, и непременно в черной сутане. Но, как оказалось, инспектор и Ирен вовсе и не думали судачить о загадочных монахах. Не «abbot noir» говорили они, а «abattoir» – слово, которое я знала, хоть и не ожидала услышать в приличном обществе.
   «Abattoir».
   «Скотобойня».
   Место, где потрошат тела.

Глава пятая
Черный аббат

Эдгар Аллан По. Двойное убийство на улице Морг[20]
   Спустя какое-то время бренди был допит, а сигарета Ирен превратилась в пирамидку серебристого пепла, венчавшую коричневый окурок, в одном из пустых хрустальных бокалов.
   При всем моем отвращении к дурному запаху и грязи, неизменно сопутствующим процессу курения, и при всей моей ненависти к спиртным напиткам, должна признать, что эти мужские пороки в тот вечер помогли нам справиться с захлестывающими эмоциями.
   – Оставайтесь здесь, – приказала Ирен мисс Пинк, которая теперь, поделившись с нами своим ужасным грузом, чувствовала себя спокойнее.
   Что касается меня, предложи мне кто-нибудь бокал с содержимым того графина, я бы охотно согласилась – а меня, как известно, не так-то легко заставить пить.
   Мы вышли из комнаты. Мужчины, так и стоявшие по обе стороны двери, подались нам навстречу. Выражение крайнего нетерпения на галльских лицах делало полицейских похожими на взволнованных пуделей.
   Я бы непременно рассмеялась, не будь ситуация настолько удручающей.
   Ирен не стала терять время, повторяя уже известные всем подробности:
   – Это был ее первый день… первая ночь в этом доме. Она не знакома с убитыми – или не смогла опознать их. Это вполне можно понять, как я полагаю. – Оба мужчины кивнули, отводя взгляд. – Судя по всему, имело место ужасное преступление, по жестокости сравнимое с двойным убийством на улице Морг. Вы понимаете, о какой истории я говорю?
   Инспектор ле Виллар кивнул:
   – Как вы знаете, я изучал методы работы иностранных сыщиков, особенно те, которые применяет соотечественник мисс Хаксли.
   Я вздрогнула при упоминании о том господине, вездесущем проныре с Бейкер-стрит.
   – Это касается и выдуманных детективных историй? – переспросила Ирен.
   – Действие рассказа мистера По происходит в Париже, а его главный герой – французский следователь, Огюст Дюпен, – ответил инспектор с таким удовольствием, будто перекатывал во рту глоток бренди богатой выдержки. – Ваше сравнение с этой старой историей на удивление верно. То, что здесь случилось, действительно очень напоминает обстоятельства…
   – Верно, – перебила его Ирен. – Я должна увидеть место преступления. Мисс Хаксли может остаться здесь и присмотреть за мадемуазель Розой.
   – Но, – в этот раз инспектор опередил мои возражения, – такая сцена не для женских глаз. Вам туда нельзя!
   – Чтобы вытащить из девушки все известные ей сведения, я должна увидеть то, что видела она. Я должна знать, какие вопросы ей задавать. Она могла заметить намного больше, чем сама осознает из-за шока.
   – Вы совершенно правы, и, однако, вы же слышали обо всех кошмарных деталях… Даже своих жандармов я постарался бы по возможности оградить от подобного зрелища.
   – Весьма похвально, но я – не один из ваших жандармов, – отрезала Ирен.
   – Мы привезли вас сюда не для того, чтобы осматривать место преступления.
   – Но я уже здесь, и теперь мне необходимо содействие в выполнении работы, которую вы попросили меня сделать… Нет – потребовали. Вы и ваш анонимный «сильный мира сего».
   При этих словах инспектор вздохнул и похлопал своей промокшей фетровой шляпой по колену. Его начальник быстро заговорил на французском. Перекинувшись с ним парой фраз, ле Виллар снова повернулся к Ирен:
   – Можете идти посмотреть, но только потому, что мы должны отчитываться перед вашим… покровителем. Если с вами случится истерика, меня не вините.
   – Истерики не будет.
   – Конечно не будет, – встряла в разговор я, – потому что я иду с тобой.
   Французы снова закудахтали.
   Даже Ирен уставилась на меня с недоверием.
   Я поспешила объясниться:
   – Я видела тело утопленника на обеденном столе Брэма Стокера, а еще я была с тобой в парижском морге, помнишь? Я не могу позволить подруге столкнуться с подобным ужасом в одиночку. К тому же я обещала Годфри, что у тебя всегда будет соответствующее приличиям сопровождение.
   Примадонну не одурачила апелляция к приличиям – извечный предлог из моего небогатого арсенала аргументов. Она дотронулась до моей руки:
   – Со мной все будет в порядке, Нелл.
   – Разумеется, с тобой все будет в порядке – я же рядом! – Подумав, я добавила: – Очень жестоко с твоей стороны держать меня в неведении, когда даже это дитя в розовом платье смогло пережить увиденное.
   – Не без помощи бренди…
   – Если понадобится, и я прибегну к силе бренди.
   Если у Ирен и были в запасе другие аргументы, она оставила их при себе. Она понимала: раз уж я готова выпить спиртного, значит, мой настрой крайне серьезен.
   На лице инспектора застыла гримаса неодобрения и обреченности.
   – На вашем участии в этом расследовании настояло одно очень важное лицо. Мы не видим возможности отговорить вас от действий, о которых вы сами потом пожалеете. Я лишь надеюсь, что вы не станете перекладывать вину за возможные последствия на других.
   Ирен бросила на меня быстрый взгляд.
   – У меня нет привычки перекладывать вину на других.
   Я вздохнула столь же глубоко, как мисс Пинк несколько минут назад. Надо подготовиться к тому, что я так рьяно стремилась увидеть. У меня не было ни тени сомнения, что нас ждет адская картина.

   Неодобрительно хмурясь, французы медленно, словно под похоронный марш, повели нас обратно к лестнице на первый этаж. Их мрачные силуэты, будто вытравленные светом ламп, которые они несли перед собой, казались уродливыми, как фигура Квазимодо, и я невольно подумала: уж не превратились ли они в чудовищ, едва повернулись к нам спиной? Узкая лестница и ритм шагов, монотонный, как удары молотка по крышке гроба… и упоминание об американском писателе Эдгаре Аллане По, чьи леденящие душу истории были моим единственным развлечением в Шропшире, – все это обостряло мой естественный страх оказаться свидетелем смерти, а в данном случае еще и смерти в особо отвратительном обличье.
   И все же я была дочерью приходского священника, которая, ухаживая за больными, и молодыми и старыми, видела много такого, что было бы в новинку жителю большого города, где уродливая правда жизни часто прячется за красивым фасадом общественных учреждений.
   На первом этаже мы снова пересекли широкий холл. Богатые обои с восточным узором поблескивали позолотой в свете наших ламп. Драконы извивались в мерцающем полумраке, а крыши пагод, казалось, устилала не черепица, а копошащиеся блестящие жуки.
   К тому времени, как мы подошли к выкрашенной золотой краской двери, у которой стояли на страже два жандарма, я с силой сжимала перед собой продрогшие руки. «Совсем как… Пинк», – подумалось мне. А ведь я в отличие от нее еще ничего не видела.
   – Первым не так страшно, как всем остальным, – прошептала мне на ухо Ирен.
   Я обратила внимание, что она бледна и на лице ее застыла та же фальшивая маска спокойствия, какую мы видели у бедняжки Пинк.
   Не представившийся нам полицейский кивнул охраннику, и тот отточенным жестом распахнул дверь, избегая заглянуть внутрь даже одним глазом.
   Встретившей нас зловонный запах был мне знаком, хотя я и не думала, что он бывает настолько сильным. В склепе воняло кровью и внутренностями.
   Все непроизвольно отшатнулись от двери.
   Мрачный инспектор ле Виллар протянул нам лампу:
   – Еще не поздно передумать.
   Вместо ответа Ирен приняла светильник из его рук и шагнула внутрь. Я последовала за ней, обеими руками стараясь нащупать в кармане свой серебряный талисман.
   – И снова мы на берегах Сены, Нелл, – пробормотала Ирен.
   Я сразу же поняла смысл ее слов, и перед моим внутренним взором предстал образ насквозь промокшего тела матроса, источающего миазмы смерти и сырости. Тогда нам пришлось дышать ртом.
   Однако сейчас мне претила даже мысль о необходимости впустить в легкие здешний зловонный дух… Я передала Ирен предмет, который мне удалось отыскать в кармане юбки: небольшой стеклянный флакон, с обеих сторон оправленный в серебро.
   – Приложи отверстием к носу.
   Подруга невольно отшатнулась от сильного запаха. Я ответила на ее немой вопрос:
   – Нюхательная соль. Несколько минут ты не сможешь воспринимать никакие другие запахи.
   Ирен вдохнула с азартом, словно денди, втягивающий понюшку табака, и я последовала ее примеру. Я заметила, как позади нас французы обменялись удрученными взглядами, и повернулась к ним, чтобы протянуть спасительный флакончик с солью. Но мужчины хорошо известны своей боязнью совершить что-нибудь женственное, поэтому они отклонили мое предложение сдержанным кивком.
   Нюхательная соль не только перебила все запахи, но и помогла мне прояснить разум и даже распрямить плечи. Теперь мне было под силу присоединиться к Ирен в созерцании картины, на которую немногим ранее наткнулась Пинк.
   Особенно ярко мне запомнилось странное кресло цирюльника, о котором упоминала девушка. Теперь лампа, будто соучастник преступления, услужливо выхватывала из темноты завитки позолоченного дерева, открывая нашему взгляду причудливую форму этого предмета мебели.
   Золотые отблески окружали нас со всех сторон. Комната была столь же богато, даже избыточно декорирована, как и та, в которой мы побывали наверху.
   Опустив взгляд, Ирен рассматривала деревянный паркет между лежащими перед мебелью коврами мануфактуры Савонри. Необычный черный фон, по которому был выткан традиционный цветочный узор, придавал комнате сдержанный вид, хотя на его фоне изысканная мебель смотрелась еще более яркой.
   И она поражала, даже по парижским меркам! Туалетный столик с массивным зеркалом в стиле рококо. Шезлонг. Обитые гобеленами стулья и изящные пуфики. Комната была обставлена как спальня… за исключением того, что в ней не было кровати.
   Будучи не замужем, я мало смыслю в мирских делах, и, однако, даже я понимаю, что в борделе, пусть и самого высокого класса, навряд ли можно сыскать спальню без кровати.
   – Вы уже сделали фотоснимки? – спросила Ирен мужчин, заглядывающих во все еще открытую дверь.
   – Это не та картина, которую хотелось бы запечатлеть, мадам.
   – Неужели вы полагаетесь только на свою память и записи?
   – Мы сфотографируем тела в морге, где будут видны все нанесенные раны.
   Пока они разговаривали, я сосредоточилась на том, чтобы достать блокнот и карандаш из другого кармана. Это помогло мне отвлечься от зловещего предмета в центре комнаты.
   – Пожалуйста, оставьте нас одних, – попросила Ирен, когда я приготовила письменные принадлежности.
   – Невозможно! – возразил инспектор ле Виллар.
   – Очень даже возможно, – принялась убеждать она, – и даже необходимо, если мы хотим осмотреть место преступления без постороннего вмешательства.
   Инспектор дернулся как от ушата холодной воды, услышав, что его назвали статистом в пьесе, где он привык играть главную роль.
   – Первый джентльмен Европы[21], настоявший на нашем участии, хотел, чтобы мы собрали все факты, – продолжала Ирен. – Мы сможем выполнить его пожелание только в спокойной обстановке.
   И хотя я понятия не имела, кто такой первый джентльмен Европы, инспектор ле Виллар был очевидно впечатлен словами моей подруги.
   – Это возмутительно, мадам! – все же продолжал он сопротивляться. – Дамам не пристало быть свидетелями подобной резни…
   – Дамам не пристало быть предметом подобной резни! Спешу заверить вас, что ни я, ни мисс Хаксли не собираемся падать в обморок и не будем ничего трогать на месте преступления.
   Смелая отповедь! Но при этом я заметила, что Ирен слегка позеленела, и поспешила снова нащупать в кармане нюхательную соль.
   Второй из французов что-то прошептал инспектору, и оба, недовольно бурча, отступили в коридор.
   Как только за ними закрылась дверь, подруга повернулась ко мне.
   Она было вздрогнула, увидев протянутый к ней пузырек, но сразу же с облегчением кивнула. Мы обе от души вдохнули спасительные испарения соли.
   – Нет фотографий! – продолжала возмущаться примадонна. – Разумеется, нет: они не хотят компрометировать аристократа, который развлекался с этими дамами.
   – Дамами? Разве тут не одно тело? Сколько же – два? Как ты определила? – Я бросила косой взгляд на уродливый предмет мебели, где были свалены в кучу изувеченные конечности вперемешку с обрывками одежды и сочащимися кровью ошметками плоти, которые разум отказывался идентифицировать.
   Юная Пинк была права, сравнив представшее ее взгляду зрелище с мясными рядами городского рынка. Я сама не раз бывала там и проходила мимо ощипанной дичи и разделанных свиных туш. В Шропшире же мне, как дочке викария, приходилось ухаживать за немощными прихожанами, страдавшими от пролежней или даже умиравшими от гангрены. Я справлюсь и сейчас… если не буду вглядываться слишком пристально.
   Ирен указала на причудливый предмет мебели, который почему-то напомнил мне о туфлях на высоких котурнах, которые носили женщины в эпоху Средневековья, чтобы уберечь подол платья от уличных нечистот.
   Пожалуй, моего скромного таланта не хватит для описания этой конструкции. Как и говорила Пинк, она напоминала «кресло цирюльника в версальском стиле», но столь извилисто-дикой формы, что его будто купили на базаре гоблинов[22]. Поверхности перетекали одна в другую, словно цепляясь друг за друга резными деревянными усиками. Из обитой тканью верхней части кресла выдавались два подлокотника, но в отличие от обычных кресел эти были загнуты назад. На лицевых углах сиденья торчали сделанные из бронзы скобы.
   И поверх этой мешанины дерева, парчи и металла можно было различить обрывки шелковой одежды, из-под которой то тут, то там выглядывали изуродованные части тела, вернее – нескольких тел.
   Когда я подняла взгляд от записной книжки, в которой набрасывала краткое описание сцены преступления, лицо Ирен было мрачнее тучи.
   – Видишь нижние бронзовые стремена, на уровне пола?
   – Да… но почему ты называешь их стременами? Это что – деревянная лошадка? Детская игрушка?
   – Недетские тут были игры. – Подруга посмотрела на меня с беспокойством, а затем без предупреждения опустилась на четвереньки на дорогой савонрийский ковер.
   – Ирен!
   – Нужно тщательно изучить следы, прежде чем вся французская префектура начнет топтаться по уликам, как стадо индийских слонов.
   – От тебя ждут настолько детального расследования? – Я с возмущением разглядывала неприличную позу Ирен, частично скрытую баской ее мужского сюртука. – Но зачем?
   – Помнишь ли ты случай с отравленным портсигаром в Праге?
   – Разумеется. «Подарок» той мерзкой русской.
   – А ты заметила, как внимательно мистер Холмс его осматривал, будто само недремлющее око?
   – Этот господин уверен, что он и есть Божье око, – буркнула я. – Отпетый богохульник.
   – Но благодаря его методу и я смогла обнаружить отравленный шип в футляре портсигара! Обычно я смотрю на мир как на театральную сцену, как бы сверху. Вижу заполненное актерами пространство, отделенное от столь же заполненного зрителями зала лишь подковой авансцены. Зрелище, полное силы и славы, но слишком уж многолюдное. Он же изучает вещи как ученый, через микроскоп своего глаза. Мельчайшие детали могут рассказать ему целую историю. И мы должны поступать так же. Опускайся на колени. Посмотри. Если правильно посветить лампой, на черном фоне ковра можно увидеть отпечатки ног, подобно тому, как на черном бархате платья видны отпечатки пальцев.
   Я повиновалась, добавив:
   – В подобном месте встать на колени совсем не сложно, Ирен. Молитва здесь нужнее, чем где бы то ни было.
   – Пока молишься, Нелл, проверь заодно, нет ли на твоем поясе волшебной линзы.
   – Волшебной линзы?
   – Увеличительного стекла!
   – Не думаю… – Подавленные близостью жуткой картины смерти, едва осмеливаясь дышать, мы принялись рассматривать ворсинки ковра. – Но в мое пенсне вставлены увеличительные стекла.
   – Слава богу, что ты близорука! Давай его сюда.
   Отцепив пенсне от лифа платья, я протянула его Ирен. Она схватила пенсне, даже не удостоив меня взглядом.
   – Ага! – произнесла она через мгновение, приставив стекла к глазам.
   – Что такое?
   – Пока не знаю. Но что-то тут есть. Нет ли в твоих бездонных карманах какой-нибудь… емкости? И еще – щипчиков или пинцета? Я нашла интересные крошки, которые явно не к месту в такой комнате.
   – Емкости? Разве что сам карман…
   – Не годится. Крошки и так маленькие, а в кармане они превратятся в прах.
   Я принялась лихорадочно размышлять. От природы не будучи пригодной к тому, чтобы украшать собой мир, я всегда стараюсь, по крайней мере, приносить пользу и очень болезненно переживаю каждый случай, когда мне не удается помочь.
   – Придумала! Мой, ах… etui[23]!
   – Ты чихаешь от пыли?
   Я удивилась, сообразив, что хорошо знакомое мне слово Ирен может воспринять как бессмысленный набор звуков. Несмотря на окружающую нас зловещую обстановку, у меня вырвался нервный смешок.
   – An etui – вовсе не чих, Ирен, – возразила я. – Это то, о чем ты меня попросила.
   – Прошу прощения, но такое слово не принадлежит ни к одному из известных мне языков, – пожаловалась она в ответ. – Будь так любезна, объясни мне, что оно означает, если это действительно реальный предмет, а не какая-нибудь тарабарщина.
   Даже различая несвойственную Ирен раздражительность, я уже почти давилась смехом, что, в свою очередь, было несвойственно мне. Несмотря на стыд, сдерживаться было выше моих сил.
   – Прости. Я не могу. Не могу… – Голос у меня звучал так, будто я на самом деле собиралась чихнуть.
   Пальцы Ирен впились мне в плечо.
   – Держись! – почти прикрикнула она на меня.
   К этому моменту слезы уже застилали мне глаза и неудержимо катились по щекам.
   – Тихо, тихо, – прошептала примадонна. – Мы же обещали обойтись без истерик.
   – Это не… – выдавила я из себя, – не истерика. Я просто смеюсь… правда, не знаю почему.
   Она ответила вполголоса, делая ударение на каждом слове:
   – Так и выглядит истерика, когда не можешь сдержаться.
   Я взглянула на подругу, но увидела только размытый слезами силуэт.
   – Не понимаю, почему я смеюсь при таких мрачных обстоятельствах, – наконец удалось пролепетать мне.
   – Потому что обстоятельства, в которых мы оказались, абсурдны, Нелл. – Бросив внимательный взгляд на ковер, Ирен позволила себе сесть. – Мы ищем иголки в стоге вычурной мебели, на четвереньках, в присутствии кошмарной смерти, не будучи уверены, что найдем хоть что-нибудь.
   – Я даже не знаю, смеюсь ли я сейчас, или плачу, – пожаловалась я, вытирая щеки ладонями, на которых отпечатались дорогостоящие завитушки ковра.
   Ирен посмотрела на меня внимательно, даже с опасением:
   – Как ты считаешь, почему греческие маски, символизирующие трагедию и комедию, всегда изображаются рядом, будто парочка приятельниц-сплетниц? Когда я выступала в миланском «Ла Скала», мне довелось познакомиться с Леонкавалло[24], который в то время как раз работал над арией грустного клоуна в опере «Паяцы». Вот уж виртуозное упражнение в смехе сквозь слезы!
   Я покачала головой. Какое отношение опера имеет к моему непростительному поведению?
   Ирен сжала мне запястья и силой отвела от моего лица руки, будто усмиряя капризного ребенка. Только я не капризничала: я была в ужасе.
   – Нелл, смех и слезы живут бок о бок в нашем сердце, это тебе любой актер скажет. А любой тенор, когда-либо исполнявший заглавную партию в «Паяцах», подтвердит, что и смех, и рыдания можно вызвать сокращением одних и тех же мышц горла. Гениальность этой арии заключается в неразрывном переплетении бурного веселья и невыносимого отчаяния.
   Пока подруга рассуждала о восторгах сценического искусства, слезы перешли у меня в тихую икоту, и я с облегчением кивнула, поняв, что неудержимый смех уступил место усталой меланхолии, куда более уместной в данной ситуации.
   – Итак, что это за предмет, как бы он ни назывался? Если речь не о розе, – слабо улыбнулась Ирен.
   Я узнала намек на произведение Шекспира[25]. Как ни странно, все эти разговоры об актерском мастерстве помогли мне отстраниться от кошмарной сцены, в которой мы сейчас играли такие нелепые роли.
   – Игольник, – ответила я четким голосом. – Вот. – Из кармашка на поясе я вытащила узкий продолговатый футляр и стала вынимать из него иголки, одну за одной втыкая их в жесткую саржу своей юбки, пока не опустошила футляр полностью. – Эта коробочка предназначена для хранения иголок, шпилек и зубочисток, но может сгодиться и для других целей. Как ты считаешь?
   – Восхитительно! – обрадовалась Ирен, рассматривая футляр через стекла своего – моего – пенсне. – А пинцет?
   Я протянула ей маленькие серебряные щипчики:
   – Обычно я пользуюсь ими при работе с нитками или бисером.
   – Отлично. – Не теряя ни секунды, подруга наклонилась и, подняв с ковра несколько желтовато-бурых крошек, опустила их в игольник. Затем остановилась, чтобы посмотреть на меня. – Ты как?
   – Как я?! До чего же американское выражение! Да никак! Просто пытаюсь представить, что на самом деле нахожусь в другом месте и дышу другим воздухом. Такой ответ сойдет?
   – Сойдет, – улыбнулась Ирен. – Вот ключ к разгадке того, как мистер Холмс творит чудеса дедукции даже в самых нечеловеческих условиях. Он смотрит на то, что у него под носом, тем самым спасая себя от душевных страданий.
   – Значит, надо разглядывать все через микроскоп?
   – Именно. Как врач или ботаник. Мы сосредоточимся на мелких деталях, чтобы не дать полной картине ошеломить нас и сбить с толку. Понимаешь?
   – Ага. – Оставаясь на четвереньках, я проползла еще немного вперед. – Как же унизительно!
   – Так и должны чувствовать себя свидетели подобного обращения с человеческими душой и телом! Не напоминает ли тебе все это что-нибудь еще, кроме рассказа Эдгара По про улицу Морг?
   – Напоминает, Ирен. – Я почувствовала, что голос у меня дрожит, и бросила быстрый взгляд вверх, к небесам, которые в этой комнате были представлены потолком, расписанным голыми херувимами и дамами – сочетание, смысл которого я никогда не могла понять. – Несмотря на время и расстояние, разделяющие эти события, я не могу не заметить сходства данной ситуации с бесчинствами, произошедшими в Лондоне прошлой осенью.
   Ирен встала на колени, в своем мужском костюме напомнив мне вздыбившегося кентавра. В дрожащем свете лампы казалось, что ее небрежно уложенные локоны извиваются подобно змеям Медузы Горгоны.
   – Похоже, Джек-потрошитель переключил свое внимание на Париж.
   – Тут нет никакого смысла, – возразила я.
   – Зато тут есть убийство, – ответила она. – И политика. И жуткая, жестокая головоломка.

Глава шестая
Братец Жак, вы спите?

   Ну что ж, говорю я, вот и декабрь прошел, и январь, а февраль с мартом поджидают своей очереди, а я из тех растений, что не выносят стужи. Хотите взглянуть на мои ноги? Тогда я говорю: заходите. Внутри так уютно и тепло, что сразу же хочется раздеться до нижней рубашки да так и ходить. Всего каких-то пара недель, и продуваемые ветрами перекрестки будут совершенно забыты, и даже вид промокшего под дождем пальто будет казаться чем-то удивительным.
Каролина Отеро. Мои дни и ночи
   Я заняла себя тем, что стала делать наброски обнаруженных нами на месте преступления отпечатков ног в своей крошечной записной книжке.
   – Четыре вида следов, – отметила я. – Довольно элегантные домашние туфли. Затем следы большого размера, должно быть, мужские, щегольски сужаются в районе каблука и носа. Также имеется массивный отпечаток, по форме напоминающий бок бутылки. И множество следов мужских ботинок, все одинаковой формы, хоть и разного размера.
   Ирен кивала, изучая наброски из-за моего плеча:
   – Дамы, полицейские в своих стандартных форменных ботинках, и двое мужчин: один хорошо обут, а другой – плохо.
   – И что плохо обутому человеку делать в таком месте?
   – Отличный вопрос, Нелл. Нужно узнать, не вызывали ли сюда доктора, хотя это сомнительно. Чиновники наводнят место преступления только после того, как наше высокопоставленное лицо окажется далеко от этой бойни.
   Ее последние слова вдруг заставили меня оторваться от символического микроскопа, через который мой разум взирал на мир, и увидеть картину реальности во всем ее масштабе. При этом желудок у меня рванулся к горлу, а голова закружилась.
   Единственным спасением было снова сосредоточиться на том, что я делала в данный момент. Не оттого ли меня привлекает рукоделие, подумалось мне.
   Я решилась на куда более трудную задачу: сделать набросок кресла цирюльника.
   Ирен изучила плод моих усилий:
   – Просто замечательно.
   – С чего это ты вдруг расщедрилась на похвалу?
   Подруга поджала губы.
   – Ты действительно отлично справилась, дорогая.
   Она устало рассмеялась:
   – Виновата! Признаю, что недооценивала тебя. Но ведь ты не росла в Америке, где процветают грубость и жестокость.
   – А, ты про краснокожих индейцев?
   – Я про белых дьяволов.
   – Разве это не название пьесы британца Уэбстера[27]?
   – Как всегда, ты права, Нелл. Но я всего лишь хочу сказать, что ты не так часто сталкивалась с темной стороной жизни, как, например, я или Пинк…
   – Это дитя!
   Ирен посмотрела на меня так пристально, что я покраснела.
   – Она взрослая не по годам, – пробормотала я.
   – Возможно, ей пришлось повзрослеть раньше времени, – ответила примадонна и добавила рассеянно, словно разговаривала сама с собой: – Уж он-то наверняка довел бы дело до конца. Нет смысла видеть знаки, если не умеешь их читать.
   Я не стала спрашивать, кого Ирен имела в виду.
   – Игольник все еще у нас, как и его содержимое, – утешила я ее, доставая футляр из кармана.
   – Содержимое, которое кажется мне очень знакомым, хотя я уверена, что видела его в иной форме.
   Нахмурившись, Ирен взяла покрытый эмалью футляр и пересела к столику из белого мрамора, на котором стояла лампа с большим абажуром. Открыв игольник, она вытряхнула светло-коричневые кусочки на ослепительно сверкающий мрамор.
   – Крошки, как ты и говорила, – заметила я, подходя к импровизированной лаборатории. – Но зачем кому-то понадобилось есть в той комнате?
   – Крошки иногда прилипают к обуви ранее, а потом осыпаются на пол на месте убийства.
   – Тогда их могли принести с собой несчастные жертвы.
   Я поспешила прогнать воспоминание о женских ногах, одной из немногих оставшихся в кресле узнаваемых частей тела, на которые до сих пор были надеты съехавшие шелковые чулки и атласные туфли с вышивкой. Мне вспомнились туфельки Золушки, а потом сказка братьев Гримм о королеве, которая не могла снять башмаки с окровавленных ног и вынуждена была танцевать, пока не упала замертво.
   Ирен снова поднесла к лицу мое пенсне на манер лорнета, пристально разглядывая одну из крошек:
   – Коричневое и рассыпчатое, но на хлеб не похоже. Что же это мне напоминает? Ну ладно. – Мизинцем она загнала крошки обратно в украшенный восточным орнаментом футляр для иголок, который я снова про себя назвала «etui». Сама мысль о том, что мой скромный игольник служит хранилищем для улики с места преступления, вызывала у меня дрожь. – Полиция права в одном, – произнесла Ирен.
   Я ждала, когда она продолжит говорить.
   – Они не смогут разобраться в том, что здесь произошло, пока не осмотрят тела в морге.
   – То есть нам не придется?..
   – Осматривать останки самим? Полиция нам и не позволит, а что касается нашего анонимного… мм, клиента, то ему наше мнение на этот счет будет неинтересно.
   Ирен выпрямилась и машинально прикрутила фитиль лампы, как мы обычно делали из соображений экономии в Нёйи, где масло для ламп привозилось и расходовалось бочонками.
   Но здесь, посреди окружавшего нас роскошного упадка, ее жест был не более чем инстинктивной попыткой приглушить яркий свет и сгладить резкие тени, делавшие комнату похожей на черно-белую иллюстрацию к сенсационной статье в газете.
   – Что ты знаешь об убийствах, совершенных Джеком-потрошителем в Лондоне, Нелл? – спросила она.
   Чувствуя себя виноватой, я начала говорить. Мне вспомнилось, что ту же вину я ощущала несколько часов назад (хотя сейчас казалось, будто с того момента прошли годы), когда обрадовалась отсутствию Годфри и нашему с Ирен уединению.
   Воистину, сейчас мы с ней были совсем одни.
   И еще я чувствовала себя виноватой потому, что прошлой осенью испытывала непреодолимый интерес касательно серии зверских убийств, происходивших в городе, который сама я покинула лишь за несколько месяцев до того. Любопытство было столь велико, что я буквально поглощала все англоязычные газеты, попадавшие мне в руки. К моему удовольствию, Годфри регулярно покупал прессу, чтобы быть в курсе новостей политики и юриспруденции. Немудрено, что после стольких черно-белых набросков отвратительных сцен из Уайтчепела[28], виденных мной в газетах, теперешнее место преступления представлялось мне словно нарисованным углем на дешевой серой бумаге.
   – Я спрашиваю только потому, – сказала Ирен, – что, признаться, не слишком интересовалась этой историей: просто порадовалась, что мы вовремя уехали из злополучного города.
   – Значит, ты не в курсе? – Такое случалось не часто. Хотя я подозреваю, что Ирен вообще не интересовалась газетами, если только речь в статьях не шла о ее успехах. – А я везде натыкалась на истории о тех зверствах. Поистине их совершал безумец. Случалось, его почти ловили, но каждый раз ему удавалось ускользнуть, словно людоеду из страшной сказки, поедающему детей, с той только разницей, что тех женщин, его жертв, никто не назвал бы невинными. Не имеющая причин, бессмысленная жестокость. Совершенно не в духе Англии.
   – Разве? – Взгляд Ирен пронизывал меня насквозь. – Тогда что ты скажешь о Балаклаве?[29] Или о Майванде?[30]
   – Ну, то было во время войны. Мужчины убивают мужчин, привычное дело. А те бедные женщины, кем бы они ни являлись, были беззащитны.
   – И бедны в прямом смысле слова, – вздохнула Ирен и протянула мне игольник: – Пускай пока побудет у тебя. Нам пора снова наведаться к Пинк. Теперь, когда мы увидели все собственными глазами, она сможет быть с нами более откровенной.
   – Почему ты так считаешь?
   – Совместно пережитые испытания сплачивают даже незнакомцев.
   – И зачем, скажи, нам сплачиваться с той, кто избрал путь к погибели?
   Ирен наклонилась к моему уху и прошептала, делая ударение на каждом слове:
   – Потому что мы можем помочь ей сойти с этого пути, Нелл. Разве это не благородная цель?
   – Но тогда нам придется иметь дело с падшей женщиной…
   – А как же ей спастись, если даже праведники не желают с ней яшкаться?
   – Полагаю, никак. Но мы подвергнемся разным искушениям…
   – Ты хочешь сказать, что праведность слаба?
   – Я хочу лишь сказать, что порок заразителен.
   – Как и безразличие! – возразила Ирен. – Я знаю одно: если нам удастся выяснить, почему кто-то убил этих женщин таким зверским образом, мы гораздо лучше поймем категории греха и добродетели.
   – Ох, у меня голова идет кругом! Не место нам здесь. Нельзя нам копаться в этих отвратительных вещах и, уж конечно, нельзя поощрять совсем юное создание жить безнравственной жизнью.
   Ирен отстранилась, строго глядя на меня:
   – Само это место безнравственно, уверяю тебя, Нелл. – При виде моего смятения она смягчилась: – Девочке будет полезно поделиться с нами кошмаром, который она пережила. Как знать, может, это несчастье излечит ее от ее роскошного порока, – добавила она сухо.
   – Ты права. – Приободрившись, я поспешила вслед за Ирен. – Одна из теорий касательно Джека-потрошителя заключалась в том, что своими нападениями он старался отвадить женщин от их ужасной профессии.
   – Думаю, ежегодная рента возымела бы больший эффект, – бросила через плечо подруга. – Как удачно, что ты знакома с предыдущими деяниями этого монстра.
   Это был один из тех случаев, когда реплика примадонны выглядела обоюдоострой, как самый смертоносный меч, хотя я не понимала ни причины ее желчности, ни того, кому она адресована – Джеку-потрошителю или мне.

   За все время нашего отсутствия Пинк не сдвинулась с места. Она вполне могла сойти за портрет, который и напоминала, когда мы впервые ее увидели.
   Девушка подняла голову навстречу нам, и я вдруг поняла, что наши сожженные аммиаком ноздри уже не улавливают зловонного запаха скотобойни, пропитавшего нашу одежду.
   Бедняжка закрыла лицо руками:
   – Вы видели!..
   – Все, что смогли разобрать, – кивнула Ирен, садясь в свое прежнее кресло.
   – Вы обе там были? – спросила Пинк, выглядывая поверх все еще прижатых к лицу ладоней, как делают иногда балованные дети. Она с недоверием уставилась на меня.
   – Обе, – подтвердила я. – Не только тем, кто курит, хватает смелости встретиться лицом к лицу со смертью.
   – Но с курением все выглядит намного драматичнее, – не преминула вставить Ирен, как раз доставая сигарету и поднося к ней спичку. – Например, закурить сигару – обычное дело перед расстрелом.
   Ее манипуляции отвлекли Пинк. На самом деле девушка была очаровательной, и мне с трудом верилось, что она столь безнадежно испорчена. Потом я с удовольствием подумала, что дым сигареты Ирен перебьет все остальные неприятные запахи, принесенные нами в комнату.
   – Вы – самый драматичный человек из всех, кого я знаю, мадам! – пылко воскликнула Пинк. – Я так понимаю, что вы и мисс… Фоксли…
   – Хаксли, – поправила я.
   – Я так понимаю, что вы обе и раньше видели свежие трупы?
   – И свежие, – согласилась Ирен, – и не очень. Не так ли, Нелл?
   – Всего дважды, – отозвалась я. – И очень надеюсь на этом остановиться.
   – Что ж, – продолжила Пинк, – вы держитесь молодцом. Думаю, я и сама не настолько раскисла бы, случись мне вместо востока отправиться на запад и собственными глазами увидеть жизнь фронтира[31]. Приношу свои извинения, дамы, что вела себя как увядшая фиалка.
   Я и сама завяла как фиалка, услышав расцвеченную американизмами речь молодой женщины. Но даже после этого она все еще казалась мне слишком спокойной и хорошо воспитанной для распутницы.
   – Я бы испугалась за вас, не раскисни вы от такой картины, – возразила Ирен. – Но расскажите, почему вы решили поехать на восток, и как получилось, что вы занимаетесь подобным ремеслом? – Примадонна задавала вопросы так непринужденно, будто болтала с портнихой, а не с пересекшей полмира женщиной легкого поведения.
   – Я была тринадцатым ребенком в семье, где было пятнадцать детей, – начала Пинк.
   – Святые угодники! – воскликнула я. – Пятнадцать!
   Девушка продолжала, пропустив мою реплику мимо ушей:
   – Отец умер, когда мне было всего шесть, а моя мать, прежде уже похоронившая одного супруга, снова вышла замуж, чтобы спасти от нищеты шестерых детей, которых она нажила с моим отцом. Хоть папаня и был по профессии судьей, он покинул нас без завещания, и все его имущество было поделено между родичами. Матери же достались кое-какая мебель, лошадь с повозкой, корова да одна из собак, так что, ясное дело, прокормить такое «наследство» было еще труднее, чем ораву детей.
   – Значит, вы оправдываете свое ремесло бедностью, – предположила я скорее сочувственно, чем осуждающе.
   Но мое великодушие пропало втуне. Карие глаза Пинк потемнели от гнева:
   – Ничего я не оправдываю и ни за что не извиняюсь! – Она снова перевела взгляд на Ирен и уже спокойно продолжила: – Года через три после смерти отца нам пришлось продать и лошадь, и телегу, и корову. А еще у нас появился отчим – ветеран гражданской войны.
   – Чудесно, – снова перебила я в надежде на счастливый (и скорый) конец истории. – Солдат – лучший пример для сироток. Дядя одной из моих воспитанниц – некоторое время я работала гувернанткой – воевал в Афганистане и вернулся оттуда настоящим героем.
   Пинк одарила меня бесстрастным взглядом:
   – Джек Форд был злобным неотесанным пьянчугой. Сам не приносил домой ни цента, а маму вечно попрекал деньгами и называл ее такими словами, о существовании которых ни одна английская леди знать не знает. А однажды, в канун Рождества, когда мать повела нас в церковь против его воли, Джек угрожал пристрелить ее на месте.
   – Военная жизнь идет на пользу не всем мужчинам, – запинаясь, пробормотала я.
   – Но скоро этому пришел конец, не правда ли? – спросила Ирен.
   – Откуда вы знаете?
   – Подобные истории непременно заканчиваются кровавым убийством. А ваша история, я полагаю, как раз с убийства и началась.
   Пинк передернула плечами:
   – Как-то за ужином, месяцев через девять после того Рождества, он снова взбесился: опрокинул на пол кружку кофе…
   Мне подумалось, что никто в здравом уме не обвинит человека, разлившего столь гадкий напиток, но я промолчала.
   – …швырнул в маму кость и вытащил из кармана пистолет. Мы с братишкой Альбертом вскочили, чтобы преградить ему путь и дать матери возможность убежать с остальными детьми.
   – И вы еще сетуете, что не пожили на Диком Западе, – горестно заметила я.
   Еще один ничего не выражающий взгляд:
   – Единственные дикие существа в Пенсильвании – это индюшки, мисс Хаксли.
   Казалось, я не могла и рта открыть, чтобы не вызвать раздражение этой молодой женщины со столь грубыми манерами, поэтому я воздержалась от ответа.
   – Их браку наступил конец, – предположила Ирен.
   – Точно. – Щеки Пинк приобрели тот же розовый оттенок, что и ее платье. – Джек Форд наглухо забил гвоздями двери и окна первого этажа, так что в дом можно было попасть только по приставной лестнице. Когда неделю спустя матери удалось пробраться внутрь, вся домашняя утварь оказалась поломана и разбита. Маме не оставалось ничего иного, как пойти на крайние меры. Подать прошение о разводе.
   Я ахнула. Да, я обещала себе больше не встревать в разговор, но развод являлся скандалом такого немыслимого масштаба, что должен быть потрясти даже захолустный городок в Пенсильвании.
   Пинк и ухом не повела, словно привыкла к подобной реакции за прошедшие годы.
   – На процессе я выступила свидетельницей, как и Альберт.
   – Сколько же вам было лет? – спросила Ирен.
   – Достаточно. Мне исполнилось четырнадцать. Материно прошение стало одним из пятнадцати прошений о разводе, заслушанных в округе в том году, но только пять из них были поданы женщинами. Соседи под присягой подтвердили, что Джек Форд был вечно пьян, никогда не приносил в семью денег, поломал всю мебель в доме, ругал и проклинал мою мать, угрожал ей заряженным пистолетом, а также бил ее – или, как они выразились, «применял насильственные действия». Они также заявили, что она всегда стирала и гладила его рубашки – причем мне не раз случалось видеть, как отчим швыряет только что выстиранные рубашки на пол, топчет их или поливает водой, чтобы ей пришлось все начать сначала, – что мама на свои деньги покупала ему белье и ему слова против не сказала, как бы плохо он с ней ни обращался. – Ее тон становился все более едким. – Развод она получила, но все равно это был такой позор, что ей пришлось уехать из города.
   – А вы, Пинк? – тихо спросила Ирен.
   – Я решила, что сама выберу свой путь, и замужество в мои планы не входило.
   Я было открыла рот, чтобы указать ей на тот очевидный факт, что, занявшись своим аморальным ремеслом, она, по сути, «вышла замуж» за многих мужчин, но Ирен так выразительно посмотрела на меня, что мне пришлось притвориться, будто я зеваю – реакция, которой история юной Пинк никак не заслуживала.
   Впрочем, на меня все равно никто не обращал внимания.
   – Поистине печальная повесть, – сказала Ирен примирительно. – Теперь мы знаем, что с ранних лет вам приходилось подмечать и запоминать подробности жестоких событий. А сейчас прошу вас в точности описать нам то, что здесь произошло, не опуская ни малейшей детали, ни единого впечатления. В конце концов, все мы женщины и знаем, как нелегко порой приходится в этой жизни, – добавила она в конце со значением.
   – Да. Мы все – женщины. – Кажется, эта фраза придала девушке сил. – Все было вот как: поскольку я тут совсем недавно, то решила прогуляться по дому, чтобы немного освоиться.
   – Значит, вас не ждали специально в той комнате?
   – О нет, от меня вообще ничего не ждали, только велели переодеться (мне помогала французская горничная) и ждать последующей проверки… Но я всегда была нетерпеливой.
   – Я тоже, – заметила Ирен.
   – Терпение – высшая добродетель, – не удержалась я.
   Пинк посмотрела на меня:
   – Может быть, в вашей профессии, если она у вас есть. Но не в моей.
   Девушка стала очевидно смелее с момента нашего возвращения.
   Она возобновила свой рассказ, обращаясь исключительно к Ирен:
   – Так вот, я осматривалась, заглядывая в разные помещения: старалась составить представление о том, как тут все расположено. Потом я попыталась открыть дверь в ту комнату.
   – Попытались?
   – Да, мадам! Сначала она не поддавалась: ручка никак не хотела поворачиваться. Но я толкнула сильнее, и дверь распахнулась, как по волшебству.
   – Вам удалось определить, почему дверь не открылась с первого раза?
   – Нет, я забыла обо всем, как только переступила порог. Я из Западной Пенсильвании и не раз бывала на скотном дворе, но такой вони не припомню.
   – Разве что в мясных рядах, – пробормотала я.
   – О, туда я больше ни ногой. Вся эта свиная требуха…
   – Это обычный рынок, где торгуют честные люди, – возразила я.
   В моих словах ей послышался намек, и щеки девушки залились пунцовым цветом. Я вдруг поняла, почему ей дали такое прозвище.
   – Обойдусь без нотаций, – резко проговорила мисс Пинк. – Я сама себе хозяйка и готова на все, чтобы выжить.
   – И вы уже делали это «все»? – небрежно спросила Ирен. – Здесь?
   Румянец на щеках Пинк стал еще ярче.
   – Вас это не касается, миссис Адлер Нортон. Хотя на самом деле меня только успели ознакомить со здешними правилами, прежде чем я приступлю к работе. Я просто хотела сориентироваться в планировке, осмотреться. Я не рассчитывала обнаружить такой кошмар, хотя поначалу вообще не поняла, что к чему.
   – Комната была освещена?
   – Да, было светло как днем. Если бы не запах… впрочем, я почти сразу же увидела кровь и поняла…
   – Что вы поняли?
   – Что это его рук дело. Потрошителя. Из-за способа, каким он разделал тела тех двух женщин, буквально расчленил.
   – Вы хорошо все осмотрели?
   – Я прокралась на цыпочках как можно ближе, чтобы только не… ну, чтобы меня не стошнило. На самом деле там мало что можно было разобрать.
   – К нашему счастью. – Ирен затушила вторую изящную сигарету рядом с первой. – Мне хотелось бы, чтобы вы поехали с нами.
   – К вам домой?
   Увидев возможность спасти заблудшую душу, я ринулась в бой:
   – Мы живем в премилом коттедже, в Нёйи – деревушке недалеко отсюда. Конечно, это только во Франции наш дом считается коттеджем, тогда как в Англии его назвали бы загородным особняком. У нас живут попугай, кот и даже мангуст. А раньше у нас еще были… змеи. – Я уже исчерпала список преимуществ, а в карих глазах мисс Пинк не появилось ни намека на заинтересованность.
   – Мне уже случалось видеть змей, мисс Хаксли. У Крукед-Крик их водилось целое множество.
   – Крукед-Крик? Кривой Ручей? – переспросила я.
   – Уж всяк не хуже, чем Пондхам-он-Рай – «море ветчины во ржи» – или дюжина других английских деревушек, которые по названию скорее похожи на еду, чем на местожительство. Я родилась в Западной Пенсильвании и горжусь этим.
   – А я из Нью-Джерси, – заявила Ирен, как бы скрепляя признанием альянс между двумя американками. – Старого доброго Нью-Джерси.
   – Нью-Джерси? В самом деле? Как же вы оказались в Париже?
   – Если вы примите предложение пожить в нашем роскошном коттедже, – при этом Ирен бросила на меня язвительный взгляд, – я с удовольствием вам расскажу.
   – Нет. – Пинк покачала кудрявой головой. – Я слишком многим пожертвовала, чтобы пролезть сюда, и теперь не могу вот так взять и уехать.
   Я сделала последнюю попытку:
   – Но вы, конечно же, не захотите здесь оставаться после столь чудовищного убийства! Тем более что вы даже еще не… не… – Я запнулась, не в силах подобрать приличные слова для описания того, что Пинк не успела совершить в этом доме.
   Девушка встала, схватила бокал с бренди и залпом осушила его.
   – Сожалею, мисс Хаксли, если моя временная слабость ввела вас в заблуждение. Уверяю вас: я убежденная грешница и не собираюсь оставлять выбранную профессию. Благодарю за приглашение. – Она перевела взгляд на Ирен, потом снова на меня и дерзко улыбнулась. – Меня ждет работа, а вот без спасения я как-нибудь обойдусь.
   С этими словами она профланировала к двери и покинула нас.

Глава седьмая
Женщина-загадка

Неизвестный автор

   Сегодня я встретила выдающуюся женщину! Разумеется, она оказалась американкой. Красавица. И одета как мужчина! А еще она курит прелестные крохотные сигареты.
   Внезапное появление на сцене этого интригующего создания вытряхнуло меня из необычного состояния анабиоза, в котором я находилась. Я вообразила себе, что хочу познать все стороны жизни, какими бы низменными и отвратительными они ни были. Однако шок, испытанный мной при виде мертвых женщин в первую же ночь моего пребывания в maison de rendezvous[32], заставил меня всерьез задуматься, хотя за прожитые годы я повидала нищету, грязь и унижения.
   Роскошь, с которой было обставлено место преступления, привнесла налет драматического декаданса в сцену кровавой бойни.
   Казалось, что сам дух смерти все еще носится по изысканной зловонной комнате, и его невидимые пустые глазницы с безжалостным холодом наблюдают за мной. А я, разодетая, как французская кукла, в корсете из китового уса и в рюшечках с головы до пят, чувствовала себя поданным к чаю марципановым пирожным.
   Пишу эти строки, и меня пробирает дрожь. Убийца может все еще находиться в доме. Я в замешательстве, хотя след сам привел меня сюда – я просто шла за ним.
   От сточных канав лондонского Уайтчепела до роскошных борделей Парижа: кажется невероятным, чтобы Джек-потрошитель смог совершить такой прыжок в пространстве и времени и столь радикально поменять декорации.
   Кроме того, мерзавец мертв.
   Во всяком случае, так утверждает полиция Лондона.
   Я сделала довольно подробный набросок моей новой знакомой и соотечественницы. Она обладает тем редким типом лица, красоту которого невозможно отрицать, но невозможно и описать: от таких черт трудно отвести взгляд. Я недурна собой, но кажусь бледной простушкой рядом с ней, сама не знаю почему. Представляю, как ее красота действует на мужчин. Она же к своей физической привлекательности относится достаточно равнодушно, хотя, я полагаю, временами использует красоту в качестве прикрытия.
   А вот ее спутница – совсем другой фрукт. После недавнего посещения Лондона, где я вдоволь насмотрелась на английских шлюх, считавших себя выше всего остального мира, мне нет нужды терпеть чисто британские выходки компаньонки моей красавицы-американки. Даже самые безобидные представительницы этой гнилой породы охотно маршируют под «Правь, Британия, морями!»[33] и светятся чванливой уверенностью, будто они посланы на землю с единственной целью: наставлять других на путь праведный. Этого домашнего диктатора с мышиной душонкой зовут, подумать только, Нелл, словно какую-нибудь затюканную бесхребетную героиню мелодрамы. Женщины, которых Бог одарил красотой, похоже, всегда предпочитают компанию простушек. Или наоборот. Любопытно, каков из себя ее муж. Муж красавицы, а не компаньонки (все всякого сомнения, старой девы). «Ирен Адлер Нортон», – так представилась курящая богиня. Это значит, что у нее есть муж, хотя как он мог позволить своей жене в одиночку заниматься расследованием такого зловещего дела, остается выше моего понимания.
   Я слышала о подобных забавах среди некоторых состоятельных европейских дам – татуировки, сигары, фривольное нижнее белье, – но не ожидала встретиться с одной из таких женщин лицом к лицу. А к этой прислушивается полиция, и она работала на Пинкертона. Нельзя ее недооценивать.
   Не идет ли она по тому же следу, что и я? Ее спутница упомянула, что они жили в Лондоне, но это было много месяцев назад, так что навряд ли относится к делу.
   Или относится?
   Учитывая то, как обстоят дела, мне даже не верится в собственное везение. На такую удачу я и не рассчитывала. И не последним представляется мне тот факт, что полиция приостановила работу этого дома свиданий. На время здесь поселится не Эрос, а Танатос. Смерть обоснуется там, где жила любовь.
   А я признаюсь: для моих целей Смерть представляется куда более желанным постояльцем.

Глава восьмая
Зовите ее Мадам

Амели Хели, известная как Златовласка
   – Не расстраивайся, Нелл. По крайней мере, мы дали ей возможность уехать отсюда. А в силу постоянных визитов полиции деятельность этого заведения будет на некоторое время приостановлена. – Ирен бросила завистливый взгляд на графин с бренди. – Боюсь, мне придется допросить Мадам.
   – Кого?
   – Женщину, которая присматривает за порядком в доме терпимости, Нелл, называют Мадам.
   – Присматривает за порядком? Ты хочешь сказать, что там есть место порядочности?
   – Связи в подобных заведениях напрасно называют «беспорядочными», – ответила она с горькой усмешкой.
   Я слишком запуталась, чтобы требовать дальнейших пояснений.
   Мы вернулись в холл, где на посту стоял жандарм в красивой темно-синей форме.
   – Господин инспектор? – спросила Ирен по-французски.
   Полицейский проводил нас к лестнице, а потом на первый этаж, в величественную гостиную – еще более обширную и даже более шикарную, чем покои наверху.
   Когда мы входили в открывшиеся перед нами двойные двери, мимо нас проскользнули укрытая белой фатой невеста в сопровождении одетой во все черное монашки.
   Разумеется, я воззрилась вслед этой нелепой паре, но Ирен не обратила на них ни малейшего внимания. Вернее, это они не удостоили вниманием примадонну, которая осматривалась вокруг, зорко отслеживая каждую деталь убранства гостиной и всех находившихся в ней людей.
   Мне вспомнился наказ подруги: «Все примечать, оставаясь незаметной».
   Это казалось невозможным в огромном, сверкающем позолотой салоне с изысканной мебелью, которая, словно гигантские лилии на поверхности пруда, была разбросана по мраморному полу голубого цвета.
   Оказалось, что в этом непомерных размеров пруду имеется и своя жаба: в центре помещения, словно паук на золотой паутине, сидела затянутая в платье зеленого шелка самая отталкивающая женщина, которую мне когда-либо приходилось видеть.
   Ее завитые рыжие волосы походили на дешевый парик. Рыхлая белая плоть декольте, казалось, вот-вот перельется через край слишком туго затянутого лифа, как тесто через край кадушки. Острый нос нависал над невыразительным подбородком, терявшимся в жирных складках шеи, похожей на воротник из заливного.
   Инспектор ле Виллар поспешил к женщине, чтобы объяснить ей, кто мы такие.
   Ее крошечные глазки тараканами заметались по рыхлому пудингу лица, изучая нас.
   – Entrez[34], – наконец пригласила она, поманив нас короткими толстыми пальцами, унизанными гирляндами колец.
   Рассматривая пестрое собрание разнообразных людей, сидящих и стоящих группками в салоне, я с удивлением заметила взрослую женщину с забранными в легкомысленные хвостики волосами, которая была одета в детское платьице с передником, а в руках держала ведерко и совок, будто только что вернулась с прогулки на пляж в сопровождении няни. Еще я видела морщинистого старика с жутким косоглазием и несколько дородных женщин в форме горничных.
   Ирен вошла в гостиную и остановилась в ожидании инспектора, который наконец нехотя приблизился к нам.
   – Все эти люди – работники заведения? – тихо спросила Ирен по-английски.
   – Да, мы собрали всех и уже допросили почти каждого.
   – А как насчет клиентов, находившихся в здании в момент преступления?
   Казалось, даже усы инспектора ле Виллара побледнели от такого вопроса.
   – Клиентов? Их было немного. Убийство произошло в тот час, когда господа обычно отдыхают дома между ужином и выходом в свет.
   – И где же эти господа? – Ирен была непреклонна.
   – В другой комнате. Мадам Портьер готова ответить на ваши вопросы.
   – Неужели? – Примадонна направилась к женщине, восседающей посреди залы подобно султану в окружении своего гарема, и мне подумалось, что так оно и есть на самом деле – за тем лишь исключением, что сама она не пользуется услугами населяющих ее гарем рабынь.
   Я последовала за подругой, понимая, что меня окружает еще большее зло, чем в комнате, где было совершено преступление.
   Поросячьи глазки Мадам, изучавшие Ирен, просияли при виде ее мужского костюма, словно оценив особенно забавную проказу.
   – Браво, мадам, – нет, месье! Вы с вашим изысканным одеянием пришлись бы к месту на Монмартре. – Отягощенная кольцами пухлая рука похлопала по небесно-голубой софе, на которой восседала ее хозяйка.
   Трудно описать словами, насколько ее желтушно-зеленое платье плохо сочеталось с бледно-голубым цветом обивки сиденья.
   – Этот костюм очень удобен для прогулок по городу, – согласилась Ирен, непринужденно садясь и закидывая ногу за ногу. – Я полагаю, произошедшее наверху поломало ваш привычный распорядок дня.
   Женщина выразительно закатила свои крошечные глазки к потолку, будто призывая Небеса в свидетели истинности этих слов. Впрочем, сомневаюсь, чтобы Небеса согласились иметь дело с любой из забот этого развращенного места.
   – Префект был непреклонен: мы закрыты впредь до дальнейших распоряжений. Тем временем все наши работники будут допрошены. – Она кивнула в направлении разбросанных по комнате группок людей, в центре каждой из которых проводил опрос жандарм.
   – Какая неприятность для дома терпимости! – сочувственно поддакнула Ирен. – Хотя в наши дни подобные заведения принято называть домами свиданий. Будем надеяться, что преступника скоро поймают, а вы сможете вернуться к работе.
   – Ха! – раздраженно фыркнула женщина. – В Лондоне его не смогли поймать.
   – Вы думаете, Потрошитель перебрался в Париж?
   – А кто еще, по-вашему, мог совершить такое ужасное преступление?
   Ирен небрежно окинула взором огромную залу:
   – Может, удастся найти подозреваемого среди ваших работников?
   – Очень надеюсь, что нет! – хрюкнула в ответ Мадам.
   – А как насчет клиентов?
   – Разумеется нет! Об этом не может быть и речи. Мы обслуживаем самых благородных, самых богатых и самых высокопоставленных господ Европы – мужчин с тонким вкусом.
   Я могла бы возразить, что самые благородные господа Европы, обладающие тонким вкусом, не стали бы прибегать к услугам столь отвратительного заведения, но решила держать язык за зубами.
   Мне так и не предложили сесть, и я осталась стоять, будто прислуга. Я была никем, меня совершенно не замечали. Подобное случалось довольно часто, поэтому я уже знала, что незаметные люди могут намного свободнее и пристальнее наблюдать за… обстановкой. Ирен тоже это знала.
   Она изо всех сил старалась не смотреть на меня, пока допрашивала Мадам в своей обманчиво небрежной манере, так ловко перепрыгивая с одного предмета на другой, что сведения струились из жабьего рта подобно воздуху из проколотого шарика.
   Наконец глаза Ирен прекратили пристальное наблюдение за находящимися в зале людьми и обратились ко мне.
   – Нелл, я не вижу в комнате инспектора ле Виллара. Не могла бы ты разыскать его? Мне хотелось бы задать ему несколько вопросов.
   Само собой, я послушно бросилась выполнять ее поручение. Подруга же возобновила болтовню с кошмарной женщиной, будто та была ее давно потерянной любимой тетушкой.
   В вестибюле я почувствовала растерянность – состояние, которое неизменно выводило меня из себя.
   Я понятия не имела, куда мог сбежать инспектор, но подозревала, что он был только рад избавиться от нас с Ирен. Впереди простирался длинный коридор со множеством дверей бежевого цвета с позолоченными завитушками: ни дать ни взять выстроившиеся в ряд солдаты в поблескивающей пуговицами парадной форме.
   Все двери были закрыты. И я не собиралась проверять каждую из них в поисках исчезнувшего полицейского.
   Но, возможно, мне удастся узнать что-нибудь полезное, просто подслушивая?
   Я медленно направилась вдоль широкого коридора, переходя от одной двери к другой и стараясь уловить какие-нибудь признаки жизни за ними.
   Однако мне не везло.
   Уверена, отправься Ирен на подобное задание, ей стоило бы всего лишь дотронуться до ручки первой попавшейся двери, и та распахнулась бы подобно снабженной пружинкой крышечке яйца Фаберже, щедро раскрывая все свои секреты.
   Мне же на пути не встречались неожиданности и поводы для судьбоносных открытий.
   Погруженная в эти невеселые размышления, я остановилась у последней в ряду двери, внешне ничем не отличавшейся от всех остальных, и вдруг услышала, что она со скрипом отворяется.
   Я не смогла рассмотреть того, что находилось в комнате, потому что проем заграждала массивная фигура человека в вечернем костюме, возвышавшаяся не менее чем на шесть футов.
   На секунду мне показалось, что передо мной предстал сам король Богемии. Но нет, у короля были льняные волосы, в то время как этот человек, родись он викингом, носил бы имя Рыжебородый.
   Я охнула. Но не потому, что приняла его за короля. И не потому, что он был намного крупнее меня. И уж точно не потому, что его внезапное появление напугало меня.
   Нет, я охнула потому, что наконец узнала его.
   – О, – выдавила я из себя, – ради всего святого, мистер Стокер, что вы здесь делаете?

Глава девятая
Нечаянная встреча

   Всегда питал.
Уильям Шекспир. Макбет[35]
   Инспектор ле Виллар возник из-за внушительных размеров спины Брэма Стокера, словно кукла из-за кулис в пьесе с Панчем и Джуди[36]. Я почти что ожидала, что он вот-вот начнет колотить мистера Стокера французским батоном.
   – Вы узнаете этого мужчину? – строго спросил инспектор.
   Я перевела взгляд на застывшую между нами фигуру. Бледное ранее лицо мистера Стокера теперь постепенно заливалось краской. До сих пор мне не приходилось видеть такой реакции у взрослого мужчины, хотя я не раз замечала подобный румянец на щеках десятилетних мальчишек, пойманных с ложкой в руках возле банки с вареньем.
   – Разумеется, – ответила я.
   – Я не знаю вас, мадам, – поспешно возразил мистер Стокер. – Я не сомневаюсь, что местные гости находят забавным общество женщины, переодетой английской гувернанткой, с ее умением поощрять и наказывать, но могу заверить и вас, и любого, кто меня спросит, что я не являюсь поклонником такого сорта развлечений.
   – Я действительно англичанка, но я – мисс, – холодно поправила его я. – И будь я на самом дела вашей гувернанткой, мне пришлось бы наказать вас за вызывающее поведение и забывчивость.
   Мои слова заставили мистера Стокера покраснеть еще сильнее. Казалось, он потерял дар речи.
   – Мы на самом деле встречались, – продолжала я. – И не однажды.
   – Вы служите в этом заведении? – Он был явно смущен. – Не кривя душой, я не знаю вас…
   Инспектор потерял терпение:
   – Сейчас важно то, сэр, что вас знает дама.
   – Не очень близко, боюсь, – перебила я, глядя, как лицо мистера Стокера становится пугающего пунцового оттенка, – в конце концов, весь Лондон знает Брэма Стокера. Он – самый известный человек в театральных кругах, – продолжала я, гордая тем, что могу впечатлить инспектора ле Виллара успехами Британии в области, первенство в которой Божественная Сара Бернар закрепила исключительно за Францией. – Импресарио знаменитого английского актера, сэра Генри Ирвинга. Вы, разумеется, слышали о мистере Ирвинге?
   По мере того как я говорила, высокая фигура Брэма Стокера, казалось, съеживалась, подобно тому как никнет первый крокус под весенним снежным штормом. Должно быть, несчастному было крайне неловко оттого, что он не узнал меня, хотя мы неоднократно встречались в течение восьми лет, проведенных мной в Лондоне.
   Я же, вопреки обыкновению, чувствовала себя совершенно непринужденно. Я и не ждала, что меня станут узнавать люди знаменитые, богатые или благородного происхождения; тем более я не ожидала быть узнанной человеком, сочетающим все три из вышеназванных качеств.
   Напротив, я посчитала своим долгом просветить инспектора французской полиции насчет того, какое важное положение в обществе занимает мистер Стокер, потому как сам он, очевидно, был слишком скромен, чтобы хвалиться своими достижениями. Мы, англичане, всегда чрезмерно сдержанны в признании собственных добродетелей, поэтому я решила не пропустить вниманием ни одной заслуги мистера Стокера.
   – Кроме того, из конфиденциальных источников мне известно, что мистер Стокер пишет книгу – хотя кто в наши дни не пробует писать, – добавила я, вспомнив о приятеле-враче одного моего (к счастью, неблизкого) знакомого. – Но у мистера Стокера есть все шансы быть напечатанным, принимая во внимание его глубокие познания по части театральных пьес.
   Родная мать не могла бы гордиться Брэмом Стокером больше меня. Я не сомневалась, что он осыплет меня благодарностями, как только вспомнит, кто я такая.
   Во всяком случае ле Виллар был благодарен:
   – Премного обязан, мадемуазель Хаксли. Я пребывал в неведении касательно жизненной истории и достижений вашего друга. Видите ли, я решил, что жестокое преступление, картину которого вам и восхитительной мадам Нортон недавно пришлось наблюдать, было совершено именно таким крупным мужчиной, как мистер Стокер.
   – Мистер Стокер?! Да как вы могли подумать такое?
   – Возможно, – инспектор ле Виллар отвесил мне еще один ненужный поклон, – это было вызвано тем, что он назвался чужим именем. Именем некоего Адама Идена, как сообщила нам мадам Портьер.
   Я перевела взгляд на мистера Стокера. Пока я пела свои хвалебные оды, его румянец снова уступил место мертвенной бледности, отчего казалось, что ярко-рыжая шевелюра и борода, подобно пламени, пожирают его лицо.
   Наконец я поняла, чт́о натворила, и почувствовала, что сама бледнею.
   Инспектор ле Виллар с вежливой улыбкой обратился к мистеру Стокеру:
   – Вы продолжаете утверждать, что не помните эту даму? Похоже, она знает о вас немало.
   – Ну конечно же, – поспешила вставить я, – известные люди часто путешествуют инкогнито. Нет ничего удивительного в том, что мистер Стокер предпочел назваться другим именем на континенте.
   – Или в доме свиданий, – пробормотал инспектор. – Поверьте мне, мадемуазель Хаксли, в полиции Парижа уже давно не удивляются поведению англичан, которые хорошо известны здесь эксцентричностью своих привычек.
   Теперь настал мой черед покраснеть, потому что мог существовать лишь один ответ на вопрос, который я удивленно выпалила, когда увидела мистера Стокера. В каком еще качестве он мог находиться в подобном заведении? Только в качестве клиента.
   Я больше не могла смотреть на него с невинным недоумением, поэтому уперлась взглядом в пол.
   Именно тогда я заметила, что, несмотря на высокий рост и массивную фигуру мистера Стокера, ступни у него среднего размера. А туфли, отполированные до обсидианового блеска, элегантно сужаются к носу, и я могла побиться об заклад, что так же скроена и пятка.
   Именно такой отпечаток я тщательно зарисовала в своем блокноте, аккуратно подписав длину и ширину, измеренные с помощью крошечной вытяжной мерной ленты, которую я носила на поясе.
   Интересно, что показала бы моя лента, упади я сейчас с пламенными извинениями в ноги мистеру Стокеру и измерь исподтишка его туфли?
   Но, разумеется, я не могла позволить себе ничего настолько непристойного.
   О боже!

Глава десятая
Через край

Барбара Белфорд. Брэм Стокер
   Я вздрогнула и остановилась на крыльце. Мне, снедаемой виной и сожалением, экипаж показался похоронной повозкой. Ирен успокаивающе сжала мне руку:
   – Боюсь, вечер еще не окончен. Необходимо встретиться с нашим покровителем.
   – Покровителем?
   – Да, с тем, кто послал нас в этот чудовищный бедлам.
   – И ты не знаешь, кто он такой?
   – Напротив. Я всегда знала, кто он. Вот чего я не знала, так это зачем ему понадобились здесь свои агенты.
   Лакей в белом парике и атласных бриджах протянул мне руку, чтобы помочь забраться внутрь.
   Мне не хотелось принимать помощь подобного пижона, но, не видя возможности отказаться вежливо, я позволила подсадить себя в обитый парчой салон, куда за мной сразу же последовала подруга.
   – Должно быть, лакей привык к куда более дородным дамам, чем я, Нелл, – пробормотала она. – Он буквально зашвырнул меня внутрь. Держу пари, здесь ездят одни вдовствующие герцогини.
   – Ох, Ирен, я в ужасе!
   – Так, значит, Брэм Стокер не узнал тебя? Думаю, все дело в месте, где мы оказались.
   – Ах, я не удивляюсь, что мужчины меня не замечают, когда в комнате находишься ты. Ничего страшного. Я переживаю не из-за того, что он не узнал меня, но из-за того, что раскрыла его инкогнито и буквально отдала в руки французского инспектора. Мистер Стокер не мог убить тех несчастных женщин.
   – Боюсь, что как раз таки мог, если мы говорим о физической способности. Внушительные габариты делают его одним из немногих возможных подозреваемых в подобном двойном убийстве.
   – Тогда что мешает приплести сюда, например, и короля Богемии?
   – Король Богемии не здесь, не в Париже.
   – Ты в этом так уверена? Вилли уже путешествовал под псевдонимом, когда гнался за тобой до самой Англии. Он – король и может поступать как ему заблагорассудится. Почему бы ему не посетить дом терпимости в Париже? О как мне ненавистно это выражение! Будто эти заведения созданы для оказания самых обычных услуг населению, а не для возмутительно аморальных вещей.
   – Возмутительно аморальные вещи зачастую преподносятся как обычные услуги, Нелл, – печально улыбнулась Ирен. Она запустила пятерню в волосы и изогнула шею, словно кошка, вылизывающая грудку. – Знай я, что сегодня нам придется посетить не только бордель, но и барона, – оделась бы по-другому.
   Барона! Значит, это все-таки экипаж Ротшильда!
   Герб на дверце кареты был укрыт бумазеей, но с тем же успехом можно было спрятать под куском марли скульптуру Микеланджело. Забираясь в салон, я провела пальцем по резной дверце. Сомнений быть не могло.
   – Ох, для такого визита я тоже одета неподобающе.
   – Ты хотя бы в платье. Думаю, барон Ротшильд еще не осведомлен о моих методах работы, – засмеялась подруга. – Впрочем, пора ему с ними познакомиться. И не тревожься за Брэма Стокера, Нелл. Многие из так называемых добропорядочных мужчин используют вымышленные имена в местах, подобных этому. То, что он назвался чужим именем, доказывает, что он способен устыдиться своих поступков, не правда ли? Значит, его еще можно спасти.
   – Верно, и это утешает. Вот только я не понимаю, почему такое количество моих или твоих знакомых попадают под определение «их можно спасти».
   – Наш мир жесток, Нелл, а мы к тому же исследуем его темные стороны. Хотя что еще имеет смысл исследовать? И… боюсь, ты прирожденная ищейка, Нелл, с носом, способным учуять любой проступок. Иначе ты не знала бы стольких деталей преступлений в Уайтчепеле. До сих пор не пойму, как оказалось, что ты так хорошо осведомлена.
   – Ну… Годфри. Английские газеты. От новостей было трудно укрыться.
   – Как удачно! Милый Годфри. Сейчас я даже рада, что он уехал и находится далеко от всего этого.
   – Ты считаешь, что Годфри справился бы с потрясением хуже меня?
   Она пожала плечами:
   – Подобные ужасы мужчины принимают слишком близко к сердцу. Мы, женщины, привыкли к своим ежемесячным хворям, и к схваткам, и к родам – всем этим маленьким смертям. Как и к другим… вещам. Мужчины же посчитали бы такие мелкие неудобства насилием над их драгоценными персонами.
   – Не могу сказать, что и как воспринимают мужчины: я не слишком хорошо их знаю.
   – Но ты быстро учишься, Нелл. Взять, например, встречу с Брэмом Стокером. Впрочем, он всего лишь мелкая рыбешка, ненароком попавшая в сеть. Меня же интересуют Левиафаны, которым удалось ускользнуть.

Глава одиннадцатая
Королевская улица

Эдмон де Гонкур
   – Моя вина: я выразилась неточно, и ты своим вопросом указала мне на ошибку. Как ты сама понимаешь, у нас больше чем один покровитель, отсюда и секретность. С одним из них мы уже встречались: с бароном Альфонсом Ротшильдом. Другого видела только я.
   – Так ты знаешь, кто он? Но каким образом?
   – Внимательно штудируя определенные статьи в газетах – хоть ты и упрекаешь меня в недостаточном интересе к прессе, – статьи о жизни высшего общества. Хотя, судя по всему, мне стоило сосредоточиться не на суете парижской богемы, а на шедеврах маньяка-убийцы, орудовавшего в Лондоне прошлой осенью.
   – Туше, как сказали бы в фехтовании, хотя мое самое страшное оружие – игла. Если моя осведомленность о преступлениях в Лондоне окажется полезной, я буду только рада.
   – Обязательно. – Ирен осмотрела внутреннее убранство кареты. – Неподходящее место для сигаретного пепла.
   – Только не говори мне, что мы в такой час направляемся в Ферьер, загородное поместье Ротшильда!
   – Боже упаси! Думаю, нас везут в городской дом барона, что на улице Святого Флорентина, а это близко.
   Я с трудом подавила зевок:
   – По крайней мере, мы останемся в Париже. Я бы не вынесла долгой дороги до Ферьера.
   Ирен откинула голову на стеганую обивку кареты. Небольшие масляные лампы освещали внутреннее убранство, делая его уютным, словно номер в маленьком, но комфортном отеле.
   – До рассвета нам домой не попасть, – предрекла она, достав часы из кармашка сюртука и стараясь рассмотреть циферблат в прыгающем свете ламп.
   Прибыть в чей-нибудь дом, пусть даже такой большой, с визитом в час ночи – дело неблагодарное. Как только мы остановились, лакей перепоручил нас еще одному слуге, который в свою очередь, проводив нас вверх по широким ступеням к огромным позолоченным дверям – за которыми оказалась лестница из резного мрамора столь величественная, что ей было бы самое место в Лувре, – сдал на руки третьему лакею, державшему светильник. Все они были одеты в вышитые ливреи в стиле восемнадцатого века, и я вдруг почувствовала себя сказочной принцессой в волшебном замке, населенном лишь заколдованными немыми слугами, многочисленными, как муравьи в лесу.
   Так как на Ирен был мужской костюм, а я ограничилась плотным платьем в клетку, руки слуг, протянувшиеся было принять нашу верхнюю одежду, быстро и почти разочарованно испарились.
   К нам подошел дворецкий и, после секундного замешательства, поклонился Ирен:
   – Мадам Нортон? – Он нахмурился, переведя взгляд на меня. Дворецкие всегда хмурятся при виде меня. К счастью, я довольно редко оказываюсь в поле их зрения.
   – Моя спутница, мисс Хаксли, – представила меня подруга.
   – Мы не ожидали, что с вами будет кто-то еще.
   – Неожиданное подчас оказывается самым интересным.
   Мажордом снова замялся. Поначалу он показался мне высокомерно-безликим, какими обычно бывают все отменные дворецкие, но я быстро разглядела, что ему, должно быть, уже под шестьдесят. В резком свете ночных ламп были видны следы усталости на его бесстрастном лице.
   Видимо, мое присутствие поставило его в затруднительное положение, но наконец он согласно кивнул.
   – Прошу следовать за мной, – сказал он, поворачиваясь.
   Точнее, следовали мы не за ним, а за лакеем, который нес впереди нас лампу.
   Мы шли, вытянувшись в цепочку, я позади всех, и эхо шагов гулко разносилось над мраморными полами.
   Поднявшись на несколько пролетов лестницы, мы вслед за провожатыми пересекли темный и тихий холл, где звук наших шагов наконец перестал преследовать нас, заглушенный толстым турецким ковром.
   Везде нас сопровождал запах нагретого в лампах масла и лимонного воска: словно благовония на пути к святилищу.
   У великолепных, инкрустированных мозаикой дверей дворецкий остановился, а лакей приподнял светильник повыше. Наш провожатый повернул отполированную латунную ручку и вошел в комнату вперед нас.
   – Мадам Нортон и мадемуазель Хаксли, – провозгласил он на безупречном английском.
   Ирен шагнула внутрь первой, заставив меня выдохнуть с облегчением: мне ничего не грозило, пока я держалась позади ее юбок. Вернее, брюк.
   Мы оказались в огромной, слабо освещенной зале. Лишь на столиках у дивана горели лампы да бушевал огонь в огромном камине. В темноте, подобно тусклым звездам на безлунном небе, мерцали золотые всполохи – без сомнения, блики на позолоченных корешках книг и рамах картин.
   Но мы приехали сюда не для того, чтобы разглядывать изящные безделушки или писанные маслом портреты прародителей. Все наше внимание было сосредоточено на стоящем у камина человеке в простом костюме черного цвета.
   Перед нами был сам барон Альфонс де Ротшильд – хотя точнее было бы сказать, что это мы предстали перед ним, впервые с момента нашего знакомства в поместье Ферьер.
   Французская ветвь международного финансового дома Ротшильдов была самой богатой и влиятельной. И каждым дюймом[37] своей фигуры барон отражал богатство и влиятельность своей семьи – правда, этих дюймов в его невысокой фигуре было не очень много. Это был аккуратный человек с достаточно неприметной внешностью, если бы не белоснежные усы и бакенбарды размером с крылья купидона, отвлекающие внимание от его пронзительного взгляда.
   – Моя дорогая миссис Нортон, – обратился он к Ирен по-английски, изогнув седую бровь, – вы одеты весьма богемно. – В его голосе слышалось плохо скрытое удивление, даже разочарование.
   – В подобном костюме была необходимость. – Даже в мужском наряде Ирен держалась с таким изяществом, будто на ней было лучшее платье от Ворта[38]. – В том месте. При известных нам обстоятельствах.
   Барон отвел взгляд, как если бы хотел избавить себя от лицезрения деталей открывшейся перед ним картины.
   Я была поражена. Этот человек, обладающий огромной властью, не скрывал нежелания даже думать о том, что довелось лицезреть нам – двум слабым женщинам без сколько-нибудь значительного положения или состояния. Возможно, именно такую привилегию дают богатство и могущество: привилегию избегать того, что не хочется видеть.
   – Мисс Хаксли. – Он кивнул мне, стоящей немного позади Ирен, будто мальчик-прислужник во время проповеди, старающийся держаться в тени.
   – Сэр, – пискнула я в ответ. Я не знала, как обращаться к французскому барону, да и не хотела знать.
   Мы словно потерялись в необъятном пространстве этой роскошной залы, хотя стояли всего в нескольких шагах друг от друга в круге света от подрагивающих ламп, как на необитаемом острове посреди океана.
   Я вдруг обратила внимание, что в комнате не осталось никого из прислуги. Как странно.
   – Вы опросили свидетелей? – обратился барон к Ирен.
   Та кивнула, но поспешила поправить его:
   – Свидетельницу. Молодую американку.
   Ротшильд вздрогнул и огладил усы нервными пальцами:
   – Мне крайне интересно ваше впечатление от этой молодой американки, а также от увиденного на месте преступления. Прошу вас, садитесь. – Он указал на софу с огромным количеством пухлых подушек, обтянутых чуть ли не гобеленом из Байё[39].
   – Пусть мисс Хаксли присядет, – слегка улыбнулась Ирен. – Собственно, вам бы я тоже посоветовала сесть. Я же… слишком возбуждена. Мне лучше оставаться на ногах.
   – Значит, вы из тех людей, кто чувствует особый прилив сил в критических ситуациях. Я той же породы, мадам Нортон. – Он посмотрел на меня и снова кивнул в сторону софы, после чего опустился в величественное кресло с позолоченными подлокотниками.
   Я села, куда мне было велено, но продолжала с вожделением поглядывать на пару массивных кресел с подголовниками, стоящих перед камином футах в двадцати от нас. Пальцы ног у меня сильно озябли в тесных ботинках. Должно быть, я уподобилась бы Алисе в Стране чудес, утонув в одном из этих огромных кресел и не дотягиваясь до пола своими продрогшими пальчиками…
   – Полагаю, вы слышали о жестокости преступления? – спросила Ирен барона.
   Тот важно кивнул и поинтересовался:
   – Все действительно было так ужасно, как говорят?
   – Возможно, еще хуже, но всего масштаба преступления мы не поймем, пока тела жертв не будут детально изучены в морге.
   – Я бы никогда, – медленно начал Ротшильд, – не решился послать туда женщину, даже столь отважную, как вы, но…
   Я всей душой была согласна с бароном, но Ирен отмахнулась от этих слов снисходительным жестом, спросив:
   – С чего бы вы хотели начать?
   – С мадемуазель американки. Была ли она соучастницей преступления?
   – Она лишь случайный невинный свидетель. Будучи новенькой в заведении, она, по всей вероятности, по ошибке забрела в ту комнату.
   – Несчастное дитя.
   Я не была уверена, сожалеет барон о том, что Пинк стала свидетелем кровавой сцены, или же о том, что она вообще оказалась в подобном заведении. Таковы уж были Ротшильды: семейный бизнес и браки по расчету за много поколений подняли семью из крайней нищеты к неслыханному богатству. Как и всякий добрый христианин, я знала, что евреи распяли Спасителя, давшего имя нашей вере, но со времен первой встречи с бароном в поместье Ферьер я стала рассматривать эту библейскую историю скорее как исторический факт, чем как оскорбление христиан. Одно я могу сказать о Ротшильдах наверняка: никто не смог бы уличить их в распутстве.
   Не отреагировав на сочувственное замечание барона, Ирен вдруг перестала мерить шагами комнату и остановилась прямо перед ним:
   – Какой вопрос вы на самом деле хотите задать?
   Барон ответил сразу же:
   – Возможно ли, что убийство – дело рук лондонца, прозванного Джеком-потрошителем?
   Ирен медленно кивнула:
   – Такое допустимо. Хотя есть факты, противоречащие этой теории.
   Не дослушав ее до конца, барон нервно запустил пальцы в редеющие волосы на висках, будто совершенно забыв о нашем присутствии.
   – Очень плохо. Знаете ли вы о склонности жителей Лондона обвинять во всех своих несчастьях «иноземцев», под которыми неизменно подразумевают евреев?
   Ирен, знакомая с обычаями Лондона куда хуже меня, ничего не ответила, а вот я не могла не кивнуть, соглашаясь. Этот жест не ускользнул от внимания хозяина дома.
   – Вы тоже это заметили, мадемуазель Хаксли, не правда ли?
   Я не могла признаться, что на самом деле не во всем с ним согласна, поэтому просто снова сдержанно кивнула. Ирен посмотрела на нас со смесью удивления и досады, но промолчала. Я всегда восхищалась ее умением обернуть себе на пользу даже самое невыгодное положение.
   Молчание примадонны позволило барону снова заговорить о своих страхах.
   – Очень плохо, – повторил он. – Недавние погромы в России. Обвинения в Лондоне прошлой осенью. А теперь скверна распространяется и на Париж… Я говорю не только о кошмарном убийстве, но и о мерзком злословии.
   Пока он говорил, Ирен успела собраться с мыслями, поняв, что значили для барона события в Лондоне:
   – Вы боитесь еврейских погромов?
   – Обычно хватает пустяка, чтобы спровоцировать отдельные случаи насилия. А столь зверские убийства вполне могут привести к настоящей бойне.
   – Пока что в Париже совершено только два убийства.
   – Пока что. Но я был бы благодарен, если бы вы продолжили расследовать произошедшее.
   – Если эти преступления как-то связаны с резней в Лондоне, то, боюсь, я в трудном положении. Мне очень мало известно о тех событиях, так как в то время я была в путешествии по отдаленным уголкам Европы.
   Барон безапелляционно тряхнул головой:
   – Моя семья в Англии пришлет вам курьером все газеты и полицейские отчеты, касающиеся лондонских убийств. В течение двух дней они будут у вас.
   – По официальным каналам?
   – По наиболее подходящим в данном случае каналам. Если вам нужна информация, стоит лишь попросить, и вы ее получите.
   – А как насчет отчетов полиции здесь, в Париже?
   Барон на секунду задумался, поглаживая бакенбарды:
   – Тут потребуется более тонкий подход.
   – Вы не доверяете французской полиции?
   – Скорее наоборот: французская полиция не доверяет мне, как, впрочем, и любому другому Ротшильду. Уже многие десятилетия они собирают досье на всю нашу семью. А в последнее время отношение к нам лишь ухудшилось: сплетни, ложь, ненависть. Город кишит дешевыми газетенками и антисемитскими журналами. Ситуация в России была очень серьезной, и, боюсь, в Париже тоже назревают массовые погромы. Мы, евреи, слишком успешны. – В голосе барона впервые прорезалась обида.
   – Прямо как тот случай в Милане, – криво усмехнулась Ирен, сунув руки в карманы сюртука, будто старалась нащупать револьвер, – когда я пела в «Ла Скала», и завистливая сопрано подсыпала толченого стекла мне в пудреницу.
   – Не может быть! – воскликнул Ротшильд, возмущенный и потрясенный мелочной враждой оперных див.
   – Чужой успех всегда вызывает неприязнь и подозрительность людей, не наделенных особыми талантами.
   После этой фразы в комнате повисла тишина, которую я лично не собиралась нарушать.
   – Успешные люди встречаются не только среди евреев, – наконец тихо проговорил барон. – И не одни лишь евреи попадают под подозрение.
   – Вы совершенно правы. – Ирен повернулась в сторону массивных кресел, которые привлекли мое внимание в начале разговора. – Может быть, теперь его королевское высочество соизволит присоединиться к нашей беседе, вместо того чтобы просто подслушивать.

Глава двенадцатая
Семейное сходство

Уильям Ф. Коди, известный как Буффало Билл
   Однако это оказался не призрак, а человек, назвать которого дородным было бы комплиментом. Я никогда не видела настолько толстых людей, разве что на иллюстрациях в газетах.
   Не отрываясь, я смотрела, как размытая фигура приобретает знакомые черты: дружелюбный и в то же время высокомерный взгляд прикрытых тяжелыми веками, будто сонных глаз; аккуратно подстриженные усы и седеющая борода.
   Только одна деталь оказалась мне незнакомой: голову принца Уэльского украшали огромные залысины. Внезапно меня как громом поразило осознание: я лицезрею принца не на публике, а в довольно интимной обстановке, как если бы он был моим другом или членом семьи. Также мне пришло на ум, что все его фотографии, которые я видела, были сделаны на улице, где на его высочестве всегда была шляпа, стильная морская фуражка либо спортивное кепи. Исходя из этого, я всегда считала его не только наследником престола, но и просто тщеславным человеком, хотя последнее вполне могло вытекать из первого.
   Прищурив и без того полузакрытые глаза, принц уставился на Ирен:
   – Вы выглядите, используя язык фотографов, как негатив Сары Бернар в ее светлом брючном костюме. Значит, вы – та самая мадам Нортон. Мы уже встречались, не так ли? Я не забываю красивых женщин, даже если они потом предстают передо мной в мужском сюртуке.
   Ирен подошла к нему, протянув руку.
   Принц Уэльский оказался первым человеком, которому она не посмела навязать свое американское рукопожатие. Он склонился к протянутой ему расслабленной руке, а примадонна присела в самом изысканном реверансе, который мне приходилось видеть, хоть исполнен он был фигурой в мужском костюме.
   – Это случилось много лет назад, – сказала Ирен. – Как любезно со стороны вашего королевского высочества сохранить эти воспоминания.
   – Впрочем, я не припомню, где и когда это произошло.
   – К счастью, ваше высочество, я никогда не смогла бы забыть о нашей встрече.
   В глазах принца промелькнул огонек:
   – Смею надеяться. – Он наклонился к Ирен так близко, насколько позволяла его необъятная фигура, ожидая подробностей.
   – Это было во время ужина в доме Уильяма Гильберта, сэр, я тогда пела в комической опере «Иоланта: Пэр и пери» по его сюжету. После выступления мистер Гильберт пригласил дам провести некоторое время в кругу великих.
   Надеюсь, только я заметила, что моя подруга не уточнила, кого именно считала великим человеком: Уильяма Гильберта, прославленного либреттиста, или же принца Уэльского. Берти[41], конечно же, принял эту лесть на свой счет и жадно проглотил, словно любимый шпиц королевы, прыгающий через обруч за кусочек жаркого. Возможно, монархи совсем не едят жаркого, но я не сомневалась, что и шпиц, и старший сын и наследник ее величества охотно скачут по ее команде.
   Меня пронзила секундная зависть к американцам с их дерзким нравом и любовью к свободе.
   Впрочем, сейчас, улыбаясь принцу, Ирен казалась воплощением роялизма, ничем не выдавая своих республиканских настроений.
   – Конечно, я помню вас. – Принц фамильярно дотронулся своим пухлым пальцем до галстука моей подруги. Только я заметила, как напряглась при этом спина Ирен. – Очень прямолинейная мисс, как мне тогда показалось. Настаивала на частной аудиенции.
   – Которую его высочество столь великодушно мне предоставили.
   Моржовьи глаза принца загорелись:
   – Помню прекрасно! Так, значит, теперь вы замужем?
   – Верно, – ответила Ирен. – И мне снова выпала удача встретиться с королевским высочеством в надежде оказать вам небольшую услугу в благодарность за ту аудиенцию.
   – Что вы, моя дорогая! Это я ваш должник за красоту, которой вы одариваете мир. Вы все еще выступаете? Я хочу сказать, кхм, поете?
   – Увы, нет, сэр. Теперь все мое время посвящено частным поручениям. Как вы можете себе представить, сильные мира сего тоже нуждаются в защите.
   – Представить… не то слово! Меня замучила полиция Парижа: ее шпики следуют за мной повсюду, где им удается пролезть. Но вы, как мне помнится, умная девочка. Не присутствовало ли при нашей прошлой встрече некое неприятное обстоятельство, в котором были замешаны пэр Англии и певичка?
   – Неприятное убийство, ваше высочество, как и здесь.
   Напоминание заставило принца отшатнуться, словно он услышал дурное пророчество.
   – Да. Опять убийство. То было пустяковое дело, в опереточном жанре. Нам удалось его замять. Но нынешний случай…
   – Нынешний случай слишком серьезен, чтобы его можно было замять, – согласилась Ирен.
   – А как вы догадались о моем присутствии?
   – В резиденции барона? В этой комнате? В Париже?
   – Везде…
   – Мне было известно, что вы прибыли в Париж на церемонию открытия Эйфелевой башни; все газеты трубили об этом. Поэтому было нетрудно догадаться, что ваше высочество будет очень обеспокоено ужасным убийством, произошедшим… по соседству с вами. Чем еще я могу помочь, кроме допроса американки, случайно оказавшейся на месте преступления?
   – Вы слышали об опасениях барона. – В первый раз за все время беседы в голосе принца слышалось беспокойство о чьих-либо интересах, кроме собственных.
   – Да, но меня не было в Лондоне прошлой осенью во время событий в Уайтчепеле. Ваше королевское высочество также обеспокоены тем, что парижские убийства могут повлечь за собой новую волну насилия против евреев?
   – Именно.
   Берти резко развернулся и отошел к камину, откуда уже обратился ко всем находящимся в комнате. Меня поразило, что его взгляд при этом скользнул поверх наших голов, как если бы он выступал с речью перед огромной аудиторией.
   – Я уверен, вы знаете, что мнение общественности обо мне не слишком высоко, – начал принц. – О, меня любят, конечно же, – поспешил прибавить он, будто мы собирались оспорить его слова, – но по большому счету просто не принимают всерьез. По-настоящему все обожают мою мать и восхищаются моей женой. Меня же лишь терпят. «Добрый старый Берти». – Он пожал массивными плечами. – А я люблю хорошее застолье, хорошую компанию, хорошую игру, хорошую охоту, хорошие яхты, хорошие сигары, хороших друзей и хороших женщин.
   Ирен вежливо слушала, как и подобает всякому, когда вещает особа королевской крови, а я вдруг почувствовала возмущение, да такое сильное, что для его усмирения мне пришлось засунуть руку в карман и до боли сжать пальцы вокруг острых брелоков на шатлене.
   Ничего удивительного, что принца Уэльского, как он сам изволил выразиться, лишь терпели! Он был бездумным искателем удовольствий, только и всего.
   – Меня критикуют за любовь к заморскому климату, – продолжал тем временем принц. – Париж, Вена, Баден-Баден, Мариенбад. Я общаюсь со всеми: с евреями, жокеями, простолюдинами и аристократами. Время не стоит на месте, мадам, и я двигаюсь в ногу с ним.
   «Ты двигаешься в ногу с деньгами», – произнес у меня в голове тоненький злобный голосок, о существовании которого я даже не подозревала. А у кого больше денег, чем у Ротшильдов? Конечно, и Ирен, и Годфри, и даже я сама получали выгоду от покровительства этой семьи, но мы зарабатывали их благосклонность честным и тяжелым трудом.
   Разумеется, всякий еврей – и бедный, и наделенный властью – в любой момент рисковал подвергнуться гонению со стороны общества. Я не могла не восхищаться стремлением барона Альфонса оградить от несправедливости своих самых уязвимых соплеменников. Очевидно, барон заслужил и восхищение принца Уэльского – весьма сомнительное достижение.
   – Сэр, – подал голос барон, – заверяю вас, что моя семья безгранично ценит вашу поддержку.
   – А я – вашу, – ответил принц, слегка хохотнув. – Вы, банкиры-мошенники, не раз вытаскивали коронованные головы Европы из финансовой и политической петли. Кроме того, вы устраиваете лучшую охоту и подаете лучшие сигары в своем замке Ферьер.
   Барон скромно потупился. Я поняла, что мне довелось услышать о делах, прознать о которых не мечтают даже журналисты.
   Ирен, однако, проявляла все больше нетерпения, слушая этот обмен любезностями, пусть даже он и происходил между принцем и бароном. Она не имела привычки робеть в присутствии особ королевской крови еще со времен первого визита в Богемию.
   – Господа, – перебила она, – если вы хотите избежать антисемитских волнений, убийцу необходимо остановить до того, как публика начнет подозревать, что Джек-потрошитель снова в деле. Преступник должен быть пойман и опознан.
   – Хорошо сказано, но это будет не так просто сделать, – заметил барон.
   Ирен посмотрел на Берти непреклонно, как матери смотрят на непослушных детей. Опыт оперной дивы и в этот раз пригодился ей.
   – Ваше королевское высочество! – Таким тоном гувернантка могла бы обратиться к шаловливому малолетнему баронету. – Правда ли, что вы находились в доме свиданий в момент совершения убийства и что именно вас, а не Джека-потрошителя, ожидали две ныне покойные жертвы преступления?
   – О Всевышний, да, – прошептал в ответ Берти, после чего, спотыкаясь, направился в сторону камина и тяжело опустился в кресло.
   Но Ирен насела на него, как королевский прокурор в парламенте:
   – Но в сам момент преступления вас… развлекали в других покоях.
   – Да. – Он посмотрел на нее с покорностью разоблаченного преступника. – Кто вам сказал?
   – Никто мне не говорил. С первой минуты, как мы зашли в тот дом, было очевидно, что там пытаются скрыть следы присутствия человека очень высокого положения. Я просто представила себе самое высокое положение, какое доступно моему воображению.
   Берти моргнул:
   – Б-б-бедняжки. Такие м-м-молодые и красивые. Обе такие жизнерадостные. Очаровательные создания.
   Мне показалось, что, несмотря на жаркий огонь, полыхающий в камине, принц дрожит.
   Ирен перевела взгляд на барона Альфонса, вместе со мной наблюдавшего, как она вытягивает признание из принца:
   – Барон, вам первому сообщили об этом.
   – Его высочество ужинал со мной, перед тем как отправиться в то заведение. Мой кучер все еще находился в конюшне, когда принц сбежал.
   – Я не сбежал, мой дорогой Альфонс. – Взгляд Берти был прикован к пламени. – Я ретировался со всем возможным достоинством.
   – Вы поступили правильно.
   – После этого вы, – снова обратилась Ирен к барону, – послали за мной, чтобы я допросила молодую женщину, Пинк, обнаружившую жертв вместо принца? Или же она обнаружила их после принца? – Она перевела взгляд на явно смущенного наследника престола.
   – Я ничего не видел, хвала Всевышнему. И я восхищаюсь вами, мадам, если вы сумели выдержать то, что, как мне описали, там творилось… Я бы не смог… вынести подобное. Такие очаровательные, такие юные. Ах!
   – Вы чего-то не договариваете. – Черты лица Ирен заострились. Как всегда, когда ей нужно было получить точный ответ, она повернулась к барону Ротшильду.
   Тот медленно кивнул:
   – В Лондоне. Не так давно. Ходили слухи.
   – Слухи, которые делают присутствие принца в доме свиданий еще более опасным?
   – Да. Изощренные лживые обвинения, столетиями преследовавшие мой народ. Только на этот раз их жертвой стал принц Уэльский – возможно, из-за дружественных связей с нашей семьей, а также из-за нашего благосостояния. – Барон поджал тонкие губы. – Ничто из сказанного не должно выйти за пределы этой комнаты: я надеюсь на ваше понимание и на благоразумие вашей спутницы. – Ротшильд бросил быстрый взгляд на принца, после чего, почти шепотом, поведал нам кошмарную правду: – Появились слухи, что в истории с Потрошителем замешана королевская семья. А именно – принц Эдди.
   Не успела я прошептать: «Принц Эдди», как Ирен уже произнесла вслух:
   – Принц Эдди. Наследник наследника престола.
   В смущении я посмотрела на принца Уэльского. Совершенно сломленный, он пробормотал:
   – Просто милый, славный, обычный мальчик, как говорит о нем моя матушка.
   Признаться, я не особенно внимательно следила за перипетиями жизни королевской семьи, хотя всегда энергично поддерживала королеву Викторию и ее преемника. Но это было до того, как я познакомилась с принцем Уэльским лично. Если он служит примером для своего сына, как и полагается всякому отцу, то что мог натворить его «милый, славный, обычный мальчик»?
   Оба мужчины с искаженными от волнения лицами смотрели на Ирен, когда она немилосердно подвела итог услышанному. Судя по всему, «яблочко от яблони» недалеко упало, и за принцем Эдди, как и за его отцом, закрепилась репутация сердцееда. Возможно, даже слишком буквальная.

Глава тринадцатая
Проказы королей

Джоанна Ричардсон. Куртизанки
   Сидя в салоне, Ирен одну за другой вытащила шпильки из волос, глядя, как восходящее солнце освещает влажные листья высоких тополей. С распущенными по плечам локонами она выглядела не старше милой Аллегры Тёрнпенни, когда я укладывала ту в постельку на Беркли-сквер более десяти лет назад.
   Как мне хотелось столь же уютно устроиться на чистых простынях и ни о чем не думать! Но в голове у меня роились образы, звуки и запахи кошмарной ночи, проведенной нами в Париже.
   Ирен наклонилась вперед и, уперев локти в обтянутые брюками колени, закрыла лицо руками и стала тереть пальцами виски и лоб.
   – Немудрено, что у тебя разболелась голова, – заметила я, – после всего, что нам довелось увидеть сегодня.
   – Что на самом деле преследует меня, Нелл, так это то, чего нам не довелось увидеть.
   – Ты о Джеке-потрошителе?
   – Его не видел никто, кроме его жертв.
   Я согласилась:
   – Мы как те несчастные свидетели из Уайтчепела или констебли, которые натыкались на еще теплые окровавленные тела. Ты считаешь, нам стоит постараться поймать убийцу во время совершения преступления?
   – Только если не останется иного выбора. А в подобном деле, боюсь, так и есть. – Она выпрямилась, снова переполненная энергией. – Нелл, ты много читала об этом чудовище. Скажи, чем преступление в Париже отличается от лондонских убийств?
   – Есть несколько отличий, – тут же ответила я. У меня куда лучше получается просто констатировать события, нежели проникать в их смысл. – Во-первых, наше убийство произошло внутри здания, в то время как все лондонские зверства были совершены на улице, за исключением последнего из них – убийства Мэри Джейн Келли. Да и в том случае бедная девушка была убита у себя в крохотной комнатушке, тогда как здесь все случилось в большой зале огромного, полного людей здания.
   – Которые, однако, ничего не видели и не слышали.
   – Так же было и с Мэри Джейн Келли. Соседу показалось, что он слышал одиночный вскрик: «Убивают!», но при этом он ничего не предпринял.
   – По крайней мере сосед согласился дать показания. А обитатели дома свиданий изо всех сил стараются замолчать детали происшествия. Уверена, никто и словом не обмолвится о визите принца.
   – Вот это мне совершенно непонятно, Ирен.
   – Только это?
   Я решила не позволять втянуть меня в спор:
   – Я говорю про принца. Он собирался… посетить обеих женщин сразу.
   – Да, Нелл.
   – Обеих? Одновременно?
   – Да, Нелл.
   – А я слышала, что он очень галантен с дамами…
   – Он распутник, Нелл. Слышала о таких?
   – Да, конечно. – Я почувствовала, как щеки заливает краска. – Клуб адского пламени[42]. Королева Виктория посвятила всю свою жизнь искоренению подобных аморальных сообществ.
   – Без особого успеха. Ее дядюшки, сын и внук – яркие представители тех самых кружков, которое она так старается искоренить.
   – Распутник общается со многими женщинами.
   Ирен взмахнула рукой в сторону окна экипажа, за которым слышался радостный птичий щебет:
   – Со столькими, сколько птиц на деревьях.
   – Разве это не… проявление жадности?
   – О, принц Уэльский – очень жадный мальчик.
   – И я не совсем поняла ваш с ним разговор. Был в нем какой-то нездоровый подтекст. Я не улавливаю твоего отношения, Ирен! Ты всеми силами старалась сохранить репутацию, когда дело касалось короля Богемии, но с принцем Уэльским позволяешь себе намного больше. Будь добра, объясни мне, в чем разница?
   Ирен улыбнулась несколько натянуто:
   – Разница в том, что король Богемии находится в Праге, в то время как Берти живет в Лондоне и часто бывает в Париже.
   – Все равно не понимаю…
   – Король Богемии, подобно каждому мелкому князьку, считал, что имеет право на любовницу. Его ошибка состояла в том, что он ожидал моего согласия сыграть эту роль. Роль любовницы, Нелл. Он не распутник, он всего лишь высокородный болван, который рассчитывает на свои королевские привилегии.
   Берти же, с его ребячеством, тщеславием и терпимостью к людям, с которыми особа королевской крови не должна иметь ничего общего, включая евреев и опереточных певичек, является настоящим распутником. Он не остановится ни перед чем, чтобы завоевать женщину. Впрочем, завоеванием это трудно назвать. Он получает на одну ночь любую, на кого упадет его взгляд, будь то уличная девка, жена молочника или супруга герцога. Вот так обстоят дела.
   – Но тебя-то он не получил! Хотя его манеры были настолько гнусными…
   – Берти уверен, что он… что мы… хм.
   – Нет! Вы же не… хм?
   – Он уверен в обратном – потому что я хочу, чтобы он так думал.
   – Но зачем?! Это безумие, Ирен! Ты отказалась компрометировать себя ради весьма реального романа с королем Богемии. Но принц Уэльский…
   – С принцем Уэльским мне придется идти на уловки: подкармливать его тщеславие и аппетит, не жертвуя при этом собственной добродетелью. Помнишь, как несколько лет назад принц случайно подслушал беседу об убийстве по новой телефонной установке сэра Уильяма Гильберта – той, что передавала звук прямо с театральной сцены к драматургу домой?
   – Конечно, ты была приглашена к нему на ужин вместе с другими исполнителями. Я тогда не смогла сопровождать тебя и теперь ужасно об этом жалею. Ты поняла, что принц оказался свидетелем разговора об убийстве хористки ее высокопоставленным любовником, и применила гипноз, которому научилась в Штатах, где, похоже, сплошь и рядом преподают способы выведывания секретной информации у будущих королей. Не могу сказать, что одобряю сам факт гипноза наследника короны, но…
   – Я приказала Берти забыть обо всем, что он мне рассказал, а также внедрила в его сознание одну мысль, которую он не сможет забыть, даже когда чары гипноза рассеются.
   – И что это за мысль? Мир во всем мире?
   – Нет. Я заставила его поверить, что он получил желаемое в отношении меня, однако при этом мы договорились больше никогда не встречаться подобным образом.
   – Ирен! Ты дала ему понять, что с тобой он добился своего? Но зачем?
   – Потому что он не в силах устоять перед искушением использовать свою власть, чтобы получить любую женщину, которая придется ему по вкусу. Меня же, с моего позволения, он считает завоеванной территорией и потому оставит в покое до конца дней моих. Так устроены принцы.
   – Но твоя репутация! Барон наверняка подумал…
   – Если барон так подумал, то придал этому не больше значения, чем отношениям принца с Сарой Бернар или его визитам к герцогине Саган.
   – Или к двум безымянным девушкам в том доме свиданий, – добавила я, вздрогнув, но не от упоминания о недавних смертях, а от распущенности, ставшей предметом нашего с Ирен разговора.
   – Во многих домах свиданий, Нелл. Альберт Эдуард не особо разборчив. Что горничная, что графиня, что оперная дива – ему все равно.
   – Но как ты можешь смириться с тем, что о тебе думают всякие гадости?
   – Такой метод избавляет меня от необходимости напрямую отвергнуть человека, который однажды станет королем. Мне достаточно навести его на определенную мысль и мило улыбнуться. И все! Не сомневаюсь, многие из тех женщин, кого принц осчастливил своим ночным визитом, пожелали бы освоить мой метод.
   – А что говорят их мужья – ведь среди них есть замужние дамы?
   – Многие из них действительно замужем. Но у супругов связаны руки: для мужчины считается привилегией, если будущий король воспылает страстью к его жене.
   – Какой вздор! А как же Годфри? Что будет, если он узнает? – вдруг испугалась я.
   – Не узнает. А если и узнает, то поймет мою стратегию.
   – Но не смирится с ней.
   – Нет, однако дело уже сделано: семя посажено, принц введен в заблуждение. Я тогда была молода, и гипноз казался мне практичным выходом из ситуации, особенно приведись мне снова увидеться с принцем. И видишь, что получилось, Нелл? Намеки Берти слышали только вы с бароном. И ни один из вас не станет думать обо мне хуже, потому как вы сможете разглядеть обман, – улыбнулась подруга.
   – Даже барон?
   – Как ты думаешь, сколько барон уступает принцу, безмолвно и беспрекословно, чтобы сохранить его дружеское расположение? Возможно, «уступает» даже свою английскую красавицу-жену Леонору.
   – Баронессу? Значит, он один из тех услужливых мужей, о которых ты говорила?
   – Слухи не всегда оказываются правдивы, поэтому я не доверяю им. Пойми, Нелл, мужчины измеряют свой жизненный успех, завладевая тем, что принадлежит другим мужчинам: делами, ставками, лошадьми, женщинами. А женами аристократов торгуют на брачном рынке, словно породистыми скакунами на бегах. И все, что от них требуется, это вынашивать наследников и хорошо одеваться. Поэтому они находят удовольствие в сплетнях о мелких и крупных передрягах, изменах и всяческих скандалах. Это спасает от скуки. Помнишь Алису Гейне, наследницу крупного американского банкира? На ее счету брак с французским герцогом, а затем и с принцем Монако, не считая менее известного джентльмена, оказавшегося негодным материалом для супружества. Так что нет, я не сомневаюсь, что барон пожертвовал очень многим ради тех привилегий, которые дружба с принцем приносит ему и всем, о ком он заботится, а этот круг включает в себя не только членов его огромной международной семьи, но и многие миллионы его соплеменников. Вот и я решила принести скромную жертву на алтарь большой западноевропейской игры. Пусть все думают, что будущий король Британии воистину могуч.
   – «Будущий король Британии воистину могуч», – звучит как строка из комической оперы Гильберта и Салливана.
   – Точно! – в восторге засмеялась Ирен и повторила фразу еще раз, с безукоризненным английским акцентом. – Потрясающе, как хоровое пение развивает дикцию.
   – Приятно слышать столь чистое исполнение, хоть мне и не по нраву мелодия, которую ты напеваешь: будто власть принца абсолютна, и мы, послушные подданные империи, должны склониться ниц даже перед развратником.
   Ирен ничего не ответила на это, и я тоже замолчала, слушая, как рессоры кареты барона Ротшильда слегка поскрипывают на неровностях дороги.
   Если им под силу хранить так много секретов, то и я смогу.

   Мы вызвали негодование нашей горничной Софи, прибыв домой как раз в тот момент, когда она поднялась, чтобы приготовить нам завтрак. Неведомым образом одобрение нашего поведения высокой ширококостной служанкой приобрело большее значение, чем наше одобрение ее работы. Так как Софи была явно недовольна нами, и принимая во внимание, как сложно удержать хорошую прислугу в деревне, особенно в таком небольшом хозяйстве, как наше, мы с Ирен позволили ей накрыть нам завтрак и притворились, что этот день ничем не отличается от любого другого.
   После завтрака я занялась домашним зверинцем: уход за питомцами незаметно превратился в мою обязанность, главным образом потому, что никто другой не хотел этим заниматься.
   Сначала я занялась Казановой – попугаем, который пережил хозяина-сквернослова, научившего его разговаривать; когда и следующая хозяйка от него отказалась, мне поневоле пришлось взять над птицей шефство. Еще с нами жил огромный черный персидский кот Люцифер. Конечно же, имя ему давала не я: Ирен представила мне его, когда я прибыла в Париж, чтобы присоединиться к супружеской чете Нортонов. Тогда мои друзья спасались от преследования человека, избегать которого у Ирен были все причины. Следующей была Мессалина, проворный мангуст, названный в честь императрицы варваров. Отважная воительница с кобрами досталась нам после истории с неудачным покушением на жизнь доктора Уотсона и была особенно дорога мне как напоминание о Квентине Стенхоупе, о котором я не имею права больше здесь говорить.
   К счастью, хотя бы птица была ограничена в передвижении – по крайней мере, б́ольшую часть времени, когда сидела в клетке.
   Так что я совершала свой утренний обход, чтобы убедиться, что все накормлены, в клетках у них чисто и никто не старается съесть или покусать других.
   Впрочем, наши питомцы содержались на достаточном расстоянии друг от друга и вряд ли могли кому-нибудь нанести вред, разве что зазевавшемуся рядом с ними человеку. А уж я всегда была начеку.
   Пока Софи хлопотала по дому, прибираясь и вздыхая, мы притворялись, что тоже заняты: я вышивала, а Ирен читала или наигрывала гаммы. Наконец, приготовив нам непритязательный ужин, Софи удалилась в свои комнаты штопать белье.
   Мы с Ирен даже не посмотрели на еду и еще до заката отправились спать.

   И снова мне было суждено проснуться посреди ночи в кромешной тьме французской деревни, так далеко от Шропшира, что самой верилось с трудом. Однако на этот раз меня разбудили другие звуки.
   Я услышала не оглушительный стук в дверь, как прошлой ночью, а всхлипы и хныканье, будто плакал обиженный ребенок. Во мне мигом проснулась гувернантка, заставив вскочить с постели. Коснувшись голыми ступнями ледяных половиц, я проснулась окончательно и потянулась за подсвечником – как и в прошлый раз, не для того, чтобы зажечь его, а скорее чтобы использовать в качестве оружия.
   Раздался еще один вскрик, и я заметалась в темноте, стараясь на ощупь найти дорогу, стукнулась о дверной косяк и наконец выбралась в коридор, потирая ушибленный локоть.
   Звуки доносились из спальни Годфри и Ирен.
   Не разобравшись, сначала я со всего размаху впечаталась в закрытую дверь и только потом потянулась к ручке. Думаю, шума от меня было не меньше, чем от стада слонов, но, несмотря на мои неуклюжие попытки попасть в комнату, плач за дверью не прекращался.
   Наконец мне удалось повернуть холодную ручку, и дверь распахнулась.
   Приглушенное всхлипывание прекратилось, и я услышала крик Ирен – пробирающий до костей вопль всего в десяти футах от меня.
   Бросившись к кровати, я увидела, что под сбитыми простынями кто-то есть. Неужели грабители, которых я напрасно испугалась вчера, все-таки наведались к нам сегодня?
   И тут, словно одержимая демонами, из темноты на меня набросилась фигура.
   Я не собиралась сдаваться, и мы, повалившись на простыни, принялись бороться. У меня не было времени рассмотреть кто – или что – является моим противником. Я слышала только наше прерывистое дыхание. А потом что-то острое полоснуло меня по руке, и я вскрикнула.
   При звуке моего голоса темная фигура замерла.
   – Нелл? – прозвучал хриплый голос моей подруги.
   – Ирен!
   – Значит, это ты напала на меня?
   – Я решила, что ты грабитель!
   – Нам нужен свет! – постановила Ирен с уверенностью Бога в первый день творения.
   Она задвигалась, и я услышала, как один за другим переворачиваются предметы на ночном столике. Наконец чиркнула спичка и, сопровождаемый запахом серы, показался крохотный огонек, от которого Ирен зажгла свечу.
   Мы сидели на кровати, уставившись друг на друга поверх смятых простыней.
   – Ты одна? – Я была удивлена.
   – И ты одна! – воскликнула Ирен, облегченно рассмеявшись.
   Я заметила, что на лице примадонны залегли серо-бежевые тени, как на постельном белье сурового полотна, а в смехе слишком много того, что сама она описала бы как «тремоло».
   – Но почему ты кричала? – спросила я.
   Подруга робко посмотрела на меня – такого выражения мне еще не доводилось у нее видеть.
   – Я… мне приснился плохой сон, Нелл.
   – Плохой сон! Но за все те годы, что мы провели вместе на Сефрен-Хилл, у тебя не было ни одного кошмара.
   Ирен перебросила несколько подушек к старинному деревянному изголовью кровати и села, подтянув колени к груди и прикрыв голые ступни подолом ночной рубашки.
   – Твоя правда. Но за все те годы, что мы провели вместе на Сефрен-Хилл, я ни разу не встречалась с деяниями Джека-потрошителя.
   Я тоже облокотилась на гору из подушек (по непонятной мне причине у Ирен с Гофри их водилось великое множество), снова чувствуя себя молоденькой гувернанткой, прибежавшей среди ночи к кроватке подопечного, чтобы успокоить его после тревожного сна.
   – Сцена и в самом деле была жуткая, – согласилась я. – Нам повезло, что худшее скрывалось под обрывками одежды.
   – А у тебя не было кошмаров?
   – Нет, пока нет. Не понимаю, Ирен, ты ведь намного отважнее меня. Ни разу я не видела тебя такой расстроенной. А нам ведь и раньше случалось лицезреть трупы.
   При этом слове Ирен начала бить дрожь. Она поправила почти съехавшее на пол одеяло и натянула его почти до самого носа.
   – Это все мое проклятое воображение, Нелл. Обычно у меня получается использовать его себе во благо. Какой бы… невыносимой ни была ситуация, я представляю себе, что это всего лишь сцена из «Отелло», или «Лючии ди Ламмермур», или «Травиаты», а я – только исполнитель, которому придется провести несколько часов среди жутких декораций. Те двое утопленников, о которых ты говоришь, – они стали жертвами естественной стихии, хоть одного из них и держали под водой силой. Но та комната – воплощенная бойня. Да, платье скрывало многие детали, но все равно я не могла не догадаться, что раны чудовищны.
   – Значит, обычно для тебя это лишь игра: все эти убийства и преступления?
   – Нет, такого я не говорила. Однако свое участие, свою роль наблюдателя я воспринимаю как игру на сцене. И я должна отдаться роли до последней капли крови. Ох, какая ужасная метафора! Притворяясь, что я на сцене, мне легче перенести шок от картины того или иного преступления, ты понимаешь, Нелл? Но ночью, во сне, я не могу притворяться. – Она закусила губу. – И еще меня мучает сожаление о том, что мы оставили Пинк в том доме.
   – Меня тоже! И даже не из-за убитых женщин! Я не верю в призраков, Ирен, хоть и люблю читать истории о привидениях. Но я верю в грех, а мы оставили девушку не просто в доме смерти – в доме порока!
   Ирен, казалось, не столько слушала меня, сколько вглядывалась в мое лицо с некоторым недоверием:
   – Значит, тебя не… вывело из равновесия случившееся прошлой ночью?
   – Еще как! Совершенно вывело! Только представь: встретить Брэма Стокера в подобном месте! А принц Уэльский? Вообразил себе, что вы… что он… просто невероятно! Я была так расстроена, что с трудом заснула. Должно быть, не менее получаса ворочалась с боку на бок, пока не сбила простыни еще хуже, чем ты.
   Несколько секунд Ирен молчала, потом вдруг улыбнулась:
   – Я скучаю по нашей каминной решетке в квартире на Сефрен-Хилл. Как здорово было бы сейчас согреть чаю и поджарить несколько булочек.
   – За чаем и булочками пришлось бы спускаться на кухню, а мы босиком.
   – У окна стоит графин с бренди…
   Я с неодобрением глянула в указанном направлении:
   – И не подумаю морозить ноги ради спиртных напитков!
   – Ох. – Ирен поплотнее закуталась в одеяло, как и я, не готовая покинуть тепло постели, нагретой нашими телами. – Наверное, меня мучают кошмары, потому что Годфри уехал.
   – И в самом деле. Мы ведь совершенно беззащитны в этом крохотном домике. Я почти жалею, что мы не поселились в самом Париже, а ты же знаешь, насколько трудно мне признаться в подобной слабости.
   – Да уж, Париж – самое место для слабых людей, – отозвалась Ирен насмешливым тоном, и я поняла, что к подруге возвращается ее обычное самообладание. – Мы вляпались в грязную историю, Нелл, – продолжала она уже серьезно. – Намного хуже любого из дел, за которые мы брались в прошлом.
   – По-твоему, почему я целых полчаса не могла заснуть сегодня? Я все понимаю.
   – Не стоило мне втягивать тебя в эту интригу. – Еще одна несвойственная Ирен эмоция отразилось на ее лице: чувство вины.
   – Я не маленькая и могу сама принимать решения.
   – Теперь тебе приходится не только защищать меня, но и утешать. Но поверь, я знаю о жизни куда больше тебя, и мне хотелось бы, чтобы все так и оставалось.
   – Мне бы тоже этого хотелось, хоть я и ненавижу пребывать в неведении, пусть даже ради своего же блага. А незнание может быть благом, как я теперь отчетливо вижу. Например, я предпочла бы не знать, что принц Уэльский предположил, подумал, осмелился поверить, будто ты не устояла перед его королевским нижайшеством, подобно десяткам других женщин!
   – Я была молода, когда мне пришлось сделать этот выбор. Теперь бы я поступила по-другому. Но ты должна понять: в той ситуации я предпочла меньшее из двух зол.
   – Пожертвовала репутацией…
   – Репутация может быть погублена и клеветой. Я по крайней мере сама выдумала историю с соблазнением. И знаю, что это лишь выдумка. Прежде чем Ротшильды получили титул баронов, честное имя их семьи не раз подвергалось сомнению. И подвергается до сих пор.
   – Но им же не приписывают столь омерзительные грехи, как твоя мнимая связь с принцем Уэльским!
   – Неужели? А как насчет слуха о том, что у барона Альфонса есть внебрачная дочь, прижитая им с любовницей?
   – Полагаю, это может быть правдой, – потупилась я.
   – И что он оставил мать и ребенка без средств к существованию, и те в конце концов очутились в борделе? И что барон, будучи клиентом, сознательно пользовался услугами своей невинной дочери?
   – Барон Альфонс?! Я довольно неплохо разбираюсь в людях и скажу одно: это невозможно. Какая низкая, гнусная ложь!..
   – Вот видишь, мой трюк с Берти теперь кажется достаточно мелким обманом. Принц Уэльский – безобидный тиран. Стоит простить ему самообман, и в ответ он простит ваш.
   – Но это безнравственно! Все общество развращено!
   – Именно! – Ирен напоминала профессора, довольного правильным ответом студента. – От этого я и хотела тебя оградить, а ты мне не даешь.
   Между нами повисла тишина.
   – Меня не мучают кошмары, – наконец промолвила я.
   Ирен помолчала, а потом вздохнула так тяжело, будто этот вздох вырвался из самой глубины ее души:
   – Пока… не мучают.

Глава четырнадцатая
Цыганская доля

Заметки для себя

   Сегодня я брожу среди цыган.
   Лагерь провонял собачьим дерьмом и старой мочой, пролитым вином, дымом и колбасами, но музыка и смех звучат в моих ушах подобно симфонии.
   Париж, Лондон, Рим, Вена, Варшава, Прага, Санкт-Петербург… в этих городах есть дворцы и династии, театры, оперные сцены и музеи, университеты и министерства, но все эти величественные, прекрасные здания – не более чем карточные домики, кишащие тщеславными людишками.
   Старая цыганка Тасарла достает свою потрепанную колоду таро, чтобы заглянуть в мое будущее. Фигуры на картах истерлись и выцвели. Но, кажется, цыганка узнает их не столько глазами, сколько на ощупь. Я наполняю ее ладонь (линия жизни змеится вокруг ее большого пальца, поднимается к браслетам на запястьях и убегает на тыльную сторону кисти) чужеземными серебряными монетами, и она снова и снова раскладывает карты, забавляя меня все новыми вариантами моей судьбы.
   Одни предвещают несчастья, другие – триумф, но все они неоднозначны, и каждый странно подходит мне.
   Для людей из больших городов и шикарных дворцов цыгане – не более чем далекое зловонное облачко на забытом краю цивилизованного мира, где крестьяне, надрываясь, добывают дрова и пшеницу для сияющих огнями столиц.
   По большей части мир – грубая материя, управляемая еще более грубыми эмоциями, но великим в их городах не дано этого видеть. Мне приходилось ступать по мраморным полам и обюссонским коврам, но нигде я не чувствую в себе столько жизни, как здесь, сидя на куче старых турецких половиков, погрузив ступни в покрывало из сухих листьев.
   Цыгане медленно дрейфуют вдоль окраин больших городов и, подобно росе, опускаются на поля между деревушками, продают свои незамысловатые поделки, раскидывают таинственные карты, танцуют и поют вокруг костров под музыку скрипок и вой волков, и снимаются с места, прежде чем их мелкие проделки будут обнаружены.
   Они нечестивое племя попрошаек, слишком гордых, чтобы просить, и воров, слишком искусных, чтобы красть настоящие ценности.
   Молодые цыганки с равным достоинством носят и золото, и въевшуюся в кожу грязь. Браки здесь заключают еще в детстве, промеж собой, так что девушки познают мужчин сразу же, как видят свою первую кровь. Цыгане за медяк отдают своих женщин чужакам из больших городов, но подобные сделки всегда скоротечны и оборачиваются в пользу продавцов, не принося особого удовольствия покупателю.
   Конечно же, он уже здесь, пьяный в стельку.
   Со временем мною заслужено право свободно ходить среди цыган, и я продолжаю щедро платить за эту привилегию, редко предоставляемую чужакам, – а вот с него не берут ни гроша.
   Подобно молодому волку, он появляется в лагере в любое время и гадит где вздумается.
   Его чужеродная неукрощенная жизненная сила пленяет цыган не меньше, чем меня.
   Он приносит собственное пойло – крепкий напиток из краев более диких, чем способно нарисовать самое живое воображение. Однако опьянение никогда не сбивает его с ног, лишь приводит в еще более восхитительное буйство.
   Когда языки костра взметаются высоко и скрипки воют волчицами, он танцует вместе с цыганами. Его грубые ботинки, кажется, разбивают землю в прах, не прикасаясь к ней. Цыгане танцуют подобно демонам, он же – сам дьявол. Мне доводилось видеть безумный вихрь тарантеллы на юге Италии и кружащихся дервишей Афганистана, но ничто не сравнится с его танцем. Его неистовством. Лихорадкой. Нечеловеческой энергией. Он пляшет в одиночку, пока скрипачи стирают руки в кровь и, обливаясь п́отом, замолкают один за одним.
   А он продолжает плясать. Когда наконец он падает в изнеможении, к нему подбегают девушки, чтобы напоить водой. Он лапает каждую и, окруженный целым гаремом, требует еще вина и еще женщин.
   Он просто берет их и никогда не платит за удовольствие, а цыгане позволяют и даже поощряют такое нарушение законов любого приличного общества и их собственного древнего, жестокого и практичного кодекса.
   К примеру, пока Тасарла выбрасывает для меня карту Повешенного, он, словно султан, возлежит на куче ковров с расстегнутыми штанами и по очереди распускает шнуровку на корсажах трех молоденьких цыганок, обнажая их груди, словно домохозяйка, придирчиво выбирающая на рынке яблоки.
   Ему нет и двадцати, но, как и все мужчины, он требует девушек моложе себя, даже если им всего двенадцать лет.
   Хотя однажды мне довелось наблюдать, как он подобрался сзади к одной из цыганских матрон, лет сорока, возившейся у костра, и неуклюже обнял ее, шаря в бесчисленных слоях домотканых юбок. Мужчины смеялись, скрипки визжали и стонали, а золотые монетки на платках звенели от вожделения.
   Даже меня поражают смелость и безрассудство, на которые толкает его алкоголь.
   Цыгане – грубый народ, подчиняющийся только законам клана, странным и диким. А дикость невозможно изучать, не попав под ее очарование. За время долгих путешествий мне стало ясно, что цивилизация – не более чем бархатная перчатка, натянутая на стальной кулак, которого так жаждет человечество.
   Я еще не знаю, как именно использую его, но не сомневаюсь, что найду ему применение.

Глава пятнадцатая
В розовых тонах

   Обитательницы заведений вставали очень поздно… Они проводили дни за… разговорами, пением, игрой на рояле и чтением. (Паран-Дюшатле[43]… ожидавший с их стороны интереса к порнографии, был удивлен тем, что девушки предпочитали ей дешевые романы.) После раннего ужина они готовились к вечернему приему посетителей в салоне.
Джил Харсин. Полицейский надзор за проституцией в Париже XIX века
   Смятая записка из Парижа лежала на моем рабочем столике.
   Ирен швырнула ее туда, когда бросилась перерывать дом в поисках монетки для вознаграждения посыльному, доставившему записку.
   Думаю, глуповатый на вид верховой получил неплохие чаевые: путь из Парижа был неблизким и оплачивался хорошо. Я постаралась разобрать незнакомый мне почерк: «Мадам! Ваше присутствие требуется в заведении, но вы не должны афишировать свое прибытие. Вызовите меня под каким-нибудь предлогом, пока не могу придумать каким. Здесь по-прежнему творится нечто очень странное! Спешите! Ваша „американская кузина“, Пинк».
   – Нелл, ты держишь записку с таким ужасом, словно это французский роман, – заметила Ирен, возвращаясь в гостиную.
   Я отбросила листок бумаги, будто он был заражен чумой. В конце концов, записка адресовалась не мне.
   – Она лежала на моем рабочем столике, – пробормотала я в свое оправдание.
   – И что же там сказано?
   – Ты знаешь, что она от мисс Пинк, или как там ее зовут по-настоящему.
   – О, мелодрама вполне в американском духе. Я только что допросила посыльного, поклонника Пинк. Она сбросила ему записку из окна, завернутую в шелковый платок. Этот туповатый малый – сын работника прачечной, но ему так не терпелось поиграть в рыцаря, что он тайком взял клячу из двуколки отца и прискакал сюда на всех парах, даже не прихватив седла. Настоящий Дон Кихот – высокий, тощий, и в полном заблуждении касательно чувств своей прекрасной дамы. Я дала ему су[44] за страдания: их ему точно не избежать, когда он вернется к отцу.
   – Вот же кокетка эта девчонка! Уверена, она флиртовала с бедным парнем без зазрения совести, чтобы убедить его пойти на обман. Молодой человек его сословия, разумеется, не может и вообразить себе, чем она занимается в том доме.
   – Нелл, его отец работает в прачечной борделя. Уверена, что столь быстрый оборот постельного белья даже его лошадей навел бы на подозрительные мысли.
   – Вот как. – Почему простыни могут стать уликой, мне осталось непонятным, но признаваться в неведении я не собиралась. – Значит, мы обязаны мчаться в Париж по одному лишь мановению руки безнравственной особы?
   Ирен подняла записку и внимательно изучила ее:
   – Мы обязаны мчаться в Париж, чтобы узнать новые факты, которые пропустила полиция, но обнаружила Пинк.
   – Так вот почему ты не возражала, когда она решила остаться в борделе?
   – Она не поехала бы с нами ни при каких обстоятельствах. Так что я лишь надеялась, что она поделится с нами, если обнаружит какие-нибудь свежие детали. Мы же, в конечном счете, «кузины».
   – У меня нет кузин, тем более американских, – поспешила возразить я. – Девушка слишком самонадеянна, но я начинаю думать, что это национальная черта. Я полагаю, нужно ехать сейчас же?
   – Возможно, ты предпочла бы остаться дома…
   – Возможно, предпочла бы, – важно ответила я, – но долг обязывает меня поехать. Ты чересчур доверчива в отношении этой американки. Она ненамного моложе нас, но при этом, очевидно, слишком хорошо разбирается в мирских делах для девушки ее возраста.
   – «Две молодые няни мы с тобой»[45], – пропела Ирен парафраз из Гильберта, хитро улыбаясь, и присела в чопорном реверансе, – именно в таком качестве мы и вернемся в заведение!

   Время от времени Ирен любила помучить меня, заставляя по необходимости надевать тот или иной предмет из ее бесчисленных нарядов, но сейчас она переворачивала вверх дном мой скромный гардероб – тоже с явным удовольствием.
   – Темно-коричневый, серая верблюжья шерсть, джерси медного цвета, темно-синий шелк… ах, и даже черная отделка: она катастрофически вышла из моды. Как раз подойдет для меня. А тебе лучше надеть платье из верблюжьей шерсти. Простенькие манжеты и воротнички и в довершение – чепцы без всяких украшений. – С этими словами она лишила два моих чепца и без того малоприметных лент и перьев.
   Через час мы стояли рука об руку перед зеркалом в моей спальне. Мои юбки оказались немного коротковаты для Ирен, но это только добавило достоверности ее образу скромной дамы в стесненных обстоятельствах. Я была поражена трансформацией примадонны. Одно дело – разодеться в пух и прах и держаться павой, что Ирен частенько делала, и совсем другое – сыграть неприметного серого воробышка. Невероятно, как скромный наряд подруги сумел погасить страстность ее натуры.
   – А вот и мы, – пропела она радостно, – две бедные, но честные женщины: возможно, попечительницы брошенных младенцев, приехали в заведение обсудить с новенькой девушкой возможные затруднения, о которых все хотят забыть.
   Смутившись, я одернула платье.
   – Все будут сторониться нас, Нелл, – в голосе примадонны звучало торжество, – как сторонятся поборников трезвости в таверне, и поэтому мы сможем заняться нашим маленьким секретным дельцем, оставаясь совершенно незамеченными.
   – Почему ты считаешь, что дело будет секретным?
   – Иначе Пинк нас просто не позвала бы.
   – Какое гадкое имя. Может, подыщем ей другое, более подходящее?
   Ирен улыбнулась и надвинула позаимствованный у меня чепец еще глубже на глаза. Она напомнила мне сумасшедшую торговку цветами в Ковент-Гардене.
   – Не стоит. Имя – одна из немногих частиц правды, которые юная особа изволила сообщить нам о себе.

   Я осмелилась принять участие в этом безумном маскараде только потому, что верный кучер Андре сам отвез нас в город и, со всеми возможными предосторожностями, встретил нас после операции, чтобы в целости и сохранности доставить домой.
   Впрочем, назвать нашу поездку маскарадом было бы не совсем верно. Ирен оказалась права в том, что я и сама подозревала, исходя из прошлого опыта: выбери простой костюм, и никто тебя не заметит. Особенно в борделе. Меня лишь несколько расстроило, что мой повседневный гардероб оказался более чем подходящим для роли серой мыши.
   Мы несмело постучали в дверь служебного входа. Когда женщина с лицом старой ведьмы рывком распахнула ее перед нами, Ирен, запинаясь, изложила наше дело на весьма грубом французском. (Впрочем, по моему мнению, все французское куда грубее чего бы то ни было английского, но я понимаю, что нелегко во всем следовать моим высоким стандартам.)
   В сбивчивой речи подруги я распознала упоминание «молодой мадемуазель Розы».
   Чего можно требовать от языка, в котором для стольких оттенков розового цвета нашлось только одно слово? Немногого, если вы спросите меня. Только умоляю, спрашивайте по-английски.
   Нам позволили подождать в провонявшей чесноком и луком кухне. Полки были уставлены многочисленными стеклянными банками с непонятным содержимым, способным, судя по внешнему виду, вернуть к жизни монстра Франкенштейна. Соленые грибы вместо ушей? Корень имбиря вместо носа? Лук-порей вместо… ну не знаю. Может, бородавок?
   В тусклом освещении Ирен представляла собой достаточно унылую фигуру. Не могу точно сказать, в чем тут было дело – в сутулых плечах, простенькой прическе или лишенном всякого выражения лице, – но в первый раз в жизни она казалась непривлекательной.
   Внезапно в комнату влетела мисс Пинк в платье соответствующего ее имени цвета и настолько яркими щеками, что сразу стало понятно: тут не обошлось без кроличьей лапки, отделенной от несчастного животного и использованной в качестве кисточки для румян… Руж![46] Почему бы не использовать французский перевод ее имени? К сожалению, так уже прозвали танцовщиц с Монмартра, причем крайне неуместно, на мой вкус[47].
   С полминуты Пинк, нахмурившись, разглядывала нас, а потом воскликнула:
   – Ха! Вот так парочка замарашек! Подумать только! Что ж, приступим, дамочки, как говорят в водевилях. Сейчас я притворюсь, будто я вся такая расстроенная своей оплошностью, и тогда вы обе выведете меня отсюда; там, за кухней, есть маленькая деревянная дверь – мы пройдем через нее и спустимся по лестнице. Внизу темно и сыро, но я уже припрятала в укромном месте свечу, так что если у вас есть спички… о, конечно, у мадам Нортон они найдутся. Ну тогда все в ажуре. – Она улыбнулась, как шаловливое дитя.
   Должна признать, что чувствую сентиментальную привязанность даже к вполне взрослым девушкам, которые напоминают мне бывших воспитанников. Какое все-таки грациозное и милое создание эта Пинк! Однако находится в столь гадком месте и занимается столь гадкими вещами! А как ужасно она говорит по-английски – на языке королей! То есть теперь это язык королевы. Впрочем, Пинк, увы, не чтит ни королей, ни королев.
   Пока я предавалась этим размышлениям, мисс Пинк начала рыдать и стенать, будто мы сообщили ей новость о кончине любимой бабушки. Само собой, нас вместе с заламывающей руки притворщицей выпроводили прочь из кухни, подальше от цивилизованных ушей.
   Как только за нами захлопнулась дверь в подвал, громкие стенания Пинк сменились неразборчивыми восклицаниями, пока мы пробирались вниз по совершенно темной лестнице, держась за стены, покрытые то ли мхом… то ли слизью.
   Только чудом мы не сломали себе шеи на крутых ступенях. Достигнув основания лестницы, Ирен, как и обещала, чиркнула спичкой.
   Пинк, похожая на увешанного безделушками сорванца в юбке, достала свечу.
   Через мгновение трепещущий огонек уже освещал наши лица.
   – Что вам удалось обнаружить? – деловито спросила Ирен.
   – Нечто очень странное – и жуткое.
   – Хорошо, – кивнула примадонна. – Не хотелось бы устраивать весь этот маскарад впустую. Рассказывайте.
   – Это винный погреб, – начала Пинк. – Как мне сказали – один из лучших в Париже. Сюда спускается только сомелье, да и то нечасто. Те вина, которые собираются подать в скором времени, хранятся наверху, в более приятном глазу месте, но б́ольшая часть запасов находится здесь.
   Пока она говорила, я почувствовала прохладное дуновение сквозняка у себя на щеке.
   Ирен подняла свечу над головой. Свет выхватил из темноты низкие арки старинного погреба и непроницаемую тьму за ними. На каменном полу рядами стояли огромные деревянные бочонки. Вдоль стен тянулись деревянные полки, на которых тускло поблескивали донышки бутылок. Здесь все дышало стариной и кладбищенским спокойствием, будто вино не просто хранилось, но было похоронено здесь, глубоко в недрах холодной, испещренной меловыми отложениями и устричными раковинами земли.
   И хотя я не являюсь почитательницей спиртных напитков, здесь я почувствовала присутствие некоего особого духа: духа самой Франции, впитавшего в себя века виноградарского искусства, многие поколения простых и благородных семей, революций и битв за свободу, равенство и братство.
   – Здесь. – Пинк устремилась куда-то в темноту. – Я нашла это здесь.
   Посмотрев на грубые каменные плиты пола, еще хранившие следы вытесавших их кирок, я вспомнила о том, что во многих монастырях производили редкие спиртные напитки, и мое воображение тут же услужливо нарисовало фигуры монахов, прохаживающихся вдоль винных рядов со светильниками в руках.
   Ирен поскребла камни под сводом носком башмака:
   – Битое стекло. У кого-то не хватило терпения дать вину подышать.
   Я посмотрела вниз и, к своему ужасу, увидела на полу пятна темно-бордового цвета.
   – Вино, Нелл, – успокоила меня подруга. – Просто вино.
   Мы прошли под еще одной широкой аркой и оказались в подобии ниши. Пинк присела на корточки, словно мальчишка, разглядывающий головастиков в мутном пруду:
   – Здесь, миссис Нортон, мисс Хаксли!
   Мы склонились над ней в пятне света от свечи Ирен.
   Небольшие пятнышки воска… кляксы красного, черного и золотистого воска покрывали каменный пол, похожие на смазанные именные печати.
   Еще я увидела грубые отметины, будто по камню скребли чем-то острым. Я увидела…
   – Ах! – Ирен подняла с пола бледный рыхлый объект, зажав его между большим и указательным пальцами, словно кусочек плоти. – Игольник у тебя с собой, Нелл?
   Как всегда, шатлен был на мне, поэтому я быстро извлекла его на свет.
   Мисс Пинк нахмурилась, глядя на меня, но когда я пинцетом достала из игольника крошку, подобранную на месте преступления, рот у девушки открылся от изумления.
   – Что это? – спросила она.
   – Фрагмент улики из комнаты, где произошло убийство, – ответила Ирен. – А это источник, из которого улика и появилась, если я, конечно, не ошибаюсь. – При этом она посмотрела на Пинк с выражением дружеской теплоты, вызвавшей у меня недоумение.
   – Да, конечно! – просияла Пинк. – Какое странное место, не правда ли? Такое мрачное, будто кто-то страшный прошел здесь всего за несколько секунд до нас.
   Мне очень не хотелось с ней соглашаться, но, снова почувствовав сквозняк на щеке, я невольно вздрогнула.
   – Я так думаю, – задумчиво произнесла мисс Пинк, – что отсюда есть ход в канализацию Парижа. Разве не чудесно?

Глава шестнадцатая
Жак-потрошитель

Тамара Хоуви. Париж подземный
   Мы стояли у края еще большей тьмы, чем та, что окружала нас, и смотрели, как отражается мерцание свечи на ровной черной поверхности воды, которая, казалось, дрожала под порывами невидимого и неощутимого ветра.
   – Сейчас у нас недостаточно снаряжения, чтобы исследовать этот канал, – произнесла Ирен с сожалением, – но я не готова пустить полицию по этому следу, пока сама не получу больше сведений. Вам придется остаться здесь еще на некоторое время, – повернулась она к Пинк. – Присмотритесь, проявляет ли кто-нибудь из слуг или гостей интерес к винному погребу.
   Мы вернулись к входу в подвал.
   Теперь, после сырого кислого воздуха подземного озера, мой нос легко уловил мускусный запах пролитого вина.
   Ирен прошлась вдоль бочонков и полок с бутылками, указывая на не замеченные нами ранее осколки зеленого стекла и пробки:
   – Кто-то без спросу пробовал вино. Я думаю, что события, предшествовавшие убийству, начались здесь.
   – Джек-потрошитель проник в здание через канализацию? Возможно, это объясняет, как ему удавалось так быстро скрываться в Уайтчепеле, – заметила я.
   – Подземные коммуникации Парижа намного длиннее и обширнее, чем каналы Лондона, – возразила Ирен. – Но, возможно, это объясняет убийство, произошедшее в этом роскошном доме. Канализационные ходы – система, растянувшаяся под всем Парижем. Будто мощеная дорога для любого, кому захочется совершить убийство.
   – Ну спасибо! – откликнулась Пинк. – Теперь, зная это, я буду спать как мормон, миссис Эн.
   – Можете называть меня Ирен, – ответила та.
   У меня вырвался возмущенный вздох.
   – А миссис Хаксли предпочитает имя Нелл, – предупредила Ирен уже готовое сорваться с моих губ замечание касательно моих истинных предпочтений.
   – И еще я предпочитаю, – остановила я этот поток любезностей, – называть вас именем, которым вас нарекли при крещении. – Я уставилась в глаза мисс Пинк.
   Ресницы девушки затрепетали, словно крылья бабочки, но за годы работы гувернанткой я развила в себе властность – пусть и не столь заметную, как авторитет Ирен, но не менее действенную.
   – Элизабет, – пробормотала малышка, будто стыдилась этого имени.
   – Чудесное имя, Элизабет, со множеством уменьшительных форм… Элиза, Бет, Бесс, даже американский вариант Бетси, хоть он и напоминает кличку лошади старьевщика…
   – Меня вполне устраивает Пинк, – упрямо возразила она вопреки моим щедрым похвалам. – Но вы можете звать меня Элизабет, раз уж по-другому никак.
   Если честно, мне было не по себе от мысли, что придется называть девушку именем всеми почитаемой английской королевы-девственницы, но выбирать не приходилось.
   Я вспомнила замечание Ирен о том, что прозвище Пинк – единственная правдивая вещь, которую девушка рассказала нам о себе. Интересно, имя Элизабет – тоже правда или еще одна ложь?
   Я не могла понять, почему Ирен включает в наш круг эту особу – не более чем свидетеля, да еще и предлагает называть друг друга по имени! Да, история детства Пинк печальна, но не оправдывает ее нынешнего распутного образа жизни. Меня беспокоило, что американское происхождение двух женщин создает спонтанное и неверное ощущение близости между ними. Однако я понимала, что Ирен не настолько слепо очарована девушкой, и это немного успокаивало меня.

   Еще больше подняло мне настроение, что мы вскорости оставили Элизабет, Берти и Джека-потрошителя в Париже и вернулись в нашу спокойную деревушку Нёйи-сюр-Сен.
   Мы легли спать поздно, как и всегда в последнее время, а когда я проснулась, за окном уже вовсю пели птицы.
   Лежа в постели, я смотрела, как по широким половицам ползет солнечный луч. Я не ленива, но этим утром решила вовсю насладиться преимуществами жизни в деревне, вдалеке от города со всеми его грехами.
   Даже присутствие Люцифера, растянувшегося у стены и наблюдающего за игрой света на половицах, не могло испортить мне настроения.
   Внезапно огромный пушистый кот прыгнул вперед и зажал что-то промеж лап. Пылинку? Солнечный лучик? Или какое-то насекомое, видимое только его хищному глазу? Если так, то Люцифер мог делать с добычей все, что пожелает. Чем меньше у меня на полу всякой гадости, тем лучше.
   Однако мысль о паразитах вернула меня туда, куда мне меньше всего хотелось бы возвращаться: обратно в дом свиданий, к ужасу странной спальни и пропитанным сыростью тайнам винного погреба.
   Мне не верилось, что юная американская куртизанка случайно оказалась на месте убийства, несмотря на невинность ее платья и манер. Мне вспомнились два странных создания, которых мы видели в том доме, монахиня и невеста – совершенные образцы чистоты, идущие бок о бок и хихикающие. Меня пробила дрожь при мысли о том, как подобные заведения могут взять благую вещь и превратить ее в нечто извращенное. Разве возможно, чтобы девушка, крещенная именем Элизабет, теперь прозывалась Пинк? Это было совершенно непредставимо, поэтому, думаю, Ирен была права: самые невероятные вещи имеют дурную привычку оказываться правдой, включая, например, тот факт, что принц Уэльский является волокитой самого низкого пошиба.
   Подобно любой доброй англичанке, я старалась видеть в тех, кто выше меня по положению, только хорошее и светлое. Теперь я узнала, что первый из моих соотечественников оказался худшим из них. Я не хотела размышлять об аморальной природе того, что происходило – или вот-вот должно было произойти – той ночью в заведении, но впервые посмотрела на Джека-потрошителя с иной точки зрения: совершив зло, он, возможно, предупредил зло иного рода.
   Потом мои мысли, совсем как то насекомое, с которым до сих пор возился Люцифер, перескочили к единственному случаю, когда я сама оказалась в компрометирующем положении: наедине с Квентином Стенхоупом во время путешествия по железной дороге почти через всю Европу во Францию. Разумеется, ситуация была неподобающей, и все же я не могла противостоять восхитительному трепету, который вызывали во мне наши ежедневные разговоры и взаимные знаки внимания. Поистине мы начали хорошо узнавать друг друга, настолько хорошо, что расставание оказалось потрясением – по крайней мере, для меня. Я не осмеливаюсь даже надеяться, что человек, выполняющий секретное задание королевы в опасных краях на самой восточной окраине империи, будет скучать по обычной дочери приходского священника, которая недолгое время служила гувернанткой в доме его сестры.
   Я села в постели, будто бы проснувшись от кошмарного сна. Годфри! Мои размышления о Квентине напомнили мне о дорогом и таком знакомом лице Годфри…
   Он появился в нашей жизни, как вспышка молнии, ворвавшись в скромную квартирку, которую мы снимали в лондонском квартале Сефрен-Хилл. Тогда молодой Нортон прознал, что Ирен интересуется Бриллиантовым поясом Марии-Антуанетты, по слухам, оказавшимся у его покойного отца. Как неоднократно потом поступал Шерлок Холмс, Годфри обвинил примадонну в том, что она сует свой нос куда не следует. В тот раз Ирен реагировала на это обвинение ничуть не более утонченно, чем она сделала бы сейчас. В конце концов, она принимала заказы на частные расследования все то время, пока делала карьеру оперной певицы, и кто скажет наверняка, какое из этих занятий было основным?
   Как бы то ни было, я подслушала яростную тираду Годфри в защиту чести его семьи и, главным образом, несправедливо оклеветанной матери. Немудрено, что он адвокат по призванию: Годфри особенно красноречив в гневе. И разумеется, не менее привлекателен.
   Когда я отправилась (Ирен наверняка скажет, что это она послала меня) работать в Темпл в качестве машинистки, я узнала Годфри с другой стороны: он оказался внимательным и сдержанным джентльменом – человеком, которого любая женщина была бы счастлива назвать братом.
   Да, братом, ведь Годфри адвокат, а я – всего лишь сирота, дочь приходского священника, и никогда не осмелилась бы представить его в иной роли. Должна признать: в тот момент, когда обстоятельства снова свели Годфри с Ирен для дальнейших поисков Бриллиантового пояса, я и не думала, что события будут развиваться с такой скоростью и что для моей подруги молодой адвокат станет более чем братом! Думаю, во всем виновато ее американское воспитание. Не имея возможности повлиять на ход событий, я была поражена тем, что их незапланированное путешествие в Париж в погоне за драгоценной реликвией настолько изменит равновесие сил в наших незамысловатых отношениях.
   Я затрудняюсь сказать, когда это произошло, и даже – что именно произошло, но знаю, что к тому времени, как Шерлок Холмс стал преследовать Ирен по поручению короля Богемии, Годфри уже занимал надежное место в ее сердце. Они поженились и сбежали, а король и Шерлок Холмс так ничего и не узнали о бриллиантах.
   Мне пришлось самой завершать все дела, связанные с квартирой на Сефрен-Хилл. Представьте мое удивление, когда во время моего визита к молодоженам в Нёйи – деревушке недалеко от Парижа, где они обосновались в целях избежать дальнейших преследований, – Нортоны принялись настаивать на том, чтобы я перебралась жить к ним. Я поначалу оказывалась, но они были непреклонны.
   Я благодарна, что мне нашлось постоянное место в домашнем кругу Нортонов, даже если это и означает ссылку во Францию. Нет на свете создания более одинокого, чем осиротевшая старая дева, поэтому я прилагаю все усилия, чтобы оставаться полезной, подчас и вопреки пожеланиям хозяев. Уверена, немногие молодожены приютили бы в своем доме компаньонку, с которой они даже не состоят в родстве, но ни Ирен, ни Годфри не разу не дали мне повода почувствовать себя нежеланной гостьей.
   И что мне оставалось делать, когда мой устоявшийся домашний мирок оказался в опасности из-за вездесущего мистера Шерлока Холмса? (Чьими дедуктивными способностями, я признаю, Ирен по-своему восхищается.)
   Вот мы и подошли к самой темной из моих тайн, подобно тяжелому камню лежащей на дне колодца непрошенных знаний, полученных к тому же неправедным путем ухищрений и уловок.
   Все дело в том, что, преследуемая королем Богемии, Ирен стала объектом внимания еще одного англичанина, друга и компаньона упомянутого детектива, некоего доктора по фамилии Уотсон, который, как я впоследствии узнала, страдает тягой к литературному творчеству.
   С этим открытием и связана тайна, причиняющая мне невыразимое беспокойство. Тем не менее леденящие кровь слова, прочитанные мной несколько месяцев назад, не позволяют мне просто изгнать из головы мысли, тревожащие меня с тех самых пор, как я пролистала личные записки доктора Уотсона и узнала страшную правду – или то, что он считал правдой.
   Мною двигали самые благородные побуждения… настолько благородные, насколько возможно при проникновении в кабинет доктора посредством обмана и притворства. Я пошла на это с намерением спасти его жизнь, но в конечном итоге сама чуть не потеряла рассудок.
   На рабочем столе доктора Уотсона я наткнулась на рукопись, судя по всему предназначенную для публикации, в которой он описывал события в Богемии с точки зрения Шерлока Холмса. (Мое собственное и весьма точное повествование об этом деле подробно изложено в моем дневнике и, пока я жива, ни за что не увидит свет.)
   Но этот Уотсон, этот так называемый доктор, у которого, очевидно, слишком много свободного времени, выложил на бумагу свою запутанную версию произошедшего и намеревался опубликовать ее. Воистину нет человека настойчивее, чем тот, кто, имея талант к одному делу, старается самоутвердиться совсем в ином.
   Во всяком случае, у этого недалекого докторишки хватило ума заявить, что Ирен погибла, хотя в ходе ее внезапных встреч с детективом Холмсом уже после событий в Богемии любой, даже не наделенный проницательностью человек понял бы, что Ирен не может быть мертва. (Впрочем, конечно, я рада, что и Холмсу хватило ума держать доктора в неведении и не ставить его в известность об удивительной живучести моей подруги.)
   Как друг и компаньонка Ирен я не могу отрицать, что она на самом деле выдающаяся женщина… но я содрогаюсь при одной мысли о том, что этот гадкий человек, по недвусмысленному свидетельству доктора пристрастившийся к опиуму, осмелился сосредоточить свое внимание и восхищение на моей подруге, жене другого мужчины! Более того, этот невозможный господин в переодетом виде присутствовал на венчании Ирен, вроде как в целях расследования! Неужели он совершенно лишен чувства стыда?
   Доктор назвал «чувством, близким к любви», то, что это чудовище Холмс испытывал к Ирен, подчеркнув, что «все чувства, и особенно любовь были ненавистны его холодному, точному, но удивительно уравновешенному уму». Меня совсем не удивило, что детектив всегда отзывался о нежных чувствах с презрением и насмешкой. Впоследствии мне довелось поближе познакомиться с господином Шерлоком Холмсом, и я убедилась в том, что он и вправду очень высокого мнения о себе и о «логическом механизме», который с гордостью называет своим разумом.
   Но мне понравились заключительные слова мистера Уотсона: «Холмс вечно подшучивал над женским умом, но за последнее время я уже не слышу его издевательств. И когда он говорит об Ирен Адлер или вспоминает ее фотографию, то всегда произносит как почетный титул: „Эта Женщина“».
   Превосходно, коли Ирен сумела преподать ему урок! Все, что от него теперь требуется, это держаться от нас подальше и всячески препятствовать попыткам доктора опубликовать свою рукопись. И тогда мы все сможем жить тихо и мирно, наслаждаясь заслуженной безвестностью.
   Я, например, очень надеюсь, что все неприятные «загадки» – именно так и примадонна, и мистер Холмс называют таинственные происшествия, которыми, на мой взгляд, должна заниматься полиция, а не они, – остались в прошлом. В таком случае я даже соглашусь жить во Франции.
   Однако, несмотря на все оговорки, доктор Уотсон с уверенностью утверждает: «И все же для него существовала одна женщина, и этой женщиной была покойная Ирен Адлер, особа весьма и весьма сомнительной репутации».
   Да как смеет он возводить напраслину на мою подругу, когда она даже не мертва! Этот глупец понятия не имеет, что Ирен, и я, и Годфри, и даже Квентин Стенхоуп, дядя моих бывших воспитанниц, перевернули небо и землю, чтобы спасти его нелепую жизнь! С успехом, к сожалению! Видимо, наши усилия не пропали даром лишь затем, чтобы докторишка смог написать свою бессмысленную рукопись. И чтобы мой… чтобы дорогой Квентин был вынужден вступить в смертельную схватку с искусным шпионом и охотником по имени Себастьян Моран.
   Но я не позволю себе поддаться эмоциям. Я даже не рассказала друзьям о неопубликованной (да останется она таковой во веки веков!) рукописи доктора, которая все равно не представляет интереса ни для издателей, ни для читателей.
   Что сказал бы или сделал Годфри, узнай он, что другой мужчина испытывает столь неуместные чувства к его жене?
   Спору нет, по-своему лестно, что величайший детектив нашего времени считает Ирен самой восхитительной женщиной в мире. Но как подобное восхищение повлияет на и без того высокую самооценку моей подруги, которую я, ежедневно и неустанно, стараюсь спустить на грешную землю?
   Успокаивает меня лишь то, что доктор Джон Х. Уотсон, несмотря на все доверие, которое испытывает к нему его друг-сыщик, очевидно, не знает всех деталей истории. Судя по всему, у мистера Холмса есть тайны, которыми он не может поделиться даже со своим компаньоном; как доктор сам признается в своих записках, этот господин – не самое болтливое существо на свете.
   И все же меня беспокоит, что я оказалась единственной хранительницей секрета, который Шерлок Холмс предпочитает держать при себе, подобно тому как другой, менее ярый приверженец строгой логики хранил бы бутон розы, выпавший из букета любимой дамы.
   Ведь, по словам доктора Уотсона, мистер Холмс отказался принять от короля Богемии перстень с изумрудом, попросив в качестве единственной награды за свои труды фотографию Ирен, оставленную ею для Вилли… Вот что смущает меня больше всего.
   О, если бы только я могла поделиться своими опасениями с Годфри! Ведь он заслуживает моей исключительной преданности. Возможно, потому, что нам приходилось работать вместе, Годфри всегда стоял на страже моих интересов и даже принимал мою сторону, когда Ирен вела себя уж слишком… «иренисто».
   На глазах у меня выступили слезы, и я поняла, что всхлипываю. Годфри лучший среди мужчин! Интересный собеседник, мудрый советник, сильный и проницательный человек, настоящее благословение для любой женщины.
   Как могла я всего несколько дней назад вообразить себе, что рада нашему с Ирен возвращению к домашней жизни исключительно в женском кругу? Если я так сильно скучаю по Квентину (когда позволяю себе думать о нем, конечно же), то насколько же, должно быть, Ирен скучает по своему мужу! Я была непозволительно, по-глупому эгоистична, и осознание этого угнетало меня.
   Пока я предавалась размышлениям и испытывала муки совести, Люцифер, все это время продолжавший бороться со своей добычей, загнал ее под кровать и теперь возился там.
   На лестнице кто-то запел отрывок из арии, и я поняла, что Ирен уже встала, что она полна энергии и вот-вот вытащит меня из кровати. Действительно, дверь распахнулась и я увидела свою подругу, одетую на манер кельнерши из немецкой оперы, с подносом в руках.
   – Завтрак? – спросила я, садясь в постели и натягивая одеяло до подбородка в попытке незаметно вытереть слезы. – В постель? Для меня?
   – Так точно. Ты проспала целых двенадцать часов, чего вполне заслуживала. Не двигайся, дай-ка я поставлю это на кровать. Ну вот! Чайник очень тяжелый и полон кипятка – только что с печи.
   Я осмотрела предложенное мне изобилие. Горячая овсяная каша со смородиной и свежими сливками, источающий соблазнительный запах бекон, дольки лимона, похожие на маленькие желтые улыбки, белоснежная салфетка… Подобная забота выглядела ужасно подозрительно.
   – Ты в приподнятом настроении, – заметила я.
   – Вот. – Ирен, словно Люцифер мошку, схватила что-то с моего ночного столика. – Надень очки, чтобы как следует рассмотреть предстоящее пиршество.
   – Они нужны мне только для работы и чтения, – возразила я. – Я уверена, что мои манеры за столом достаточно хороши и без очков.
   – Ну конечно! Но, – Ирен похлопала по карману надетого на ней фартука (а она никогда не носила фартуки), – Годфри прислал еще одно письмо.
   – Повод для праздника, но не для завтрака в постель. Да и Софи не понравится, что ты посягнула на ее территорию, хоть ты и хозяйка этого дома.
   – Небольшой домашний бунт время от времени пойдет Софи на пользу. А то она что-то слишком раскомандовалась. С утренней почтой пришло кое-что еще… – Ирен замолчала.
   – И?..
   – Нас срочно вызывают в Париж.
   – Снова?
   – Пока ты будешь завтракать, я переоденусь, а потом вернусь и помогу одеться тебе. А пока что можешь развлечь себя письмом Годфри. Я его уже прочла: кажется, мой дорогой супруг всерьез заболел описательной лихорадкой. Адье!
   С этими словами примадонна испарилась, оставив меня один на один с удивлением и тревогой.
   Разумеется, я проглотила горячий завтрак со всей возможной поспешностью, с сожалением поглядывая на листы, исписанные рукой Годфри. Ирен оставила мне его безобидное письмо, но ничего не сообщила о послании, требующем нашего присутствия в Париже.
   И разумеется, она подождет с подробностями до нужного момента, когда я буду накормлена, одета и погружена в экипаж.
   По крайней мере, размышляла я, осторожно отхлебывая горячий чай, она готова взять меня с собой. А принимая во внимание, с какими персонажами ей, скорее всего, придется встретится, я бы и не позволила ей поехать одной.

Глава семнадцатая
Кошмарная башня

Скульптор Раймон Дюшан-Вийон
   Одной из интересных и полезных вещей, которые можно увидеть в Лондоне, является шар точного времени недалеко от Трафальгарской площади – цинковая сфера диаметром в шесть футов, которая ежедневно падает по шпилю вниз ровно в час пополудни. Это устройство служит не только местной достопримечательностью, но имеет и сугубо практическое применение, потому как по нему можно подводить часы под стандарт среднего времени по Гринвичу – еще одно английское изобретение.
   В Париже, в свою очередь, 1889 год от Рождества Христова оказался также и годом Всемирной выставки, а значит, и годом Эйфелевой башни.
   Вот вам, по сути, вся разница между двумя столицами, двумя странами, двумя народами. Интересное и практичное в Лондоне – в противовес кричащему и бесполезному в Париже.
   На мой взгляд, конструкция, возвышающаяся теперь на протянувшемся вдоль Сены Марсовом поле, – это современная Вавилонская башня. Железный гигант был выкрашен в алый цвет, вполне подходящий богу войны, в честь которого было названо поле, где он стоял, и символизирующей его красной планете. Ну по крайней мере, башню хотя бы не сделали розовой! Никогда еще чрезмерная гордыня в форме груды искореженного металла не поднимала свой уродливый кулак к небесам с подобным вызовом.
   На сей раз я была не одинока в своем презрении к новой французской достопримечательности – мое мнение разделял комитет разгневанных местных художников и выдающихся лиц страны. Не могу даже представить себе, что подумают об этом чудовище будущие поколения, хотя, уверена, в самом скором времени башню снесут. Описывая ее, мои единомышленники использовали такие меткие эпитеты, как «варварское нагромождение» и «фабричная труба». Мне особенно понравилась фраза «отвратительная куча листового металла, инкрустированная болтами».
   Вопреки самой себе, я постепенно учусь если и не свободно говорить, то хотя бы читать по-французски. Особенно хорошо мне даются слова, которые французский язык заимствовал из английского, как, например, выражение «exposition universelle»[49]. Конечно, французам просто необходимо выпендриться, поэтому они произносят слова не как положено, а по-своему, добавляя фривольное окончание к слову «universal».
   Но теперь я наловчилась переводить с французского настолько хорошо, что несколько месяцев назад смогла пересказать Ирен и Годфри новость: комитет, руководящий конкурсом проектов, которые будут представлять Францию на Всемирной выставке, посчитало дизайн господина Эйфеля «более подходящим к дикому нраву Америки, где хороший вкус еще не успел развиться».
   

notes

Примечания

1

2

3

4

5

6

7

8

9

10

11

12

13

14

15

16

17

18

19

20

21

22

23

24

25

26

27

28

29

30

31

32

33

34

35

36

37

38

39

40

41

42

43

44

45

46

47

48

49

комментариев нет  

Отпишись
Ваш лимит — 2000 букв

Включите отображение картинок в браузере  →