Интеллектуальные развлечения. Интересные иллюзии, логические игры и загадки.

Добро пожаловать В МИР ЗАГАДОК, ОПТИЧЕСКИХ
ИЛЛЮЗИЙ И ИНТЕЛЛЕКТУАЛЬНЫХ РАЗВЛЕЧЕНИЙ
Стоит ли доверять всему, что вы видите? Можно ли увидеть то, что никто не видел? Правда ли, что неподвижные предметы могут двигаться? Почему взрослые и дети видят один и тот же предмет по разному? На этом сайте вы найдете ответы на эти и многие другие вопросы.

Log-in.ru© - мир необычных и интеллектуальных развлечений. Интересные оптические иллюзии, обманы зрения, логические флеш-игры.

Привет! Хочешь стать одним из нас? Определись…    
Если ты уже один из нас, то вход тут.

 

 

Амнезия?   Я новичок 
Это факт...

Интересно

Внутри нашей галактики мы двигаемся со скоростью 225 км/сек, а сама Галактика мчится в пространстве со скоростью 305 км/сек

Еще   [X]

 0 

Красный замок (Дуглас Кэрол)

Расследование зловещих деяний Джека-потрошителя приводит ловкую сыщицу в глубь трансильванских лесов.

Год издания: 2015

Цена: 109 руб.



С книгой «Красный замок» также читают:

Предпросмотр книги «Красный замок»

Красный замок

   Расследование зловещих деяний Джека-потрошителя приводит ловкую сыщицу в глубь трансильванских лесов.


Кэрол Нельсон Дуглас Красный замок

   © 2002 by Carole Nelson Douglas
   © ООО «Торгово-издательский дом «Амфора», 2015
* * *
   Посвящается Дженнифер Уодделл, сначала моей поклоннице, а затем и ассистентке, но неизменно талантливой писательнице, прекрасной в любой роли, – с благодарностью за то, что сопровождала меня во всех путешествиях с Ирен и Луи
   У нее железный характер. Да, да, лицо обаятельной женщины, а душа жестокого мужчины.
Артур Конан Дойл. Скандал в Богемии[1]

От редактора

   Если читатели и ученое сообщество негодуют по поводу слишком долгого времени выполнения данной задачи, прошу их вспомнить, из скольких нитей соткан этот гобелен.
   Я воссоединила не только новообретенные и обстоятельные дневники Пенелопы Хаксли, описывающие ее жизнь и приключения с Ирен Адлер – единственной женщиной, заслужившей уважение Шерлока Холмса, – но и «утерянные» отрывки из предполагаемых отчетов доктора Уотсона из шерлокианского канона, а также дополнительные загадочные вкрапления из тетради в желтой обложке, которые я прибавила к дневникам Хаксли, но которые, хоть и были найдены наряду с дневниками, представляют собой материалы иного рода.
   Поскольку предметом описания в этих разрозненных документах является самый скандально известный преступник в истории – до сих пор достоверно не установленный серийный убийца женщин-проституток, известный как Джек-потрошитель, – моя задача лишь еще более усложнилась.
   В предыдущем труде, который я озаглавила «Черная часовня», рассказывается о шокирующих открытиях, связанных с одним из многих подозреваемых в то время на роль уайтчепелского душегуба. Джеймс Келли, драпировщик по профессии, был обличен в убийстве жены, ускользнул из лечебницы вскоре после своего заключения и разгуливал на свободе в Уайтчепеле, перед тем как возобновились преступления Потрошителя. Еще более ужасно, что Келли покинул Лондон сразу после зверского убийства с нанесением увечий Мэри Джейн Келли, которое принято считать последним злодеянием Потрошителя. Безумец пробрался к побережью, где сел на корабль до Брюсселя, сойдя с которого, пешком отправился в Париж. Он оставался на воле в течение невероятно длительного срока в тридцать девять лет, до тех пор пока в преклонном возрасте и полном умопомешательстве не сдался британским властям и не закончил свои дни в лечебнице, как и было предначертано с самого начала его «карьеры».
   В «Черной часовне» Ирен Адлер и ее компаньоны не только встречают Келли, но и сталкиваются с дьявольским ритуалом, к которому оказывается причастен безумный мебельщик. Расследование деяний группы маньяков подкреплено отрывками, добавленными мною из желтой тетради (написанной неизвестным, который, судя по всему, изучал демонический культ), попавшей в какой-то момент во владение Нелл Хаксли.
   Сама Ирен Адлер благодаря дедуктивным способностям – по общему признанию, в своих расследованиях она в большей мере полагалась на инстинкт, в то время как Шерлок Холмс предпочитал научное обоснование, – пришла к заключению, что последние парижские нападения на женщин, преимущественно легкого поведения, носят скрытый богохульный характер. Она определила, что убийства случались в дни чествования святых и происходили в местах, соединение которых линиями на плане города дает очертания хризмы – древнего христианского символа, изображающего фигуру распятого на кресте Спасителя. Хризма выглядит как скрещенные «Х» и «Р», две начальные буквы имени Христа в греческом написании. Еще одним волнующим религиозным элементом расследования парижских убийств стало обнаружение пещеры, где проходили встречи сектантов. На стене человеческой кровью была написана по-французски фраза: «Евреи – это такие люди, что не будут обвиненными зазря», – практически повторяющая знаменитую надпись в Уайтчепеле, которая была мгновенно стерта полицией.
   Хотя Нелл Хаксли и гордится своей приверженностью христианству, именно Ирен Адлер первой заметила комбинацию элементов иудаизма, католицизма и сатанизма, присутствующую в деле Потрошителя. Документы, с которыми я работаю, пока ничего мне не открыли относительно духовного воспитания или философии Адлер – за исключением того, что она, подобно многим натурам артистического склада, с подозрением относится к религиозным догматам. И несомненно, в сравнении с ее биографом Нелл Хаксли, она заметно проигрывает по части привычных внешних проявлений веры и набожности.
   Вопрос религии в обсуждаемом деле чрезвычайно занимателен, учитывая неоднозначность надписи про евреев, украсившей место преступления в Уайтчепеле: она либо носит оправдательный характер, либо, напротив, обвиняет представителей этого народа в преступлениях Потрошителя.
   Не следует забывать о яро антисемитских настроениях, свирепствующих в тот период в Британии и далее на восток вплоть до России, где случались жестокие погромы, вызвавшие массовую эмиграцию евреев в Западную Европу, в том числе и в район Уайтчепела, и в Америку, где семитских беженцев принимали даже более неохотно, чем ирландских. Можно сказать, в историко-социологическом контексте Гитлер появился вовсе не на пустом месте.
   Принимая в расчет новые факторы, добавленные к многокомпонентному вареву, каковое представляет собой случай Джека-потрошителя, должна признаться, что приступала к очередному тому дневников Хаксли в крайне спутанном и тревожном состоянии. Однако даже я не ожидала такого поворота событий. Я приложила все старания, чтобы представить на суд истории данную работу и дополнительные материалы максимально адекватно и объективно, в их истинной хронологической последовательности.
   Я сделала все, что было в моих силах. Пускай потомки решают, готовы ли они поверить потрясающим открытиям, описанным в объединяющем несколько источников повествовании. Без сомнения, заключения, к которым приходят все три рассказчика, каждый в своей индивидуальной манере, настолько поразительны, что почти невероятны. И, однако же, они исключительно логичны, хотя современного читателя может привести в замешательство перекличка разгадки с будущим исторических личностей и, в ретроспективном плане, с событиями нашего жестокого и кровавого прошлого.
Фиона Уизерспун, доктор наук
Апрель 2002 года

Действующие лица

   Шерлок Холмс. Всемирно известный лондонский сыщик-консультант, прославившийся своими способностями в области дедукции.
   Годфри Нортон. Британский адвокат, ставший мужем Ирен незадолго до того, как они бежали в Париж, спасаясь от Холмса и короля Богемии.
   Пенелопа (Нелл) Хаксли. Осиротевшая дочь английского приходского священника, спасенная Ирен от нищеты в Лондоне в 1881 году. В прошлом – гувернантка и машинистка; делила квартиру с Ирен и работала у Годфри, до того как пара поженилась. Сейчас проживает вместе с ними близ Парижа.
   Квентин Стенхоуп. Дядя воспитанниц Нелл в пору ее службы гувернанткой; в настоящее время британский агент в Восточной Европе и на Среднем Востоке; вновь появляется в романе «Железная леди».
   Джон Х. Уотсон. Доктор медицинских наук; бывший сосед и настоящий компаньон Шерлока Холмса в расследовании преступлений.
   Пинк. Еще одна американка, преследующая в Европе тайные цели: юная девушка с исключительным нюхом на сенсации, обладающая твердой волей; впервые появляется на страницах романа «Черная часовня» в парижском борделе, где произошло двойное убийство.
   Брэм Стокер. Приятель Ирен и Нелл, импресарио знаменитого английского актера Генри Ирвинга, будущий автор популярных книг. Принимал участие в действии романа «Авантюристка» и фигурировал в качестве возможного подозреваемого в «Черной часовне».
   Уильям Ф. Коди (Буффало Билл) и Красный Томагавк. Участники приехавшего в Париж шоу «Дикий Запад»; помогали Ирен выслеживать подозреваемых на роль Потрошителя в романе «Черная часовня».
   Вильгельм Готтсрейх Сигизмунд фон Ормштейн. Наследный монарх Богемии, в прошлом ухаживавший за Ирен Адлер и опасавшийся, что та расстроит его свадебные планы. Нанял Шерлока Холмса, желая заполучить компрометирующую фотографию, на которой запечатлен вместе с примадонной. Ирен ускользнула от Холмса, пообещав никогда не использовать фотографию против короля. Судьба свела их вновь в романе «Новый скандал в Богемии».
   Королева Богемии Клотильда. Урожденная датская принцесса, ставшая супругой короля Богемии после его разрыва с Ирен; была вовлечена в политические интриги в романе «Новый скандал в Богемии.
   Джеймс Келли. Безумный обойщик мебели из Ливерпуля, зарезавший насмерть собственную жену и сбежавший из сумасшедшего дома; обитал в Уайтчепеле в период зверств Джека-потрошителя осенью 1888 года. Сразу после заключительного убийства переместился во Францию, где вскоре началась волна аналогичных смертей, что изложено в романе «Черная часовня».
   Инспектор Франсуа ле Виллар. Сыщик из Парижа. Поклонник Шерлока Холмса, автор перевода монографий Холмса на французский язык. Сотрудничал с Ирен Адлер Нортон по делу Монпансье в романе «Авантюристка».
   Барон Альфонс де Ротшильд. Глава крупнейшего отделения международного банковского альянса; владелец широкой сети агентурной разведки в Европе, наниматель Ирен, Годфри и Нелл для выполнения различных заданий, большей частью описанных в романе «Новый скандал в Богемии».
   Эдуард Альберт. Принц Уэльский, широко известный как Берти; распутник и бонвиван голубых кровей, наследник королевы Виктории.
   Сара Бернар. Выдающаяся актриса своего времени, обязанная своим успехом собственному таланту и экстравагантности; подруга Ирен Адлер.

Вступление

   Безвестной женщины…
Поль Верлен. Привычная мечта (1866)[2]
Из желтой тетради
   Она прокладывает себе путь в ночи подобно кораблю, разрезающему волны. Юбки с оборками волочатся по земле, оставляя на скользких черных булыжниках серебристую лунную дорожку. Истрепанный подол почти до колен пропитался грязью и водой и, отяжелев, из паруса превратился в якорь. Края юбок на мгновение зачерпывают влагу и слякоть и снова прибивают грязь к ее ногам. Она уже давно перестала пытаться уберечься от потоков мутной воды.
   Она не столько идет, сколько степенно шествует, как знатная особа в пышной процессии. Ее никто не сопровождает, она одна, но каждый ее шаг выразителен. После каждого – небольшая пауза. Только на самом деле нет никакой пышной процессии – рядом никого. Единственная музыка, которую дарит ей эта ночь, – обрывки шумных песен из дверей пивных, мимо которых она проходит.
   Из сияющих яркими огнями дверей извергается на улицу жаркий, крепкий дух – смесь прогорклого эля, хохота и кислого пота.
   Весенняя ночь холодна. В чахлых бликах газовых фонарей, от которых нет почти никакой пользы, видны лишь клубы тумана, стелющегося по мостовой.
   Застольные песни – разухабистые, веселые, бессвязные – едва ли проникают в ее измученное сознание.
   Ей не хватит медяков даже на кружку эля, а о ночлеге нечего и думать. Она могла бы продать себя, но слишком вымотана, чтобы обменяться парой игривых слов с одинокими мужчинами, что рыщут под мерцающим ореолом газовых фонарей.
   Она знает: они там. Случись так, что кто-нибудь из этих мужчин позовет ее и даже заплатит, вместо того чтобы сбежать сразу после завершения дела, у нее будет выбор между едой, выпивкой или каким-нибудь тесным углом в шумном заведении, где ее не достанет ночной туман.
   Хотя кавалеру придется самому поднять ее пропитавшиеся нечистотами улиц юбки.
   У нее есть прошлое, только она его больше не помнит. Когда-то у нее была семья, но родные о ней уже позабыли. Когда-то у нее была работа, но пальцы и глаза уже не те, и молоденькие деревенские девушки могут выполнять ту же задачу лучше ее – в юности она и сама пришла кому-то на смену.
   У нее немеют пальцы, ноги и лицо. Если бы по улице прогрохотал кеб, она не смогла бы заставить себя уйти с дороги. В самом деле, мысль о неумолимо надвигающемся кебе, черном, как катафалк, ей по душе. Он положил бы конец ее монотонному шествию. Ей хочется наконец прекратить движение, остановиться раз и навсегда. Ее дыхание лишь едва вздымает лиф платья. Этот поединок с китовым усом корсета за пространство слишком тяжек. Кому под силу сразить Левиафана? Она помнит это имя из толстого тома в черном переплете, что был в том месте, которое она когда-то считала своим домом.
   В какой стране она теперь, в каком городе?
   Как знать? Лондон, Париж, Прага, Санкт-Петербург… Это чужой ей город. У нее нет родины, кроме собственного разума.
   Чье она дитя?
   Она не знает. Ни страны, ни города, ни себя самой. Уже не знает.
   Вот бы явился Левиафан и унес ее с собой, как поступил он с Иовом. Или то был Иона? Далеко, в морские пучины, где все недвижимо.
   Но что-то движется. Что-то наступает прямо на нее. Кто-то.
   Ее сознание затуманено голодом и отчаянием, разум опустошен, сил больше нет. Она тонет, проваливается во мрак безлюдной улицы и не чувствует, как грубый кирпич царапает щеку, как спина упирается в неподатливую стену.
   Он что-то бормочет, ее Левиафан, но она не может разобрать слов, да и если бы могла – ей все равно. Он приподнимает ее тяжелые, влажные и грязные юбки. Наконец исчезла эта надоевшая тяжесть, и она испытывает слабое физическое облегчение, хотя не понимает, что происходит.
   Он возится с лифом из плотной ткани, этой клеткой, которая не дает ей дышать. Он тычет чем-то острым ей в грудь, но она принимает удар со смирением: ее жизнь уже давно превратилась в бесконечные тычки.
   Горячий язык заполняет глотку. В груди разливается приятное тепло. Мед, теплый мед. Она тонет в нем, краем слуха улавливая, как тишину неприятно разрезает стук копыт приближающихся лошадей. Она уже слишком далеко и не в силах броситься под их железные ноги. Она слишком далеко и ничего не может сделать, даже когда подхватившая ее сила рассеивается, как ночной туман.
   Возможно, на этот раз она тоже рассеется, как туман.
   Карета с лошадьми остановилась, но теплая жидкость по-прежнему разливается патокой у нее внутри.
   Она понимает, что, кажется, все еще жива.
   Какая жалость.

Глава первая
Вечер в Париже

Уолт Макдугал, иллюстратор газеты «Нью-Йорк уорлд» (1889)
Из дневника
   В жизни мне частенько приходилось самой сражаться за себя.
   Сначала я воевала с Джеком Фордом, моим отчимом, пьяницей и грубияном. Позже мне случалось давать отпор мужчинам, которые пытались прибрать меня к рукам, поскольку считали, что я не имею права жить по-своему.
   Теперь же судьба столкнула меня с женщиной, которая взывает к моей совести.
   Я разоблачаю неправду и борюсь с ней. Я тайный следователь, и моя миссия выше всякой морали. Моя миссия и есть мораль.
   А эта женщина уводит меня в сторону.
   Мне это не по душе – даже когда она собирает барона де Ротшильда, Брэма Стокера, Сару Бернар и Берти, принца Уэльского, в одной парижской гостиной.
   В своей гостиной.
   Среди всех этих заглавных «Б» не хватает единственного подозреваемого: Шерлока Холмса, известного английского детектива-консультанта. Но даже сей хладнокровный бритт колебался (всего несколько мгновений), прежде чем оставить ее и уехать из Парижа в Лондон, чтобы найти новые улики в деле самого ужасного убийцы нашего времени – Джека-потрошителя.
   Пожалуй, пришло время вывести на сцену нашу героиню: это Ирен Адлер Нортон, бывшая оперная дива, бывшая американка и бывший агент Пинкертона.
   Теперь она еще и жертва, лишившаяся главной опоры в жизни, двух самых близких людей: мужа Годфри Нортона и подруги и компаньонки Нелл Хаксли. Оба они англичане, оба похищены неизвестными врагами при загадочных обстоятельствах.
   Мне вспоминаются героини греческих трагедий: Гекуба из «Троянок»; оплакивающая неверного мужа и принесшая в жертву собственных детей Медея; Электра, убившая свою мать. Женщины, которые, подобно Самсону, сокрушают столбы, к коим они привязаны, и заставляют дрожать весь белый свет.
   Она сейчас крайне опасна, госпожа Ирен Адлер Нортон, и мне совсем не улыбается попасть под раздачу. Она шантажировала меня, эта женщина, эта неумолимая фурия. Благодаря актерскому таланту она пролезла в мои мысли и сбила меня с толку. Вонзив крошечный, но острый клык мне в душу, она обнаружила мои уязвимые места и заковала меня в бархатную сталь.
   Она пообещала мне сюжет, который затмит все прочие. Она пообещала мне Джека-потрошителя.
   Я восхищаюсь ею и не доверяю ей, и я буду служить своим, а не ее целям. Между тем, сейчас я сижу среди целой компании крупных шишек нашего времени и наблюдаю, как они трепыхаются в ужасе перед иррациональным злом.
   – Моя милая Ирен, – говорит Брэм Стокер, прибывший первым. – У меня… нет слов. Годфри. Нелл. Пропали. Я сразу подумал: а если бы Ирвинг?.. Все равно как если Бог нас оставит.
   Брэм Стокер. Импресарио величайшего актера Англии (всему миру уши прожужжал этим титулом) Генри Ирвинга. Старый добрый приятель Ирен Адлер Нортон. Однако не настолько близкий, чтобы она не назначила его новым подозреваемым в недавних парижских убийствах, которые напоминают почерк Джека-потрошителя. А как насчет лондонских похождений Джека-потрошителя прошлой осенью? Вполне возможно. Особая система записей, которые могу расшифровать только я, хранит эту информацию.
   Раньше, когда Ирен расследовала дела по поручению Пинкертона, записи для нее делала Нелл. Теперь это моя работа. Заметки являются моей собственностью, и я непременно опубликую их, когда меня, Элизабет Джейн Кокрейн, освободят от обета молчания и я вновь буду вольна предстать перед общественностью в прославившем меня амплуа – как отважная журналистка Нелли Блай, которая последует куда угодно, чтобы разоблачить любое зло. Такое у нее призвание.
   – Брэм. Спасибо, что пришли. – Ирен берет его крупные руки в свои. Они обмениваются долгим взглядом – люди одной профессии, переживающие потерю в реальном мире, не на сцене. Он все еще числится в ее списке подозреваемых – человек театра, женатый на холодной красотке, преданный деспотичному актеру, который одновременно дает ему работу и использует его. Миляга Брэм Стокер, который ночами бесцельно болтается по всем мировым столицам и любит женщин – или ненавидит их всеми фибрами души? Он Джек-потрошитель? Вполне возможно, если судить по тому, что мы – я и Ирен – узнали.
   – Мне мучительно больно, – произносит он, – представлять милую, дорогую мисс Хаксли в чьих-то злодейских руках. – Реплика звучит вполне убедительно.
   Какая широкая, чистая и искренняя душа у этого человека! Даже я, при всем отвращении к чванливым англичанам, обожаю Брэма. В конце концов, он ирландец, и его народ вызвал расположение моих соотечественников своей энергией и оптимизмом, несмотря на существующие предубеждения. Огромный рыжеволосый медведь, добродушный, общительный, питающий интерес ко всяким мрачным историям, которые бьют ключом в его рассказах: «железные девы»[3], мщение и кровь, непременно много крови.
   Его большие руки крепче сжимают изящные ладони Ирен. Его кисти – кость и мускулы, отражающие мужскую мощь. Ее – бархатная сталь, символ несгибаемости женского духа.
   Если Брэм Стокер и есть Джек-потрошитель, ему конец.
   Следующим заявляется барон де Ротшильд. Он старше; это благородный и властный человек, однако, несмотря на могущество, он ведет себя скромно. Барон тоже берет Ирен за руки. Поразительная картина: придворные, прибывающие выказать уважение понесшей тяжелую утрату королеве. Она завоевала их сердца, равно как и умы.
   Но меня так просто не возьмешь.
   Барон целует Ирен руки:
   – Любой агент, любые деньги – всё в вашем распоряжении.
   – Благодарю вас, – говорит она тихо и провожает гостя к дивану.
   Его место не лучше и не хуже других. Это военный совет равных, а главнокомандующая здесь Ирен.
   Впархивает Сара Бернар в ароматном облаке страусового боа и реющих рыжих кудряшек, с ног до головы укутанная в саржу и с леопардом на поводке.
   – Ирен! Родная! Мои ненаглядные Нелл и Годфри пропали! Я объехала весь мир, и если тебе нужна помощь любых властей в любом уголке света, просто дай мне знать.
   Леопард, урча, прохаживается между ними взад-вперед.
   Божественная Сара, поклонившись барону и кивком поприветствовав Брэма Стокера, устраивается между ними на диване.
   Горящие хищным огнем глаза леопарда уставились на Ирен; вертикальные черные зрачки на фоне сияния желто-зеленой радужки напоминают зияющие раны.
   Следующим входит самый важный гость – тучный самодовольный Берти.
   Терпеть его не могу, пускай он и принц Уэльский, который однажды станет королем Англии… конечно, если его престарелая мамаша, эта жаба в черных шелках, когда-нибудь все же умрет. В последние тридцать лет она только и делает что скорбит. Берти же, нареченный при крещении Эдуардом Альбертом, – всего лишь жирный сластолюб, да еще и британец.
   Впрочем, разве не все англичане хвастливые толстяки? Похоже на то, кроме Шерлока Холмса – уж он-то не толстый – и Годфри Нортона, который явно не страдает не только лишним весом, но и лишним самодовольством: редкое качество для англичанина, да и для мужчин в целом. По крайней мере, насколько я могу судить по своему скромному опыту. На самом деле у меня был далеко не один наставник, но все они тоже скорее исключения.
   Исключением можно назвать и Ирен Адлер Нортон, вот поэтому она столь опасна, даже для меня, хотя обычно именно я представляю опасность для окружающих.
   Последним появляется инспектор Франсуа ле Виллар: шляпа в руке; блестящие набриолиненные усы напоминают остроконечные буквы, выведенные тушью. Его усаживают на отдельно стоящий стул.
   Интересно, созвал ли и Шерлок Холмс в Лондоне подобный разношерстный совет из людей самого противоположного статуса, чтобы, вернувшись к истокам, опять перевернуть Уайтчепел вверх дном в поисках новой зацепки, которая наконец разоблачит Джека-потрошителя?
   Но, кажется, мистер Холмс обыкновенно действует в одиночку: как паук, плетущий паутину, он работает один и выжидает. Без сомнения, он был потрясен, узнав, что я хочу вернуться в Лондон. Он заявил, что я обязана остаться рядом с бедной мадам Нортон. Но моя единственная обязанность – служить высшему предназначению.
   Тем не менее пока меня вполне устраивает нынешняя компания сильных мира сего и властителей дум, собравшаяся в номере парижского отеля, где я веду свои записи – по собственному обыкновению, а также по отдельной просьбе нашей хозяйки.
   Открывает прения актриса:
   – Милая Ирен, полагаю, всех собравшихся здесь интересует, как мы можем тебе помочь. Внезапное исчезновение мисс Пенелопы, я уж не говорю про твоего горячо любимого супруга, – просто душераздирающая новость, как говорят у вас в Англии. Тебе выпала роль куда более трагичная, чем любая из написанных для меня. Проси от нас чего угодно. Твои желания – закон для нас.
   Проникновенно, однако принц Уэльский начинает ерзать на своем месте, пускай и едва заметно. «Чего угодно» – не те слова, которые великие мира сего готовы метать как бисер. Ни в Америке, ни здесь.
   – Благодарю вас всех за готовность помочь, – тихо отвечает примадонна.
   За весь вечер я ее даже как следует не разглядела, поскольку пыталась сохранить в памяти образы и слова знаменитостей, собравшихся в гостиной. К тому же мне не хотелось лицезреть горе потери.
   Однако держится она на удивление стойко для женщины, которая лишь несколько часов назад узнала, что ее муж и близкая подруга пропали без вести: муж как сквозь землю провалился в забытых уголках Восточной Европы; компаньонка затерялась на необозримых просторах гигантской Всемирной выставки, в сердце парижской суеты, на Марсовом поле, у подножия Эйфелевой башни.
   Ирен одета в платье из тафты серебристо-серого цвета, пронизывающего, как осенний дождь, хотя сейчас стоит лето.
   Ничто не в силах поколебать силу ее духа, но держится она тихо и серьезно. Однако ее демонстративное спокойствие нервирует всех остальных. В их суетливой неуверенности я замечаю нежелание брать непосильные обязательства. Гости на взводе – этого-то она и добивалась.
   – Дорогие друзья, – наконец начинает она глубоким голосом, вибрирующим, как струны виолончели, – если, конечно, я могу позволить себе обращаться подобным образом к столь великим людям.
   В ответ они на все лады уверяют: разумеется, может.
   – Барон Ротшильд, вы уже предложили мне помощь агентурной разведки, которая работает по всему миру. Я не смею просить о большем. Его высочество, – легкий поклон принцу, – предложил мне «что угодно», чего я только пожелаю.
   Значит, Берти совсем не торопится оказать какую-либо существенную помощь. Вот же лицемерный хлыщ! Говорят, у него всегда туго с деньгами: рука его мамаши твердо держит кошелек.
   – Сара, ты владеешь обширной сетью знакомств – пусть они и не шпионы, а лишь почитатели твоего таланта, но, возможно, мне действительно вскоре потребуется обратиться за помощью к некоторым из них. Инспектор Виллар, я знаю, что парижская полиция делает все, что в ее силах, и это гораздо больше, чем предприняли бы полицейские во многих других городах. Ваши сотрудники даже разрешили присоединиться к их работе нашей бравой компании разведчиков – Буффало Биллу и Красному Томагавку.
   В последнюю очередь она обращается к здоровяку ирландцу:
   – И, Брэм, я возлагаю большие надежды на вас и ваши частые переезды с места на место. Я надеюсь, что вы послужите для нас с Пинк европейским агентом, потому что, боюсь, расследование уведет нас далеко от Парижа.
   Барон, принц и инспектор, кажется, выдохнули с облегчением. Актриса довольна собой, Брэм выглядит радостным и встревоженным одновременно.
   Я вижу, что мадам Ирен опять смогла покорить каждого по отдельности – столь же хитро она обошлась и со мной несколько часов назад. Два самых богатых человека в комнате были готовы к непомерным запросам, и теперь охотно выполнят малейшие ее просьбы. Актриса уйдет отсюда, чувствуя, что приносит пользу – людям ее профессии подобная роль выпадает нечасто, – и посчитает свой вклад достаточно ценным.
   Инспектор будет благодарен, если – точнее, когда – Ирен выйдет из-под его юрисдикции, что, я уверена, она скоро и сделает.
   А Брэм Стокер, бедолага Брэм, наименее состоятельный и известный из всех присутствующих, только что был наречен Странствующим рыцарем[4], и он единственный в этой комнате, к кому она действительно собирается обратиться за помощью.
   Интересно, ему досталась такая роль, потому что, помимо инспектора, он самая незначительная персона из всех собравшихся? Всех – за исключением меня, потому что я ничего собой не представляю. Слава богу, у меня на родине любой может выбиться из грязи в князи. Эта мысль пробуждает во мне ностальгию по Нью-Йорку, но, полагаю, придется еще немного потерпеть, пока я не заполучу историю, достойную того, чтобы телеграфировать домой и самой лететь вдогонку – за шумихой, которую она вызовет, и последующей славой.
   Затем Ирен пользуется моментом и переводит разговор с соболезнований в несколько другое русло. Я выпрямляюсь и начинаю строчить еще быстрее.
   – Видите ли, друзья, – она по очереди ловит взгляд каждого присутствующего, – люди, собравшиеся в этой гостиной, – крупнейшие мировые эксперты в деле Джека-потрошителя.
   Волны протеста на французском и английском неизбежно разбиваются о серебристо-серый монолит ее фигуры. Друзья собирались лишь предложить ей утешение, а она призывает их спасать мир.
   – Это действительно так, – продолжает она. – Сведения о Джеке-потрошителе, известные до недавних парижских убийств, по существу, теперь бесполезны. Даже Шерлок Холмс сбежал обратно в Лондон, чтобы взглянуть на тамошние события под новым углом, обусловленным парижскими ужасами.
   Сомневаюсь, что господин, которого мне повезло повстречать, «сбежал», но я знаю, что Ирен доставляет удовольствие так говорить: возможно, она рассчитывала на его более прямое содействие.
   – Не думаю, – добавляет она, обращаясь к инспектору ле Виллару, – что наши уважаемые коллеги в курсе истории Джеймса Келли и его парижских деяний.
   – Джеймс Келли! – Принц Уэльский мгновенно проявляет интерес. – Типичное английское имя. Я знаю по крайней мере одного человека с такой фамилией. Но о ком вы говорите?
   – Велика вероятность, что этот Джеймс Келли и есть Джек-потрошитель, ваше высочество, – признает Виллар, слегка кланяясь принцу. – Увы, когда он находился в руках парижской полиции, после того как Шерлок Холмс его поймал и вывел на чистую воду…
   – В поимке также участвовали мисс Пинк, я и, разумеется, наша дорогая Нелл, – перебивает его Ирен.
   Повисает продолжительная пауза, во время которой гости отмечают тревожное отсутствие Нелл уважительным молчанием.
   – В самом деле, – говорит инспектор, нервно закручивая стрелой навощенные усы. – Мне передали, что ваше присутствие, дамы, совершенно обескуражило злодея.
   («Не говоря уже об эффекте, который мы произвели на Холмса», – пишу я в блокноте.)
   – Мы были одеты, – поясняет Ирен гостям, – как женщины легкого поведения.
   – О, жаль, меня там не было! – восклицает принц.
   – Я бы тоже посмотрела на эту картину, – произносит Сара.
   – И я, – добавляет Брэм Стокер.
   Барон Ротшильд не высказывает подобного желания, что в моих глазах характеризует его как единственного джентльмена среди присутствующих.
   – Дело в том, – говорит Ирен, – что в прошлом Джеймс Келли якшался с падшими женщинами, хоть и презирал их. Когда ему пришлось встретиться лицом к лицу с Шерлоком Холмсом в облике французского священника и нашей троицей, нарядившейся куртизанками, он повел себя странно. То дрожал от страха от одного нашего вида… то вдруг подскочил к несчастной Нелл и приставил нож к ее горлу.
   – Ах! Бедняжка Нелл! – Сара обхватывает свою лебединую шею: будучи актрисой, она в момент может представить себя на месте другого. – Напал на самую кроткую, на самую… безобидную.
   Бывшую оперную примадонну Ирен Адлер не впечатлить сценическими приемами.
   – Нелл хватило храбрости, чтобы вынуть из шляпы булавку и уколоть ею этого гипотетического Джека-потрошителя в запястье!
   – Гипотетического? – уточняет барон.
   Ирен поворачивается к инспектору, вежливо ожидая, что он скажет.
   Тот снова теребит усы:
   – У этого Джеймса Келли действительно мрачное прошлое. Он работал драпировщиком и вдруг получил наследство от отца, которого никогда не знал. Вместо того чтобы радоваться удаче, он отверг свою многострадальную мать, поскольку та была проституткой, и перебрался в Лондон. Там он несколько лет назад убил свою жену: в порыве гнева вонзил ей в ухо перочинный нож. Произошло это как раз рядом с Уайтчепелом – районом сомнительной репутации. Келли обвинил супругу в том, что она захомутала его, сама будучи блудницей. Его осудили за убийство, но через несколько лет выпустили из сумасшедшего дома. Трудно поверить, что такого безумца могли освободить из английской лечебницы душевнобольных, но, так или иначе, он оказался на воле. Наверняка известно, что в период активности Потрошителя Келли гулял на свободе в Уайтчепеле. И, что сильнее всего компрометирует подозреваемого, сразу после немыслимого зверства, учиненного над Мэри Джейн Келли, он преодолел восемьдесят миль до Дувра, а затем сел на корабль в Дьепп. Через Бельгию он попал во Францию: конечной его целью был Париж.
   – И здесь, – замечает Ирен, – появляется некая связь между ним и одним из членов семьи британских монархов.
   – Да ладно вам! – Берти по-королевски надувает губы, натягивая вышитый жилет на свой порядком выступающий живот. – С меня довольно грязных слухов о связи нашей семьи с этим Джеком-потрошителем! Желтая пресса с неизменным удовольствием подхватывает такие возмутительные сплетни! Могу вас уверить, что ни один из членов моей семьи не стал бы водиться с тем сортом людей, который обитает в Уайтчепеле!
   – Но Париж – не Уайтчепел, – отвечает Ирен, – и эта связь не выдумана, насколько бы невероятной вам она ни казалась, ваше высочество. Инспектор упомянул, что Келли был драпировщиком. В своем деле он, очевидно, преуспевал, поскольку устроился в солидную парижскую фирму, занимающуюся отделкой мебели. В ту самую фирму, что создала уникальный и изысканный предмет мебели по заказу вашего высочества, на котором в действительности были обнаружены тела двух девушек, работавших в maison de rendezvous[5].
   Принц поражен до такой степени, что чуть не вскакивает с дивана. Однако он остается на месте: слишком мало времени прошло с обеда, который наверняка состоял не менее чем из двенадцати блюд.
   – Не может быть! Мерзавец! Так вы говорите, он приложил руку к моему, м-м, креслу для свиданий? Как отвратительно!
   – Ваше высочество, должно быть, оповестили о событиях, произошедших с участием данного изделия в ваше отсутствие.
   – Мне сообщили, что оно испорчено, и, разумеется, я ни за что не стал бы пользоваться предметом, который сыграл роль, по своему характеру абсолютно противоположную той благородной цели, для которой он был задуман, – исключительно для удовольствия.
   Услышав его реплику, я едва сдерживаю смех, который выдал бы мое неверие и презрение. Это siège d’amour[6] являлось игрушкой испорченного аристократа и предназначалось для развлечений с двумя проститутками одновременно. Как честная и прямолинейная американка я не намерена считать это «благородным» назначением.
   К счастью, Ирен достаточно долго прожила в Европе, чтобы по возможности заменять прямолинейность иронией.
   Вместо того чтобы читать вельможному развратнику нотации, как поступила бы я, Ирен лишь замечает:
   – Ваше высочество только что указали на самую интересную особенность недавних парижских душегубств: выбор убийцы пал на изысканное заведение и его невинных работниц. Да, можно подумать, что Джеймс Келли случайно попал в ту залу, придя с целью установить кресло. И, судя по тому, как он позже воспринял встречу с нами, он был не в состоянии удержаться от насилия при виде женщин определенного типа.
   – При виде шлюх! – восклицает Сара чрезвычайно звонким, сценическим голосом, притом по-английски. – О, не смотри на меня так неодобрительно, Берти! Тебе одинаково милы все представительницы женского пола, будь то служанка или госпожа.
   Берти содрогается:
   – Значит, от встречи с этим монстром меня отделяли лишь какие-то мгновения?
   – Равно как и Брэма, – добавляет Ирен.
   Крепко сложенный ирландец, который во время этого жуткого разговора уступил свою привычную роль рассказчика Ирен, вдруг оказывается в центре внимания. Его щеки, на которые разрослась рыжая борода, заливает краска. Хотя он и выглядит внушительно, душа у него нежная.
   – Я раньше сопровождал Ирвинга в maison, когда тот приезжал в Париж, – выпаливает он. – Сейчас я остался один в Париже и лишь решил засвидетельствовать свое почтение… м-м… Мадам.
   Он всегда говорит об Ирвинге как о полубоге, упоминания одной фамилии которого, очевидно, достаточно, чтобы все поняли, о ком идет речь. Возможно, в этом и заключается роль театрального импресарио.
   Сия увлекательная работа подразумевает сопровождение великого человека и в такие одиозные места Парижа, как кабаре, где танцуют канкан, или различные maison de rendezvous. Для англичан в Париже, видимо, существует лишь одно занятие, представляющее для них интерес. Единственное исключение – Шерлок Холмс, и это наводит меня как журналиста на другие не менее интересные соображения. Я начинаю размышлять и о более жутких местах, которые посещали Ирвинг со Стокером наряду с сотнями зевак, толпящимися там каждый день: чего стоит хотя бы публичная демонстрация неопознанных тел в печально известном парижском морге.
   Теперь я вижу, как умело Ирен удалось превратить собрание плакальщиков в допрос: ведь двое из четырех мужчин в гостиной находились на месте совершения первых двух парижских убийств; третий же, барон Ротшильд, увез принца, а позднее и Ирен с Нелл оттуда к себе.
   По тому, как поникли державшие до этого форму усы инспектора, я понимаю, что он не знал о тогдашнем присутствии принца в доме греха и смерти, а также о том, что… устройство, на котором лежали останки тел, было заказано специально для его королевского высочества. Инспектор, будучи французом и человеком искушенным, не осуждает извращенную задумку, его интересует только участие кресла в преступлении.
   – Келли страдает своего рода религиозным фанатизмом, – размышляет Ирен вслух, чтобы слышали ее друзья и подозреваемые.
   У меня мелькает мысль, что только мы с инспектором исключены из списка, хотя я, разумеется, тоже находилась в ту ночь в доме терпимости, ведь я и нашла изувеченные тела. Или мы тоже под подозрением? Я постепенно осознаю, что в погоне за правдой Ирен безжалостна не меньше Шерлока Холмса, хотя подход у нее гораздо менее прямой.
   Я также замечаю, что она организует сцену подобно драматургу. Сначала она собирает всех действующих лиц, затем побуждает их вести между собой разговор, и в итоге правда у нее в кармане, а участники ничего не подозревают.
   Однако при таком театральном подходе для продвижения к развязке требуется много терпения и предварительных репетиций.
   – Ничто в лондонских убийствах Джека-потрошителя не указывает на его религиозный фанатизм, – наконец произносит принц, обдумав замечание Ирен.
   Инспектор отвечает за нее:
   – Позвольте, ваше высочество. Я изучал этот вопрос чрезвычайно основательно. Во всех подобных убийствах, где жертвами становятся падшие женщины, религиозная одержимость рассматривается как возможный мотив. В billet-doux[7], которую, как предполагается, написал Потрошитель, сказано: «Я охочусь на шлюх». Обычно такие позывы обусловлены извращенной моралью. Я полагаю, что расстройство на уровне врожденных инстинктов превращает некоторых людей в сумасшедших. В Париже, как и во всей Франции, проституция была легализована несколько десятилетий назад, и женщин регулярно осматривают, чтобы удостовериться, что они здоровы. Такая мера позволила снизить риск заражения многими заболеваниями и кажется нам единственным целесообразным подходом к решению проблемы. Лондон и Англия в целом не настолько просвещены в этом вопросе. Мужчины, подхватившие скверную болезнь от проститутки, приходят в губительную ярость. Неудивительно, что смертоубийства, совершенные Потрошителем, и другие аналогичные преступления, нередкие в Уайтчепеле, более характерны для Англии, чем для Франции.
   – Так было до недавних пор, – отмечает Ирен.
   Инспектор бросает на нее нетерпеливый взгляд:
   – Что? Вы про двух женщин из почтенного заведения?
   Я вздрагиваю при мысли о том, что сказала бы по поводу типично французской характеристики публичного дома как «почтенного заведения» Нелл, присутствуй она при этом разговоре.
   Инспектор продолжает с негодованием:
   – Третья жертва – либо несчастная прачка, либо одна из femmes isolée[8], которые слоняются по улицам сами по себе.
   – Вы ничего не сказали, – обращает внимание Ирен, – о необычной роли, которую играют в парижских убийствах подземелья. Эта исключительная особенность Парижа: подвалы, канализация, катакомбы. Даже морг и музей восковых фигур были использованы для демонстрации тел крайне странным образом.
   Инспектор пожимает плечами – классический ответ французов на загадки жизни.
   – Музей Гревен, – произносит он величественно, – это не просто собрание восковых фигур, особенно во время Всемирной выставки и открытия Эйфелевой башни. Это важная достопримечательность Парижа. Разве не может преступник, пусть даже безумец, захотеть принести дань уважения развлечениям Города Света, планируя свои убийства?
   – В Лондоне Потрошитель предпочитал действовать тихо и выбирал для этого более темные места, – замечает Ирен.
   – Лондон! – Инспектор едва сдерживается, чтобы не плюнуть. – Уайтчепел! В Париже нет такой выгребной ямы. Немудрено, что и жертвы в Париже поприличнее.
   – Значит, Потрошитель перебрался в Париж, и его манеры стали более изысканными.
   Наконец-то вступает Брэм Стокер:
   – Я слышал о кровавых ритуалах, которые совершались в пещере за ярмарочной площадью, – им далеко до изысканности. Выдумай я подобную сцену в своих рассказах, меня окрестили бы извращенцем. Я согласен с тем прохожим, который во время убийств Потрошителя прошлой осенью сказал, что ни один англичанин так не поступил бы.
   – И ни один француз тоже! – кричит инспектор, поводя усищами, как таракан.
   Поразительно: кажется, ни одна нация на свете не способна породить Потрошителя, если в разговоре участвует хоть один ее представитель.
   – Евреев, – тихо произносит барон, – часто обвиняли, и зачастую несправедливо, в зверствах, учиненных над христианами. Можете не верить, но факты подтверждают, что безжалостное насилие неизменно обращено на них самих. На нас, – добавляет он.
   – В этом-то вся проблема! – После долгого молчания принц Уэльский держит страстную речь: – Та или иная фракция вечно пытается повесить преступления Джека-потрошителя на уязвимых в политическом плане людей, в том числе и на членов королевской семьи Англии! Меня неустанно критикуют за то, что я имею дело с евреями, лавочниками, жокеями… и женщинами.
   – Разве ваше высочество собирается это отрицать? – игриво, будто невзначай, интересуется Ирен.
   Принц, как свойственно избалованному аристократу, реагирует на невинный с виду вопрос, как кот, которого дергают за усы. Кстати, единственное, что я ставлю Шерлоку Холмсу в достоинство, – он не избалован и не аристократ.
   – Вообще-то нет, – признается Берти, демонстрируя обезоруживающую честность, благодаря которой окружающие готовы его простить, если не полюбить. – Пропади он пропадом! Этот человек доставил целый воз проблем; надеюсь, кто-нибудь упечет мерзавца за решетку!
   – «Кто-нибудь» всегда значит «мы», ваше высочество, – вносит поправку Ирен. – И поэтому «мы» должны что-нибудь предпринять для поимки Джека-потрошителя. Полагаю, вы разрешаете мне попытаться.
   Инспектор, истинный француз, тихо фыркает.
   Ирен не нужно ничье разрешение, но она хочет, чтобы некоторые особы из находящихся в гостиной видели: сам член королевской семьи наделил ее полномочиями.
   – Вы доставите мне удовольствие, – отзывается принц, с улыбкой отвешивая поклон в ее сторону. Берти всегда приятно уступить любой женщине, кроме собственной матери.
   Ирен умеет ценить значение официального одобрения. Она улыбается в ответ. Словно капитан корсаров[9] из прошлого, она заполучила королевскую разрешительную грамоту.
   Она вправе поднять Веселого Роджера[10], взойти на борт и захватить любые суда, какие пожелает.
   Благодарение Господу, в ее флоте уже есть американский крейсер Нелли Блай, и я с содроганием гадаю, каких флибустьеров примадонна еще привлечет к нашей армаде.

Глава вторая
Индеец во Франции

Хелен Коди Уитмор. Последний великий охотник (1899)
Из дневника
   Так что, когда Шерлок Холмс заявил мне, будто я обязана нянчиться с Ирен в Париже, меня это совсем не устроило. Но теперь, когда я вынуждена заниматься второстепенным расследованием, в то время как сам он вернулся в старую добрую Англию и преследует настоящего Джека-потрошителя, его повеление мне уже совсем в тягость.
   Мы с Ирен гуляли по уже знакомой территории Всемирной выставки, волоча подолы юбок по земле в толпе продавщиц и богатых бездельниц. Повсюду царила атмосфера праздника, и ничто не напоминало о загадочных и леденящих кровь событиях, которые произошли на этом самом месте два дня назад.
   Вылазка, которую мы совершили вместе с агентами Ротшильда и Буффало Биллом, охотясь на парижского Потрошителя, завершилась такой жутью, что с того момента все избегали обсуждения деталей дела в моем присутствии. Инспектор Франсуа ле Виллар сообщал мне только ту информацию, которая была необходима для содействия Ирен, опуская любые подробности, по его суждению неуместные для моих нежных девичьих, да к тому же иностранных ушей.
   Примадонну я тоже едва ли могла вывести на обсуждение ужасающих деталей, поскольку ее давняя подруга Нелл исчезла как раз в разгар этого кошмара. Насколько я могла судить, единственным практическим результатом, которого мы достигли в ходе преследования парижского Потрошителя, стало исчезновение старой девы и обнаруженный позже в номере отеля зловещий знак, который сообщал, что муж Ирен, англичанин Годфри Нортон, путешествующий по делам крайне влиятельного семейства банкиров Ротшильдов, также находится в руках неизвестных – скорее всего, врагов.
   Для британской стороны ночь выдалась несладкая.
   Если бы Шерлок Холмс не пригрозил мне арестом, вынудив остаться с Ирен, я бы отправилась в Лондон вести собственное расследование. Теперь оставалось только злиться, что меня удерживают на периферии с женщинами, пока мужчины творят историю.
   – Еще бы! Но я не осмеливалась задавать прямые вопросы, как поступил бы любой журналист, ведь Нелл так внезапно исчезла посреди творившегося мракобесия. Когда я видела ее в последний раз, за ней гнался сумасшедший Джеймс Келли, а ты кричала ей, чтобы она уходила из пещеры. Думаешь, он ее настиг? И если так, почему это случилось так далеко от места, где находились мы? И почему Келли преследовал именно ее?
   Ирен обернулась, чтобы встретиться со мной взглядом, и я поняла, что ее внимание занимают вовсе не восхитительные фонтаны или мои скромные предположения, а нечто совсем другое.
   – Можно подумать, ты завидуешь Нелл, что именно она стала целью Потрошителя. И в самом деле: сейчас вместо Нелл вполне могла бы отсутствовать ты. Вполне могла бы.
   Не прозвучал ли в ее тихом безразличном замечании намек, что так было бы гораздо, гораздо лучше для всех, кто имеет отношение к этой истории?
   Не ей меня стыдить, только не ей. Больше со мной такой номер не пройдет.
   – Безусловно, в критических условиях я способна позаботиться о себе гораздо лучше Нелл. В конце концов, я смогла выжить в сумасшедшем доме, на фабрике с нечеловеческими условиями труда и в борделях на двух континентах.
   – Если только вопрос о самозащите еще актуален. – Она перевела взгляд на восходящие бурные потоки воды.
   – Нелл непременно жива!
   – Почему?
   – Иначе почему злодей не выставил ее тело на палубе корабля-панорамы, где, как можно догадаться, ее и похитили?
   – Возможно, она нужна ему для будущих… ритуалов.
   – Насколько я понимаю, хотя понимаю я слишком мало, участники ритуалов сами желали, чтобы их принесли в жертву. Вряд ли Нелл когда-либо придет такое в голову.
   – Люди, которые ее забрали, не собирались оставлять улик – вот единственное, что мы знаем наверняка, – произнесла она бесцветным голосом. – Им это не удалось. Нелл умудрилась отстегнуть свои нагрудные часы, и они упали там, где ее похитили. Благодаря этой зацепке Красный Томагавк заметил оставленные преступниками отпечатки и немедленно напал на их след.
   – Они уехали на той цыганской повозке, правильно?
   – На какой-то цыганской повозке. Там могли быть и другие, помимо той, которую мы видели ранее у костра.
   – «Которую мы видели»! В тот вечер я едва ли могла что-либо рассмотреть в такой толпе. Между тем наблюдение – моя работа, мой дар и дело всей жизни. Надо было поставить меня в первые ряды! Вдруг я углядела бы что-нибудь крайне важное?
   – Отдай я предпочтение тебе, рассердилась бы Нелл. Достаточно и того, что мы с тобой вдвоем отправились в морг.
   – Ой, да ради бога! Это глупое соперничество обошлось всем нам слишком дорого. Ты бы расстроилась гораздо меньше, если бы пропала всего-навсего одна из твоих… помощниц.
   – Хочешь сказать, твое исчезновение я восприняла бы менее серьезно, чем похищение Нелл?
   – Ты ведь знаешь, что я могу постоять за себя.
   – Нелл куда сильнее, чем ты думаешь.
   – Если только она еще жива. – Я не собиралась грубить, к тому же Ирен первая озвучила реальное положение дел. Но, видимо, правда бьет больнее, если ее приходится слышать от другого человека.
   – Ты права. Мы этого не знаем, – согласилась примадонна, поджав губы. – И все же я не могу не подозревать, что Нелл похитили с тем же умыслом, что и Годфри в другом конце Европы примерно в то же время. С какой именно целью – я не знаю, но собираюсь выяснить. И если обоих все же умыкнули с определенным намерением, можно надеяться, что их жизнь, а не смерть, является ключом к разгадке.
   Продолжать разговор после таких слов едва ли не опаснее, чем драться на дуэли. Мы обе замолчали, шествуя к арене, приготовленной для шоу «Дикий Запад».
   По дороге я поймала себя на том, что опять думаю о Шерлоке Холмсе. Он снискал репутацию гения дедукции, и теперь я задалась вопросом, куда именно он мог направиться. Очевидно, в Уайтчепел: он возвращается на место преступлений Потрошителя, вооружившись новой информацией, чтобы выявить, кто из десятков подозреваемых действительно мог оказаться убийцей. Напал ли он на след беглого индейца из шоу Буффало Билла «Дикий Запад»? Великий охотник и шоумен признал, что пара краснокожих отделилась от его труппы и осталась в Лондоне. Самым известным из них был Длинный Волк, но и еще один индеец, так сказать, бежал с корабля.
   Ирен, нужно отдать ей должное, первой выдвинула предположение: если краснокожий, попав в европейское общество, столкнулся с тысячами женщин и девушек, подавшихся в проститутки в обеих столицах, Лондоне и Париже, это могло склонить его к варварскому душегубству. Еще недавно индейцы этого племени – или их соседи – насиловали и сжигали жителей Запада, наносили им увечья. Что способна столь дикая душа сотворить с бедными белокожими женщинами, торгующими собой в лабиринтах улочек Уайтчепела?
   Оставалось лишь надеяться, что детектив успеет найти злодея. Шерлок Холмс в моих глазах выглядел англичанином до мозга костей: самодовольный, самоуверенный и склонный к бессовестной показухе. Забавно было наблюдать, как его хваленая логика дала трещину в присутствии прекрасной и яркой Ирен. Он даже признался при мне, что она единственная женщина, которой удалось его обхитрить.
   Хотя вообще-то я не могла понять, что он в ней нашел: ведь сейчас она совершенно убита горем и хватается за соломинку, полагаясь на доброту своих друзей и доверяясь охотникам-индейцам, забыв свое мужество. И при этом все мужчины преклоняют колени перед бедняжкой, понесшей тяжелую утрату, как придворные перед овдовевшей королевой Викторией!
   Здесь загадка не разрешится. Но хотя бы Шерлок Холмс удалился в Лондон, чтобы провести новое расследование в царстве ужаса Джека-потрошителя. Ох, вот бы сейчас оказаться в Англии!
   Как бы я хотела найти Джека-потрошителя раньше Холмса! «АМЕРИКАНКА ПРЕВЗОШЛА ЛУЧШЕГО ЕВРОПЕЙСКОГО СЫЩИКА». Да уж, какие заголовки появились бы у меня на родине, по ту сторону Атлантики!

   На огромном столе в шатре полковника Коди стоял обыкновенный фонарь; живой огонек играл отсветами пламени на светлых волосах охотника.
   Буффало Билл склонился над картой Англии – а вовсе не Дикого Запада.
   За ним вырисовывалась сгорбленная фигура Красного Томагавка, поражающая своей самобытностью: орлиный нос вызывал в памяти старинные портреты испанских аристократов, землистого цвета лицо огрубело, как дубленая кожа, а его удивительный наряд сочетал оленьи шкуры, перья и кости.
   Все это напоминало какую-нибудь литографию с изображением Индейских войн – разве что мы находились в центре ярмарки в самом цивилизованном городе мира. Когда я закончу все англо-французские дела в Париже и Лондоне и уеду из мест, лежащих на восток от великих Соединенных Штатов Америки, я собираюсь отправиться на запад, чтобы запечатлеть тамошние события. Хотя нынче на дворе стоит прогрессивный 1889 год и на настоящий момент захватывающие войны прошлого уже исчерпали себя и закончились.
   Итак, я снова восстановила в памяти жуткую сцену, невольными свидетелями которой мы четверо – люди, совершенно друг на друга не похожие, – стали прямо на территории праздника: кучка сумасшедших, в том числе и женщины, кричали и размахивали ножами, как будто исполняя военный танец индейцев, хотя сами наверняка были всего-навсего жалкими отпрысками полдюжины европейских стран. Без сомнения, европейцы гордятся тем, что давно оставили былую первобытную дикость, но эти умалишенные цыгане и отбросы общества обращают подобный снобизм в ложь.
   Трое остальных, помимо меня, очевидцев той кровавой сцены представляли собой странный союз Нового света и Старого. Галантный Уильям Ф. Коди, охотник с Дикого Запада, более известный под красочным псевдонимом Буффало Билл. Наряженный в цветастые одежды краснокожий Красный Томагавк, сохранивший яркие черты своих павших предков, суровых воинов с равнин: его имя и умение идти по следу – часть его гордого и жестокого наследия. И наконец, Ирен Адлер, уроженка Америки, покинувшая европейскую сцену примадонна, ставшая частным детективом для исключительных клиентов.
   Они держали совет, подобно древним воинам, не обращая внимания на неравенство между ними и на мое присутствие. Я стала замечать, что ведение записей, которым раньше часто занималась Нелл, по сути дела, превращает человека в невидимку.
   Я не возражала. Когда меня не замечают, работа приносит лучшие результаты. Но если я захочу обратного, меня будет невозможно не заметить.

   – Так вам удалось найти лошадь с искривленной подковой? – спросила Ирен у Красного Томагавка.
   В таком же тоне она могла бы обратиться к барону Ротшильду. Возможно, сейчас в ее голосе было даже больше уважения, потому что врожденные умения Красного Томагавка казались белому европейскому населению чем-то вроде магии, равно как и известная способность Шерлока Холмса читать смысл мельчайших знаков.
   Красный Томагавк что-то промычал в ответ, демонстрируя тем самым молчаливую натуру своего племени. Затем он ткнул пальцем в карту:
   – Отсюда. Дотуда. И туда. Лошадь с кривой подковой довезла их только до конца поселения. Потом повозка продолжила путь без нее.
   – Та самая цыганская повозка, на чей след ты напал ранее на территории выставки? – уточнил Буффало Билл.
   Красный Томагавк кивнул, отчего перья заколыхались.
   – Я шел по следу на восток, где встает солнце, до города Вердан.
   – До Вердана! Вы проделали весь этот путь пешком? – удивилась Ирен.
   Красный Томагавк посмотрел на нее:
   – Всех наших лошадей застрелили прямо под индейцами. Поэтому мы ходим.
   Она поняла, что речь идет о не очень давних злодеяниях, и продолжила:
   – Ваш внешний вид не привлек внимания?
   – Я был в пальто и шляпе; так ходил Длинный Волк в Лондоне. Очень странная одежда. Но когда выслеживаешь медведя, не помешает облачиться в медвежью шкуру.
   – Почему ты дошел только до Вердана? – задал вопрос Буффало Билл. Его не только ничуть не удивило, что Красный Томагавк совершил столь долгое путешествие пешком, но он еще и хотел знать, почему тот не пошел дальше. Будто можно запросто добраться своим ходом до Франкфурта, Праги, Вены или любого другого великого города за Верданом.
   Индеец опять указал на какое-то место на карте:
   – Больше не на повозке. Железная лошадь.
   Мне понравилось это выражение. Очень метко. Локомотив действительно сыграл роль троянского коня в истории индейцев – железная лошадь, пыхтя и выдыхая дым, пропахала дорогу через земли вождей, как гигантский плуг. С появлением железной дороги началось освоение индейских территорий, и лошади из плоти и крови стали не нужны. Как и буйволы. Как и сами краснокожие.
   – Они доехали на повозке до железнодорожной станции? – осведомилась Ирен.
   – Следы копыт теряются в отпечатках ботинок и на путях железной лошади.
   – Вы знаете, куда они отправились потом, Красный Томагавк? – спросила Ирен. В ее дрожащем голосе трепетала неприкрытая надежда – так искренне могут говорить только актрисы.
   – На восток, откуда приходит белый человек. Везде на востоке, где я был, все больше и больше белых людей. Нет краснокожих.
   – Да, но если продвинуться еще дальше на восток, – вставил Буффало Билл, – там будут желтые люди, миллионы желтокожих.
   – Я прошел достаточно далеко на восток и понял, что мне там не понравится. – Указательный палец Красного Томагавка опять нашел точку на карте. – Сюда отправилась повозка со всеми, кто на ней был. Лошадь вернулась тем же путем, что и Красный Томагавк. Я несколько раз видел ее следы, но когда я нашел повозку, в ней были только люди из темного племени, что вы зовете цыганами. Они могли что-нибудь знать о пещерных танцах, но мне бы они не ответили.
   – Они ответили вам в пещере, когда вы бросили свой боевой томагавк, – напомнила Ирен.
   Индеец ничего не сказал.
   – Это было смело, – отозвался Буффало Билл. – Лишь боевой клич американских индейцев смог оторвать этих дьявольских отродий от их грязных дел. Раздававшиеся посреди того ада пистолетные выстрелы звучали не страшнее тявканья собачонки.
   – Действительно, агенты Ротшильда пришли в такой ужас, что не могли ничего предпринять, – подтвердила Ирен. – Пришлось нам, американцам, остановить резню.
   Буффало Билл с ухмылкой кивнул:
   – Нет более суровых воинов, будь они пешком или на лошадях, чем американские индейцы. Вот почему я рад представлять их военное мастерство вниманию коронованных особ Европы. Здешние принцы и короли очень гордятся механизированными войсками с их забавными шлемами и униформой, на благородных скакунах с горячей кровью. Но индеец-шайен на молодом неоседланном американском пейнтхорсе[12] легко утрет им нос. Он даже меня превзошел.
   – Белый брат скакал достойно, – заключил Красный Томагавк. – Загнал нашего буйвола до смерти.
   Буффало Билл смущенно кашлянул:
   – Нам нужно было кормить поселение.
   – И эту железную лошадь.
   Полковник кивнул:
   – Зато сейчас мы превозносим индейцев с их лошадьми, с их мастерством наездников. Теперь мы можем сделать для оставшихся буйволов загон, как для коров, и собрать их в стада.
   – Индейцев – тоже в стада?
   Я ждала подобных слов от Красного Томагавка, который мог бы упрекнуть своего начальника и соотечественника. Но то был голос Ирен.
   – Послушайте, – ответил ей Буффало Билл, – если бы индейцы не жили в резервациях, они бы уже погибли. Многие краснокожие из моей труппы на родине оказались бы в неволе. Я сохраняю им свободу.
   – Свободу передвижения, – произнесла она, ведя пальцем по красным венам дорог на карте. – Куда же могла наша загадочная компания отправиться из Вердана? Не говорит ли поспешность их отъезда о том, что они держат путь в конкретное место и, возможно, везут с собой пленника?
   – Такое допустимо, – признал Буффало Билл. – Но куда они едут? Я не знаю. На юге – Италия, к северу – Германия. Возможно, они направляются в Берлин. Или на восток, как считает Красный Томагавк. Если они стремятся уехать подальше, то там самые просторные земли.
   – Мы знаем, что они жаждут крови, – сказала Ирен. – Но для чего им Нелл… О, эти загадки сведут меня с ума! Нельзя позволить себе сидеть в растерянности, когда мы должны идти по следу.
   – Вы думаете, что все это имеет отношение к убитым в Париже женщинам? – спросил охотник.
   Он с уважением относился к Красному Томагавку, когда дело касалось выслеживания, и не меньше преклонялся перед Ирен Адлер, если речь шла об убийствах.
   – И к убитым в Лондоне, – ответила она.
   Буффало Билл присвистнул от удивления:
   – Все это злодеяния сумасшедшего. Вы действительно верите, что один безумец или даже кучка умалишенных вроде тех, которых мы здесь видели, могут действовать так методично? Что ты скажешь, Красный Томагавк?
   По своему обыкновению, индеец сперва подумал, а уж потом вынес диагноз:
   – Это сумасшедшие люди. Они не на войне. Они не сражаются за свое племя. У них в крови огненная вода. Они же убивали своих скво? Нет смысла. Скво слишком ценные работники. Эти люди ранят и убивают без всякой причины. Не ради земли. Не для того, чтобы обратить в бегство белого человека, который поднимается десятками тысяч, подобно колосьям травы под копытами наших лошадей и буйволов. Те люди обезумели от огненной воды.
   – Это правда, – разделила его мнение Ирен, – алкоголь сыграл свою роль в этой вакханалии.
   Понятно, что слово «вакханалия» ничего не значило для Красного Томагавка.
   – А ты что думаешь, Пинк? – наконец обратилась она ко мне.
   Нелл была права: у Ирен имеется крайне раздражающая привычка рифмовать имя собеседника со стоящим перед ним словом[13].
   Поразительно, как быстро я, Нелли Блай, приноровилась к роли скромной компаньонки и секретаря Ирен, Нелл Хаксли. Я и дальше буду ее играть, пока это мне на руку. Но как только я перестану извлекать пользу из своего положения, я им покажу «Нелл Хаксли»!
   – Думаю, – начала я, – нам нужно лучше разобраться в том, что именно случилось в пещере в ту ночь.
   Тут подоспела неожиданная поддержка четверти нашей компании.
   – Невозможно выследить жертву, – рассудил Красный Томагавк, – не зная ее повадок. – Он посмотрел на Ирен; взгляд его был таким же спокойным и уверенным, как рука, держащая топор: – Она будет охотиться для вас, когда вы отправитесь на восток. – Вопрос индейца звучал как утверждение.
   – Она будет охотиться со мной, – поправила его Ирен, – а также с рыжебородым мужчиной.
   Индеец кивнул:
   – Он сам по себе, подобно разведчику. Он человек города, но в душе его – прерия.
   – У нас хватит места еще на одного, – заявила Ирен.
   Красный Томагавк перевел взгляд на своего работодателя:
   – У меня контракт, я остаюсь. Теперь я актер. Как и Сидящий Бык.
   Сомневаюсь, что во время представления зрители понимали, что Красный Томагавк и Сидящий Бык – легендарный вождь племени сиу, тоже выступающий в шоу «Дикий Запад», – всего лишь актеры гастролирующей труппы, связанные контрактом.

   Когда мы вернулись в отель, Ирен отшвырнула капор, словно это был терновый венец. Кончиками пальцев она пробежалась по волосам у висков, возможно, пытаясь утихомирить мигрень.
   – Вердан! Ты можешь поверить, что наша скромная компания заставила эту шайку маньяков убраться из Парижа? Там остался херес в графине?
   Она бросилась в кресло, скрестила ноги на пуфике и взяла портсигар и спички с круглого столика возле себя.
   Я щедро разлила херес в два огромных бокала. Какой-нибудь сомелье, наверное, возмутился бы подобной вольностью, но мы, две американки, наконец остались одни, и уж кто-кто, а Ирен Адлер лучше всех умела быть собой, как и изображать свою полную противоположность.
   – Благодарю. – Она одарила меня усталым, но удивленным взглядом. – Нелл никогда не поддержала бы мои порочные наклонности с такой готовностью.
   – В таком случае неудивительно, что ты решила сбежать от нее замуж. – Я поздно сообразила, что опять сморозила глупость. Ведь речь о людях, которых она потеряла, а я болтаю о них, будто они поживают лучше всех.
   – Да, муж у меня есть, и я намерена его сохранить. И Нелл тоже. Итак, – она выдохнула тончайшую струю дыма, – ты хочешь разобрать каждую чудовищную деталь того, с чем мы недавно столкнулись в пещере.
   Я расположилась в таком же кресле и потягивала херес, вызволив ступни из изысканных домашних туфель.
   – Да! Я видела женщину в морге; над телом висела на крючках ее одежда – будто нам одновременно показывали, как она выглядит обнаженной и одетой. Видела, как увечат грудь… и половые органы. А пещера показала мне, где творятся подобные ужасы.
   – Но до внутренних органов там не дошло. В том и дело.
   – Не дошло?
   – Джек-потрошитель, если можно так выразиться, настоящий… органист, а не просто шарманщик-попрошайка на углу, мимо которого пройдешь и не заметишь: Потрошитель принадлежит к новому отвратительному типу маньяков. Ему нравится возиться с кишечником и внутренними органами. Да, он отрез́ал грудь, уши и нос и уродовал лица, но его главное занятие заключалось в потрошении тел: он удалял матку, разматывал кишки, как римские шторы, и перемещал внутренности, будто производил перестановку мебели.
   – Вот почему драпировщик Джеймс Келли – главный подозреваемый? – Я не позволила ее резкой речи отпугнуть меня от разговоров на эту тему – уверена, именно того она и хотела.
   – Джеймс Келли, как говорим мы, люди театра, по типажу подходит на роль Джека-потрошителя. Он не в своем уме. Ненавидит женщин. И особенно ненавидит тех женщин, которые с ним водятся: в частности, свою жену, которую он считал и называл в лицо шлюхой и убил за то, что та имела несчастье выйти за него замуж. Он как раз только что был выпущен из сумасшедшего дома и находился в Лондоне, в Уайтчепеле, прошлой осенью во время убийств Потрошителя. После заключительной и самой страшной смерти – убийства Мэри Джейн Келли – он бежал в Париж. Здесь он участвовал в изготовлении эротической мебели для высококлассного парижского борделя, где затем случились новые убийства проституток с нанесением увечий. – Ирен особо не смотрела на меня, перечисляя эти жуткие факты, но теперь обратила на меня пристальный взгляд: – Ты никогда не рассказывала мне, Элизабет Джейн Кокрейн, как тебе удалось выдать себя за проститутку в борделях Лондона и Парижа. Мне кажется, твоя единственная беда в том, что ты жертва своих амбиций. Неужели ты ни перед чем не остановишься в погоне за ужасающими открытиями в области своего интереса?
   – Ты сейчас говоришь прямо как Нелл, хранительница нравов. Каким образом я делаю свою работу… и кто я, скромница или блудница, – тебя не касается.
   – Конечно, есть и золотая середина, – подхватила она, тонко улыбаясь. – Если она действительно существует, я уверена, ты ее нашла. Женщины уже сотни лет вынужденно обманывают мужчин, выдавая себя за девственниц. Однако я еще ни разу не слышала, что каким-то образом можно убедить мужчину в обратном.
   – Ты обвиняешь меня в том, что я девственница?
   – Можно и так сказать.
   – Вот уж воистину серьезное обвинение!
   – До чего же ты любишь переворачивать привычное положение дел вверх ногами. Когда-то мне тоже это нравилось. В прошлом.
   – В Лондоне притворяться было несложно, даже в бесцеремонном Ист-Энде. Проституция там вне закона, но высоколобые британцы смотрят на все сквозь пальцы через свои монокли.
   – Да, но здесь ты наверняка столкнулась с затруднениями. Проституция во Франции легализована, и ведется серьезная борьба с инфекциями. Как тебе удалось пройти осмотр? Ведь медицинское зеркало не врет – по крайней мере, о наличии девственной плевы. – Во взгляде ее читались сомнение и уважение одновременно. – К тому же подобные осмотры унизительны и неприятны.
   – В доме Джека Форда жизнь была не слаще. Я была готова на все, чтобы избежать такой участи. Гораздо унизительнее быть женой в Америке, чем проституткой в Париже.
   – Я замужем, и не скажу, что чувствую себя хоть сколько-нибудь униженной.
   – Ой, если послушать Нелл, Годфри – святой! Не могу дождаться встречи с этим мифическим созданием.
   – Искренне надеюсь, что мы действительно скоро его увидим!
   Щеки у меня зарделись от ее пылкости, но я заговорила, игнорируя особенность, породившую мое прозвище:
   – Погляди на себя: уж слишком ты стараешься оградить мисс Нелл от нелицеприятной правды жизни. Позволь рассказать тебе кое-что, чего она никогда бы не переварила. Нетронутый гимен – подтверждение невинности невесты, но для куртизанки это разовый трофей. Я не имела понятия, насколько дотошные в Париже осмотры, но… на всякий случай… я привела себя в порядок перед инспекцией.
   – Ты совершила дефлорацию, – понимающе кивнула Ирен. – Наверное, было больно. Ты подходишь к делу не менее серьезно, чем Красный Томагавк.
   – Спасибо. Теперь, когда я удовлетворила твое любопытство…
   – Не просто любопытство, Пинк. Это было бы низко. Ты ведь понимаешь, что информация крайне важна.
   – И знать, как именно я смогла выдать себя за уличную женщину, тоже крайне важно?
   – Мне нужно было разведать, на что ты готова пойти.
   – Теперь ты довольна?
   – Нет. Теперь я задаюсь вопросом, действительно ли тебе удалось сбежать от Джека Форда, хотя ты в этом и уверена.
   – Пусть он и не король Богемии, но на свой безумный лад он тоже тиран. Джеймс Келли мне его напоминает, – заметила я.
   – Джеймс Келли. Который уехал из города. «С цыганов душой кочевой»[14].
   – Ты правда думаешь, что он уехал с этой шайкой? И увез Нелл? Она ему приглянулась, еще когда наша троица и Шерлок Холмс прижали его к стене в той комнате.
   – Если только нож, приставленный к горлу, можно считать проявлением симпатии… – Примадонна нахмурилась, и я поняла, что задела ее за живое.
   Ей удалось выпытать у меня подробности моего маскарада, и она не ошиблась – это было унизительно, хотя я в этом никогда не признаюсь ни ей, ни кому-либо другому. Мои лучшие, самые значительные истории рождались, когда я подвергала себя тем унижениям, которые обычные люди вынуждены сносить каждый день. Впрочем, я вытворяла и более завораживающие трюки ради того, чтобы мой писательский псевдоним оставался на слуху у публики.
   – Он целенаправленно пошел за Нелл, – продолжила она нараспев, пускаясь по волнам своей памяти. – В пещере. Прямо за ней. Я призывала ее убежать. Ради ее безопасности. И когда она убегала… что произошло? Кого она встретила? Ее схватили – только одно это и ясно. Я не знаю, добрался ли до нее Джеймс Келли. Надеюсь, что нет.
   – Все-таки не получается представить Джека-потрошителя в компании цыган. Больше похоже на оперетту.
   – Никто не мог предугадать, что зверства, произошедшие в Лондоне, – часть… масштабного замысла. Или даже массового помешательства. На Потрошителя просто свалили все убийства. За его мрачным именем стоит целая нация подозреваемых, от низов до высших слоев общества, все равно что толпа самых разных фигур на палубе корабля-панорамы. Если Потрошитель – это один человек, у него есть шанс затеряться в этой толпе. Но если убийц несколько – «Потрошитель», как капля ядовитого дождя, может раствориться в грязной лужице человечества. Тем не менее мы выследили Келли, и то же самое сделал Шерлок Холмс. И если две такие разные группы сыщиков встречаются в одной точке, это что-нибудь да значит.
   – Значит лишь то, что Шерлок Холмс, как и остальное человечество, может ошибаться.
   Ирен слегка улыбнулась, услышав мой ответ:
   – Бедняга.
   – По-моему, это самодостаточное и высокомерное существо едва ли стоит жалеть.
   – Чрезвычайно умных людей часто считают всего-навсего высокомерными, но это ошибочное суждение. – Она глотнула хереса. – Я назвала его беднягой, потому что он живет рациональным мышлением, а сейчас взялся преследовать безрассудство. Он не должен был ввязываться в круговорот поисков Джека-потрошителя. – Она подперла щеку рукой: – Интересно, куда приведет его «Psychopathia Sexualis».
   – Она ему пригодится больше, чем бедной Нелл! Хотя именно у мисс Хаксли больше всего шансов встретить Потрошителя.
   – М-м… – только и сказала Ирен.
   – Не пойму, как ты можешь это выносить! В последний раз Нелл видели, когда за ней от места кровавой оргии гнался главный подозреваемый на роль Джека-потрошителя и возможный виновник недавних парижских убийств четырех женщин. Твой муж пропал черт знает где. А ты сидишь в номере парижского отеля и гадаешь, придется ли Шерлоку Холмсу по душе книжка Крафт-Эбинга!
   – Наши враги получили над нами преимущество, Пинк. Мы можем совершить рывок в любом направлении – от этого они только выиграют время и смогут уйти еще дальше. Прежде чем отправиться куда-либо, надо довести дела в Париже до конца, но в итоге мы действительно продвинемся вперед. Я уже сделала соответствующие запросы.
   – Но ты обратилась не к Ротшильдам.
   – Пока нет.
   – И не к принцу Уэльскому.
   – Он может помочь в других сферах, но пока это мне не нужно.
   – И не к полиции Парижа.
   – Собственно говоря, кое-что я у них узнала.
   – И не к мадам Саре.
   – Ни у одной другой женщины в Европе нет стольких бывших любовников. Посмотрим, придется ли нам прибегнуть к их помощи в ходе расследования.
   – А доверенный разведчик Буффало Билла, Красный Томагавк, зашел в тупик в Вердане.
   – Конец пути может оказаться началом, – произнесла она загадочно.
   – То есть, несмотря на все предложения помощи, ты согласилась лишь на то, чтобы тебя сопровождал Брэм Стокер, подозреваемый на роль Потрошителя, хотя его кандидатура притянута за уши, равно как и персона из королевской семьи.
   – Получается, так, – признала Ирен с улыбкой Моны Лизы на губах. – Я не пытаюсь вывести тебя из себя, Пинк, но терпение – это единственное, чего не хватает Джеку-потрошителю.
   – Я тоже нетерпелива! Но не делает же это меня Джеком-потрошителем!
   Ирен наклонила голову еще ниже, изучая меня, как любопытная пташка:
   – Потрошителем может оказаться и женщина. И эта интересная мысль вряд ли приходила в голову Шерлоку Холмсу.

Глава третья
Однажды в Лондоне

Шерлок Холмс (Артур Конан Дойл. Дьяволова нога[15])
Из записок доктора Джона Уотсона
   Телеграммы от моего друга Шерлока Холмса всегда были по существу: «Уотсон, если можете, срочно приходите на Бейкер-стрит. Если не можете, я все равно вас жду, чем раньше, тем лучше. Это дело жизненной важности, самое серьезное в моей практике».
   Моя замечательная жена Мэри давно привыкла к боевым призывам от Шерлока. Она лишь кивала, когда я сообщал ей о новом задании, и смотрела на карман моей тужурки, где, как она правильно подозревала, лежал мой армейский револьвер. Холмс не требовал, чтобы я носил оружие, но приобретенные за время военной службы инстинкты говорили мне, что лишним пистолет не будет. Чтобы вылечить тяжелую болезнь, нужны сильные лекарства – это известно каждому доктору.
   В отличие от прочих жен, Мэри никогда не возражала, если мой бывший сосед по квартире нуждался в моем присутствии. Будучи замужем за врачом, она привыкла, что меня вызывают неожиданно. К тому же она помнила, что нашим замужеством мы обязаны легендарным дедуктивным способностям моего друга и его храброму сердцу, которому не страшны опасности.
   Так что она лишь поправляла мне лацканы, в чем они на самом деле не нуждались, потуже затягивала связанный для меня шарф и с улыбкой целовала меня в щеку, провожая за дверь.
   Воздух весеннего вечера был пропитан сыростью, которая стоит в перерыве между дождями. Сквозь туман и смог улицы сияли, словно тщательно вылизанная шерстка черного кота.
   Я поймал кеб, и вскоре громкое цоканье копыт по мостовой уже раздавалось на Бейкер-стрит.
   Миссис Хадсон открыла дверь на мой стук; сияние газового рожка позади нее высветило ореол белоснежных волос.
   – Его нет дома, – сообщила она мне и повернулась к лестнице, чтобы провести меня наверх. Эта лестница была мне настолько знакомой, что ноги даже в кромешной темноте с точностью оценивали высоту и ширину ступеней.
   – Его не было здесь две недели, – проворчала наша домоправительница. – Уезжал в дальние края и, думаю, скоро уедет опять. Когда он вернулся, то все время сновал туда-сюда, как посыльный. – Она остановилась в пролете и повернулась ко мне: – Отказывается от еды. О, я приношу ему еду наверх, но если бы он хоть раз поклевал как птичка, я бы уже удивилась!
   – Думаю, он напал на след, – вставил я, впрочем зная, что беседа продолжится вне зависимости от того, буду я реагировать и задавать вопросы или же нет.
   – Этот человек держится исключительно на нервах и крепком табаке. – Миссис Хадсон покачала белой головой, будто стряхивая лавину невидимых упреков.
   К ее списку вредных привычек Шерлока я мог бы добавить еще парочку, хотя, строго говоря, семипроцентный раствор кокаина и игра – по моему мнению, совсем недурная – на скрипке служили моему другу единственным отдыхом.
   – Он слишком много работает. – Открывая дверь, миссис Хадсон будто прочла мои мысли: – А вы, доктор, без сомнения, изволите подкрепиться.
   Такой потребности я не испытывал, но мне не хотелось, подобно Холмсу, отвергать заботу добрейшей хозяйки.
   – У меня осталось немного холодного пирога с почками. Разумеется, мистер Холмс ужин пропустил. Но вы чувствуйте себя как дома.
   – Спасибо. – Я оторвался от изучения гостиной, чтобы отпустить добросердечную женщину назад, на кухню.
   Когда за ней закрылась дверь, я вздохнул с облегчением, на секунду поняв Шерлока Холмса в его пристрастии к уединению. Все здесь осталось таким же, как прежде. О, разумеется, не абсолютно все, но в целом картина почти не изменилась.
   Я подошел к камину и увидел персидскую туфлю. В ее загнутый нос был забит комок табака, пахнущий знакомо, по-старому. Но где же вторая туфля? Вот и появилась загадка.
   Сваленные в кучу на краю стола стеклянные колбы для химических опытов, казалось, подмигивали мне при свете лампы. Я уловил запах серы… хм-м, керосина, разумеется, и еще… имбиря?
   Я чувствовал себя актером, навестившим любимую сцену, обустроенную для пьесы, в которой он более не занят. Каждый предмет обстановки в комнате был мне близок, как старый друг, но в то же время я будто находился далеко от этих вещей, от этого места и даже, возможно, от роли, которую мне предстояло снова сыграть.
   Но, несмотря на свою отстраненность, я все же трепетал от страха сцены. «Дело жизненной важности, самое серьезное в моей практике». Выбрал ли Холмс эпитет «жизненной важности» потому, что он не только указывает на серьезность задачи, но имеет и дополнительный оттенок? Потому что речь идет о близости смерти и краха? Именно этого я и боялся. Шерлок всегда отличался точностью формулировок.
   Моя ладонь легла на шероховатую деревянную рукоятку пистолета, покоящегося у меня в кармане. Указательным пальцем я провел по холодной гладкой стали предохранителя. Придется ли мне воспользоваться оружием до заката?
   Услышав шум на лестнице, я подошел к двери. Хотя бы раз я не позволю Холмсу вырваться на авансцену и навязать мне роль зрителя: это и моя пьеса!
   Я открыл дверь…
   …и увидел старого раввина в длинном, некогда черном, а теперь выцветшем пальто и соответствующей шляпе: он возился с тростью, пытаясь поднять ее достаточно высоко, чтобы постучать в дверь, но на месте деревянного полотна оказалось мое лицо.
   – Что ж, Холмс, – пробубнил я, видимо вдохновленный вольностями, которые позволила себе миссис Хадсон, – не думаете же вы, что меня можно одурачить подобным маскарадом!
   – Одурачить вас, молодой человек? Мне это совершенно ни к чему. А вы, похоже, и сами удачно себя дурачите, не хуже многочисленных идиотов нашего времени. Это Бейкер-стрит, двести двадцать один «бэ»?
   – Да.
   – Тогда пустите же меня внутрь, мистер Холмс, раз уж я явился по вашему приглашению. Точнее, по приказу.
   – Я доктор Уотсон.
   – Признаюсь, я бы воспользовался услугами доктора: меня замучил ревматизм. Но, если мистер Холмс отсутствует, не стоило вызывать меня в такой промозглый вечер.
   – Он придет. – Я спохватился, что невольно попал в ловушку: Холмс абсолютно вжился в роль согбенного старца. – В смысле, вы придете.
   – Я вполне приду, если только вы отступите в сторону и позволите мне войти в комнату.
   В ответ на сказанное я так и сделал, благодаря чему смог незаметно изучить «посетителя» Холмса.
   Какая великолепная маскировка! Черная шляпа с высокой тульей, из-под которой у каждого уха свисает прядь кудрявых волос; сутулая спина и зажатые плечи; острые локти, шаркающая походка, подчеркнутая ритмичным стуком трости, – все было идеально.
   Я ждал, что, когда Холмс прошествует в комнату, он выпрямится и обратит на меня сверкающие глаза, но этого не произошло.
   – Проделать такой длинный путь – и впустую, – заметил старик; в его ровном тоне различался легкий акцент.
   Образу определенно не хватало дрожания в голосе – крошечная ошибка, на которую я с радостью укажу Холмсу, когда он наконец сбросит личину. Ему ни на секунду не удалось меня провести!
   Старик впечатал трость в ковер с такой силой, что я забеспокоился о душевном покое миссис Хадсон.
   В ответ на этот удар эхом раздался громкий топот за дверью: кто-то поднимался по лестнице, перескакивая через ступеньки.
   Я обернулся посмотреть, что за нетерпеливый гость так спешит сюда:
   – Холмс!
   Он остановился на входе в гостиную. Я много раз видел, как его худощавая высокая фигура минует дверной проем – будто ожившая картина, вышедшая из рамы. На нем были цилиндр и костюм скромного, но благородного кроя.
   – А, Уотсон! Вы уже познакомились с раввином Баршевичем, – молвил он. – Отлично. Прошу вас, присаживайтесь, – пригласил он старика, отвесив ему поклон. – И вы тоже, Уотсон. Но сначала закройте дверь, если вас не затруднит. Необходимо, чтобы нас не беспокоили.
   – Но миссис Хадсон…
   – Да-да, я с ней знаком.
   – Она несет сюда пирог с почками.
   – Пирог с почками? – переспросил детектив таким тоном, словно речь шла о человеческих органах. – Очень хорошо, мы потерпим. Жаль, я не держу никаких животных, которым можно было бы скормить всю эту еду. А теперь, раввин, мне нужна информация о Международном обществе обучения рабочих[16], которое собирается в доме номер сорок по Бернер-стрит. Убежден, что эмиссары барона Ротшильда рассказали вам, что меня интересует и чем я занимаюсь.
   – Агенты барона были крайне возбуждены и больше всего хотели поскорее отделаться от пыли Ист-Энда на своих щегольских ботинках. Мне сообщили лишь ваше имя и адрес, приказав зайти к вам.
   – Прошу прощения. Я только вернулся из-за границы и чрезвычайно хотел бы поскорее положить конец уайтчепелскому делу.
   – Если вы способны найти Джека-потрошителя и покончить с ним, большего я и не желаю, – произнес раввин сильным голосом, снова постукивая тростью по ковру.
   – Несомненно, новых бесчинств вы не ожидаете?
   – Этот монстр, кажется, растворился подобно туману, в котором он провернул свои мерзкие дела. Но подозрения, которые из-за его злодеяний пали на мой народ, никуда не делись.
   – Скажите мне, – сказал Холмс, вдруг подтянув ноги к подушке плетеного кресла и устроившись, как какой-нибудь свами[17], – та фраза: «Эти ивреи – это такие люди, что не будут обвиненными зазря», – что она для вас значит?
   – Бессмыслица. В Уайтчепеле постоянно пачкают стены подобными мерзостями, такое ребячество!
   – Вы думаете, эту надпись мелом сделали дети?
   – Я не про маленьких детей. – Старик приставил мозолистый указательный палец к виску: – Взрослые дети тоже любят глумиться и обзываться, а когда я прохожу мимо, в меня бросают мусором. Те, что поменьше, лишь повторяют подсмотренные действия старших, как мартышки. Нас, евреев, вечно в чем-нибудь обвиняют.
   – В таком случае, под подозрение попадают все, – вывел Холмс, – даже я.
   Последнее высказывание предвосхитило назревающие у раввина возражения.
   – Помимо евреев, – продолжал детектив, – в качестве кандидатов на роль Потрошителя также названы несколько русских и поляков.
   – Упоминались также гои, и даже сильные мира сего, – язвительно добавил раввин: эта идея доставляла ему какое-то особое удовольствие.
   – Даже те, кого считают сильными мира сего, – согласился Холмс, выразив тем самым презрение, с которым обыкновенно относился к таким общественным преимуществам, как богатство и положение.
   – Значит, никто не останется вне подозрения? – уточнил старик.
   – Никто. Никакая страна, народность, религия, ни даже женский или мужской пол не получают привилегий, справедливо это или нет.
   – Правильно ли я понимаю, молодой человек: вы пытаетесь убедить меня, что будете рассуждать справедливо?
   – Не просто справедливо. Я буду руководствоваться логикой.
   – Логика, – крякнул старец, – это единственное средство, к которому еще не прибегали, пытаясь разрешить уайтчепелские ужасы.

   Когда удалилась миссис Хадсон, совершив свое подношение, и раввин ушел, передав Холмсу необходимые сведения, мой друг обратил все свое внимание на меня:
   – Что, доктор Уотсон, по-прежнему живете в довольстве, набиваете живот и наслаждаетесь супружеской жизнью в своем Паддингтоне?
   Я с удивлением увидел, как сыщик уселся за круглый стол и начал уплетать пирог с почками, будто голодный моряк.
   – Очевидно, вы намереваетесь немедленно отучить меня от еды, мой дорогой Холмс.
   У него вырвался лающий смех, который больше походил на дань общественным приличиям, чем на выражение истинного веселья. Сыщик подвинул тарелку на мою сторону стола.
   – Угощайтесь, дружище. На улице прохладно и сыро не по сезону.
   Я присел, но к пирогу не притронулся:
   – Значит, экспедиция будет не из приятных.
   – Но, возможно, обернется наступательной атакой, – ухмыльнулся Холмс, плеснув токайского вина в тонкие бокалы.
   – Вы, видно, продвинулись в деле с того момента, как отправили мне телеграмму. Удалось что-нибудь узнать от раввина?
   – Я и впрямь добился некоторого успеха, если преодоление ползком от начала до конца самой зловонной канализации в Англии можно считать достижением.
   – Но не в этой же одежде?
   – Нет. После путешествия по туннелям мне пришлось явиться с докладом к моим патронам.
   Как обычно, Холмс ввернул словечко «патроны», которое могло указывать только на то, что себя он считает определенно выше их.
   Я не мог не разделять ироничного отношения друга к его положению. Мне не известен другой человек, умеющий так точно проникнуть в самую суть ситуации или характера. Опираясь на малейшие вещественные улики, Холмс мог вывести глобальные заключения о том, как добро и зло руководят человеческой душой. Это умение отстранило его от забот простых смертных, но в то же время позволило понять, чем живут определенные люди и как именно настигает их смерть. Он, словно умелый хирург, через кожу, хрящи, мускулы и кости, образующие панцирь повседневной жизни, проникал внутрь: в необыкновенные и сложные переплетения побуждений, страстей и семи смертных грехов, которые, подобно кровяным тельцам, движутся по нашим венам и нередко заставляют людей совершать преступления.
   – Ваши патроны, – повторил я, вернувшись на землю. – Конечно, вы не о полиции.
   – Точно не в этот раз! – хмыкнул он. Его беспокойные серые глаза буравили персидскую туфлю, покоящуюся на камине. Даже кот, выслеживающий мышь в норке в другом конце комнаты, не выглядел бы таким сосредоточенным.
   В следующую секунду Шерлок бросился на свою жертву, и скоро знакомый аромат табака затмил химические запахи, которые наполняли комнату ядовитой взвесью.
   Шахерезада обольщала, рассказывая тысячу и одну сказку и прикрываясь вуалями. Вуаль Холмса была соткана из дыма и придавала таинственности процессу раскрытия преступлений.
   – Полиция на этот раз работает грубее обычного, – пробурчал он с трубкой во рту. – Они оставили вокруг огромное количество отпечатков – вот это самое настоящее преступление.
   – Видимо, вопрос крайней важности, раз задействовано столько полицейских.
   – О, не сомневайтесь, – сказал он весело. – Такой беспрецедентной важности, что они не потрудились позвать меня. Но и ладно. Тут полицию опередили их «патроны». – Он вернулся на свое место перед тарелкой с крошками пирога и положил локти на стол. – И все же в одном полиции удалось меня обойти.
   – Вы признаете свою неудачу? – удивился я.
   Холмс пожал плечами:
   – Я, как вы знаете, умею проникать в самые злачные места Лондона. В опиумные притоны, логова воров, – я могу прикинуться отбросом общества и, сойдя за своего, спокойно перемещаться среди тамошней публики…
   – Здесь нечему завидовать, – перебил я с содроганием, поскольку прекрасно понимал, какие физические и духовные болезни процветают в подобных крысиных норах, живущих пороком и торговлей людьми.
   – …однако есть один вертеп греха, куда мне не так легко попасть.
   – Неужели!
   – Без сомнения, вы уже смекнули, о чем я говорю, Уотсон, учитывая ваш богатый опыт в тайных делах.
   – Ну, я… – На самом деле я вовсе не понимал, к чему ведет Холмс, и не спешил признавать наличие у себя опыта «в тайных делах», не зная, что он подразумевает.
   – Ну что же вы, в самом деле! Такому храброму, пышущему здоровьем красавцу, как вы, скромность не приличествует. В одной области вы гораздо искуснее меня, да и наверняка большинства мужчин. И я сейчас не имею в виду медицинскую практику.
   – Конечно, в области медицины я знаток, и потому немного разбираюсь в законах человеческой природы, как подобает любому врачу…
   Холмс прервал меня, подняв руку:
   – Отказываюсь слышать ваши сомнения на эту тему, Уотсон. Лично я уверен, что в вопросах, касающихся женщин, вы самый честный судья.
   – Женщин?! Так это дело имеет отношение к женщинам?
   – Именно. И к тому, как мужчины с ними обращаются. Насколько вы помните, эта тема всегда оставалась своего рода загадкой для меня. О, я прекрасно осведомлен о том, как устроен мир, я просто не могу понять, почему он так устроен. Впрочем, не то чтобы мне и хотелось.
   – Человек, которого не привлекает общество других людей, – мизантроп. Мужчина, который не находит пользы в общении с женщинами…
   – Женоненавистник, – закончил за меня детектив. – Я знаком с терминологией, Уотсон. И вовсе не уверен, что пренебрежение дамским обществом делает меня женоненавистником, когда я вижу, каким образом большинство мужчин использует своих подруг.
   Я отпил чудесного токайского вина, задумавшись над словами своего товарища. Хотя я нередко упрекал Холмса в его безразличии к тем, кого некоторые скромные писатели называют прекрасным полом, мы никогда в действительности не пытались выяснить, насколько велика бездна, разверзнувшаяся между мной, женатым человеком, и Холмсом – убежденным холостяком. Более того, хотя детектив не состоял в браке, он и не пользовался своей свободой, чтобы волочиться за женщинами, но вместо этого наслаждался одиночеством и вел почти монашеский образ жизни, словно принял целибат.
   Вот оно! Я уже использовал это слово раньше, пусть только наедине с собой, в отношении той особенности моего друга, которую я никогда не изучал. Целибат. Если бы Холмс был религиозен, это многое бы объяснило. Но он считал себя логиком и оставался столь же равнодушен к традиционной религии, как и к женскому полу. Аскетичный эстет, целомудренный представитель богемы, если такое противоречивое определение имеет право на существование. Впрочем, Холмс был единственным в своем роде, и это положение его более чем устраивало. Устраивало оно и меня – когда не раздражало.
   – Вы догадываетесь, – спросил негромко Холмс, – какое преступление я расследую?
   – Понятия не имею!
   – Дело Потрошителя.
   – Потрошителя?! Вы упомянули о нем в разговоре с раввином, но я подумал, что имя просто пришлось к случаю. В этой самой комнате вы клялись мне, что не участвуете в поисках уайтчепелского душегуба. «Это бессмысленная и жестокая бойня, Уотсон» – вот ваши точные слова. Я записывал. Кроме того, уже несколько месяцев не случалось убийств, напоминающих по почерку Потрошителя. Очевидно, с ним покончено.
   – Вроде бы, – ответил он загадочно из густого облака дыма.
   Я понял, что своей возмущенной речью попал в яблочко.
   – Мне пришлось держать вас в неведении, Уотсон. Прошлой осенью меня призвал к расследованию, хоть и поздно, человек, занимающий настолько высокое положение, что даже намек на его имя или пост был бы равносилен предательству, и каждый истинный англичанин скорее согласился бы на смертную казнь, нежели раскрыл информацию.
   – О! – воскликнул я, немедленно догадавшись, что он имеет в виду ее величество королеву. Иногда Холмс прибегал к рискованным, крайне прозрачным формулировкам именно в том случае, когда хотел запутать собеседника.
   – Я очень сожалел, что вынужден вас обманывать. Вы мой старый, безупречно верный друг и заслуживаете большего. Однако у вас есть привычка вести записи о расследованиях, и более того: вы стремитесь эти записи публиковать. Но теперь…
   – Полагаю, теперь мы со стариной Тоби заслужили маленькую сахарную косточку.
   Выглянув из-за чашки любимой черной глиняной трубки, Холмс смерил меня удивленным взглядом в ответ на мое упоминание о собаке-ищейке, которую он иногда использовал в расследованиях.
   – Не стоит обижаться, – мягко заметил он. – Если ранее это была государственная тайна, сейчас проблема приобрела международный характер.
   Теперь он поймал меня на крючок, как лосося в ледяной шотландской реке.
   – Международный?
   – Именно так, – пробормотал он в просмоленную трубку, под которую особенно любил поразмышлять. – Слушайте, Уотсон. Я рассчитываю на ваш опыт в данной области и полагаюсь на ваше милосердие. Отправляйтесь со мной в Уайтчепел и покажите, как подобное место видится джентльмену и как он производит выбор.
   – Джентльмен?
   – По крайней мере, достаточно добропорядочный человек. Не будете же вы утверждать, что за время пребывания в заграничных краях не испробовали на себе… местные развлечения.
   – Но ведь тогда я служил в армии, Холмс! И я не святой.
   – Именно поэтому ваши знания для меня сейчас особенно ценны. Я никогда не был в армии, и, хоть не стремлюсь к святости, меня не тянет и грешить. Я долгое время считал это преимуществом в служении своему призванию, но теперь нахожу, что в данном случае подобное обстоятельство только во вред.
   – Признавать свои слабые стороны – это так на вас непохоже.
   Холмс засмеялся в дыму, валящем из трубки:
   – В самом деле, положение несколько унизительное: воздержание, которое обыкновенно расценивается как признак высокой морали, встает преградой на пути расследования.
   Он, по своему обыкновению, внезапно вскочил, подошел к книжной полке и вернулся, неся в руках небольшую книгу, которую я видел впервые. Хотя его походка всегда отличалась уверенностью, сейчас детектив слегка запнулся, проходя мимо камина: взгляд его упал на какой-то предмет.
   Я тоже посмотрел на каминную полку: ее поверхность оставалась неизменной, как проклятые барханы Афганистана. Все вещи покоились на своих местах: складной нож, пригвоздивший к деревянной плоскости пачку писем, персидская туфля, кабинетный портрет погибшей авантюристки Ирен Адлер и на самом краю – забытая щепотка табака.
   – Вы читаете по-немецки, Уотсон?
   – С запинками. Сами понимаете, только медицинские книги. Хм, Ричард фон Крафт-Эбинг, – пробормотал я, глянув на название книги. – Я слышал о нем; правда, вокруг этого имени разразился скандал.
   – Превосходно! – Холмс устроился в плетеном кресле и принялся дымить как паровоз. – Поведайте мне о нем.
   – Крафт-Эбинг утверждает, что выделил целый класс преступников: он называет их «убийцами на почве похоти».
   – И что он под этим подразумевает?
   – То, что желание убивать у них связано с плотскими побуждениями.
   – И в чем отличие этих маньяков от тех, что движимы жадностью и жаждой мщения, или от совершающих злодеяния сумасшедших?
   Я внимательно изучал плотные страницы томика:
   – Не могу сказать. Я только слышал о нем, но работ его не читал.
   – И как же получилось, что новость об этом чрезвычайно полезном издании совершенно обошла меня стороной? – заметил Холмс несколько раздраженно. Тон его голоса был слегка выше обычного. Когда сыщик чувствовал, что на него не обратили должного внимания или, того хуже, принизили, его голос взлетал к высочайшим нотам.
   – Холмс, такие вещи по всему миру обычно обсуждаются исключительно тайком, в мужском кругу, в клубах и барах для джентльменов. Подобная информация не предназначена для широкой публики.
   – И для женщин.
   – Разумеется! Я бы собственноручно наказал того, кто подсунул бы подобное непотребство моей Мэри.
   – И тем не менее жертвами убийств на почве похоти чаще всего становятся именно женщины, и иногда дети, если верить Крафт-Эбингу. – Холмс мог многого не знать, но неизменно умел выделить главное.
   – Для начала нужно принять его теории за истину, а они подвергаются серьезным нападкам.
   – Галилея тоже распекали.
   – Не помню, чтобы вас хоть сколько-нибудь беспокоило вращение Солнца вокруг Земли или наоборот. Мы с вами уже спорили на эту тему.
   – Меня, как и прежде, ни на йоту не волнует скучный порядок небесных светил. – Холмс сопроводил свои слова презрительным взмахом длинной узкой кисти.
   Я впервые с удивлением заметил, что у него руки дирижера, которые говорят невероятно красноречиво, в то время как лицо его часто не отражает эмоций. Между тем мой друг продолжал:
   – Я просто-напросто указал на то, что кажется мне интереснее предмета сего издания: новые идеи часто решительно отвергают. Впрочем, подозреваю, что теории фон Крафт-Эбинга принесут мне и делу гораздо больше пользы, чем круги, которые небесные светила навернули за несчетные тысячи лет.
   Не сдержавшись, я рассерженно цокнул. У меня не укладывалось в голове, как детектив, настоящий ученый, исследующий через микроскоп мельчайшие частицы вещественных улик, может не придавать значения величественному ежедневному танцу планет и звезд, который виден невооруженным глазом.
   Холмс пожал плечами и одарил меня одной из своих редких очаровательных улыбок – обычно так он поступал в разговоре с нервными клиентами, но не со мной.
   – Я беспринципный человек, Уотсон, во всем, что никоим образом не касается непосредственно хода расследования. Однако я охотно узнаю новое. И похоже, этот Крафт-Эбинг в своей монографии, которую многие ненавидят, но все же жадно читают, описал целый класс Джеков-потрошителей.
   Я начал перелистывать страницы в поиске группы слов, которую смог бы с ходу перевести.
   – Как вы нашли эту книгу?
   – Мне ее подарили.
   Я ошеломленно взглянул на него. За свою работу Холмс получал оплату, иногда в виде весьма дорогих безделушек от богатых и титулованных персон, но никогда не брал ничего личного, вроде традиционных подарков.
   Его губы были сжаты так плотно, что, казалось, их и динамитом не разомкнуть, но я заметил, что он слегка улыбается. Самодовольно.
   – Итак, вы считаете, что эта странная книга поможет вам найти Потрошителя, который, по-видимому, еще в прошлом году закончил свою деятельность и исчез в тумане, из которого и явился.
   Глаза Холмса сузились – возможно, от зловонного дыма, который старая глиняная чашечка трубки извергала с мощью Везувия.
   – Это самый грязный след, по которому мне когда-либо приходилось идти, Уотсон, и я уже знаю, что пострадали достойные девушки. Я чувствую, как у меня вскипает кровь от возмущения. Даже насилие над непорядочными девушками выводит меня из себя. Ни один истинный англичанин не должен сносить того, во что превратился Уайтчепел – и до прихода Потрошителя, а тем более теперь. Я поймаю мерзавца. Возможно, мне придется иметь дело со столь низменными и темными материями, с которыми я еще никогда не сталкивался, а вы знаете, что мне выдалось встречаться лицом к лицу с немыслимой человеческой дикостью, с палачами, с заключенными, наркоманами и прочими отбросами общества. Но Потрошитель достиг нового уровня ужасов. Однако я сумею понять его кошмарную логику. Я сумею понять его самого. И я его поймаю. Вам хватит смелости составить мне компанию?
   – Конечно, Холмс. Я взял с собой старый армейский револьвер.
   Гений дедукции горько улыбнулся:
   – Против того, с чем мы встретимся, пули могут оказаться самым слабым оружием. Но я рад, что буду бороться не один.

Глава четвертая
Безжалостный Уайтчепел

Граф Джонатану Харкеру (Брэм Стокер. Дракула)[18]
Из записок доктора Джона Уотсона
   Перед тем как отправиться на наше малоприятное задание, Холмс переоделся в одну из своих пиджачных пар, какие все чаще можно было видеть на улицах Лондона, – этой американской моде, я уверен, не осмелился бы последовать ни уважаемый врач с Харли-стрит, ни даже некий скромный доктор из Паддингтона. Новая модель пиджака была лишена свойственных городскому платью украшений: шлиц и фалд. Таким образом, костюм походил на более скромную одежду, в которой посещают спортивные мероприятия, однако пошит он был из дымчатой черной шерсти хорошего качества, а не из трикотажа или парусины.
   – Говорят, Уотсон, что по утонувшим в нечистотах улочкам Уайтчепела неторопливо расхаживают уважаемые господа, хотя пока я видел там лишь мнимых джентльменов, донашивающих остатки прежней роскоши, подобно тому как их еще более несчастные собратья рядятся в бархатный берет.
   Двухколесный экипаж оставил нас там, где указал Холмс, – на углу Фэрклоу и Бернер-стрит. Союз этих названий заставил меня, отличающегося крепким телосложением, встрепенуться, поскольку они часто мелькали в газетах посреди историй о разных злодеяниях.
   – Вы подозреваете, что Потрошитель – джентльмен? – поинтересовался я тихо, чтобы меня не подслушали, и держа руки в карманах во избежание кражи.
   – Я? Нет. Но сейчас эта теория популярна среди мошенников с Флит-стрит, которые выдают себя за журналистов. Недостаточно, значит, того, что смертоносный монстр выслеживает своих жертв по переулкам, – он непременно должен быть привилегированным господином, занимающим высокий пост. Если бы я получал по фартингу, Уотсон, за каждую выдуманную историю, завязанную на действиях Джека-потрошителя, я бы… пожалуй, я бы смог позволить себе табак сортом получше.
   Я слегка откашлялся, вдохнув тлетворную смесь, которая наполняла искривленные полупустынные улицы вместо воздуха:
   – Зачем я вам нужен?
   – Вы никогда не бывали в Уайтчепеле?
   – Я женатый человек, Холмс!
   – Не всегда же вы были женаты, Уотсон.
   – Нет, но даже раньше я ни разу не осмелился отправиться сюда. Любого разумного человека отвратит риск подхватить заразу.
   – Мы ищем не разумного человека. – Холмс остановился под одним из газовых фонарей, которые по пальцам можно было пересчитать, чтобы осмотреть улицу. – Мы ведем охоту на того, кто упивается обратным. Но это не значит, что в другом месте он не может спать на шелковых простынях.
   – А как насчет писем Потрошителя?
   – Считаете, они от этого чудовища? Возможно. Но почему тогда они испещрены американизмами и неумелыми подражаниями произношению кокни[19]? – Он осмотрел слабо освещенную картину: вне обличающего круга газового света люди шли вразвалку, будто массовка в каком-нибудь современном представлении, изображающем урбанистический ад. – Я понимаю опиумного наркомана, Уотсон. Наркотики вызывают видения и создают иллюзии. Некоторое время боль ощущается как удовольствие. Но я не понимаю тех мужчин, которые приходят сюда в поисках именно такого обмана чувств, чтобы удовлетворить свои потребности или испытать наслаждение.
   Я проследил за его взглядом, который был устремлен на идущую заплетающимся шагом женщину по другую сторону дороги.
   Несчастное создание явно принадлежало к прослойке бездомных – людей с обочины, которые привыкли к жестокому обращению. Она обладала крупным телосложением, но во внешнем виде читались признаки плохого питания; лицо распухло от чрезмерного употребления алкоголя, – она напоминала женщину не больше чем подставка для дров в гостиной. На взгляд врача – ходячий комок болезней и гниения. Неудивительно, что таких женщин называют пропащими.
   – Зачем утруждаться и умерщвлять подобное печальное создание? – продолжал детектив. – И все-таки мужчины водятся с ними. Вы можете это объяснить?
   – Мужчины тоже зачастую бывают пьяны.
   – Я искренне благодарен за то, что бокал хорошего портвейна, который я могу изредка пропустить, не ввергает меня в такое состояние.
   Я указал головой на кучку оборванцев, которые стояли вдоль аллеи, облокотившись на фонарные столбы:
   – Большинство из этих мужчин – грубые чернорабочие. Работа у них муторная, грязная и гнусная – таковы же их порочные желания. Но, говорю вам, Холмс, в ту же игру еженощно играют в Вест-Энде – только в более симпатичных костюмах.
   – Похоже, я понимаю. Или даже могу быть уверен. Та же игра, говорите вы, Уотсон. Значит, человек с чистой игровой площадки может захотеть… испытать свои умения в… более опасном районе.
   – Это правда, Холмс. Убежденный гедонист ищет эмоций в их чистой форме. Психически больной аристократ может пожелать окунуться в худшую выгребную яму города.
   – Глядите, – перебил меня детектив. – То безобидное на вид обветшалое здание – опиумный притон, который… мне знаком. Ручаюсь, что все, кого можно найти внутри, потеряны для мира, Уотсон. Жизнь, протекающая на этих улицах, руководствуется другими законами. Если здесь кто-то умирает, никто не видит в этом ничего необычного. Где начало и конец Потрошителя? Я начинаю думать, что он бесконечен. Не человек, а… сама бесчеловечность.
   – Как можно найти и обличить бесчеловечность, Холмс?
   – Не знаю. Подозреваю, что этого еще никто никогда не делал. – Он остановился под другим фонарем, чтобы закурить трубку, и поздоровался с проходящим полисменом.
   – Вы были здесь раньше! – упрекнул я друга.
   – Я часто здесь бывал. Во многих обличиях, в том числе и в своем.
   – Ваша личность – не костюм, Холмс.
   – Разве нет? Однажды я стоял шагах в десяти от Потрошителя.
   – Вы видели его? – изумился я.
   – Я краем глаза заметил его тень. И пустился вслед за другой тенью, решив, что она скорее принадлежит убийце. – Он так яростно втянул воздух через глиняную трубку, что чашечка запылала ярко-красным цветом свежепролитой крови. – Я пошел по неверному пути. Я преследовал свидетеля, а не преступника. И оставил Потрошителя, позволив ему совершить свою кровавую работу.
   – Вы, Холмс?
   – Я, Уотсон. Мужчина, за которым я наблюдал, распекал женщину. Он повалил ее на землю, но, исходя из моего недавнего исследования окрестностей, тут это скорее обычное дело, чем исключение из правил. Я принял происходящее за рядовую уличную ссору. Когда я вернулся, она была еще теплая, но уже не дышала. Все, что я мог предпринять, – убраться из этого района, чтобы меня самого не сочли Потрошителем.
   – Боже правый, старина! Вы были так близко?
   – Я был слишком далеко, и никогда себе этого не прощу. Если мне когда-нибудь все же случится предстать перед апостолом Петром и он будет готов пустить меня во врата рая, я немедленно брошусь в противоположном направлении уже из-за одного того зла, которое я совершил в ту ночь, приняв неверное решение. Я не знал местных обычаев, Уотсон. Я чужестранец в чужой земле.
   – Охотно верю – когда вы цитируете Священное Писание.
   – Что я цитирую?
   – «Чужестранка в чужой земле» – это то, кем стала Руфь ради своей свекрови Наоми.
   – Я должен знать этих людей?
   – В общем, да. Начитанные люди должны.
   – Я прекрасно начитан, Уотсон, только я не изучал тех фолиантов, которые в наше время считаются основополагающими. На самом деле я настолько начитан, что даже знаком с работами Крафт-Эбинга. – Это был верх насмешливости, которую Холмс себе позволял. Он взглянул на меня, наклонив голову, как дрозд, ожидающий, пока какой-нибудь наивный червь не вылезет из земли на поверхность: – Вы думаете, что в работах этого автора найдется полезная информация относительно данного места?
   – Едва ли. Если вы хотите знать мое мнение, то он лишь предлагает кучку жутких баек.
   – Как хорошо вы сказали, Уотсон! Значит, вы считаете, что эти жуткие байки не заслуживают даже обсуждения?
   – Я готов обсудить их, дружище, как только мы выберемся из этого ужасного места. Я прекрасно представляю, как Потрошителю удалось незаметно шнырять по этим слабо освещенным переулкам и внезапно нападать на своих жертв, а затем исчезать, – если вы меня сюда привели, чтобы я это увидел.
   – Я привел вас сюда, чтобы вы увидели то, чего не смог увидеть я.
   – Здесь нет ничего, что скрылось бы от ваших глаз, – возразил я.
   – Возможно. Но буду вам премного обязан, если вы немного прогуляетесь среди здешних потерянных и проклятых душ. По возвращении на Бейкер-стрит мы можем выпить согревающего пунша и сравнить впечатления.
   – Одного пунша будет недостаточно, чтобы забыть эту вонь.
   – По крайней мере, этот район со всей его грязью останется далеко позади. Местные жители и того не могут себе позволить. Ага! – Он остановился, чтобы окинуть взглядом невзрачное четырехэтажное кирпичное здание перед нами. – Международное общество обучения рабочих! Где-то рядом с этим местом я потерял бдительность и погнался не за той дичью. Теперь мы к чему-то приближаемся.
   – Холмс, я уверен, любой мог бы так же ошибиться!
   – Но я-то не любой. Постойте со мной здесь, у дороги, и давайте критически разберем те кошмарные события. Было около часу ночи. Главная дверь в клуб, вон та, была закрыта, но ворота сбоку были распахнуты: они ведут через небольшой двор к задней двери, так что посетители могут приходить и уходить когда вздумается.
   – Это не подпольный клуб, Холмс?
   В тусклом свете я заметил блеснувшие лунным серпом в улыбке зубы.
   – Это не тайное непотребное заведение, Уотсон, если только вы не считаете социализм общественным злом. А сами участники заявили бы, что единственное их дело – борьба с изъянами общества. Да, так они говорят, и раввин подтвердил эту информацию, хотя, как вы сами слышали, он не особенно жалует молодых революционеров, что здесь собираются.
   – Мудрый человек.
   – Я думаю, клуб соответствует своему названию, хотя в запутанных вопросах веры, касающихся любой религии, я абсолютно несведущ. Так или иначе, в ту ночь я занял пост напротив клуба; разумеется, я был переодет.
   – Зачем?
   – Зачем? Затем, что некоторые из первых подозреваемых – евреи. А это центральное место, через которое пролегает их путь. И после двух убийств, особенно захвативших воображение общества, поскольку они выбивались из череды обычных здешних преступлений, я заметил, что в выборе дат нападений на Мэри Энн Николз и Энни Чэпмен прослеживается определенная логика. Мне показалось, что злодеем движет некая закономерность.
   – Вы пошли на поводу у опасной догадки, Холмс!
   – Я следовал собственной логике. – Он глубоко затянулся трубкой, прежде чем снова заговорить: – Я признаю, что есть несколько, пусть и немного, областей, в которых я как личность ограничен. И возможно, здесь они пересеклись – к моему большому разочарованию и к несчастью жертвы, Элизабет Страйд. Уверен, в списке грехов у апостола Петра разочарование стоит гораздо ниже, чем бессмысленная смерть. Какая удача, что я не верю в сказки о загробной жизни.
   Я не знал, что сказать. Мне случалось видеть Холмса пребывающим в растерянности, полностью захваченным охотой или торжествующим. Но я никогда не видел, чтобы гений дедукции проявлял смирение, и, подозреваю, сейчас он подошел к этому чувству ближе, чем когда бы то ни было.
   Детектив не отводил глаз от противоположной стороны улицы:
   – Ни одну из убитых в Уайтчепеле женщин до, во время или после тирании Потрошителя не видели со столькими мужчинами различной наружности, как Элизабет Страйд, сорокачетырехлетнюю потаскушку, у которой не хватало двух передних зубов. Я сам повстречал ее с одним из клиентов, хотя вряд ли стоит списывать со счетов и других мужчин, с которыми она общалась ранее, причем иногда, по словам свидетелей, достаточно тесно. Согласно свидетельским показаниям, она не скупилась на выражения теплых чувств по отношению к любовникам, что меня порядком удивляет. Возможно, вам удастся это объяснить.
   – Это игра, Холмс. Женщины притворяются, что мужчина им интересен, льстят ему и кокетничают. Но на самом деле им нужны лишь деньги, которые на ближайшие несколько часов облегчат им жизнь, и не важно, потратят они их на пиво или на койку в ночлежке. Обычно они настолько пьяны, что едва ли осознают, что творят. То же самое относится и к мужчинам.
   – Отличная реклама для подобных сделок, Уотсон. Даже в опиумном притоне мне случалось наблюдать более теплое взаимодействие между людьми.
   – В таких делах оба участника – темные, несчастные души, Холмс. Это известно всему миру. И тем не менее в крупных городах насчитываются десятки тысяч проституток и еще большее число их покровителей. Этот обычай стар как мир.
   – Неудивительно, что звезды, луны и планеты стараются держаться подальше от нашего земного шара. Давайте вернемся в вечер двадцать девятого сентября прошлого года, Уотсон. Где-то между семью и восемью часами Элизабет Страйд заработала полшиллинга за уборку. В планах у нее были другие, и более прибыльные операции: она одолжила щетку для одежды у цирюльника Чарльза Престона и оставила отрез бархата поденщице Катарине Лейн – двух своих друзей она встретила на углу Флауэр и Дин-стрит.
   Уже в одиннадцать часов вечера двое рабочих, входя в паб «Герб каменщика» на Сеттл-стрит, видели ее снаружи в обществе некоего мужчины. Их поразило, что пара обнимается и целуется в открытую. Мужчина был слишком благородного вида, чтобы позволить себе такое поведение: опрятная черная визитка и пальто, котелок, черные усы, ростом около пяти с половиной футов[20].
   Я кивнул: картина вырисовывалась ясная, как если бы я смотрел пьесу.
   – Рабочие не удержались, чтобы не поддразнить женщину. Они объявили, что ее спутник якобы вылитый Кожаный Фартук.
   – Кожаный Фартук! Боже милостивый, Холмс, это достаточно жуткая персона! Он был одним из первых подозреваемых в преступлениях Потрошителя.
   – Одним из первых и самых маловероятных, однако прессе хватило глупости обличить его как убийцу – в умении упускать истинных виновников журналисты даже инспекторам полиции фору дадут. Хотя в тот раз я и сам отличился в духе лучших умов Скотленд-Ярда, – заключил он с горечью.
   Великий сыщик и впрямь не мог простить себе досадный промах, в каких он столь часто упрекал официальных стражей порядка.
   – Тот человек действительно носил кожаный фартук, а когда его арестовали, обнаружилось, что он хранит дома несколько подозрительных ножей, не так ли? – уточнил я.
   – Вы правы, мой дорогой друг. Он работал сапожником – отсюда и фартук, и, вероятно, длинные ножи. Он грубо обращался с жрицами любви, тут не поспоришь, и к тому же был евреем. Хуже всего – его звали Джек. Джек Пицер. Он считался местным жупелом – о таком подозреваемом полиция и пресса могли только мечтать: «сумасшедший еврей», которого можно представить народу и вышестоящим чинам как виновника и чьим именем впору запугивать детей в колыбелях, – закончил Холмс почти презрительно.
   – Не буду отрицать, что я тоже ухватился бы за такое имя и использовал его в своей истории.
   – В вашей истории или моей? – уточнил сыщик ехидно.
   – Вашей… конечно. Все мои истории… ваши.
   – Хм-м-м, это не так лестно, как вы полагаете, Уотсон. Я настоятельно запрещаю вам выдумывать какую-либо «историю» на основе этого дела. Слишком ужасно было бы навсегда окрасить свое имя такой кровавой славой. Как бы то ни было, на Кожаного Фартука и так было потрачено чересчур много времени. Но вернемся в двадцать девятое сентября восемьдесят восьмого года. Незадолго до полуночи Мэттью Пэкер в передней своей квартиры дома номер сорок четыре по Бернер-стрит продал фрукты мужчине и женщине.
   – Это следующая дверь от места преступления, рядом с которым мы сейчас находимся!
   – В самую точку, Уотсон. Никто не ориентируется в уличных адресах лучше доктора, который часто отправляется на вызов среди ночи. Тут я должен отметить ваше явное превосходство над заурядными обонятельными способностями пса Тоби.
   Я знал, что если бы мне удалось разглядеть Холмса в свете керосиновой лампы, я увидел бы лукавые искорки в его глазах: он деликатно отплатил мне за сварливое недовольство, которое я недавно высказал на Бейкер-стрит.
   – Бедный старик Пэкер! – продолжил он. – Его показания ненадежны, как его старческие руки. Хоть он и узнал в женщине Долговязую Лиз и описал ее спутника как человека тридцати – тридцати пяти лет, смуглого мужчину среднего роста, это остается сомнительным свидетельством.
   Холмс сильно затянулся трубкой и, прежде чем снова заговорить, выдохнул столько дыма, что хватило бы для миниатюрного паровоза. Он повернулся и посмотрел вдаль.
   – Следующий свидетель – единственный, кто слышал слова будущей жертвы. То был Уильям Маршалл, другой рабочий: он стоял снаружи своего дома номер шестьдесят четыре по Бернер-стрит и заметил пару у соседней двери на улице. Он упомянул, что ни один из них не выглядел пьяным, но они вовсю целовались. Впрочем, подобное поведение привычно для этого района. Он указал, что мужчина – средних лет, полный, чисто выбритый, ростом немного повыше пяти с половиной футов, – произнес: «Болтай что угодно, только не молись», а затем проводил женщину к Датфилдс-Ярд. – Детектив кивнул на ворота через дорогу.
   – Звучит так, будто он знал ее, Холмс! Это явное предостережение, с незнакомцами так не разговаривают.
   – Очевидно, однако, что в Уайтчепеле все друг друга знают, раз волей-неволей то и дело целуются.
   – Было ли в этом мужчине что-нибудь необычное, помимо его солидного возраста? Другие подозреваемые были решительно младше тридцати пяти, а характеристика «средних лет», как мне видится, подразумевает человека лет сорока пяти или пятидесяти.
   – Да, этот мужчина представляется мне особенно интересным не только из-за своего загадочного замечания. Он был одет скромно, как клерк: визитка, темные брюки, форменная фуражка; ничего, что привлекало бы внимание, хотя морская фуражка выбивается из общей картины и отдает чем-то зловещим.
   – Вы так полагаете, старина?
   Он пожал плечами и опять припал к мундштуку. Мне показалось, что мое простодушное чутье только что себя оправдало, хотя я так и не понял, каким образом и относительно чего.
   – Однако, к сожалению, отсутствует описание лица этого человека: Уильяму Маршаллу не удалось его разглядеть – без сомнения, из-за жарких поцелуев.
   – Холмс, поцелуи в Уайтчепеле – все равно что рукопожатие в других частях Лондона. Это начало сделки, а не ее результат.
   – Мне остается только радоваться, что я сам избежал заключения подобных сделок. Время идет, и близится мое появление на сцене. Уже полпервого, и Долговязую Лиз Страйд до сих пор видят на улице, что озадачивает. Констебль Уильям Смит во время обхода замечает мужчину и женщину: они стояли почти там, Уотсон, откуда мы сейчас ведем наблюдение, напротив места, где через час будет обнаружено тело жертвы. Он узнал Страйд, и был первым, кто разглядел красный цветок на ее жакете.
   – И, надо полагать, с ней опять был какой-то другой мужчина.
   – Ха! – Если бы мы находились сейчас дома на Бейкер-стрит, Холмс взвился бы и начал расхаживать по комнате от возбуждения. – Пять футов семь дюймов[21], Уотсон! Двадцати восьми лет – обратите внимание на профессиональную точность свидетеля, – смуглое лицо и черные усы; одет в черную саржевую визитку, жесткую фетровую шляпу, белый воротничок и галстук.
   – Как элегантно, прямо денди!
   – И в руках у мужчины был газетный сверток размером восемнадцать на шесть и восемь дюймов.
   – Что ж, вряд ли он нес завернутую рыбу с картошкой.
   – Да, Уотсон, там был не ужин. Размер и форма упаковки скорее говорят о том, что в ней лежала коллекция ножей для проведения импровизированной уличной операции, вы не находите?
   – Пока не увидишь содержимого, трудно говорить с уверенностью. Внутри могла быть… кухонная утварь.
   – Ну разумеется, мужчине может до зарезу понадобиться приобрести кухонную утварь, чтобы под покровом ночи пронести ее по любовным закоулкам Уайтчепела. Интересно, что мимо этого дома примерно в то же самое время прошел местный житель Моррис Игл, но никого не заметил.
   Я задумался:
   – За зданием Международного общества обучения рабочих есть ворота. Пара могла нырнуть туда, чтобы заняться своими делами, едва констебль исчез из виду.
   Холмс одобрительно кивнул:
   – Именно этого я и ожидал от вашего живого ума: вы способны проникнуть в суть подобных вопросов, Уотсон. Однако в течение следующих нескольких минут, около тридцати пяти – сорока минут после полуночи, добросовестный молодой человек по имени Моррис Игл вернулся, проводив свою подругу до дома. Не могу передать вам, насколько меня обнадеживает, старина, что кто-то до сих пор провожает своих подруг до дома и этот обычай все еще можно наблюдать в Уайтчепеле! Итак, Игл обнаружил, что входная дверь в заведение закрыта ввиду позднего времени суток, и воспользовался боковыми воротами. Он прошел по переулку до конца, однако вновь никого не встретил на пути. Поэтому версию, что там скрылась ранее виденная пара, приходится отбросить, дружище.
   Я окинул взглядом улицу в обе стороны в поисках других уголков, где они могли бы укрыться.
   – Но, – начал снова Холмс, – мистер Игл признал, что было очень темно и он мог не заметить людей в переулке. В любом случае, – добавил он мимоходом, – я прибыл на место сразу после того, как прошел мистер Игл, поскольку я его в ту ночь не видел. И практически тогда же улица снова стала крайне оживленной. Я занял именно это место, стараясь быть как можно более незаметным, и увидел ту, чье тело совсем скоро опознают как труп Элизабет Страйд: она стояла у ворот Датфилдс-Ярда. Понятия не имею, как она туда попала. Ни малейшего! Пока я следил за Лиз, по улице к ней приблизился мужчина и остановился, заведя разговор. Причем он не является ни одним из описанных свидетелями мужчин, что развлекались со Страйд ранее!
   – И впрямь настоящая головоломка, Холмс.
   – И этот человек не был один. К ним сразу подошел еще кто-то. К черному жакету женщины был приколот красный цветок, что отметили и другие очевидцы. Я его видел. Здесь достаточно освещения, чтобы различить такие детали. После этого началось действие.
   Я увлекся рассказом Холмса. Тут, во мраке и сырости, под скудными лучами, которые пробивались сквозь окутавший уличный фонарь туман, я ощущал присутствие множества людей, которые прошли здесь в ту ночь восемь месяцев назад. Я чувствовал слабый запах плесени и кухонные миазмы из паба. Пятна на газетном свертке, в котором мужчина нес странной формы предметы, – были ли это следы жирной еды… или крови? У меня живое воображение, и, будучи врачом, я стараюсь его скрыть. Но как писателя меня будоражит любой намек на потрясающую историю! Впрочем, я осознаю, что Холмс особенно недолюбливает эту мою склонность, так что строго слежу за своими словами и действиями.
   Между тем мой друг продолжил повествование:
   – Последний мужчина был ростом в пять с половиной футов, лет тридцати, темноволосый, с бледной кожей и небольшими каштановыми усами. У него было полное, как луна, лицо, но широкие плечи, как у рабочего. Одет он был в темное пальто и брюки, на голове – кепи. Он хотел потащить Страйд по улице силой, но смог только развернуть и повалить на мостовую.
   Она… заблеяла, иначе не скажешь, Уотсон. Как агнец, ведомый на заклание. Раза три, негромко. Я не знал, как поступить в сложившейся ситуации. Если бы подобное происходило в любом другом месте, я тотчас же бросился бы девушке на помощь, но обычаи Уайтчепела были мне незнакомы, и я счел своим долгом наблюдать, не вынося никаких оценок, пока не приду к какому-либо заключению. Очевидно, там, где поцелуи с незнакомцами служат полновесной монетой, насилие также обычное дело. Крики «убивают!» не менее привычны для ночного Уайтчепела, чем «пошевеливайся!» на Роттен-Роу[22].
   Сомневаюсь, что наездники из высших слоев общества на Роттен-Роу позволили бы себе опуститься до подобного восклицания, но я закрыл глаза на язвительный юмор сыщика и продолжал слушать. Ночь выдалась тихой, но не столько в противоречие повествованию Холмса, сколько из своего рода уважения к его рассказу. Даже зная, чем закончится история, я следил за ее развитием с большим волнением.
   – Мужчина, который подошел к паре, вскоре перебежал улицу, чтобы не вмешиваться в конфликт. В результате он почти налетел на меня. Я как раз прикуривал трубку, но пришлось убрать ее в карман, когда он столь стремительно появился. Позже выяснилось, что это Израэль Шварц, и он в свою очередь описал полицейскому меня: по его словам, я почти шесть футов ростом, лет тридцати пяти, у меня светло-русые волосы, усы и бледная кожа. Он указал, что на мне были старая черная фетровая шляпа с широкими полями и черное пальто.
   – Это правда, Холмс?
   Он рассмеялся:
   – Израэль Шварц оказался отличным, обладающим точностью наблюдателем. Мне действительно тридцать пять лет. Я выше, чем он указал, но, разумеется, я заметно исказил свой рост, сгорбившись, – у меня свой способ маскировки. Я нарядился в вещи из своих запасов, добавив к образу усы и более светлые волосы. Широкополая шляпа помогла скрыть лицо, которое, как вы заметили, Шварц не смог описать.
   Как бы то ни было, человек, бросивший женщину на землю, ошарашил нас обоих, крикнув: «Липски!» в нашу сторону. Нужно знать историю Уайтчепела, чтобы понимать, какое негодование вызвал приток эмигрировавших сюда евреев, которые бежали от жестоких погромов, что в последние годы наблюдаются в России. Необычным словом «погром» называют древнюю склонность человечества к гонениям, убийствам и истреблению определенного рода людей под довольно нелепым предлогом. Несколько лет назад еврея по имени Израэль Липски признали виновным в убийстве христианки Мириам Энджел. Возможно ли найти для жертвы более говорящее имя – ангел, – которое столь явно взвывало бы к мести? Естественно, это событие раздуло пламя религиозной и расовой ненависти, так что любого еврея на улицах Уайтчепела могут обзывать именем помешанного душегуба Липски.
   Я понимающе кивнул, и мой друг снова заговорил:
   – По словам Израэля Шварца, он был уверен, что человек через дорогу окрестил его «Липски», чтобы предупредить своего сообщника, то есть меня, что мы на улице не одни. Полагаю, тот факт, что Шварца зовут так же, как и того злодея, только усилил страхи свидетеля.
   Внезапное столкновение со Шварцем заставило меня понять эпитет буквально. Я сразу задался вопросом: не сбежал ли Липски из-под ареста? Ведь он был бы идеальным кандидатом на роль Джека-потрошителя. Такое предположение не лишено оснований. Итак, когда Шварц бросился наутек, я пустился вдогонку.
   Я ухватился за единственный вывод из рассказа, за шокирующий факт, недавно открывшийся мне:
   – Вы сбежали с Бернер-стрит.
   Тяжелые веки Холмса сомкнулись при моих словах, будто благодаря этому случившееся в ту ночь переставало быть явным.
   – Я отсутствовал там недолго. Но все же достаточно. Шварц успел добраться до арки вокзала, прежде чем понял, что я больше не следую за ним.
   Тем временем, пока меня не было на месте, женщина по имени Фэнни Мортимер оказалась возле своего дома номер сорок шесть по Бернер-стрит, через две двери от места преступления, и сообщила, что в течение этого времени никто не входил в Датфилдс-Ярд.
   – Это невозможно, Холмс!
   – Все дело Потрошителя кажется немыслимым. И если вы считаете маловероятным, что Липски мог выбраться на свободу и появиться здесь в ночь двадцать девятого сентября, я расскажу вам в подробностях о другом осужденном, Джеймсе Келли, беглом безумце, который тоже является подозреваемым и всего две недели назад предстал главным обвиняемым в новой серии кошмарных убийств проституток во Франции. Я поведаю вам эту историю в другой раз, более подходящий. Сейчас меня беспокоит лишь то, что случилось на Бернер-стрит в ночь убийства Долговязой Лиз Страйд.
   Я согласно кивнул, и детектив продолжил:
   – Итак, Бернер-стрит, еще без пятнадцати минут час. Я возвращаюсь, оставив погоню за Израэлем Шварцем в расчете, что наблюдение за активной жизнью Бернер-стрит принесет больше результатов. К тому же я волновался за ту женщину.
   В этот самый момент портовый рабочий Джеймс Браун направлялся с поздним ужином домой. Он подметил на углу Фэрклоу-стрит и Бернер-стрит мужчину с женщиной, которые стояли около школы-интерната. Она повернулась лицом к своему спутнику и спиной к стене, а он, будучи ростом в пять футов семь дюймов, возвышался над ней. По имеющимся данным, он обладал плотным сложением и был облачен в длинное темное пальто. Браун слышал, что женщина сказала: «Нет, не сегодня. В другой раз». Позже, в морге, свидетель узнал в Страйд ту женщину с улицы.
   Я нахмурился:
   – До этого она уже была с человеком, рост которого предположительно составлял пять футов семь дюймов.
   – Да.
   – Разве возможно, что Элизабет Страйд повалили на землю у ворот в Датфилдс-Ярд, а через минуту уже прижимают к стене за углом, на Фэрклоу-стрит?
   – Это вы мне скажите, Уотсон. Насколько быстро проворачивают уличные сделки в Уайтчепеле?
   – Разговор может занять несколько минут или даже секунд. Что же случилось после?
   – Это загадка, Уотсон. Спустя пятнадцать минут Браун, находясь дома на Фэрклоу-стрит, услышал крики «полиция!» и «убивают!». Это совпадает с показаниями других свидетелей. В час ночи Луис Дымшитц…
   – Еще один еврей, Холмс.
   – Вот поэтому на них и падает подозрение; вдобавок сюда примешивается и наше извечное недоверие к инородцам. Однако вспомните: прямо напротив находится здание Международного общества обучения рабочих. Дымшитц, русский еврей и уличный продавец ювелирных изделий, также является управляющим этого клуба. Он въехал в Датфилдс-Ярд на повозке, запряженной пони. Трудолюбивая лошадка шарахнулась и заартачилась. Дымшитц заметил груду тряпок на земле. Он стал прощупывать дорогу хлыстом, затем наклонился и зажег спичку. Разумеется, это была Лиз Страйд.
   Торговец вошел в рабочий клуб, взбежал по лестнице и бросился искать свою жену: все ли с ней в порядке? И не она ли та пьяная или мертвая женщина, что лежит во дворе? Очевидно, он был слишком напуган, чтобы осмотреть тело, а может быть, почувствовал притаившуюся опасность. Позже он высказал полиции страшное предположение, что Потрошитель прятался в темноте всего в нескольких шагах от него и что преступник скрылся, пока сам Дымшитц был в клубе.
   И, боюсь, он не ошибался, Уотсон. Именно так я и поступил, – завершил свой рассказ сыщик.
   Я стоял с открытым ртом и не мог выдавить ни слова. Неужели эта экспедиция и подробное изложение событий являлись на самом деле извращенной исповедью, адресованной мне не как другу или врачу, а как преданному биографу?
   Неужели Шерлок Холмс только что признался мне, что он и есть Джек-потрошитель?

Глава пятая
Бесприютный госпиталь

Фрэнсис Марион Кроуфорд. Примечание к «Пражской ведьме» (1891)
Из дневника
   Однако достопримечательности, которые представляют интерес для иностранной журналистки, жаждущей достаточно сенсационных материалов, чтобы телеграфировать в Америку, встречаются реже. Я уже исследовала недра парижского морга, несколько подвалов, одну или две сети катакомб, видела результат насильственной смерти и свела знакомство с неистовством толпы, из-за которого некогда кровь аристократов окрасила мостовые Парижа в рубиново-алый цвет.
   На фоне такой экзотики поход в парижский госпиталь – занятие столь скучное, что и рассказывать нечего, но мне было крайне любопытно посмотреть, чем лечебница в Париже отличается от подобных учреждений на моей родной земле. И конечно, мне безумно хотелось увидеть женщину с отрезанной грудью.
   Теперь наконец я встречусь с непосредственной участницей, уцелевшей среди немыслимых событий, которые случились в потайной пещере глубоко под землей, непосредственно под электрическими огнями, извергающимися фонтанами и ногами тысяч прогуливающихся по Всемирной выставке посетителей.
   – Думаешь, эта женщина помнит о произошедшем достаточно, чтобы дать показания? – спросила я Ирен, пока мы готовились к выходу из номера отеля, а на улице сгущались сумерки. – И на каком языке она говорит? Полиция Парижа уже допрашивала ее? Почему они разрешают нам навестить ее?
   В первую очередь она ответила на мой последний вопрос:
   – Они не разрешают «нам» ее навестить. Они позволили прийти мне.
   При желании она умела подпустить ледяного педантизма в стиле Шерлока Холмса, хоть и не была англичанкой!
   Примадонна продолжила крепить шляпку поверх высокой прически с помощью трех огромных стальных булавок с черными бусинами на конце. Шпильки исчезали в локонах, подобно мечу в ножнах; видны были только их эфесы, сверкающие поверх волос. Во многом эти булавки напоминали мне свою хозяйку.
   Ирен продолжила отвечать на мои вопросы:
   – Она полька, как сказали полицейские; они также говорят, что не удалось добиться от нее ничего разумного.
   – Вероятно, они неразумно задавали вопросы.
   – Вполне возможно, Пинк. Либо пытались узнать слишком много, либо чересчур торопились, а может, вовсе спрашивали не о том. Надеюсь, – добавила она, все еще расправляясь со шквалом моих вопросов, – что воспоминания о кошмаре со временем сотрутся из памяти. Я чуть-чуть говорю по-польски. Когда-то я была примадонной в Императорской опере Варшавы. – Она посмотрела в зеркало на себя в шляпке, на лице ее не отразилось ни одной эмоции. – В те времена я выучила несколько слов, но дела это давние и далекие.
   – Это вряд ли поможет.
   Ирен повернулась и обратила на меня тот же безжизненный взгляд, которым ранее одарила зеркало. Я будто смотрела в глаза живому мертвецу.
   – У меня есть и другие умения, – сказала она, – которые я приобрела за время путешествий, и они могут принести большую пользу. Ты готова?
   Если уж на то пошло, я собралась еще раньше ее.
   Не знаю, случайно или намеренно, но со времени ужасающих событий, случившихся в пещере рядом с Сеной и окруженных досадной стеной молчания всех свидетелей, у моей – если можно так выразиться – наставницы произошли странные перемены в манере одеваться и в поведении в целом.
   В глубине шкафа оперная дива, привыкшая красоваться словно пава, отыскала простые невзрачные наряды, напоминающие расцветкой оперение воробья. В своем сегодняшнем платье в крупную шотландскую клетку светло-коричневого и угольного цветов с однотонным серым жакетом и такими же лацканами она могла бы сойти за квакера.
   Казалось, она пытается свыкнуться с отсутствием Нелл, примеряя на себя ее цветовую гамму. С другой стороны, примадонна, прирожденный хамелеон, запросто могла нарядиться в скромную одежду, чтобы не смущать запуганную иностранку провинциальных кровей. Никогда наверняка не скажешь, обусловлены ли поступки Ирен конкретной целью или исключительной уверенностью в себе. Несомненно, поэтому она и была столь успешным агентом частного сыска.
   – Я готова и жажду отправиться в путь, – произнесла я, вонзая сопротивляющиеся булавки в свою шляпку. – Должна ли я что-либо знать, до того как мы прибудем?
   – Я вижу, журналистов больше привлекают гипотезы, чем сухие факты.
   – Сначала идет гипотеза. Факт ее подтверждает. Чтобы узнать факты, я должна посмотреть на все своими глазами, – подчеркнула я.

   Я была совершенно довольна тем временем, которое провела в сумасшедшем доме: в результате получилась не только превосходнейшая газетная статья, но еще и моя первая книга – «Десять дней в сумасшедшем доме» под авторством Нелли Блай.
   Госпитали, по моему мнению, были немногим лучше психушек.
   Может быть, дело в рядах железных коек и грубой хлопчатобумажной ткани, из-за которой постельное белье походит на саван.
   Холодный бетонный пол; суровые стены без всяких прикрас; везде разит карболовой кислотой; окна наглухо заперты, будто удерживая внутри боль и страдание.
   Парижский госпиталь был полностью лишен волшебного французского духа, который помог бы скрасить тяготы болезни. Палата, где лежала нужная нам пациентка, была крайне скудно освещена и выглядела промозглым подземельем, где обитали тощие жалобщицы и расплывшиеся плакальщицы.
   Сестру-хозяйку в полосатом переднике, которая провела нас к кровати девушки, совершенно не интересовало, кто мы и зачем пришли. Радостная новость для нас, но достаточно пугающая для пациентов.
   Должна признать, что, хоть я и повидала в жизни пакостей, у меня мороз прошел по коже, когда мы приблизились к жалкой койке, на которой лежало еще более жалкое тело, чей профиль едва выступал над постельным бельем.
   В тусклом свете я старалась отвести взгляд от ее груди, но не могла. Грудная клетка казалась равномерно плоской. Но ей отрезали только одну грудь, разве нет? Неужели поверхностные знания Ирен в польском могут включать специфическое слово «грудь», которым не пользуются в обществе, если только речь не идет о курице или утке, хотя некоторые и тогда расценивают упоминание грудки как грубость?
   Наша проводница оставила лампу на голом столике, и на обшарпанные холодные стены упали наши великанские, искаженные тени. Ирен устремилась к постели девушки и взяла ее безжизненную руку в свои ладони, словно желая согреть холодную плоть.
   Примадонна начала тихо распевать вязкие славянские слоги. Я вовсе не уверена, что слова были польские. Может, я слышала мешанину славянских языков или какую-нибудь колыбельную, которую Ирен сочинила на ходу, но любые соображения меркли перед ее изумительным актерским даром. Из уст моей спутницы лилась невероятно мелодичная речь; трепещущим голосом она произносила фразы, полные такого сочувствия и печали, что только человек с каменным сердцем мог бы ей сопротивляться.
   Бледные ресницы, словно тени, лежали на обескровленных щеках девушки; затем она подняла веки. Бедняжка напоминала эскиз в пепельных тонах: волосы цвета блондового кружева[24] сливались со странно желтушной кожей. Она напоминала вырезанную из старого пергамента куклу: плоская, однотонная, почти бездыханная.
   Ирен, продолжая мурлыкать, ласково провела по волосам у виска девушки. На щеках больной проступил слабый освежающий румянец.
   Она тихо произнесла какое-то слово.
   Ирен приблизилась, чтобы расслышать.
   Когда пациентка повторила, я услышала: «Merci».
   Так она все-таки, пусть и немного, владеет французским!
   Теперь примадонна защебетала, смешивая французский с напевными славянскими наречиями. Она бросала пострадавшей свитую из разных языков веревку, чтобы вытянуть девочку из морских глубин полумертвого состояния.
   У меня появилась надежда, что мы действительно сможем здесь что-нибудь узнать.
   Ирен склонилась над несчастным созданием, нашептывая, нараспев читая свое многоязычное заклинание, как стихи. Когда она подалась вперед, я заметила, что ее золотой медальон на длинной цепочке качнулся и затем начал колебаться вперед-назад, как отвес в часах с маятником, – крохотное золотое солнце, сияющее мимолетным видением летнего зенита в мрачной больничной палате.
   Ирен глянула на меня:
   – Стул?
   Я окинула взглядом огромную голую комнату и обнаружила только один соответствующий предмет мебели: деревянный стул у двери, предназначавшийся для дежурной медсестры, которая, разумеется, сейчас отсутствовала. Пальцы у меня зудели от желания поскорее описать обстановку. Однажды мне попалась статья о запущенности парижских больниц, которая отражает халатность в лечебницах по всему миру…
   – Скорее! – прошептала Ирен, закидывая английское слово в европейское языковое ассорти, как сырой лук в томящийся буйабесс[25].
   Я подбежала к стулу, подняла его, хотя он оказался тяжелейшим, и приволокла к кровати.
   Ни один больной не повернул головы на убогой плоской подушке в ответ на мой революционный поступок. Единственный звук в палате производили мои ботинки, шаркая по каменному полу. Я поставила стул рядом с Ирен, и она величественно опустилась на него, будто это была софа с подушками.
   Руку девушки она сейчас удерживала в своей; пальцы второй устремились к золотой цепочке на шее и праздно покачивали медальон туда-сюда, в то время как голос вновь завел убаюкивающий мотив.
   Теперь лицо девушки явно горело жаром; лихорадочные алые пятна раскрасили впалые щеки, а голубые глаза заволокло чернотой, будто в центре распустился цветок зрачка.
   Ирен заговорила все так же ритмично. В ответ девушка выпалила цепочку невнятных звуков.
   Примадонна посмотрела на меня и не удивилась, заметив, что я уже извлекла из кармана юбки блокнот и карандаш.
   – Ее зовут Леска. Она из семьи моравских пастухов.
   Я занесла эту информацию в блокнот, изумившись, что Ирен уже удалось разузнать про семью.
   – Им пришлось отправиться на запад, потому что Австрия захватила их землю, – тихо сообщила мне примадонна в итоге еще одного продолжительного диалога. – На запад, за пределы Австрии. Городская жизнь оказалась тяжелее сельской. Они потеряли друг друга. Брат живет во Фрайбурге, он женился. Отец похоронен в Брегенце. Мать – в Дижоне. Оставшись одна, девушка в конце концов добралась до Парижа. Она работала прачкой.
   Ирен передавала мне разрозненные сведения, которые ей удалось вытянуть из Лески, между долгими взаимными обменами фраз на смешанном языке. Я подметила, что пациентка отвечает неторопливо, взгляд у нее пустой и направлен вверх, в какую-то точку над нашими головами.
   Мы будто брали интервью у мертвеца, или почти мертвеца. Я никогда ничего подобного не видела. В какой-то момент я уже не знала, проклинать мне Шерлока Холмса или благодарить за то, что он высокомерно вынудил меня остаться с Ирен.
   Однако я была слишком занята, фиксируя лакомые кусочки информации, которые она мне подкидывала, чтобы отвлекаться на посторонние размышления.
   Девушка бормотала – Ирен кивала в ответ. Голова примадонны двигалась вверх и вниз, как у куклы, а золотой медальон на груди все качался из стороны в сторону. Он оказывал странное усыпляющее действие, и мне приходилось часто моргать, чтобы сосредоточить внимание на конспектировании редких английских фраз, которые Ирен время от времени бросала мне через плечо. Казалось, девушка этих отрывистых замечаний в сторону не осознает.
   – Следующий шаг, – прошипела Ирен. – Она стала fille isolée и блуждала по улицам на свой страх и риск, ожидая клиентов.
   Девушка высвободилась из руки Ирен и сложила ладони, как для молитвы, – видимо, жест из детства, который она вспомнила в горе. Ее монотонный голос возвысился, невнятная речь стала четче. Она поминала какую-то Марию – возможно, так звали ее покойную мать.
   Я видела, как тяжела жизнь одиноких бедняжек, и, думаю, ни одна мать не желала бы подобной участи своей дочери. Но такова судьба уайтчепелских женщин: кто-то из них все еще вяз в этом болоте, некоторые нашли страшную смерть.
   – Спаситель, – сказала мне Ирен. – Святой человек, который говорит на разных языках. Грех может быть спасением.
   Я занесла это к себе в блокнот. Разговор пошел быстрее, Ирен обращалась попеременно то ко мне, то к ней. Грех может быть спасением? Может, это последняя соломинка перед смертной тенью.
   – О! Акт… священного совокупления… это спасение.
   Я перестала писать. Ни одна из известных мне религий не утверждала подобного. Любая вера достаточно твердо стоит на том, что внебрачное совокупление – один из самых быстрых и верных способов попасть в ад.
   – И тогда, – произнесла Ирен, – конец… кульминация и есть спасение, как говорит Господин.
   Я взяла это на карандаш, хотя, кажется, подобной околесицы свет не видывал.
   – Господь – это… любовь. – Ирен нагнулась к страдалице и начала задавать вопросы, будто пытаясь уяснить значение каждого слова запутанной сентенции. Затем она бросила мне: – Страсть. Вспомни Крафт-Эбинга, Пинк. Убийства на почве похоти. – Она склонилась еще ниже, будто пытаясь схватить звуки, едва они слетают с губ пациентки: – Так, непристойность… нет, вожделение.
   Господь есть любовь. Страсть? Вожделение? У меня рука не поворачивалась записать последние слова, хотя я никогда не была особенно верующей.
   Наверняка девушке дали настойку опия или другой наркотик. Я конспектирую наркоманский бред, а Ирен преподносит мне его с такой торжественностью, словно это золотая руда. Интересно, кто из нас двоих более сумасшедший.
   Примадонна прижала руку ко лбу, будто у нее в голове тоже не укладывались противоречащие друг другу высказывания:
   – Должно быть, заглаживание вины. – Она кивнула и оглянулась на меня, подняв палец, чтобы я записала: – Боль. Отрицание.
   Девушка продолжала бормотать, но Ирен вдруг умолкла. Она осела на стуле, совершенно вымотавшись.
   Леска лежала на пепельного цвета простынях, глаза ее нездорово сверкали, губы двигались, но с них не слетало ни слова, будто она беззвучно читала католическую молитву по четкам. Наконец ее голос затих; похоже, она заснула, хотя глаза ее были открыты – пугающее зрелище.
   Ирен встрепенулась и выпрямилась. Посмотрела на меня в последний раз.
   – Жертвоприношение, – провозгласила она.
   Затем снова склонилась над девушкой, которая была почти без сознания. Голос примадонны опять стал низким и глубоким. Иностранные слова полились невиданным ручейком по забытой Богом земле. Снова колыбельная, мягкий, убаюкивающий рефрен. Под конец примадонна повторяла шепотом одно и то же слово, которое перешло в английское: «Спи. Спи. Спи».
   Я почувствовала, что тоже нуждаюсь в восстанавливающем силы отдыхе: от холода у меня одеревенели пальцы, а сознание онемело от чего-то иного, возможно от холода духовного ввиду всего, что мне пришлось услышать. Хотя я не религиозна и даже не суеверна, как и заявляю всем вокруг.
   – Спи, – выдохнула Ирен, уронив голову на руку.
   Ее глаза превратились в темные колодцы печали, и я поняла, что она давала совет не только пострадавшей девушке, но и себе, сомневаясь, однако, что пожелание или приказ уснуть поможет хотя бы одной из них.

Глава шестая
Потрошитель возвращается

Сержант городской полиции Стивен Уайт (1888)
Из записок доктора Джона Уотсона
   Сыщик уставился через дорогу на ворота в тот самый двор:
   – Потому что это я нашел тело, Уотсон. Завершив пустую погоню за Израэлем Шварцем, я вернулся сюда. На улице не было ни души. После оживления, которое я наблюдал здесь полчаса назад, это обстоятельство казалось странным.
   В тот же момент мне стало ясно, что, к сожалению, я взял ложный след. Женщина, вокруг которой развивались той ночью все события, пропала. Испарилась. Конечно, сначала я прошел к воротам, у которых видел ее в последний раз с одним из… кавалеров.
   – Насколько я помню, Элизабет Страйд стала третьей жертвой Джека-потрошителя и ее тело оказалось не так основательно изувечено.
   Холмс уклонился от прямого ответа, продолжая свое повествование:
   – Мне не хватало освещения и времени, чтобы как следует осмотреть ее. Она лежала на боку, ноги были подтянуты к груди, рука покоилась сверху, как у спящей. Одежда была в порядке, но руки и запястья были в крови, а горло перерезано. В левой руке она сжимала пакет леденцов, которые курильщики используют для освежения дыхания. Красный цветок, приколотый к жакету, напоминал случайное пятно крови, но, кроме разреза на шее, других ран у нее не было.
   – Значит, вам все-таки хватило времени, чтобы оценить ее состояние?
   – Едва ли. Тело еще не остыло, и кровь до сих пор струилась, когда я услышал, что ворота открываются, – тогда я спрятался в темном закутке близ задней двери в клуб. Все было в точности так, как Дымшитц позже изложил полиции, за исключением того, что я тоже покинул двор, как только он ушел. Я вернулся на по-прежнему пустынную улицу и был уже далеко, когда очевидец привел на место преступления других людей и они заголосили о кровавом убийстве.
   – Должен сказать, Холмс, я возмущен. Понимаю, что вам необходимо держать в тайне имя людей, которые поручили вам дело Потрошителя, и, разумеется, я готов уважать это обстоятельство. Однако я не вижу причины, по которой вы не разрешили мне сопровождать вас, как я много раз делал во время других опасных миссий. Будь я тогда рядом, я бы обследовал тело как врач. Как врач, который знаком с вашими методами точного анализа. Я мог бы помочь!
   – Вы бы не спасли ее, мой дорогой друг.
   – Я мог остаться, пока вы преследовали Шварца. Вдруг я заметил бы что-нибудь и не позволил злодею завершить в тот раз свое черное дело.
   – Ах, Уотсон, исходя из своего опыта, могу сказать вам, что гипотетические рассуждения «если бы да кабы» – пустая игра воображения, абсолютно противоположная неумолимой логике, которой я руководствуюсь. И причиной вашего отсутствия в ту ночь стала как раз ваша профессия.
   – Но… – начал я, чувствуя, что рискую опуститься до бессвязной возмущенной речи, что в обсуждении всегда подрывает позицию говорящего.
   Однако тут же я замолчал, поскольку на меня лавиной обрушился истинный смысл слов детектива. Профессия. Способ, каким Джек-потрошитель расчленял тела, мог указывать на медицинские навыки. Любой доктор, появившийся в Уайтчепеле прошлой осенью, рисковал быть обвиненным в деяниях маньяка.
   Мой друг Шерлок Холмс старался защитить меня, даже гуляя по одним и тем же улицам с Потрошителем и его жертвами.
   – Я бы все равно отправился с вами, – пробормотал я брюзгливо, пытаясь скрыть замешательство.
   – Я знаю, дружище, но той женщине было не помочь.
   Теперь и я впился взглядом в закрытые ворота, представляя, как свежая кровь бедняжки сворачивается на мостовой, пока сама она умирает в полном одиночестве.
   – После того как ей перерезали горло, она мало что чувствовала, – отметил я больше для своего успокоения, нежели вдобавок к картине смерти. Человек, обученный облегчать и спасать жизнь, может бесконечно размышлять о разуме, способном эту жизнь оборвать одним-двумя дикими взмахами лезвия по горлу. Сделать свое дело, произведя всего один чистый разрез, очень нелегко, но, как я помню, с Элизабет Страйд все получилось именно так. Тут нужна была неистовая ярость. Или мастерство.
   – Вы хотите войти в здание, не так ли, Холмс? – поинтересовался я, возвращаясь в настоящее и вспоминая, зачем мы оказались здесь снова, на сей раз вдвоем, проводя запоздалое расследование.
   – Нет, Уотсон, я хочу попасть в подвал клуба. Если только вы не горите желанием делать подкоп, предлагаю воспользоваться более прямым и удобным путем.
   Здание даже не нуждалось в табличке, возвещающей, что здесь собирается Международное общество обучения рабочих: пока мы изучали улицу, я заметил отдельных трудяг и людей еврейской внешности, которые исчезали в непримечательном портале.
   Хотя я посетил слишком много стран, чтобы вменять человеку в вину его вероисповедание или расовую принадлежность, у меня возникли опасения, что тут все может быть наоборот. Евреев Уайтчепела слишком часто выставляли козлами отпущения в языческих распутствах, учиненных в бедных кварталах.
   – Мы одеты неподходящим образом, – подметил я.
   – Имя раввина откроет нам любые двери. К тому же в подходящем костюме я смогу проникнуть сюда в любое время. Но мне хотелось бы, чтобы вы тоже посмотрели на это место и его обитателей.
   Итак, мы преодолели несколько ступенек, чтобы попасть на первый этаж сектантского клуба. Оправдывая мои ожидания по поводу ассоциации рабочих, ее участники оказались вполне серьезными, если не высокообразованными людьми.
   Все эрудированные англичане знали об общественных волнениях среди людей из более бедных слоев. Никто не стал бы спорить, что скученность населения и уровень разврата в Уайтчепеле не просто невыносимы сами по себе, но и помешали остановить нападения Джека-потрошителя.
   Район превратился в сточную яму, куда стекались отбросы Британских островов и Восточной Европы. Исторические катаклизмы породили многочисленные бестолковые толпы бывших крестьян, которые наводнили большие города и продолжают прибывать бесконечным потоком. Погромы в России поставили евреев перед выбором: жизнь или бегство. Поляки спасались от перемен, которые привнесли те же восточные захватчики, что терзали приграничные земли в течение многих веков. По иронии судьбы беженцы стеклись в восточную часть Лондона, Ист-Энд. Чужеземцы были людьми бедными, мало кто из них говорил по-английски, и они обладали скудными навыками.
   Все они камнями опустились на дно в самых скверных районах нашего великого города и смешались, хоть и не без проблем, с местными бедолагами. Английская беднота состояла из множества фермеров, вытесненных из процветающих районов страны в городские канавы, столетиями отравлявшие нашу столицу; тут же обитали и бездомные женщины, которые не знали иной торговли, кроме как своим телом.
   – Вот это да, Холмс, – усмехнулся я, когда мы начали нашу запланированную вылазку и переходили улицу. – Известно, что вы человек богемы, но я не знал, что вы еще и социалист.
   – Я ни то ни другое, Уотсон, – всего-навсего наблюдатель по призванию и профессии. У меня нет политических убеждений, мне единственно интересно, как волнения в стране могут влиять на уровень преступности.
   – Многие придерживаются мнения, что Джек-потрошитель – иностранец, поскольку англичанин не способен убивать женщин столь бесчеловечно.
   – Французы в Париже думают про свой народ то же самое, – пробормотал он.
   – В Париже? Значит, вы ездили туда? Говорите, они подозревают, что Джек-потрошитель переместился в столицу Франции?
   – Серии жестоких убийств случаются повсеместно, старина. Редкие из них описаны достаточно детально и имеют определенные признаки, которые помогли бы установить, один человек или дюжина совершили преступления. Всегда предполагается, что злодеяния, совершаемые сумасшедшими, слишком зверские и нелогичные, в силу чего выбиваются из общего ряда… пока безумец не атакует снова. Они никогда не пытаются следовать алгоритму – закономерность не прослеживается.
   – А в Париже проявились особенности Потрошителя?
   – Некоторые, – сухо ответил Холмс.
   Постучав в дверь, сыщик назвал имя раввина и скоро смог убедить угрюмого бородатого малого поговорить с нами, хотя мы по всей очевидности не принадлежали ни к одной разновидности рабочих.
   – Я ищу человека, – начал мой друг.
   – Все мы здесь люди, – получил он короткий ответ; парень говорил с акцентом, но речь была ясная.
   – Этот мужчина скорее всего являлся посетителем, как мы.
   – Тогда он – исключение.
   – На это я и рассчитывал, – продолжил Холмс. – Надеюсь, исключение достаточно заметное, чтобы вы его запомнили. Полагаю, вы с Украины. Похоже, путешествие обошлось вам очень дорого и вы потеряли сестру; нет, прошу прощения, брата. Без сомнения, вам сложно было устроиться конюхом на постоялый двор, поскольку в городе проживает множество ирландцев, которые естественным образом подходят для подобной работы и к тому же жадны до дела. Не могу вас винить: вы ищете лучшей жизни и для этого объединяетесь с людьми, попавшими в схожую ситуацию. Конечно, вам очень идут на пользу уроки английского, которые вы берете, и уровень владения столь сложным языком заслуживает похвалы. И наконец, скоро сюда приедет ваша мать.
   – Кто вы? Какой-нибудь цыган-прорицатель?
   – Увы, нет. В своей работе мне, несомненно, могло бы помочь предвидение, но я считаю должным опираться на факты. Я консультирующий детектив.
   Проницательные глаза бородача потемнели; он размышлял.
   – И как вы обнаружили это обо мне? – наконец спросил он.
   Холмс слегка улыбнулся, услышав неуклюжую конструкцию, которая выдавала терпимый, но не идеальный английский собеседника:
   – Я, как и вы, занимаюсь изучением, только я анализирую мелочи, составляющие внешний вид, а не части предложения. За мгновение я заметил схожесть вашего лица с тем, что изображено на крошечной фотографии, которую вы носите на брелоке часов. В тот момент брелок качнулся, иначе я никогда не совершил бы столь грубой ошибки, приняв вашего брата за сестру, даже если бы увидел снимок мельком. Что касается вашего происхождения, я также изучаю акценты английской речи. Исходя из положения языка преимущественно в нижней челюсти, ваш говор берет начало на восточном берегу Волги. Помимо этого, я заметил носовой платок, который выглядывает из левого внутреннего нагрудного кармана. Он вышит в русском стиле. Признаюсь, здесь я на долю секунды засомневался. Подобному рукоделию обычно посвящают себя молодые девушки, готовящие приданое, либо же женщины в возрасте, занимающие свободное время наилучшим возможным образом. Однако дань уважения покойному брату вы уже отдаете, нося его фотографию на брелоке, в то время как носовой платок лежит ближе к сердцу. Я понял, что он от вашей матери, приезда которой вы ожидаете в скором времени ввиду того, что потеряли брата. Что до вашей профессии: у тех, кто работает с лошадьми, обычно имеются мозоли в определенных местах – например, между фалангами большого и указательного пальцев, – которые говорят о постоянном трении рук о вожжи.
   Мужчина убрал носовой платок глубже в карман и коснулся пальцами портрета брата. Маловероятно, что ему понравилась бесцеремонность, с которой Холмс проник в его семейные дела, но он не мог отказать моему другу в правоте.
   – Какого человека вы ищете? – спросил он.
   – Средних лет, может, под пятьдесят. Не очень высокий, но крепко сложенный. Одет скромно, как клерк, однако носит форменную фуражку, думаю, чтобы скрыть проплешины. Он мог интересоваться жильем несколько месяцев назад, скажем прошлым летом.
   Для Холмса выдавать длинные перечни особенностей было вполне обычным делом. Он изумил меня тем, что не упомянул об осенних ужасах и обратился ко временам, когда в Уайтчепеле царило спокойствие, рядовым образом прерываемое кражами, мятежами и убийствами в порыве страсти. Я также узнал метод, которым детектив обезоружил меня в нашу первую встречу в Новый, 1881 год: он изложил мою личную историю, будто как раз перед знакомством со мной прочел нашу семейную Библию[26].
   – Я управляющий в этом заведении, – признался наш собеседник. – И действительно помню, что тогда к нам приходил человек, но он не собирался снимать комнату, чего сейчас мы, конечно же, и вовсе не допустили бы. Мы ведь заботимся о рабочих еврейского происхождения.
   – Нет, тот мужчина не еврейского происхождения.
   – Почему раввин Баршевич разрешает вам пользоваться его именем?
   – Он доверяет мне, – просто ответил Холмс.
   Вопрошающий медленно кивнул и продолжил:
   – Кажется, это было в июне. Ему нужен был зал для проведения собраний, так он сказал. Его интересовал подвал. Он сказал, что принадлежит к религиозному сообществу, и паства, вознося молитвы своему богу, производит много шума. – Бородач пожал плечами: – Кто я такой, чтобы осуждать способы служения высшим силам? Во время празднования иудейской Пасхи мы приносим в жертву ягненка. Христиане этого не понимают, хотя сами поклоняются принесенному в жертву человеку.
   – Религия – действительно сложная материя, – заметил Холмс. – Могу предположить, вы не сдали англичанину подвал для ритуалов в аренду?
   – Нет. – Украинец на секунду нахмурился: – Я не доверяю тем, кто опускается под землю, чтобы чему-либо поклоняться.
   – В таком случае куда вы его направили?
   Мужчина стрельнул глазами в Холмса, как будто хотел нагнать ответный страх на того, кто напугал его:
   – Да ведь в ближайший паб. Они за деньги согласятся на что угодно.
   – И это?..
   – «Вереск и чертополох», через улицу.

   – Описание англичанина, которое вы дали, звучит на удивление знакомо, – заметил я, пока мы устало плелись по новому адресу.
   – Это касается всех подозреваемых на роль Потрошителя. Тут и заключается дьявольская особенность нынешнего дела, Уотсон. Все разношерстные подозреваемые относятся к тем типам людей, которых можно встретить в Уайтчепеле и днем и ночью.
   – Значит, вы все-таки убеждены, что Потрошитель англичанин?
   – Я ни в чем не убежден, потому что не видел всех доказательств, которые еще предстоит собрать. Но Уайтчепел – это гигантский котел наций и сословий, и я держу под подозрением всех, вне зависимости от их расовой принадлежности или вероисповедания. Не исключаю даже, – добавил сыщик с редкой для него веселой ноткой, – барменов-ирландцев.
   Всю местную людскую палитру мы и увидели в «Вереске и чертополохе». Паб наводняли персонажи, которые прекрасно могли бы оказаться Потрошителем или его жертвами; над хаосом господствовал бармен, действительно ирландец.
   – Зовут меня Финн, – сказал он. – Спасибо дружище Солу через улицу, что порекомендовал наше местечко. Евреи эти друг за друг горой, но и я своему клану предан. Чего изволите, господа хорошие?
   – Мы ищем, – ответил Холмс, – место для частных встреч. Я полагаю, у вас есть подходящий подвал.
   – Подходящий для чего?
   – У нас научное братство, – отозвался детектив. – Мы собираемся проводить эксперименты с электричеством, изучать, как оно передается от одного тела другому. Достаточно сложное занятие, требующее уединения и изоляции.
   – Изоляции, значит? Туточки наверху изрядно шумят, уж не обессудьте.
   – Тем лучше! Мы внизу тоже немного пошумим.
   Бармен встряхнул головой; копна тугих завитков рыжих волос походила на швабру.
   – Тогда мы отлично уживемся!
   – Горячо на это надеюсь. Я так понимаю, вы сдавали это помещение и раньше, возможно, нашему приятелю. Крепко сложенный мужчина лет пятидесяти. Очень пронзительный взгляд.
   – Так точно, глаза синие, что твой залив Донегол, и такие же ледяные. Настоящий человек дела!
   – И что же у него было за дело? – оживился Холмс.
   – А я в его дела не лез, сэр, – отрезал ирландец. – Как не лезу и в ваши.
   Больше Холмс ничего не спрашивал, но предложил фунт за возможность осмотреть помещение.
   Я не мог разгадать его цель. Всех своих жертв Потрошитель убил снаружи, пусть и глубоко в недрах мерзких уединенных улочек и аллей. Но дело свершалось на мостовой, на открытом ночном воздухе.
   Бармен направил нас в заднюю часть здания, к узкому коридору, где – даже там! – между пьяными мужчинами и женщинами заключались обычные для этого района сделки.
   За рассохшейся дверью открывалась дорога вниз, в еще более густые мрак и зловоние.
   Холмс извлек фонарик из вместительного кармана. Мы остановились на середине лестницы, чтобы зажечь его.
   Освещение, пускай и очень слабое, казалось, обострило остальные чувства. Я вдохнул тлетворный сырой воздух, опасаясь за сохранность легких. Снизу слышался шорох бегающих по полу тварей; к этому звуку то и дело добавлялись писк и шум падающих капель – это едва ли меня воодушевило. Если бы я знал, что нам придется иметь дело с канализационными крысами, я прихватил бы дубинку, а не револьвер.
   – Что вы надеетесь здесь найти, Холмс?
   – Подвал. Несомненно, у других лачуг, которые сдаются как жилье, нет такого преимущества, но это здание достаточно старое и просторное: здесь должно быть подземное помещение.
   – Вы так говорите, что можно подумать, будто это пристройка ада.
   – Ад – лишь понятие, как и никогда не замирающее на месте небо, которое не интересует истинного ученого, Уотсон. Если бы ваше пристрастие рассказчика ко всему жуткому не смешивалось с восхитительной медицинской точностью, вы обращали бы больше внимания на практические ресурсы подвала, а не на предрассудки наивных душ и всяческие суеверия.
   – На одном из писем Потрошителя стояла подпись: «Из ада».
   – Послания приписывают Потрошителю, поскольку было доказано, что их отправил непойманный преступник? Или потому, что они захватили общественное воображение?
   – Кто еще мог их отправить? – нахмурился я.
   – Шутники, мой дорогой друг. Они кропают сотни и тысячи подобных посланий, гораздо менее убедительных и… соблазнительных. И возможно, худшие шутники из всех – сами журналисты – хотели прогреметь новостью.
   – Подобное было бы крайне безответственно.
   – Именно так я и полагаю. Вы читали в газетах хоть один отчет о моих скромных стараниях, которой не пестрел бы ошибками?
   – Вообще говоря, газеты любят приписывать ваши заслуги полиции.
   – Тогда вас не должно удивлять, что Скотленд-Ярд поощряет манипуляции газетчиков. Так называемые «послания Потрошителя» очень напоминают записку с требованиями выкупа в одном из ваших беллетризованных отчетов о моих расследованиях, Уотсон. Там использовано несколько небрежных американизмов, к примеру приветствия вроде «дорогой босс», но в то же время прослеживается стиль и подражание орфографии выражений кокни. Зачем снисходить до жаргона двух настолько разных и географически разделенных групп?
   – Действительно нет смысла. Разве что… автор происходит из совершенно другого слоя общества.
   – Узнаю своего упрямого друга Уотсона! Вы напали на след! Итак, это означает, что Потрошитель?..
   – Образованный англичанин.
   – Браво! – Холмс похлопал меня по плечу. – Возможно, теперь вы понимаете, почему дело оказалось под покровом молчания, после того как тело Мэри Джейн Келли было изуверски выпотрошено и освежевано в ее комнате на Миллерс-Корт девятого ноября прошлого года. Весь Лондон, задержав дыхание, надеется, что мир больше ничего не услышит о Джеке-потрошителе.

   Мне случалось наблюдать, как мой друг Шерлок Холмс, припав к полу в кабинете, изучает переплетение восточного ковра, волокно за волокном.
   Я уже привык, что он ведет себя как человек-ищейка, стараясь держать глаза и увеличительное стекло как можно ближе к земле. И затем я мог лишь восхищаться серьезными выводами, которые он выжимал из мельчайших частиц улик, будь то крупица определенной породы глины или прежде не замеченная капля крови.
   Но я не ожидал, что он совершит подобный исследовательский ритуал на перепачканном полу подвала бурлящего трактира в Уайтчепеле.
   – Хорошо, что вы не женаты, Холмс, – отметил я. – Хоть сколько-нибудь разумная супруга упала бы в обморок, взглянув на вашу одежду после таких занятий.
   – Я не женат по другим причинам, старина, а вовсе не в целях уберечь женский пол от обмороков. Наклоните лампу чуть ниже… еще ниже и правее. Вот, вот так, дружище! А сейчас, чтобы произвести извлечение не хуже какого-нибудь зубного врача…
   – Я с этим отлично справляюсь сам.
   – Сомневаюсь, что вам случалось в ходе лечения найти что-либо подобное.
   Детектив поднес пинцет к свету фонаря. Я мог разглядеть только полупрозрачный завиток, зажатый между крошечными стальными щипцами.
   – Свечной воск, Холмс? Могу представить, что в этой древней дыре хранится воск времен Карла Второго.
   – Должен признать, что следы свечного воска обычно находили на местах тех преступлений, которые предположительно совершил Потрошитель в Париже, но этот воск другого вида, Уотсон, – думаю, он из другой страны. Мне нужен контейнер, – заявил он недовольно, снова опускаясь на грязную каменную кладку и по-прежнему сжимая жалкую песчинку трофея в тисках пинцета.
   – Контейнер? У меня есть только фонарь и карманы, которые вы вряд ли признаете достаточно чистыми, чтобы поместить в них столь ценную улику.
   Сыщик поднял голову, оглянувшись через плечо, и нахмурился:
   – Разумеется, у вас нет с собой ничего полезного, Уотсон. Я совсем забыл об этом. Будьте добры, воспользуйтесь расшатанной лестницей наверх и попросите… или выкупите у хозяина… самые маленькие рюмки, которые у него найдутся. «Кордиал»[27] подойдет. Две или три. И хорошо бы чистые.
   – Мне придется оставить вас в темноте, поскольку я не смогу пройти по этим ступеням без света.
   – Тогда поторопитесь! Я боюсь пошевелиться, чтобы не уничтожить редкие крупицы улик.
   Совершая опасный подъем, я ворчал себе под нос. Получается, мне придется носить с собой пустые склянки в карманах, на случай если Холмс найдет крошку табака или кляксу пчелиного воска, достойные сохранения.
   Этот мистер Финн оказался дельцом от природы, и даже предложенная взятка превратилась в проблему. Он заставил меня заказать двойную пинту. В ответ на мой вопрос о рюмках все вокруг от души посмеялись. Едва ли стоило ожидать, что в этом месте разливают утонченные напитки, для которых предназначены бокалы «кордиал». Отдавшись на милость хозяина, я объяснил, зачем мне нужны бокалы-контейнеры, которые поместятся в карман. Моя униженная просьба подарила ему такое чувство превосходства, что он нырнул за стойку и вскоре торжественно выставил в ряд три миниатюрные стопки.
   Думаю, мой обескураженный вид, когда я с открытым ртом принимал эти дары, стоил его беспокойства. Финн рассказал, что получил их от американца, которому нечем было оплатить счет за выпивку, но, по-видимому, он путешествовал со странным личным набором мерных стопок для виски. Мне пришлось заплатить бармену шесть пенсов, прежде чем он наконец передал мне три емкости, предварительно по моей просьбе протерев их изнутри видавшим виды полотенцем. Точнее, я попросил, чтобы они были чистыми, и в его интерпретации такой способ протирания обеспечивал требуемое условие.
   Я распределил стопки по трем карманам, чтобы они не гремели, и поспешил в заднюю часть заведения, где запахи эля и помоев сгущались в головокружительную смесь. По ненадежным ступеням я снова отправился вниз, в темноту, где увидел своего друга, застывшего с неподвижностью трупа ровно там, где я его оставил.
   – Отлично, Уотсон, – возликовал он, когда я передал ему первую стопку. – Диковинная вещица. Что это?
   – Американские шоты, – пояснил я с простительным самодовольством. – Видимо, жители США пытаются контролировать количество выпивки посредством таких лилипутских емкостей.
   – Чудн́ые люди эти американцы, – пробормотал Холмс, которого совершенно не интересовали удивительные обычаи, если он получал то, в чем нуждался.
   Крошечными стальными щипцами, которые сыщик достал из кармана – я никогда не замечал, чтобы он носил с собой это приспособление, что наводит на размышления, – поместил бледный воск в первую тару.
   Шевеля согнутыми, как лапки сверчка, локтями, детектив продвинулся вперед.
   – Больше света, – приказал он.
   Я опустил фонарь пониже, и через мгновение Холмс с торжествующим видом поднял щипцами еще одну крошку:
   – На этот раз пробка, Уотсон. Славная корковая пробка. Разумеется, из Португалии.
   – Мне кажется, винные пробки в подвале паба – достаточно закономерная находка.
   – Но не португальская пробка от французского вина в испанской бутылке.
   – Согласен, не очень похоже на Англию.
   Холмс не обращал на меня внимания: он припал носом к полу и принялся его, без преувеличения, обнюхивать.
   – Огненная вода иностранного происхождения, которую нашел Красный Томагавк, – произнес он себе под нос, не снизойдя для объяснений. – Своеобразный запах, и одновременно будто ничем не пахнет! Ха! А этот дикарь – знаток. Но что это?
   – Красный Томагавк, Холмс?
   Он пренебрежительно отмахнулся испачканной рукой:
   – Иностранные расследования обеспечивают необычными союзниками, Уотсон. Мне нужно найти здесь еще один образец и… Да! Следующую склянку, великодушный доктор.
   Я вынул второй шот, чувствуя себя совсем как бармен в Доме офицеров в Кандагаре. В сыром подземелье дали о себе знать раны, полученные в Майванде. Неизвестно почему, я вдруг стал опасаться змей, которые могли притаиться в темных углах вне освещенного фонарем круга.
   Холмс вскочил на ноги, демонстрируя энергичность и совершенную гибкость, которым позавидовал бы юноша семнадцати лет, хотя сыщик был в два раза старше.
   Грязными ладонями он отряхнул перепачканную одежду, прежде чем взять у меня последнюю емкость. На пустое дно упал еще один кусочек воска.
   – Понесем мы нашу добычу следующим образом. – Он наклонился, чтобы поднять другие стопки с пола, и установил их друг на друга. Последнюю он накрыл большим пальцем и затем поместил всю башню в карман. – Теперь на Бейкер-стрит, в мою лабораторию, Уотсон. Думаю, пол подвала сравнительно чист.
   – Боюсь, вы просто-напросто перенесли всю грязь с одной поверхности на другую.
   – Пускай этот вопрос разрешает микроскоп, старина. Сей прибор часто выступает судьей в нашей жизни и в скором будущем станет незаменим.

   Вместе с Шерлоком Холмсом я покинул подвал в таком же замешательстве, в каком обычно пребывала полиция. Я понятия не имел, почему несколько крошек пробки и кусочков воска, частицы стекла и керамических черепков – вещи, которые любой ожидал бы найти в подвале, где хранится хотя бы скромный запас винных бутылок, – могут приковать к себе внимание моего друга.
   Мы стояли снаружи, на мостовой, вдыхая воздух более свежий, но все еще неприятный.
   – В ту ночь я совершил ошибку, – вдруг обронил Холмс, остановившись, чтобы снова закурить старую глиняную трубку. – Мне нужно изучить заднюю часть здания, после этого наш поход закончится.
   – Вижу, мой служебный револьвер не пригодился.
   – Мы еще не вышли за границы Уайтчепела, Уотсон. – Детектив обогнул здание, направляясь туда, где уличный фонарь отбрасывал больше тени, чем дарил света.
   Мы еще не успели повернуть за второй угол на пути к обратной стороне здания, когда Холмс замер:
   – Этого не может быть! Уотсон, фонарь!
   Я завладел лампой и с трудом полностью распахнул створки, чтобы увидеть, что обнаружил сыщик.
   Открывшаяся мне картина напоминала небрежную гору сброшенной одежды – в таком виде находили всех жертв Потрошителя в прошлом году.
   – Прямо здесь, рядом с тем самым местом. Не могу поверить отваге этого создания! Ваш диагноз, доктор? Я подержу фонарь. И револьвер, хотя уверен, что наш преступник уже скрылся.
   Я опустился на колени на сырую мостовую, пощупал шею. Она была теплой, и кровь тоже еще не свернулась.
   – Быстрее, Холмс! Вызовите полицейских! Она еще жива.
   Убегая, сыщик на ходу бросил мне несколько воодушевляющих слов:
   – Клянусь богом, Уотсон, если вы сможете поддержать ее в таком состоянии, вы станете единственным человеком во всей Англии, которому повезет отдать Джека-потрошителя в руки правосудия и успокоить мою совесть!
   Когда он исчез, я зажал рану на шее женщины и размотал связанный Мэри шарф, чтобы сделать из него повязку для остановки крови.
   – Все хорошо, дорогая, – шептал я на ухо бедняжке, хотя совсем скоро, возможно, она уже ничего более не услышит. – Помощь скоро будет, рядом с тобой твои друзья.

Глава седьмая
Прогулка

   ГАЗЕТА «САН» ЗАВЕРШАЕТ ИСТОРИЮ «ОТВАЖНОЙ БЕЗУМИЦЫ»
   Она умна, талантлива, уверена в себе и… занимается своим делом, умело и решительно укрепляя собственную репутацию в журналистике.
Газета «Нью-Йорк сан» (1887)
Из дневника
   – Зачем? – поинтересовалась я.
   – Потому что в Париже весна? – Она на секунду бросила прикреплять шляпку булавками и добавила несколько раздраженно: – Потому что там впервые появился наш враг.
   – Ты имеешь в виду пистолетные выстрелы?
   – Буффало Билл считает, стреляли из ружья, что делает загадку еще интереснее.
   – Получается, мы столкнулись не с рядовой опасностью ночного города?
   – Ножи, кулаки и канкан – вот обычные ночные опасности Парижа. Не ружья. Я хочу осмотреть место и поразмышлять над произошедшим в свете дня.
   – Разве можно тратить время попусту, когда Нелл и Годфри пропали?
   – Нет, конечно нет! Надо готовиться к спасательной операции. Но куда отправиться? С чего начать? В Вердан, безобидный город у границы Франции? Если враг там, то где он прячется? Откуда он? Куда держит путь? Нужно получить хоть какое-то представление о том, кого и зачем мы ищем, прежде чем мы куда-нибудь бросимся.
   – А посещение собора Богоматери обеспечит нас необходимым знанием?
   – Надеюсь, да, – улыбнулась Ирен сдержанно.
   – Нас ведь будет сопровождать Брэм Стокер?
   – Брэм? Нет. Зачем?
   – Почему бы нет?
   – Я отправила его на восток пешком.
   – Пешком?
   – Ну, сначала он сядет на поезд. А затем пойдет своим ходом.
   – Но у тебя же были на него другие планы, – напомнила я.
   – И ты с неодобрением отнеслась к моей типичной женской слабости, когда я вознамерилась положиться на спутника мужского пола. Я решила, что ты была права.
   – Я всего лишь указывала на противоречивость твоей натуры.
   – Это было правомерное замечание. Я исправилась.
   – Но… я говорила не всерьез.
   – Какая жалость, – пробормотала она. – Брэм сегодня покинул Париж утренним поездом. Подозреваю, мы не скоро увидим его.
   – Значит, он выдвинулся на восток навстречу приключениям, пока Шерлок Холмс ведет расследование в лондонском Уайтчепеле, а мы всего-навсего собираемся посетить собор Парижской Богоматери?
   – И это настоящее архитектурное приключение, – произнесла, надевая перчатки, Ирен почти с таким же благоговением, с каким могла бы говорить об искусстве Нелл. – Будь терпеливее, Пинк. В мире происходит гораздо больше всего, чем дано постичь даже Нелли Блай.

   День выдался великолепный. Париж сиял под синим небом, украшенным мраморными прожилками бледных облаков. Аромат цветущих почек и нарождающихся листьев пересилил даже извечный запах лошадей, который царит во всех крупных городах.
   Ирен была облачена в бледно-желтое платье из шелкового фая и атласа, окаймленное блондами, с очень стильными рукавами три четверти – она могла бы позировать для портрета какому-нибудь художнику-академисту. Поверх нежного наряда она накинула черный платок-фишю – изысканную накидку без рукавов из лент и кружева, которая на тонкой талии подхватывалась атласным поясом, а сзади и спереди образовывала баску. Вместо капора на примадонне была широкополая шляпа, которая сейчас стремительно входила в моду.
   Признаю, у меня дух захватывало от чувства стиля моей наставницы, хотя ее поведение и озадачивало меня. Никто бы не догадался, что каких-то сорок часов назад она понесла тяжелую личную потерю. Полагаю, это свидетельствует о сценических навыках, которые она приобрела, будучи оперной певицей. Потрясенное оцепеневшее создание, которое я имела несчастье наблюдать в течение нескольких часов отчаяния, теперь было надежно заперто в глубинах ее сознания.
   Она остановилась на людной площади перед великим средневековым собором, ожидая, пока отъедет повозка, и вертела зонтиком от солнца с черным кружевным краем над укрытыми в тени плечами – изнеженная светская красавица.
   Видимо, уловив мое неодобрение, примадонна улыбнулась и произнесла:
   – За нами раньше уже наблюдали здесь, Пинк, под покровом ночи. Возможно, они возобновят слежку, даже – и особенно – при свете дня.
   – Ты подозреваешь, что эти заговорщики из тех, кто остался в Париже?
   – Я подозреваю, что некоторые из них никогда его не покидают. Да и зачем? Это их заговор и их город.
   Я искренне запуталась, и мне не хватало зонтика, которым можно было бы так обворожительно вертеть, – только крепкая трость для опоры.
   Ирен начала движение, но замерла, чтобы осмотреть стену ничем не примечательного здания на площади перед собором. При этом она умудрилась уронить вязанный крючком ридикюль.
   Я уставилась на упавший предмет и вдруг осознала, что, судя по способу исполнения, скорее всего, то была работа Нелл. Эта женщина беспрестанно занимала себя бессмысленным рукоделием, что невероятно раздражало. Тем не менее в безмолвно оброненном напоминании о ее присутствии и в то же время отсутствии было нечто невыносимо трогательное.
   Некий добропорядочный джентльмен, или, по крайней мере, просто джентльмен, поклонившись, подал вещицу Ирен:
   – Мадам.
   Затем последовала беглая французская речь, которая позволила мне полностью отдаться наблюдению, поскольку слова я не могла перевести.
   Он принадлежал к типу людей, характерному исключительно для Парижа и прозываемому boulevardier[28]: праздный гуляка, почти денди, которому интересны искусство, развлечения, сплетни и ухаживания. Как у многих французских аристократов, проводящих лето в деревне или на море, его от природы оливкового цвета кожа приобрела еще более смуглый оттенок. Несмотря на приятные, правильные черты лица, выжженная солнцем кожа придавала его светлым глазам и белым зубам разбойничий блеск.
   У этого мужчины на уме ничего хорошего, подумала я.
   Но его парижское bonhomie[29] позволило ему сыскать отличного собеседника в лице Ирен. Господин ловко снял соломенную шляпу, одернул приталенный полосатый пиджак и вклинился между нами, как желанный спутник, кланяясь и самоуверенно щебеча, – однако на меня его болтовня эффекта не произвела, поскольку я владею французским примерно на уровне Нелл. То есть ужасно.
   Ирен же приняла его компанию, как светская львица принимает подношения. Она указывала зонтиком в сторону прогуливающихся, улыбалась, кокетливо наклоняла голову, хихикала и едва не вывела меня из себя неуместным легкомыслием.
   Верно, эта женщина действительно тронулась умом, только теперь ее помешательство проявилось в полном пренебрежении реальным положением вещей.
   Скоро мне окончательно надоело болтаться без дела. Я решительно собралась ехать в Лондон и ходить по пятам за Шерлоком Холмсом. Без сомнения, лучше уж терпеть снисхождение, чем помешательство!
   Я как раз хотела извиниться и вернуться в отель, чтобы собрать вещи, когда Ирен неожиданно повернулась ко мне и сказала по-английски:
   – Разве не где-то здесь, Пинк, первая пуля угодила в камень?
   – Здесь? Пуля? Когда? А, в ту ночь, когда мы посещали морг. – Я принялась озираться, пытаясь вспомнить, с какой стороны тогда была церковь. – Думаю, где-то поблизости.
   Наш сопровождающий затараторил и указал наверх, в небо.
   Пока мы глазели ввысь с открытым ртом, мой взгляд пролетел по безликим серым камням здания за нами. Прямо над нашими головами я усмотрела длинную белую отметину на камне.
   – Exactement![30] – воскликнул кавалер, пританцовывая от восторга.
   В одно мгновение он подхватил нас под локти и провел через узкую дверь, которая возникла перед нами из ниоткуда, будто в шкафу фокусника.
   Из наводненного солнцем и воробьями Парижа мы нырнули в прохладную темноту внутри каменного здания, что меня совершенно сбило с толку. Пока я моргала, привыкая к недостатку света, до меня донесся запах и звук зажигаемой спички.
   Лицо Ирен демонически освещалось снизу огоньком, который она поднесла к огарку свечи, извлеченному из упавшего недавно ридикюля.
   – Только что, как стайку утят, провели большую группу французских школьников. Нас не могли увидеть, – прошептал мужчина на безупречном английском.
   Настолько безупречном, что я сразу осознала: с нами еще один чертов англичанин.
   Он повернулся ко мне:
   – Сначала я подумал, что вы Нелл. – Его голос звучал почти обвиняюще.
   – Я и есть… – начала я, собираясь представить ему свой псевдоним, Нелли, но Ирен жестом прервала меня.
   – Мы объяснимся позже, – пообещала она. – В первую очередь скажи: ты видел, где пуля задела камень?
   – Да, – ответил наш спутник. – Сильно задела. Если бы выстрел попал в кость, а не в камень… – Он с усмешкой передернул плечами. – Я согласен с тем человеком, который постановил, что стреляли из ружья. Возможно, это было серьезное охотничье оружие или даже духовое.
   – Нашего диагноста, – сказала Ирен, – поставила в тупик идея, что человек мог красться по улицам Парижа с таким ружьем в открытую, пусть даже ночью. Газовые и электрические фонари дают вполне достаточное освещение.
   Англичанин задумался на секунду:
   – Нет ничего проще. Скорее всего, мы имеем дело с духовым ружьем.
   – Никогда не слышала о таком.
   – Неудивительно. Это тайное оружие, оно известно преимущественно тем, кто занимается шпионажем. Добропорядочному человеку нечего с подобным связываться.
   – Оно стреляет воздухом? – поинтересовалась Ирен.
   Мужчина усмехнулся ее словам:
   – Смертельный воздух – интересная идея. За обладание таким оружием могущественные державы убили бы, и, возможно, когда-нибудь его действительно изобретут. А в духовом ружье воздухом приводится в движение снаряд. Это в самом деле дьявольский инструмент, и его легко можно замаскировать под безобидную трость.
   – Ага, – кивнула Ирен, – как шпагу.
   – Именно.
   – Почему это ружье такое миниатюрное, и как оно работает?
   – С виду оно напоминает простую прямую палку с рукояткой под определенным углом. Верхняя часть может закругляться – полагаю, эту модель и использовали. – Он указал головой на камень с отметиной над нами. – В случае прямой модели стрелок должен прижать ружье к щеке и выправить его для наилучшего прицела. Ружье с изогнутой деталью позволяет бойцу стрелять с плеча, что менее заметно. Выбор второй модели указывает на большой опыт стрелка или на то, что ему требовалось не точное попадание для смертельного выстрела, но лишь предупредительная пуля. Без сомнения, с таким инструментом он не привлек бы особого внимания в Париже после наступления темноты.
   – Почему это чудо не так широко известно? – задала Ирен следующий вопрос.
   – У него ограниченные возможности. Лучше всего оно подходит для убийства исподтишка.
   – Славно, – промолвила я.
   Англичанин бросил на меня оценивающий взгляд. Видимо, наш собеседник привык к женщинам, которые при мысли об опасности падают в обморок, а не выдают саркастические замечания.
   – Действительно славное ружье, – ответил он. – Хитрость в том, что для его зарядки необходим пневмонасос. Давления воздуха хватает на двадцать выстрелов, после этого ружье бесполезно. Но пока у стрелка есть в запасе двадцать пуль, он держит в руках самое смертоносное оружие на планете. Ружье легкое, бесшумное; его легко спрятать и можно начинить любыми патронами, которые пробьют даже дюймовую деревянную стенку и летят на пятьдесят ярдов при давлении в четыреста-пятьсот фунтов. Но бывают такие модели, которые поражают цель на расстоянии в триста пятьдесят ярдов, так что подобных ружей целый арсенал. Я давно хочу себе такое: оно было изобретено в Англии в середине века или ранее. Я понимаю, что изготовленные на заказ экземпляры превосходят фабричные образцы, но пока у меня не дошли руки найти мастера. Как вы можете себе представить, коллекционеры и наемные убийцы охотятся на них, как черепахи на стрекоз. Интересная вещь.
   – Что может быть интереснее истории создания духового ружья и ажиотажа вокруг него? – заметила Ирен слегка язвительно.
   – То, что пуля пролетела прямо над вашими головами. Не поверю, что человек, который знаком с духовым ружьем и приложил старания, чтобы его приобрести, не сумел бы использовать его должным образом. Определенно, то был предупредительный выстрел.
   – Предупредительный или побуждающий?
   Англичанин, услышав вопрос Ирен, обнажил зубы во вкрадчивой акульей улыбке:
   – Все предупредительные выстрелы к чему-нибудь побуждают. Итак, куда вас пытались таким образом привести в ту ночь?
   Ирен шагнула вперед во мрак: крохотное пламя свечи освещало лишь узкие каменные стены.
   – За этим проходом есть пещера, – поведала она, – а дальше начинаются катакомбы.
   Однако через несколько шагов примадонна замерла: путь преграждали неровные нагромождения камней. Когда она подняла свечу, стало видно, что волны обломков разрастаются в стену, блокирующую дорогу.
   – Мы с Пинк шли здесь всего несколько дней назад, проход был свободен.
   – Пинк? – Англичанин посмотрел на меня с недоумением.
   – Пинк, – повторила я твердо.
   Он снова обратил внимание на погруженные во тьму узкие стены:
   – Здесь! Нужна свеча.
   Моя наставница повиновалась.
   – Еще один след от пули. И вероятно, последний. Проход слишком сужается, сложно не попасть в человека.
   – Благодарю, – с иронией откликнулась Ирен. – Но в последний раз, когда мы были здесь, вокруг было гораздо больше пространства. Кто-то расшатал глыбы, чтобы не оставить никакой возможности войти.
   Англичанин кивнул; его нелепая шляпа отбрасывала столь же нелепую тень на его серьезное лицо.
   – Чтобы расшатать такую кладку, понадобилось немало людей, – заметил он. – Очевидно, это рабочее помещение пустует.
   – Не думаю, что власти, городские или духовные, знают об этих подземельях, – высказалась Ирен. – Хотя, возможно, они и в курсе, но не беспокоятся, потому что погребенные здесь кости принадлежат язычникам.
   – Эта территория Парижа не отмечена как катакомбы, – согласился наш спутник, одарив меня ослепительной улыбкой. – Они лежат к югу от Сены. Полагаю, очаровательная мисс Пинк уже слишком долго пребывает в недоумении из-за моего вмешательства. Я найду выход, которым мы можем осторожно воспользоваться, после чего мы отправимся в какое-нибудь более цивилизованное место и обсудим наши дела.
   – Разумеется. Мы будем ждать тебя в отеле на чай. Я дам адрес.
   – Разумеется, – спародировал он ее манеру. – Жду не дождусь, когда узнаю, какое важное происшествие побудило вас вызвать меня из рубиновых шахт Афганистана. Мадам. Мисс. – Поклонившись, он нырнул во тьму позади нас и исчез из виду.
   – Ружье, – констатировала Ирен. – Два одинаковых мнения. Это подтверждает предположение Буффало Билла, хотя подтверждение высказал человек с другого конца света. Чрезвычайно интересно!
   – Кто такой этот грубый англичанин? – вопросила я. – Мы же в Париже. Я предпочитаю иметь дело с французами.
   – Прошу прощения. Я обнаружила, что англичане не только повсеместно распространены, но, помимо этого, еще и уникально полезны. Ты не можешь не согласиться: у меня нет фаворитов.
   Я пожала плечами. Ее разношерстные союзники – французы Ротшильды, несколько англичан и американский обитатель прерий – ясно показали, что Ирен обладает международными знакомствами. Может, дело в том, что она бывшая оперная певица и привыкла выступать на разных языках?

   Когда мы вернулись в номер отеля, я с тоской взглянула на свой дорожный сундук.
   Я по-прежнему считала Шерлока Холмса высокомерным, самоуверенным и несносным англичанином, но чувствовала, что он действительно напал на след Потрошителя, в то время как сердце и разум Ирен тянули ее в разные стороны и вынуждали метаться во всех направлениях сразу.
   На этот раз я сделаю ставку на британца.
   Тем временем примадонна заказала чай в номер.
   Первым прибыл официант с тележкой. Едва он удалился, пожаловал наш англо-французский денди, будто специально ждал ухода портье.
   – Моя дорогая Ирен! – Он поцеловал руки примадонне, появившись в номере после предварительного стука, и бросил свою соломенную шляпу на мой сундук: – Боже, как меня раздражает этот наряд!
   – Свободные туники в Париже не в чести, если только не играешь Отелло в потрясающей опере Верди, – заметила Ирен.
   Гость погрузился в кресло, свободно забросив длинные ноги поперек подлокотников:
   – Твое сообщение передали через Ротшильдов, хотя мое местонахождение держится в строгой тайне. К чему такая спешка?
   Перед тем как ответить, примадонна присела позади чайного столика, как я поняла, играя ту роль, что обычно была за Нелл.
   Она сняла чехол с чайника, будто желая убедиться, что он пышет паром. Когда она отстранилась, я заметила небольшие капли влаги, оросившие ее щеки, как слезы.
   Затем она поставила чашки на блюдца. Три. Я терпеть не могу чай, но, думаю, в тот момент мои желания не волновали ни ее, ни меня.
   Примадонна заглянула в маленький серебряный кувшинчик с кипяченым молоком, внимательно осмотрела блюдце, где лежал порезанный лимон, и вазочку с кусочками сахара.
   – Нелл пропала, – произнесла она, разливая по чашкам чай и добавляя молоко.
   Англичанин подпрыгнул, как чертик из коробки:
   – Боже мой, нет!
   – И пропал Годфри.
   Гость рухнул на стул, словно его подстрелили, и не издал ни звука.
   Ирен бесцельно переставляла чайную посуду, будто шахматные фигуры на доске из чистого серебра. Не поднимая взгляда от поверхности стола, она тихо добавила:
   – Это как-то связано с Джеком-потрошителем.
   – Он чудовище, но действует в одиночку, – пробормотал ее собеседник.
   – Я не совсем в этом уверена.
   – Чудовищ несколько?
   – Похищены два человека. Тут действовал не один преступник.
   – Либо же… происшествия не связаны между собой.
   Она кивнула:
   – Сахар?
   – Я пью чай с солью.
   Впервые с начала разговора она встретилась с гостем взглядом:
   – Я тоже… с недавних пор. Восточная традиция, не так ли?
   – Афганская.
   Она вяло отмахнулась:
   – Я так же далека от всего афганского, как Гемон от Гекубы[31]. Ты нужен мне в Богемии.
   – Нет ничего проще.
   – И не только в Богемии.
   – Нет ничего проще, – повторил англичанин. – Это приведет меня к Нелл?
   – Предположительно известно, что последнее ее место пребывания – Вердан.
   – Париж, а потом Вердан?
   Ирен утвердительно кивнула.
   – Значит, на восток, – решительно сказал англичанин. – Эти земли мне знакомы. Очень хорошо знакомы.
   – Я помню.
   Вдруг он посмотрел на меня, и мне открылось лицо воина под слетевшей маской boulevardier.
   – А мисс Пинк?
   – Мой товарищ по оружию.
   Гость окинул меня оценивающим взглядом. Я в той же манере посмотрела на него. Теперь мы были теми, кем являлись на самом деле. По крайней мере, это мы поняли – даже если не понимали друг друга и не испытывали желания попытаться.

   – Ему в самый раз плавать на лодке по Серпентайну[32]! – воскликнула я, как только гость ушел.
   – Вот это действительно была бы растрата его талантов. – Ирен глотнула холодного чаю, будто он был амброзией.
   Мне подумалось, что ее чувственное восприятие притупилось – настолько разум сосредоточился на том, как вернуть близких людей.
   По правде говоря, за внешним поведением нового знакомого я разглядела мужественную натуру, хоть мне и неприятно признавать такое в человеке английского происхождения.
   – Ты всегда действуешь в одиночку, – задумчиво произнесла Ирен. – Это достойно восхищения, но в то же время несомненно мешает. Возможно, причина кроется в моем театральном прошлом, но я привыкла к тому, что в представлении задействована многочисленная труппа. Ты пренебрежительно относишься к моей склонности отдавать главные роли знакомым мне джентльменам. Считаешь это женской слабостью. Напротив: одинокому бойцу никогда войны не выиграть. А это война, Пинк. Может, необъявленная, но, тем не менее, серьезная. Я буду использовать кого смогу и где смогу, и не собираюсь за это извиняться. В том числе перед тобой.
   – В тебе есть что-то бессердечное.
   – Надеюсь. – Она подалась вперед и сурово сказала мне: – Проявление чувств или ужас не помогут нам в бою. Только настойчивость. Последовательность. Неуклонное стремление. Такое же оружие используют против нас. Против меня и близких мне людей. – Примадонна снова откинулась назад, чтобы разразиться наставлением в мой адрес: – Как Буффало Билл полагается на несравненное умение Красного Томагавка, индейца с Дикого Запада, идти по следу, я в той же мере доверяюсь знаниям и храбрости моего разведчика с Дикого Востока. Квентин Стенхоуп – ценный шпион Министерства иностранных дел Великобритании, – продолжила она. – Более того, он впитал в себя истинную природу жителей тех мест, теперь она у него в крови. Квентин исследует материи, которые приличное общество хотело бы скрыть. Он повидал, попробовал и пережил – едва не погибнув – такие элементы нецивилизованной жизни, которые мы едва ли можем себе представить. И я считаю его не сопровождающим, а нашим соратником.
   – Квентин. Имя кажется знакомым… – произнесла я.
   – Он друг Нелл, а следовательно – мой лучший и самый верный союзник.
   – Друг Нелл? С трудом верится.
   – Тогда позволь мне исправить описание: он поклонник Нелл.
   – Неужели?
   Похоже, примадонна действительно была убеждена, что двуличный бродяга Квентин Стенхоуп серьезно увлечен нашей малышкой Нелл.
   Ей-богу, нелепость ситуации настолько меня заинтриговала, что я почти готова была забыть о Шерлоке Холмсе и его новых расследованиях в Уайтчепеле. Пусть нам не доведется встретить Джека-потрошителя, но дикий и одновременно изысканный Квентин Стенхоуп мог оказаться не менее интересным.

Глава восьмая
Ненадежные союзники

   Я испытывал удовольствие, когда сжимал шею женщины и пил ее кровь. С 12 лет во мне поднималось странное возбуждение, когда я душил кур. Я часто убивал их в больших количествах и заявлял потом, что в курятник пробралась куница.
Рихард фон Крафт-Эбинг. Половая психопатия
Из дневника
   Я подняла бровь.
   И это заявляет мне дамочка с таким разнообразным гардеробом? Однако она говорила серьезно, и мне скоро открылось насколько.
   Она исчезла в спальне Нелл и вернулась оттуда с платьем, перекинутым через руку:
   – Платье-сюрприз Нелл. Если запахнуть отвороты верхней юбки и лацканов, наряд превратится в официальный. Для Нелл это был вопрос экономии, – добавила она, поглаживая подкладку из розового атласа, как если бы это был домашний питомец. – Мне же ее наряд поможет решить практический вопрос, и Нелл вполне одобрила бы такой выбор. Юбки самую малость мне коротковаты, но позволят свободно двигаться.
   Возможно, неумолимая тоска по пропавшей подруге побудила Ирен искать практичную одежду в ее гардеробе. Я также полагаю, что облачение в вещи компаньонки для актрисы являлось способом примерить на себя и ее личность. Она добьется большего, если будет внешне походить на Нелл, – через костюм примадонна впитает ее взгляды на жизнь, сможет начать думать и чувствовать, как она, и напасть на след через сознание исчезнувшей.
   Мне был чужд подобный театральный подход. Я отправилась по такому случаю в один из легендарных парижских универмагов, «Ле бон марше», и нашла свой способ подражать Нелл, купив платье-пальто из легкой высококачественной шерсти в клетку, очень похожее на то, которое было на нашей пропавшей подруге в последний вечер на Всемирной выставке. Я завершила наряд броской кепкой с козырьком, которая заставила меня почувствовать себя мальчишкой-газетчиком, торгующим свежими сенсационными изданиями на обочине тротуара. Не пропустите! НЕЛЛИ БЛАЙ ОТПРАВЛЯЕТСЯ В ВЕРДАН ПО СЛЕДУ ПОТРОШИТЕЛЯ.
   Странно, но, вырядившись в стиле Нелл, я почувствовала, как тень ее сурового островного духа угнетает мой врожденный американский энтузиазм.
   Из-за этих ощущений мне пришла в голову мысль, что, возможно, я вызвала дух и облик покойницы. Однако по какой-то причине эта идея не поколебала мою решимость. Я дам Ирен неделю на нелепую операцию на востоке. Потом я вернусь на запад, в Англию, а затем и в Америку. Мое длительное отсутствие и без того уже наверняка заметили.
   Должна признать, под клетчатым пальто умеренных тонов сердце у меня бешено стучало от волнения, когда мы проходили через Гар-дю-Нор, этот уродливый железнодорожный вокзал, где все отделано камнем, который разносит эхо криков кондукторов и детей, напоминающих голоса чаек.
   Когда мы добрались до нашего вагона и бросили скромные саквояжи на медные полки над сиденьями, Ирен улыбнулась:
   – С таким же багажом мы с Нелл бежали из Богемии: по одной сумке на каждую.
   – Вы с Нелл путешествовали так и раньше? Поездом через Европу?
   – Да. Только тогда нас преследовали лучшие агенты короля Богемии. На сей раз мы сами идем по следу.
   – Куда? И по чьему?
   Она оставила мои вопросы без внимания и принялась смотреть в окно на кружащую по платформе толпу людей, как глазеют, разинув рот, через стекло на ярмарочных уродов.
   – Ага, вот и он! Не поворачивайся! Мы должны делать вид, что не знакомы. Он присоединится к нам, когда поезд тронется.
   На билетах было указано, что мы едем в Вердан. Казалось, Ирен нервничает: она достала одну из тонких темных сигар, но вернула ее в изысканный портсигар, где те хранились. На крышке синей эмали красовалась лишь одна буква, наклоненная заглавная «И», выложенная бриллиантами. Это была единственная памятная безделушка, которую она взяла с собой, – но портсигар весил мало. Примадонна выглянула в проход, где толкались опаздывающие пассажиры в попытках найти свое место.
   Видимо, мы сняли купе целиком, поскольку за нашей стеклянной дверью никто не появлялся.
   Ирен взглянула на эмалированные часики, висевшие на шее на длинной цепочке. Раньше я никогда не замечала, чтобы она носила часы. Такие практические мелочи до настоящего времени всегда оставались на совести Нелл.
   – Мы уезжаем через несколько секунд, – забеспокоилась она. – Ума не приложу, что его задержало.
   – Ты имеешь в виду мистера Стенхоупа?
   – Ну не Красного же Томагавка я жду здесь увидеть.
   – Не понимаю, чем он может нам помочь.
   – Красный Томагавк?
   – Мистер Стенхоуп. Как и мистер Стокер.
   Она повела плечами и еще шире раздвинула тяжелые бархатные занавески, чтобы окинуть взглядом толпу снующих по платформе в облаках дыма людей.
   Поезд задрожал и заурчал. Колеса заскрипели, потихоньку приходя в движение, как соня, просыпающийся поутру.
   Несмотря на свои опасения, я невольно трепетала, начиная путешествие в неизвестное место. И крайне обрадовалась, что мистер Стенхоуп опоздал на поезд.
   Железный состав резко дернулся и со скрежетом подался вперед: сначала почти на месте, но с каждой секундой набирая скорость и плавный ход.
   Да! Ненавистный англичанин действительно не успел и не будет сопровождать нас.
   У двери в наше купе в узком коридоре раздались шаги.
   О, нет! Я слишком рано выдохнула с облегчением.
   Раскрасневшееся юное лицо под форменной фуражкой прижалось к гравированному стеклу купе, так что нос сплющился, как свиной пятачок.
   Ирен мигом вскочила, несмотря на неровный ход поезда, и открыла дверь.
   – Мадам Нортон? – спросил мальчишка, расплываясь в улыбке.
   Она кивнула, и паренек быстро вручил ей сложенную газету:
   – Это вам.
   – А это вам, – ответила она столь же простыми для понимания французскими словами, вложив несколько су в чумазую ладонь, где только что была газета.
   Сорванец поклонился и тотчас же скрылся из виду.
   Она поспешила к окну и посмотрела назад, в сторону вокзала.
   – Ого, он приземлился на четвереньки, но цел. Храбрый мальчишка!
   Не успела примадонна договорить, как ускорившееся движение поезда отбросило ее на зеленую плюшевую обивку сиденья.
   Я невольно подумала о тех, кто создает мебель, и вспомнила о Джеймсе Келли, который нашел другие, более кровожадные цели, чтобы служить призванию с помощью своих инструментов для драпировки…
   Однако ум Ирен, расположившейся на мягком плюше, казалось, не тревожили мрачные мысли. Она погрузилась в чтение газеты, которую ей так неожиданно доставили.
   Я попыталась со своего места разглядеть, что там написано, но путь поезда лежал через депо, и вагон сильно трясло, так что читать было нелегко – тем более, читать незаметно, что обычно получалось у меня превосходно. К тому же газета была на каком-то иностранном языке – даже не на французском, а, полагаю, на немецком или вроде того.
   В США не особо изучают иностранные языки. В отличие от европейцев, мы не граничим со странами, взаимоотношения с которыми затруднялись бы из-за разных наречий, а эмигранты, проживающие на нашей территории, обычно концентрируются в определенных районах города или, в ином случае, учат английский.
   Ирен читала увлеченно, поглощая информацию, как прирожденный лингвист. Мне было ясно, что благодаря пению на разных сценах она выучила главные европейские языки. Я осознала, что профессия оперной певицы требует нескольких лет изнурительных тренировок, чтобы в итоге превратиться в человека, который может вальсировать на сцене в невероятных костюмах с блестящими стразами и золотым шитьем и петь во весь голос, как императорский соловей на последнем издыхании, на пяти иностранных языках три-четыре часа подряд.
   Ирен вздохнула так громко, что, будь она на сцене, звук донесся бы до балкона, и уронила газету на колени, словно та вдруг налилась свинцом.
   – Итак, на первых порах путешествия сопровождающий не составит нам компанию. – В ответ на мой безмолвный вопрос она пояснила: – Квентин отправился вперед нас в экипаже с лошадьми. Он считает, так быстрее. Но агенты Ротшильда обогнали и его. Это газета из Мангейма двухдневной давности. Деревня Нойкирхен, прямо за французской границей, близ Вормса, что в Германии, – добавила она, видя, что я озадачена.
   Я взяла из ее рук протянутые сложенные страницы, вспомнив наши чтения «Psychopathia Sexualis» Рихарда фон Крафт-Эбинга. Говорят, немецкий язык лежит в основе английского, но не могу сказать, что без труда понимаю причудливые готические буквы.
   Конечно, мой взгляд зацепился за название «Нойкирхен».
   Некоторые слова под заголовком оказались мне знакомы, но, прежде чем я успела перевести их, Ирен сделала это за меня:
   – Найдено тело молодой женщины. «Как будто растерзано волками». Рядом с вокзалом.
   – В Нойкирхене.
   – Полагаю, название переводится как Новая Церковь. Кажется, Потрошитель нас опережает.
   Я выпрямилась на сиденье:
   – И мистер Стенхоуп верит, что ему удастся обогнать поезд?
   – Думаю, это возможно, – произнесла она с улыбкой. – Цивилизованный мир работает медленно. Надеюсь, Квентин сможет настичь Джека-потрошителя – вот только душегуб знает, куда направляется, а мы – нет.
   – Неужели сумасшедшие… могут мыслить рационально?
   – В том случае, если они не столько безумны, сколько злонамеренны. И боюсь, дело обстоит именно так.
   Я ничего не ответила, но сердце у меня колотилось от страха и возбуждения – я всегда приходила в подобное состояние, когда была готова выкинуть один из своих пресловутых «номеров».
   Мне хотелось стремительно лететь на коне, покоряя вершины холмов вместе с Квентином Стенхоупом, вместо того чтобы трястись в этой железной коробке на колесах. Я начала понимать, как могли себя чувствовать воины прерий вроде Красного Томагавка, совершая турне с шоу «Дикий Запад».
   – Нам придется сделать остановку в Нойкирхене, – нахмурившись, промолвила Ирен.
   Я видела, что она негодует против каждой задержки, ведь ей не терпится следовать маршруту, который, возможно, приведет ее к Нелл.
   – Я телеграфирую из Вердана, чтобы не терять времени.
   Но мы в любом случае обречены терять время. Подобно Красному Томагавку, идущему по следу, мы не можем упустить ни малейшей зацепки. Нам придется сосредоточить взгляд, слух и разум на земле, которая простирается перед нами; придется останавливаться, чтобы изучить следы, даже если они предстают перед нами со всей очевидностью мертвых тел. Нам придется медлить и размышлять, беспокоиться и задаваться вопросами.
   Неудивительно, что Джеку-потрошителю удалось ускользнуть от стольких полицейских и жандармов. У него было преимущество: он прокладывал след, а не шел по нему.
   Мы все обречены на то, чтобы каждый раз чуть-чуть опаздывать, – возможно, даже мистер Шерлок Холмс.

Глава девятая
Дьявол как он есть

Мистер Аттерсон, нотариус (Роберт Льюис Стивенсон. Странная история доктора Джекила и мистера Хайда)[33]
Из желтой книги
   В поездах ему не нравится.
   Они утомляют его. Вдобавок ход поезда, пока состав преодолевает милю за милей, расстраивает его обычно сильный желудок.
   Мой дородный, крепкий подопечный может пройти невероятные расстояния. Его огорчает, что другому транспорту, помимо проверенных временем ног и копыт, покоряются столь впечатляющие пространства. То, что современный мир боготворит, – скорость, простоту, роскошь, – он презирает, считая слабостью и развратом.
   Поэтому он находит оскорбительным почти все принципы городской жизни. Он – душа, рожденная развиваться в великом соборе и естественной готической арке леса, на голом алтаре пустынных краев, под устремленными в небо шпилями гор.
   По мере того как мы постепенно приближаемся к пейзажу, который становится все более красочным, чтобы сполна удовлетворить его потребности и подогреть энтузиазм, он острее чувствует позывы прежней жизни, пусть он и преуспел в их подавлении.
   Мне едва удается удержать его в купе.
   Иногда мне кажется, что он выпрыгнул бы из окна, как дикий козел, и отправился бы скакать с себе подобными по гигантским валунам, рассеянным по горным лугам, словно отрезанные головы каменных великанов.
   Согласно его рассказам о прошлых путешествиях, он преодолел практически весь континент в самую невыносимую погоду: в палящую жару и кусающий мороз.
   Мне тоже случалось в прошлом испытать предельные холод и зной, и теперь я предпочитаю умеренный климат здешнего края. Во всех других местах нам с моим чудовищем лучше всего жить в полную силу, в великолепных залах, где не соблюдаются никакие правила, среди богов Олимпа или Асгарда[34]… или Небес, до того как наш друг Люцифер оставил их под властью Бородатого Старца, хозяина Земли.
   Мой отрок достаточно религиозен, хоть и по-своему.
   Если учитывать его нездоровый языческий аппетит, это противоречие видится мне любопытным.
   Он знает, что я изучаю его, и ему льстит мое внимание, как незрелому мальчишке.
   Он думает, что когда-нибудь станет важным человеком.
   Он еще не в курсе, что уже заработал прозвище, которое наводит панику на полмира.
   Джек-потрошитель.
   Или… Аттила, вождь гуннов. Влад Цепеш, Иван Грозный. Все они произошли из восхитительного гнилого фонтана человечества, который я боготворю.
   Это прославило их. Сделало их бессмертными. Или просто печально известными в широком масштабе.
   Я страстно желаю дурной славы, но также стремлюсь к безвестности.
   Какое затруднительное положение! Неудивительно, что мне приходится использовать более скромные инструменты.
   Бывает, он сворачивается калачиком на полу купе, у моих ног, как огромный косматый горный пес. Он не может даже усидеть в течение долгого времени на диване: этот цивилизованный обычай – непосильное бремя для него.
   Было бы забавно попытаться превратить его в джентльмена. Однако это займет больше времени, чем у меня есть. И на самом деле я предпочитаю задачу попроще: превращение джентльмена в монстра. Здесь у меня есть преимущество – как говорится, хороший старт.
   Мысль о хаосе, который мы оставили в Париже, заставляет меня улыбаться.
   Четыре мертвые женщины – лишь самая малость.
   Все равно что несколько капель крови в пруду. Поначалу кажется, что водная масса поглотила цветную добавку. Атомы крови, еще невидимые, распространяются, разносятся до тех пор, пока, незримые, слегка не окрашивают каждую волну, бьющуюся о берег. Любые воды – купели, в которых крестят и рожают, реки и моря, – загрязнены пролитой кровью ягнят и львов. Я вижу тонкий багровый слой, покрывающий даже самый святой источник. Это мое проклятие. И его.
   Вот бы мы потешились, если бы смогли перенести эту мощную заразу через океан, скажем в Соединенные Штаты Америки.
   Но там мой мальчик слишком явно будет чувствовать себя как рыба без воды вне своего смертельного потока. Восток и первобытность у него в крови. На мгновение я забавляюсь мыслью о том, как он мог бы встретиться с краснокожими, несомненно одной из последних диких племенных групп на планете.
   Тот индеец, что пошел по нашему следу в Париже, актер этого чудаковатого шоу «Дикий Запад», составил бы моему мальчику отличную пару.
   Жаль, что у меня нет времени, чтобы ввести его в мой эксперимент. Интересно заметить, что индейцы, как и мое чудовище, испытывают слабость к крепким напиткам – к зелью, которое сперва делает человека сильнее, а потом неизбежно высасывает всю эту силу до последней несчастной капли.
   Но даже тут я возлагаю большие надежды на своего монстра. До сих пор этот напиток только помогал ему и побуждал к действию. Я вспоминаю завораживающего мистера Хайда, написанного господином Стивенсоном, или безобразного горбуна Квазимодо, этого домового, язычника, из собора Богоматери. Одного из многих колоссов мировой литературы, но с гнилой мягкой сердцевиной, как у венского пирожного.
   Ничего похожего нет в моем чудище. Он ворчит, когда я глажу его по растрепанной голове, пока он, скорчившись, лежит на полу рядом со мной. У меня незаметно течет кровь, что одинаково возбуждает и успокаивает его.
   Я открываю ладонь, на которой медное крепление чемодана, как огнем, выжгло тонкую полоску плоти. Он чувствует запах крови, поворачивается, лижет мне руку, как собака.
   Это наше таинство. Его бледные глаза встречаются с моими. Он жаждет того, что я предоставлю ему… когда придет время.
   Он убьет для меня, но, главное, для себя.
   Вот поэтому я люблю его больше всех на свете.
   За исключением еще одного создания.

Глава десятая
Заблудившийся цыпленок

Шерлок Холмс (Артур Конан Дойл. Исчезновение леди Френсис Карфэкс)[35]
Из дневника
   В этом промозглом сарае нет ни традиционного каменного стола, ни холодильника, который ослабляет запах, ни аккуратных деревянных крючков для одежды, как в парижском морге.
   Тело девушки лежит на необработанной деревянной доске поверх козел для пилки дров.
   Ветер свистит сквозь еловый настил сарая и играет ее локонами. От нее исходит кисло-сладкий запах, как от какого-нибудь немецкого пирожного. Меня мутит.
   Могу понять, почему люди из удаленных деревень верят, будто мертвецы могут ходить. Ее юбки развеваются в свете фонаря, их оживляет ветер, но не ее дыхание.
   

notes

Примечания

1

2

3

4

5

6

7

8

9

10

11

12

13

14

15

16

17

18

19

20

21

22

23

24

25

26

27

28

29

30

31

32

33

34

35

комментариев нет  

Отпишись
Ваш лимит — 2000 букв

Включите отображение картинок в браузере  →