Интеллектуальные развлечения. Интересные иллюзии, логические игры и загадки.

Добро пожаловать В МИР ЗАГАДОК, ОПТИЧЕСКИХ
ИЛЛЮЗИЙ И ИНТЕЛЛЕКТУАЛЬНЫХ РАЗВЛЕЧЕНИЙ
Стоит ли доверять всему, что вы видите? Можно ли увидеть то, что никто не видел? Правда ли, что неподвижные предметы могут двигаться? Почему взрослые и дети видят один и тот же предмет по разному? На этом сайте вы найдете ответы на эти и многие другие вопросы.

Log-in.ru© - мир необычных и интеллектуальных развлечений. Интересные оптические иллюзии, обманы зрения, логические флеш-игры.

Привет! Хочешь стать одним из нас? Определись…    
Если ты уже один из нас, то вход тут.

 

 

Амнезия?   Я новичок 
Это факт...

Интересно

В Судане пирамид больше, чем в Египте.

Еще   [X]

 0 

Угасающее солнце: Кесрит (Черри Кэролайн)

В космосе столкнулись три расы: человечество, регулы и мри на службе регулов. События разворачиваются после 40-летней войны, в которой погибла почти вся цивилизация мри. Читатель видит закат некогда великой расы, расы с тысячелетней историей. Регулы предают мри и заключают мир с землянами, а потом, боясь мести мри, они уничтожают остатки цивилизации. В живых остается двое мри – Мать Народа и Рука Народа. К гордым и замкнутым мри присоединяется землянин Дункан. Дункан – Планетный Разведчик, который участвовал в войне с мри. Волей случая и политиков он оказывается в тесном контакте сначала с регулами, а потом с мри. Дункану и мри предстоит много испытаний и потерь...

Год издания: 1996

Цена: 19.99 руб.



С книгой «Угасающее солнце: Кесрит» также читают:

Предпросмотр книги «Угасающее солнце: Кесрит»

Угасающее солнце: Кесрит

   В космосе столкнулись три расы: человечество, регулы и мри на службе регулов. События разворачиваются после 40-летней войны, в которой погибла почти вся цивилизация мри. Читатель видит закат некогда великой расы, расы с тысячелетней историей. Регулы предают мри и заключают мир с землянами, а потом, боясь мести мри, они уничтожают остатки цивилизации. В живых остается двое мри – Мать Народа и Рука Народа. К гордым и замкнутым мри присоединяется землянин Дункан. Дункан – Планетный Разведчик, который участвовал в войне с мри. Волей случая и политиков он оказывается в тесном контакте сначала с регулами, а потом с мри. Дункану и мри предстоит много испытаний и потерь...


Кэролайн Дж. Черри Угасающее солнце: Кесрит

1

   «Дитя ветра, дитя солнца, кто такие каты?
   Те, кто нянчится с детьми, те, кто приносит смех, вот кто такие каты."
   Это была любимая забава келов – шон'ай. Десять одетых в черное мужчин и женщин сидели кружком в полутемном круглом холле Келов в средней башне Дома. Они были воинами и играли не парой камешков, как играют дети, а острыми, как бритва, клинками ас'сеев, которые могли ранить и даже убить. Ронялось имя, щелкали пальцы, и ас'сеи летели сквозь круг сидящих игроков. Опытные руки ловили их на лету за рукоятки, отбивали ритм и посылали клинки дальше при звуке следующего имени.
   «Дитя огня, дитя звезды, кто такие келы?
   Носящие мечи, слагающие песни, вот кто такие келы."
   Они играли молча, руки и оружие, плоть и сталь подчинялись единому ритму – старому, как само время, и знакомому, как собственное детство. Эта игра не была обычным развлечением; за простотой слов скрывался глубокий смысл. Она звалась Игрой Народа.
   «Дитя рассвета, дитя земли, кто такие сены?
   Те, кто составляет руны, кто правит домом, вот кто такие сены."
   Тот из кел'ейнов, кто промахивался, кому изменяло зрение или выдержка, не ценился в Доме. Мальчики и девочки, а также женщины Катов играли камешками, чтобы отточить свое мастерство. А те дети, что становились кел'ейнами, впоследствии играли только острыми клинками. Келы, подобно женщинам и детям добродушных Катов, громко смеялись во время игры. Жизнь тех, кто принадлежал к касте Келов, была недолгой, но яркой и радостной, как у мотыльков. Осознавая это, Келы наслаждались жизнью.
   «Дети будущего, дети настоящего, кто мы?
   Мечтатели, носители жизни, вот кто мы?"
   Со скрежетом открылась дверь. По всем закоулкам башни прокатилось эхо. В холл буквально ворвался сен Сатель и без лишних церемоний устремился к игрокам.
   Ритм нарушился. Клинки остались в руках Ньюна, самого младшего кел'ена. Все келы, как один, склонили головы в знак почтения перед Сателем с'Делас, главой касты Сенов, ученых. Он был одет в золотистые одежды и ворвался в погруженный в полумрак зал воинов-келов словно луч света. Сатель был очень стар – старше всех, живущих в Доме.
   – Кел'ант, – тихо сказал он, обращаясь к Эддану, главе касты Келов. – Кел'ейны… есть новости. Прошел слух, что война закончилась. Регулы запросили мира у людей.
   Наступила мертвая тишина.
   Едва уловимое движение. И клинки ас'сеев, просвистев в воздухе, воткнулись в разрисованную фресками дальнюю стену.
   Самый юный кел'ен поднялся и, закрыв лицо вуалью, покинул собравшихся, усугубив охватившее всех смятение.
   Сен'ант и кел'ант посмотрели друг на друга. Два старика, два родственника, оба беспомощные в своей печали.
   Из глубины непроницаемо-черной тени показалась громадная, с покатыми плечами, рыжеватая туша дуса. Огромное, массивнее любого человека, животное вперевалку вступило в круг света с обычным для дусов меланхоличным выражением на морде. Оно бесцеремонно протолкалось между двумя старейшинами и, ища ласки, положило голову на плечо кел'анта, который был его хозяином.
   Кел'ант Эддан погладил зверя своей сморщенной от старости ладонью и посмотрел на старого ученого, который, если забыть о делении на касты и о различии в обязанностях, был его двоюродным братом. – Этому можно верить? – спросил он, и в голосе его прозвучала призрачная нотка надежды.
   – Да. Это не городские сплетни. Информация поступила по официальным каналам регулов. Скорее всего, ей можно верить. – Сатель подобрал свою мантию и, зажав ее между колен, опустился на покрытый ковром пол между кел'ейнами, которые потеснились, чтобы дать ему место в круге.
   Эти десять были, за единственным исключением, старейшинами Дома.
   Они были мри.
   На их языке это означало, что – часть Народа. Другие расы на их языке именовались ци'мри, что означало чужаки, и в этом слове слились воедино философия и религия мри, а также личное отношение старейшин.
   В облике мри преобладали золотистые тона. Их легенды гласили, что они – дети солнца: кожа, глаза, густые гривы волос – все было бронзовым или золотистым. Они были расой стройных высоких людей, с длинными изящными руками и ногами. Их чувства даже в старости сохраняли свою остроту, в особенности – слух. Золотистые глаза были окружены двойным рядом ресниц, выполнявших функцию мигательной перепонки, защищая глаза от пыли.
   Другие расы считали мри расой воинов-наемников, так как чужаки видели в основном келов, крайне редко сенов и никогда – катов. Мри нанимались на службу к чужакам. Они служили регулам – неповоротливым ци'мри-торговцам, что были родом с Нурага, из системы звезды Маб. В течение многих столетий кел'ейны мри защищали межзвездную торговлю регулов. Как правило, их нанимали торговые компании регулов для защиты от амбициозных и безжалостных конкурентов. А следовательно, мри приходилось сражаться против мри. Эти годы и такого рода служба оказывали благотворное влияние на Народ. Кел'ейны соперничающих компаний сражались друг с другом в традиционных поединках. И так было всегда. В вооруженных столкновениях оттачивалось мастерство мри, погибали слабые, возвеличивались сильные. И ци'мри регулы уверились, что сами они не способны сражаться; что им самим не под силу разобраться в военной стратегии, так что регулы препоручили келам мри самим улаживать конфликты, дабы те вели войны в соответствии с собственными традициями.
   Но в последние сорок лет мри служили регулам, объединившимся в борьбе против цивилизации землян. Это был жестокий, мерзкий конфликт, не приносивший ни чести, ни славы, ни удовлетворения от борьбы. Старейшины мри были достаточно стары, чтобы помнить прежнюю жизнь, и потому отчетливо видели те перемены, что привнесла в их жизнь эта война. И эти перемены им жутко не нравились. Земляне были стадными животными и нападали целыми ордами. Других методов ведения войны они просто не признавали. Мри, которые обычно воевали по одиночке, не сразу разобрались в происходящем и заплатили за эту горькую истину своими жизнями. Земляне отрицали а'ани, честные поединки, оставляя без внимания вызовы на бой. Они признавали лишь свой собственный метод ведения войны – тотальное уничтожение.
   Мри перебороли себя и снизошли до того, чтобы изучить врага. Они принялись подгонять под его манеру свои боевые операции и свои отношения с регулами. Мри были профессионалами во всем, что касалось войны. Модернизация ин'ейн, древнего оружия, которое использовалось в а'ани, была немыслима и недопустима, но модернизация захен'ейн, нового оружия, разработка все новых и новых его модификаций, была делом принципа, проверкой их профессионализма в деле, которому они посвящали свои жизни.
   Регулы, к несчастью, были не в силах приспособиться к новой тактике. Они обладали безграничной, практически абсолютной памятью. Они никогда не забывали свершившихся фактов, но грядущие события обычно ставили их в тупик: регулы были не в состоянии строить планы на будущее. Раньше регулы полностью полагались на мри в вопросах личной безопасности, а способность мри к предвидению – ибо мри обладали воображением – компенсировала бессилие регулов перед неведомым. Но в последнее время война начала уносить жизни регулов и наносить урон их собственности, поэтому они решили взять управление в свои неопытные руки. Основываясь на собственных оценках и представлениях, регулы отдавали приказы на проведение боевых операций, заранее обреченных на провал.
   Мри повиновались из благородства.
   Мри гибли тысячами из благородства.
   В этом мире, в Доме, жило только тринадцать мри. Двое были молоды. Остальные определяли политику. Это был совет старейшин, ветеранов. Много лет назад в Доме было не менее двух тысяч одних только келов. Сейчас же от них осталась лишь крохотная горстка, остальные ушли на войну, навстречу смерти.
   И их война была проиграна регулами, которые запросили мира у землян.
   Сатель окинул взглядом этих старых кел'ейнов, настолько старых, что они уже давно пережили срок, отпущенный воинам. Память их хранила так много событий, что они уже приближались по объему знаний к сен'ейнам. Они были Мужьями Матери, наставниками по боевому искусству, когда здесь еще были дети Катов, которых следовало учить. Среди них была и Пасева – единственная женщина-кел, оставшаяся в живых. В искусстве владения оружием она уступала только самому Эддану. Здесь были Дахача и Сайрен из Нисрена, Палази и Кварас, и Лит из Гурагена. Они покинули свой вымерший Дом и были приняты Матерью этого Дома, как Мужья. Были здесь Лирен и Дебас, родные братья из другого вымершего Дома. Все они принадлежали к тем временам, которые уже прошли и которых Народу уже не суждено увидеть вновь. Сатель чувствовал их печаль, ощущал, как передается она животным, которые беспокойно завозились в тени за их спинами. Животные, которые звались дусами, не питали дружеских чувств ни к одной касте, кроме воинов-келов. Дус Эддана презрительно обнюхал золотую мантию ученого, но придвинулся к нему поближе и бесстыдно подставил свой толстый лохматый бок, чтобы его почесали.
   – Эддан, – сказал Сатель, поглаживая теплое плечо зверя. – Я должен также сказать тебе, что, судя по всему, наши хозяева уступят землянам эту планету, если те потребуют ее при заключении мирного договора.
   – Это уж слишком большая уступка, – заметил Эддан.
   – Не слишком, если принять во внимание последние новости. Говорят, что земляне наступают по всему фронту, верховные регулы полностью деморализованы. Превосходство землян настолько велико, что они в состоянии захватить любую спорную территорию. Они уже взяли Элаг.
   Наступила тишина. Где-то в башне хлопнула дверь. Эддан вздрогнул, но это выразилось только в движении его тонких пальцев.
   – Да, земляне наверняка потребуют эту планету. Они не упускают ни малейшей возможности для мести. И регулы оставили нас безо всякой защиты.
   – Чудовищно! – пылко воскликнула Пасева. – Боги! Вовсе не было необходимости оставлять Элаг. Мы могли бы удержать его… отбросить землян, если бы у нас было оружие.
   Сатель безнадежно махнул рукой.
   – Возможно. Но для кого удерживать Элаг? Регулы бежали, прихватив с собой все свое оружие и взяв под свой контроль корабли. Теперь мы – Кесрит – стали границей. Ты прав, Эддан. Скорее всего, регулы не собираются оказывать здесь сопротивление, да это и неразумно. Но мы сделали все, что было в наших силах. Мы советовали, мы предупреждали – и если те, кто нанял нас, отказались принять наши советы, то единственное, что мы в состоянии сделать теперь, – это прикрыть их отступление. Они решили воевать сами, не слушая наших советов. Теперь они проиграли свою войну, а не мы. Эта война перестала быть нашей много лет назад. И мы в этом не виноваты. Можем сказать это с уверенностью. Сейчас уже ничего не исправить.
   – Но ведь надо было действовать раньше, – настаивала Пасева.
   – Сены неоднократно пытались образумить хозяев. Мы предлагали свои услуги и советы согласно старинному договору. Мы не могли… – Сатель услышал шаги спускающегося по лестнице юноши, и этот звук сбил его с мысли. Он машинально окинул взглядом холл, и тут снизу донесся грохот захлопнувшейся двери. Эхо прокатилось по всему Дому. Сатель бросил на Эддана взгляд, полный отчаяния. – Неужели ни один из вас не сходит и не поговорит с ним?
   Эддан пожал плечами. Самолюбие его было уязвлено, и Сатель знал об этом. Он злоупотребил их дружескими и родственными отношениями и вышел далеко за пределы дозволенного, высказав этот протест. Сатель любил Ньюна. Все любили его. Но поведение кела, даже неправильное, неразумное, не подвергалось обсуждению. Их автономия была священной. Только сама Мать могла вторгаться в вотчину Эддана.
   – Тебе не кажется, что у Ньюна есть на то свои причины? – спокойно спросил Эддан. – Всю жизнь он готовился к этой войне. Он не дитя старого времени, как мы, но теперь он не в состоянии приспособиться и к новым временам. Ты все отнял у него. Что же ты ждешь от Ньюна, сен Сатель?
   Сатель опустил голову. Ему нечего было возразить. Он понимал, что Эддан прав, и попытался взглянуть на сложившуюся ситуацию глазами юного кел'ена. Никто не мог навязывать свою волю Келам или ждать от них размышлений о будущем – эти люди жили одним днем, коротким и полным страстей, у них не было ни прошлого, ни будущего. Такова была цена их свободы. Они могли покинуть Дом в любой момент и жить среди ци'мри. Келы знали свое место. Если сен'ен пытался прочесть им нотацию, они могли опустить голову и уйти, не дослушав. Им было нечего отвечать. И разрушать покой их разума было бесчеловечно; знание, не подкрепленное могуществом – самый горький удел.
   – Мне кажется, что я рассказал тебе все, что мне известно на данный момент, – заговорил наконец Сатель. – Если поступят свежие новости, я дам тебе знать. – Он молча поднялся, поправил свою мантию, отпрянув от инстинктивно оскаленных зубов дуса. Зверь потянулся к его лодыжке. Он не имел враждебных намерений, но укусить мог. Дусы не выказывали расположения ни к кому, кроме кел'ейнов. Сатель остановился и взглянул на Эддана. Тот ласковым движением руки успокоил зверя.
   Сатель с опаской обошел страшные челюсти дуса и бросил прощальный взгляд на Эддана. Но тот смотрел в сторону, словно ему было все равно, уходит он или остается. Сатель не хотел при всех заострять на этом внимание. Он знал своего двоюродного брата и понимал, что эта размолвка вызвана именно их родством. На людях они всегда старались держаться подчеркнуто официально, не нарушать этикета. Такая ситуация возникала всякий раз, когда родственники попадали в разные касты: всегда страдала гордость того, кто принадлежал к низшей касте.
   Сатель отвесил формальный поклон остальным и вышел. Он был рад, что покинул этот угрюмый холл, где царил полумрак, а воздух был так тяжел, словно он впитал в себя гнев разочарованных людей и гнев дусов, который разгорался медленно, но бывал неистов. Тем не менее, Сатель был рад, что они выслушали его до конца. Не было ни необузданной ярости, ни неразумных действий – худшего из того, что можно было ожидать от Келов. Они были стары. Старики всегда сбиваются в группки, где они могут спокойно посоветоваться друг с другом. Молодой кел'ен – одинокий воин без гнета мыслей и без будущего.
   Сатель какое-то время раздумывал, не пойти ли ему за Ньюном, но он не знал, что скажет ему, если найдет. Его долг был доложить обо всем там, наверху.
   Когда дверь за ним закрылась, кел'е'ен Пасева, ветеран сражений за Нисрен и Элаг, вытащила ас'сеи из треснувшей штукатурки и пожала плечами вслед сен'анту. Она прожила дольше и видела больше сражений, чем любой из ныне живущих воинов, исключая самого Эддана. Она играла в Игру на равных со всеми, как и Эддан. Встретить смерть во время Игры было не менее почетно, чем погибнуть на войне.
   – Давайте продолжим, – предложила она.
   – Нет, – твердо сказал Эддан, пристально глядя ей в глаза. – Нет. Не сейчас.
   Она внимательно посмотрела на него – на старого любовника, старого соперника, старого друга. Ее тонкие пальцы ласкали острия ас'сеев, но она поняла приказ.
   – Хорошо, – сказала она, и ас'сеи, просвистев над плечом Эддана, вонзились в нарисованную на восточной стене карту Кесрит.
   – Келы восприняли вести, – сказал сен Сатель, – с большей сдержанностью, чем я ожидал от них. Но, тем не менее, они пришлись им не по нутру. Келы чувствуют себя одураченными, они считают, что задета их честь. А Ньюн ушел, даже не дослушав меня. Я не знаю, куда он направился. Я очень беспокоюсь за него.
   Госпожа Интель, Мать Дома и Народа, откинулась на многочисленные подушки, не обращая внимания на приступ боли. Боль была ее старым компаньоном. Она присоединилась к ней сорок три года назад, когда Интель потеряла сразу и силу, и красоту в огне, пожравшем Нисрен. Уже тогда она была немолода. Уже тогда она была Госпожой, правившей всеми тремя кастами Народа. Она была сеном высшего ранга, выше самого Сателя. Она была главнее всех остальных Матерей – тех, что были все еще живы. Она знала Тайны, которые были закрыты для остальных, она знала имена и природу Святого и Богов. Она была хранительницей Пана – Священных Предметов. Она знала свой народ во всей его глубине и многообразии, она знала его от самого возникновения, знала его судьбу и предназначение.
   Она была Госпожой умирающего Дома, старейшей Матерью умирающей расы. Каты – каста воспитателей и детей – была мертва, огни в их башне погасли двенадцать лет назад, последний из Катов давно похоронен в пещерах Сил'атена, а последний ребенок, не знавший другой матери, кроме нее, давно ушел в поисках своей судьбы во внешний мир. Число ее Келов уменьшилось до десяти, а число Сенов…
   Сены стояли перед ней – Сатель, старейший сен, сен'ант, чье больное сердце постоянно беспокоило его и напоминало о Мраке, ожидавшем его; и девушка, что сидела сейчас у нее в ногах. Они оба были одеты в золотистые мантии – носители света, высшая каста. Ее собственная мантия была белоснежного цвета, не отделанная по краям золотым, черным и голубым, подобно мантиям властительниц низших каст. Их знание было почти полным – ее знание было абсолютным. И если ее сердце вдруг остановится в эту самую секунду, как много, как неисчислимо много будет безвозвратно потеряно для Народа. Было очень страшно отсчитывать, сколько ударов пульса осталось ей, сколько раз она сможет вдохнуть воздух, раз за разом превозмогая боль.
   Но Дом и Народ не должны погибнуть.
   Девушка Мелеин смотрела на нее снизу вверх – последняя из детей, Мелеин с'Интель Зайн-Абрин, которая сначала была кел'е'ен. Временами свирепость Келов проявлялась в ней, хотя она уже давно носила одежду и степенную невозмутимость Сенов, ученых, хотя годы занятий научили Мелеин многому, и разум ее стал куда более развитым, чем у ограниченных Келов. Интель ласково потрепала ее по плечу.
   – Терпение, – сказала она, чувствуя беспокойство Мелеин, и Госпожа знала, что ее совет будет принят со всем почтением.
   – Позволь мне найти Ньюна и поговорить с ним, – попросила девушка.
   Брат и сестра, Ньюн и Мелеин, были очень близки, несмотря на разделяющие их законы и обычаи, различия в кастовой принадлежности и положении. Кел'ен и сен'е'ен – тьма и свет, Рука и Мозг. Но сердце в них было одно и кровь была одна. Мать вспомнила пару, которая дала им жизнь – ее самого юного и любимого Мужа и кел'е'ен с Гурагена. Обоих уже не было в живых. Его лицо, его глаза, которые заставляли ее сожалеть о своем положении, требующем целомудрия, смотрели на нее через Мелеин и Ньюна. Она вспомнила, что он тоже был горяч, обладал сильной волей и острым умом. Быть может, Мелеин ненавидела ее; девушка очень неохотно выполнила приказ и перешла из касты Келов в касту Сенов. Но сейчас в ней не было злобы, хотя Мать пыталась отыскать ее. В ней было только беспокойство, тревога за страдающего брата.
   – Нет, – резко сказала Интель. – Ты должна оставить его одного.
   – Он может повредить себе, госпожа.
   – Нет. Ты недооцениваешь его. Ты сейчас не нужна ему. Ты больше не кел, и я думаю, что он не хочет видеть в данный момент возле себя сена. Что ты сможешь сказать ему? А если он начнет задавать тебе вопросы, что ты ему ответишь? Сможешь ли ты промолчать?
   Удар пришелся точно в цель.
   – Он хотел покинуть Кесрит еще шесть лет назад, – сказала Мелеин. Глаза ее блестели от непрошеных слез. И возможно не столько за брата молила она сейчас, сколько за себя саму. – Вы не должны позволять ему уйти. Теперь уже слишком поздно, госпожа. Кем он видит себя там? Что ему делать среди звезд?
   – Сосредоточься на этой проблеме, – сказала Интель, – и изложи мне свои выводы, сен Мелеин с'Интель, после того, как ты подумаешь над ней один день и одну ночь. Но не вмешивайся в личные дела кел'ейнов. И не думай о нем как о своем брате. У сен'е'ен нет иных родственников, кроме всего Дома и целого Народа.
   Мелеин поднялась и посмотрела на нее сверху. Грудь ее волновалась под мантией. Да, эта была ее дочь: Интель смотрела на нее в этот миг, удивляясь тому, насколько Мелеин, хоть в ней и не было ее крови, была похожа на нее саму в юности. Она словно видела свое зеркальное отражение, видела себя до падения Нисрена, до уничтожения Дома и крушения всех ее надежд. Этот образ ранил ее. В это мгновение Интель вдруг со всей ясностью поняла, что сен'е'ен боится и любит ее одновременно.
   Но Мелеин вряд ли будет оплакивать ее уход.
   Это она создала ее, постепенно, шаг за шагом, выбор за выбором, свою дочь-не-во-плоти, ее дитя, ее Избранницу, воспитанную у Катов, Келов, и Сенов, которой она передаст Великие Тайны Народа.
   Которая ненавидит ее.
   – Учись сдержанности, – искренне посоветовала она Мелеин, и ее мягкий, спокойный тон с трудом переборол гнев девушки. – Учись быть сен'е'ен, Мелеин, это превыше всех иных желаний.
   Девушка испустила судорожный вздох, и у нее на глаза навернулись слезы. Сен'е'ен вновь стала ребенком, но ребенок этот был опасен.
   Интель содрогнулась, представив, что Мелеин переживет ее и наложит на этот мир отпечаток своей личности.

2

   Планета была разделена, и границей служила дамба, выложенная из белых камней. На одной стороне, в равнинной части, жили регулы Кесрит – городские жители, медленно двигающиеся, долго думающие. Та часть полностью принадлежала им – широкие приземистые здания, торговый космопорт, шахты, завод для опреснения соленой воды Алкалинского моря. До того, как на Кесрит появились регулы, эта местность называлась Долиной Дусов: мри помнили это. Прежде здесь жили дусы, и мри из уважения к животным обходили ее стороной; но регулы твердо решили построить здесь город, и дусам пришлось покинуть долину.
   Гористее, среди неровных холмов на другой стороне дамбы, высились башни мри. Четыре усеченных конуса вздымались из углов приземистого, похожего на трапецию, здания. Наклонные стены были сделаны из местной белой глины, обработанной и затвердевшей. Это был Эдун Кесритун, Дом Кесрит, дом мри Кесрит, и, поскольку здесь жила Интель, Дом всех мри, рассеянных по Вселенной.
   С того места, куда привело Ньюна его отчаяние, можно было видеть большую часть построек Кесрит. Он часто приходил сюда, на самую высокую точку дамбы, чьи белые камни упорно сопротивлялись стремлению регулов проложить дорогу к святыням Сил'атена, построить там свои дома и заводы. И они заставили регулов отказаться от своего намерения. Ньюн любил эти камни за их стойкость, и за вид, который с них открывался. Под ним лежал город регулов и эдун мри – два маленьких шрама на бело-глиняном теле планеты. Над ним в горах находились только автоматы регулов, которые грызли землю, добывая минералы и оправдывая тем самым присутствие регулов на планете. Кроме автоматов там были дикие звери, которые владели этим миром до появления здесь регулов и мри. Медленно передвигающиеся неуклюжие дусы были здесь высшей формой жизни.
   Ньюн сидел, насупившись, на камне, который высился над этим миром. Его обуревала ненависть к ци'мри, ненависть куда более сильная, чем обычно испытывали мри к другим расам. По летоисчислению, принятому у мри, Ньюну было двадцать шесть лет. Но этот счет не совпадал с периодом обращения Кесрит по орбите вокруг Арайна. Он отличался и от того, что был принят на Нисрене и на двух других планетах, где жил Народ в течение времени, о котором повествовали песни Келов. Но никто не мог сказать, что было раньше.
   Ньюн был на голову выше любого из своих соплеменников. На высоких скулах четко выделялся сет'ал – три ритуальных шрама – принадлежность к своей касте. Они были выкрашены несмываемой голубой краской и означали, что Ньюн – полноправный член касты Келов – рука Народа. Будучи келом, он с головы до пят был одет в черное; черная вуаль и черная повязка на голове – мэз и зейдх – скрывали его лицо от взглядов чужих, оставляя открытыми только лоб и глаза. Но и они могли быть укрыты прозрачной чернотой зейдх, если начнется сильная пыльная буря, или красный Арайн проберется в зенит. Он был одним из Народа: и лицо его, и мысли считалось неприличным открывать перед представителями других рас. Поэтому черная мантия и черная вуаль окутывали его с головы до пят: и это означало, что он принадлежит к той единственной касте Народа, которая имеет право общаться с другими расами. Черная мантия, сайг, поддерживалась ремнями, на которых висело оружие, а также награды, джи'тэй, полученные келом за службу своему Народу. У Ньюна не было ни одной награды, он еще не успел отличиться ни в чем, и любому мри это было очевидно.
   Будучи келом, он не умел ни читать, ни писать. Но он мог работать с компьютерами и знал математику регулов и мри. Он знал сложную генеалогию Дома, которая брала начало с самого Нисрена. Древние песнопения наполняли его меланхолией, когда он пел их. Ему было больно видеть потрескавшиеся стены Эдуна Кесритуна, трудно осознавать, что в живых осталось только несколько человек. Он не мог примириться с тем, что его раса вымирает, что это реально. Он знал все песнопения. Но он знал, что у него не будет ребенка, который будет петь их здесь, на Кесрит. Он изучил языки, что было обязательным условием принадлежности к касте Келов. Он свободно говорил на четырех языках. Два из них были диалектами мри, третий – языком регулов, и четвертый – языком врага. Он хорошо владел оружием – и ин'ейн, и захен'ейн. Девять наставников учили его сражаться, и он знал, что достиг в этом высшей степени совершенства.
   И все пошло прахом.
   Регулы.
   Ци'мри.
   Ньюн столкнул ногой камень, который покатился вниз в горячий бассейн, подняв облако пара.
   Мир.
   Конечно, мир на условиях землян. Регулы отвергли помощь мри в самые критические моменты войны. Регулы без сожаления отдавали жизни мри, и они, несомненно, заплатят кровавую цену, отдав эдуны, которые уже потеряли последних сыновей и дочерей Келов. И все это потому, что какие-то незадачливые военачальники регулов запланировали и бросили в самоубийственную атаку горстку мри, чтобы прикрыть свое бегство, спасти свои жизни и добро.
   Вряд ли земляне поняли, что слабость союза регулов и мри в том, что обрушившиеся на него несчастья действуют гораздо больше на регулов, чем на мри.
   Было очевидно, что регулы под ударами землян будут отступать без оглядки, несмотря на все советы мри не делать этого, и в своем стремлении убежать подальше и достичь полной безопасности отдавать планету за планетой. Хотя даже глупцу было ясно, что безопасности не существует.
   И было очевидно, что следующим шагом регулов будут переговоры с землянами – это так типично для регулов – ведь война это тоже торг, и надо избавиться от нее как можно быстрее, когда она начнет угрожать им и их добру.
   В языке регулов не было слова, обозначающего мужество.
   И не было слова, обозначающего воображение.
   Война закончилась, и Ньюн остался в этом мире, так и не сумев использовать те знания, что приобрел, готовясь к войне. И только боги знали, что будет дальше, какой будет торговля, какой будет его дальнейшая жизнь. Может, все вернется к тому, что было до войны, может, мри будут опять служить отдельным компаниям регулов, сражаясь против мри в ритуальных поединках.
   И только боги знают, как он найдет себе хозяина, когда война закончилась и все дела пришли в упадок. И только боги знают, захочет ли хоть один регул взять на службу неопытного кела, когда вокруг так много других, закаленных в битвах.
   Он всю жизнь учился воевать с землянами, но дела пошли так, что ему не пришлось вступать в эту войну.
   Он резко вскочил. Идея, которая зрела у него очень давно, наконец обрела ясность. Он бросился вниз по дороге. Он не оглянулся, когда прошел мимо эдуна, никем незамеченный, никем не окликнутый. У него не было ничего. И ему ничего не было нужно. Лишь то, что было на нем, и оружие. Это принадлежало ему по закону и обычаю. И он не мог бы больше ничего требовать, если бы покинул эдун с благословения госпожи. Но этого благословения у него не было.
   В эдуне Мелеин наверняка молча переживает все происшедшее. Но она сама долго была в касте Келов, она должна понять его и порадоваться за него, что он отправился искать себе службу. Пребывание кел'ена в Эдуне было также неестественно, как ветер в доме. У кел'ена не могло быть там тесных связей ни с кем, за исключением самой госпожи и Народа в целом.
   Ньюн чувствовал свою вину перед госпожой, перед той, которая опекала его как мать, даже больше, чем мать. Он знал, что она очень любила Зайна, его отца, и до сих пор оплакивает его смерть. Он знал, что она бы не одобрила, не разрешила того, что он решил сделать сейчас.
   Ведь это из-за ее упрямства он так долго оставался рядом с ней на Кесрит. Ему давно следовало бы уйти из-под ее опеки. Он любил Интель глубоко, с обожанием. Но даже эта любовь за те годы, что он провел в эдуне, не уйдя с другими келами, превратилась в горечь.
   Из-за нее его искусство осталось неиспользованным, его жизнь прошла спокойно и теперь скорее всего стала бесполезной и никому не нужной. Девять лет прошло с той поры, как ритуальные шрамы Келов легли на его лицо. Девять лет его сердце начинало бешено колотиться, когда на дороге в эдун появлялся регул, желающий нанять кела для защиты торгового корабля. Годы шли, и таких посещений становилось все меньше. И теперь пришло время, когда никто не приходил в эдун нанимать келов. Ньюн был последним из всех братьев и сестер, последним из детей эдуна, если не считать Мелеин. Все остальные уже нашли себе службу, а многие уже были мертвы. А Ньюн с'Интель, вот уже девять лет как входивший в касту Келов, только сейчас покидал госпожу.
   «Мать, позволь мне уйти!» – молил он ее шесть лет назад, когда улетал корабль с его кузеном Медаем. Ему было чрезвычайно обидно, что Медая, надменного, хвастливого, выбрали для службы, очень почетной службы, а он, Ньюн, опять остался позади.
   «Нет, – ответила госпожа тоном, не допускающим возражений, на его мольбы о том, чтобы ему предоставили свободу. – Нет. Ты – последний из моих сыновей. Самый последний, и других у меня не будет. Ребенок Зайна. И это мое право оставить тебя здесь, при себе. Таково мое окончательное решение. Нет."
   И он в этот день удалился в горы и против воли смотрел, как корабль высшего командования регулов, «Хазан», защищавший зону, в которую входила и Кесрит, уносил Медая с'Интеля Сов-Нелана туда, где он станет мужчиной, на службу, к которой он готовил себя, к высшему почету, которого только мог добиться кел'ен Эдуна Кесритуна.
   В этот день Ньюн плакал, хотя Келы не плачут никогда. И затем, сгорая от стыда за свою слабость, он расцарапал себе лицо грубым песком и оставался в горах день и две ночи. И только потом он смог спуститься вниз к другим Келам и снова оказаться окруженным тревогой, заботой и эгоистической любовью Матери.
   Старики. Все они старики. В Эдуне не осталось ни одного кел'ейна, который мог бы принять службу, если бы ее даже предложили. Все они были очень опытными воинами. Ньюн даже считал их лучшими воинами, хотя они никогда не хвастались своими воинскими успехами. Но годы незаметно украли у них силу, и они уже не могли использовать свое искусство на войне. Их было девять – восемь мужчин и одна женщина, которые уже выполнили свое земное предназначение. Им было незачем жить дальше – сил для войны нет; детей, которых надо обучать, тоже нет. Это были старики, для которых все осталось в прошлом.
   Они украли у него девять лет, заточив его в гробницу вместе с собой.
   Ньюн пошел вниз по дороге, которая должна была привести его к регулам, так как регулы теперь не ходили в Эдун. Это была не самая прямая дорога, но зато самая легкая, и он шел по ней, никого не опасаясь, так как старики келы вряд ли попытаются перехватить его. Он не собирался идти в космопорт, а шел туда, куда вела его дорога – в самый центр города регулов – в Ном, двухэтажное здание, самое высокое здание единственного города на Кесрит.
   Ньюн почувствовал беспокойство, когда ноги его ступили на твердый бетон и его окружили безобразные здания регулов. Это был совсем другой мир, решительно отличающийся от девственной чистоты гор. Здесь даже запах был совсем другим – острый запах, приносимый пронзительным ветром Кесрит, слабые испарения масла и топлива машин, мускусный запах тел регулов.
   Молодые регулы смотрели на него. Они были довольно подвижны. А когда они вырастут, их приземистые тела раздадутся вширь, серо-коричневая кожа потемнеет, обвиснет от слоя накопившегося жира. И вскоре они станут такими тяжелыми, что их атрофировавшиеся мышцы не смогут поднимать их. Мри редко видели старых регулов. Сам Ньюн не видел их никогда и только слышал их описание от учителей. Взрослые регулы жили в городе, окруженные машинами, которые перевозили их, очищали воздух. Молодые регулы ухаживали за машинами и ждали, когда сами достигнут зрелости.
   Молодые регулы на площади искоса бросали злобные взгляды на Ньюна и тихо переговаривались между собой. Однако они не знали, что слух у Ньюна необычайно остер и он великолепно слышит их разговоры. Обычно отношение регулов к нему совершенно не волновало Ньюна. Он не любил их и презирал за алчность, но сейчас он выступал в роли просителя; у них было то, что ему было нужно, и только они могли дать ему это. Их ненависть окружала Ньюна, как загрязненный воздух города. Ньюн накинул вуаль задолго до того, как вошел в город. Он делал так, когда в последний раз, еще будучи молодым кел'еном, приходил в город. И он тогда не знал, как поведут себя регулы по отношению к мри. Но теперь он был взрослым. Он не отводил взора от надменных взглядов регулов и большинство из них не выдерживало его взгляда и отводили глаза в сторону. Некоторые постарше и посмелее, шипели ему вслед оскорбления и угрозы, но он не обращал на них внимания. Он ведь мри, а не регул.
   Он знал, куда идти. Он знал, где находится вход в Ном, выходивший фасадом на большую площадь, служившую центром города. Фасад его был обращен к восходу солнца, как это было принято у регулов. Ньюн помнил все с той поры, когда он был здесь с отцом, который хотел получить здесь службу. Однако Ньюн не был внутри здания. Теперь он подошел к двери, возле которой ждал отца в прошлый раз, и часовой в вестибюле, молодой регул, вскочил, увидев его.
   – Убирайся, – сказал он ровным голосом. Но Ньюн не обратил на него внимания и прошел мимо в главное фойе, где чуть не задохнулся от жары и запаха мускуса. Он очутился в большом зале, окруженный со всех сторон дверями с табличками, на которых были надписи. Ему вдруг стало нехорошо от жары и запахов, и он стоял в растерянности посреди зала, так как ему теперь нужно было прочесть надписи, чтобы знать, куда идти, а он не умел читать.
   Часовой регул из вестибюля застал его в этом смятении, быстро приблизившись короткими шаркающими шагами. Регул потемнел от гнева или от жары, и тяжело дышал. Его охватила ярость.
   – Убирайся, – зло повторил он. – По договору и законам тебе здесь делать нечего.
   – Я хочу поговорить с взрослыми регулами, – сказал Ньюн. Он знал, что по законам регулов ни один юноша не может принять самостоятельное решение. – Передай им, что с ними хочет переговорить кел'ен.
   Регул шумно выдохнул через ноздри.
   – Тогда иди за мной, – сказал он, бросив на Ньюна негодующий взгляд. Круглые глаза его были белыми, испещренными красными жилками. Это был (регулы сами не могли определить свой пол до наступления зрелости) самый обычный регул – приземистая фигура; тело, даже стоя, почти касается пола. Это был молодой регул, даже слишком молодой для такой чести – стоять у дверей Нома. Он пока еще держался прямо. Тонкие коричневые, с металлическим блеском кости просвечивали сквозь кожу. Ньюн шел за ним, наблюдая его катящуюся походку. – Я – Хада Сураг-ги, – сказал он, – секретарь, охранник у дверей. А ты, вероятно, из Дома Интель.
   Ньюн просто не стал отвечать на грубую дерзость ци'мри, который назвал госпожу по имени с такой оскорбительной фамильярностью. У регулов взрослые очень почитались и носили высокие титулы, так что в этой фамильярности чувствовалось рассчитанное оскорбление. И Ньюн запомнил это до следующего свидания с регулом. Если оно произойдет, то Хада Сураг-ги получит то, что заслужил.
   Вдоль стен были проложены сверкающие рельсы, и мимо идущих промчалась машина с такой скоростью, что они не успели рассмотреть ее. Рельсы были повсюду, и по ним в разные стороны мчались машины. Ньюн едва сдержался, чтобы не выдать своего изумления.
   Он не поблагодарил юношу, который показал ему дверь, куда следовало войти. Ньюн вошел и очутился в комнате, где за металлическим столом сидел другой регул, более взрослый. Ньюн просто повернулся к юноше спиной, когда тот стал ему ненужным, и услышал, как тот вышел из комнаты.
   Чиновник откинулся от стола, переместив свое тело в самодвижущемся кресле. Ньюн слышал, что регулы используют подобные сверкающие сталью устройства для того, чтобы передвигаться, не поднимаясь на ноги.
   – Ты нам известен, – сказал регул. – Ты Ньюн, с Холмов. Твои старшие связались с нами. Тебе приказано немедленно вернуться.
   Кровь бросилась в лицо Ньюну. Конечно, они предупредили его, связались с регулами. Он даже не подумал о такой возможности.
   – Это не имеет значения, – сказал он подчеркнуто официально. – Я хотел бы служить на ваших кораблях. Я покинул свой эдун.
   Коричневая туша регула сложилась в гармошку и снова расправилась. Затем он вздохнул и посмотрел на Ньюна маленькими прищуренными глазками.
   – Мы слышим, что ты говоришь, – сказал он. – Но наш договор с твоим народом не позволяет нам принять тебя без разрешения твоих старших. Пожалуйста, вернись обратно. Мы не хотим ссориться с твоими старшими.
   – У вас есть главный? – хрипло спросил Ньюн, теряя терпение и надежду. – Позвольте мне поговорить с кем-нибудь более высокого ранга.
   – Ты хочешь видеть Старшего?
   – Да.
   Регул снова вздохнул, и нажав кнопку, сделал запрос по внутренней связи. Чей-то грубый голос безразличным тоном отказался принять кела. Регул поднял глаза. В них отразилось куда больше радости и удовлетворения, чем сочувствия.
   – Ты слышал, – сказал он.
   Ньюн повернулся и быстро пошел из кабинета по коридорам, в фойе и проскочил через вестибюль, не обращая внимания на юного Хада Сураг-ги. Он чувствовал, что лицо его горит, что он задыхается в душном пекле Нома, и наконец выскочил на площадь, по которой гулял холодный ветер.
   Он шел быстро, словно куда-то спеша, и шел он помимо своей воли. Ему казалось, что каждый регул в городе знает о его позоре и потихоньку смеется над ним. И в этом не было ничего невозможного, поскольку каждый регул всегда старался сунуть нос в чужие дела.
   Он не замедлил шага до тех пор, пока не вышел за пределы города и не направился по дамбе в эдун. Теперь он шел медленно и не заботился о том, что кто-то может увидеть или услышать его. Открытое место, по которому он шел, требовало внимательности и осторожности, но он шел, не глядя по сторонам, рискуя навлечь немилость богов и гнев госпожи. Он даже сожалел, что с ним ничего не случилось, и он в конце концов оказался у входа в эдун. Он вошел туда, в эту темную и гулкую глубину. Он был угрюм, поднимаясь по ступеням лестницы в башню Келов. Ньюн толкнул дверь в холл и доложил кел'анту Эддану.
   – Я вернулся, – угрюмо проговорил он, не поднимая вуали.
   Эддан занимал высокое положение и мог запросто заставить его открыть лицо. Но он хорошо владел собой и сделал вид, что ничего но случилось. «Старик, старик, – не мог не думать Ньюн, – твои сета'ал на лице уже затерялись в морщинах, твои подслеповатые глаза уже смотрят во Мрак. Ты будешь держать меня здесь, пока я не стану таким, как ты. Девять лет, Эддан. И теперь ты заставил меня потерять чувство собственного достоинства. Кем я буду еще через девять лет?"
   – Ты вернулся, – повторил Эддан, который был его учителем и все еще придерживался тех отношений, которые существуют между учителем и учеником. – Что из того?
   Ньюн аккуратно снял вуаль и устроился, скрестив ноги, на полу, возле теплого бока дуса, спящего в углу. Тот заворочался, что-то заворчал, недовольный тем, что нарушили его сон. – Я хотел уйти.
   – Ты огорчил госпожу, – сказал Эддан. – Ты больше не должен ходить в город. Она запретила тебе это.
   Он поднял глаза. Гнев закипал в нем.
   – Ты привел в замешательство весь Дом. Подумай об этом.
   – Подумайте обомне, – крикнул взбешенный Ньюн. Он видел, как от его выкрика Эддан словно окаменел, и с мрачным удовлетворением выкрикивал слова. – Это же дико – держать меня здесь. Я должен что-то совершить в жизни. Что-то свое.
   – Да? – В мягком голосе Эддана послышался гнев. – Кто тебе сказал это? Какой-нибудь регул в городе?
   Эддан стоял спокойно, засунув руки за пояс, старый мастер ин'ейн; эта поза заставляла содрогнуться любого, кто знал ее смысл: «это вызов, если ты захочешь принять его». Ньюн любил Эддана. Но сейчас его вид пугал юношу, он заставлял вспомнить, что Эддан до сих пор превосходит его в искусстве владения оружием и способен заставить его подчиниться. В этом была разница между ним и старым мастером – тому, кто вызовет гнев Эддана, придется заплатить кровью.
   И Эддан чувствовал эту разницу. Кровь прилила к его лицу.
   – Я никогда не просил, чтобы со мной обращались иначе, чем с другими, – заявил Ньюн, отворачиваясь и не принимая вызова Эддана.
   – Каково же твое предназначение?
   Ньюн не смог ответить.
   – В твоих доводах есть слабое место, – сказал Эддан. – Зияющая дыра. Пойди и подумай, Ньюн с'Интель, и когда ты осознаешь, какова твоя миссия, зачем ты нужен Народу, приди и скажи мне. Мы пойдем к Матери и поговорим о тебе.
   Эддан насмехался над ним. И самое горькое заключалось в том, что Ньюн этого заслуживал. Он видел, что его излишняя настойчивость выставила его на посмешище перед регулами. Он опустил вуаль, поднялся на ноги, чтобы идти прочь.
   – Возвращайся к своим обязанностям, – резко сказал Эддан. – Обед прошел без тебя. Пойди и помоги Лирену убрать со стола. Постарайся помнить о твоих обязательствах перед Народом и подумай о том, что надлежит сделать тебе.
   – Но… – начал было Ньюн, но потом отвернулся и пошел вниз по лестнице.

3

   Корабль, долгое путешествие с Элага-Хэйвена – все наводило дикую скуку. Стэн Дункан еще раз взглянул на экран дисплея в кают-компании и был разочарован тем, что на нем ничего не изменилось. Это было самое долгое путешествие в обыкновенном пространстве, какое только он предпринимал в своей жизни, и летели они из Хэйвена, где обстановка требовала чрезвычайной бдительности. Перед Стэном открылся коридор. Он пожал плечами и шагнул вперед. Здесь повсюду пахло регулами. Проходя мимо открытой двери автоматического камбуза, Дункан задержал дыхание. Он старался идти по центру коридора, чтобы не мешать движущимся по рельсам тележкам. Коридоры были широкими, высокими в центре и низкими у стен. По полу змеились сверкающие рельсы – по ним регулы на тележках перемещались по длинным коридорам корабля.
   Даже на миг невозможно было забыть, что корабль принадлежал регулам. Коридоры поворачивали не под углом и не по дугам, как на кораблях землян: они извивались невообразимыми спиралями, чтобы по ним могли ездить тележки. Лишь по некоторым коридорам можно было нормально ходить. И именно в помещениях, приспособленных для ходьбы, размещались комнаты для землян – или для мри, которые всегда были на кораблях регулов, – но и в них блестели рельсы для тележек регулов.
   И по всему кораблю плыли странные запахи, ароматы непривычной пищи, неизвестных специй, слышались загадочные звуки речи регулов, которые не смогли бы воспроизвести не только земляне, но и постоянно общавшиеся с регулами мри.
   Стэну не нравилось все это. Он чувствовал острое отвращение к регулам, но, понимая, что такая реакция неразумна в его положении, всячески старался подавить свои чувства. Было очевидно, что подобные чувства испытывают и регулы. Они ограничивали своих гостей шестью часами, в течение которых земляне могли заниматься в отведенных для них местах своими личными делами. А затем следовал двадцатидвухчасовой период строгой изоляции.
   Стэн Дункан, помощник Георга Ставроса, будущего губернатора новых территорий, а в настоящее время ведущего переговоры между землянами и регулами, регулярно пользовался периодом шестичасовой свободы. А мистер Ставрос – нет… нет, он не выходил из своих покоев. Дункан бродил по коридорам, собирал информацию и готовил ее для своего шефа, чтобы тот мог ознакомиться и быть в курсе происходящего. Кроме того, Дункан передавал сообщения, полученные по пневматической почте для Ставроса и его партнера по переговорам регула бая Хулага Алань-ни.
   Протоколы регулов. Их церемонии. Ни один старший регул не уронит своего достоинства и не напишет документ сам. Только мелкие чиновники, которыми, в основном, были молодые регулы. Следовательно, и человек такого высокого ранга, как Ставрос, должен поступать так же. И Ставрос выбрал себе для этого молодого, но уже имеющего заслуги помощника – именно по такому критерий взрослый регул должен был выбирать себе помощника.
   Дункан, конечно же, был всего лишь слугой. Но он добавлял Ставросу престижа. Он писал послания регулам. Но при захвате Хэйвена он получил чин, и регулы знали это. И это еще больше увеличивало престиж Ставроса.
   Дункан собрал дневную почту, положил письмо от Ставроса на соответствующий стол, загрузил в щель автомата заказ на еду. Эта карта по извилистым переходам попадет в соответствующее помещение, и вскоре автомат поставит у двери заказанную пищу, приготовленную регулами из имеющихся у них съестных припасов землян.
   Дункан с беспокойством ощущал, что регулы стараются, насколько возможно, поддерживать привычную для землян окружающую обстановку. Однако во всем чувствовалась искусственность, нарочитость.
   Он пошел назад через холл, большой зал и библиотеку. В тех местах, где Стэн бродил во время шестичасового отдыха, ему почти не встречались регулы – ну разве что совсем юные. Интересно, что и Ставрос не встречался с Хулагом. Опять церемониальности. Похоже на то, что за все время пребывания у регулов они так и не встретятся с баем Хулагом Алань-ни и будут общаться только с юношами – его слугами, носильщиками, помощниками.
   Старые регулы малоподвижны, а Хулаг, как им было известно, достиг весьма почтенного возраста. Сам Дункан считал, что старые регулы стесняются своей беспомощности и поэтому стараются держаться подальше от чужих взглядов.
   Или же земляне вызывали у них невыносимое отвращение. Что ж, весьма возможно: регулы тоже, по человеческим меркам, красотой не блистали.
   Дункан открыл незапертую дверь и вошел в двойную каюту, которую они занимали вместе со Ставросом. Первая комната, прихожая, принадлежала ему. Здесь была установлена походная кровать и предусмотрено все, что могло понадобиться человеку в длительном путешествии: месть регулов за то, что земляне потребовали долгого медленного путешествия, – раздраженно подумал Дункан. Приемная и настоящая спальня принадлежали Ставросу. Там же был и туалет, который примыкал к спальне и вовсе не был приспособлен для удобства пользования землянами. Дункан подумал о том, как же Ставрос, пожилой человек, умудряется справляться с этим. Но было неразумно требовать от регулов каких-либо переделок – не следовало подчеркивать разницу между ними даже в таких деталях. Считалось, что обращаясь с землянами так, словно те ничем от них не отличаются, регулы оказывают им уважение. Отсюда и общение с землянами только через молодых посредников и то, что молодой помощник Дункан разместился в маленькой неудобной прихожей, которая, ко всему прочему, была еще и проходным двором.
   Все в полном соответствии с этикетом регулов: он, молодой помощник и слуга, должен охранять старого почтенного джентльмена от нежелательного вторжения, от разных неприятностей. В подобном гостеприимстве регулов для землян не следовало искать оскорблений.
   И Ставросу приходилось быть пленником своего высокого положения, запертым в комнате без каких-либо, кроме как через Дункана, контактов с внешним миром.
   Дункан закрыл за собой дверь и постучался к Ставросу. Это была необходимая формальность: во-первых, из-за того, что подслушивающий регул (а в том, что регулы подслушивали, они были уверены) не поймет фамильярности между старшим и младшим, а во-вторых, потому, что за время длительного путешествия они слишком долго пробыли в этих тесных апартаментах и не желали стеснять друг друга внезапными вторжениями без предупреждения. Дверь открылась сама – Ставрос управлял ею с помощью дистанционного устройства, – и Дункан увидел маленького хрупкого старичка, сидящего в массивном кресле-тележке, которым пользовались пожилые регулы. Стол, пульт управления. Ставрос мог перемещаться по комнате в кресле. Дункан подошел к нему, вручил ленты, бумаги. Ставрос сразу же принялся за них, не сказав ни слова благодарности и даже не улыбнувшись. Ставрос улыбался всего несколько раз в самом начале их совместной работы. Теперь он совсем не улыбался. Они жили под непрерывным наблюдением регулов. Дункан понимал, что его считают тем же, чем молодого регула – к нему не может быть никакого уважения, он не является личностью. Стэну оставалось только верить, что подобное отношение к нему со стороны Ставроса – всего лишь маскировка.
   Он считал, что Ставрос выше его понимания. Дункан видел в нем качества, которые уважал – мужество, например. Стэн подумал, что именно мужеству Ставрос в большей степени обязан тем, что ему поручили такую сложную и небезопасную миссию, да еще в таком возрасте. Здесь требовался именно такой человек, как он: старый дипломат, который помимо выполнения своих обязанностей губернатора новых территорий будет внушать уважение соседям-регулам своим возрастом. Ставрос вернулся из отставки, чтобы принять это назначение. Однако физической силой он не отличался. Ставрос, как Дункан узнал из единственного доверительного разговора со стариком еще до посадки на корабль, родился на Килуве, где в прошлом разыгралось одно из сражений войны. Это кое-что объясняло. Килува была отдаленной колонией, долгое время предоставленной самой себе. Там развилось любопытное философское учение, благодаря которому килуванцы отличались эксцентричностью поведения и манер. В течение многих лет после падения Килувы Ставрос служил в Ксенологическом Бюро и затем ушел преподавать в университет. У него были дети, а в войне за Элаг-Хэйвен он потерял внука. И если Ставрос ненавидел регулов за Килуву или за смерть внука, он никогда не показывал этого. Он вообще был довольно бесстрастным человеком; казалось, его интересуют только регулы.
   Ставрос был само спокойствие и непроницаемость, но за этим покоем таилась бездна.
   Светлые глаза старика сверкнули:
   – Доброе утро, Дункан, – сказал он и снова вернулся к своим занятиям. – Садись, – добавил он, – и подожди.
   Разочарованный Дункан сел и стал ждать. Ему ничего другого не оставалось. Скоро он сойдет с ума от этой гнетущей тишины и бездеятельности. Он смотрел на Ставроса, уже в сотый раз удивляясь, зачем старику понадобилось изучать язык регулов, на который он тратил столько времени. Ведь регулы довольно хорошо изъяснялись на универсальном базовом. Но Ставрос далеко продвинулся за время путешествия и теперь мог сам слушать ленты с записями речей регулов, только изредка бросая взгляд на письменный перевод – это все была пропаганда регулов, восхваления древнейшей планеты-прародительницы, Нурага, и исключительных достоинств командира корабля. Дункану все это – за исключением некоторых деталей конструкции корабля – казалось весьма скучным.
   Но Ставрос на этом учился и стал достаточно сведущ в обычаях регулов. Быстрота, с которой он постигал неизвестный язык и вникал в душу незнакомой цивилизации, изумляла Дункана. Ставрос уже мог понимать эту жуткую сумятицу звуков, которая для Дункана продолжала оставаться всего лишь невообразимой бессмысленной какофонией.
   Этот человек – ученый, интеллигент, у которого были дети, внуки, правнуки – оставил все знакомое, человеческое, все, чем занимался за свою долгую жизнь, и вместе с врагами пустился в длительное путешествие в неизвестность. Хотя пост губернатора довольно высок, трудности и неудобства, которые ждали впереди Ставроса, были огромны. Дункан не знал, сколько старику лет, а слухи, которые ходили о Ставросе на Хэйвене, были мало похожи на правду. Но Дункану было известно, что один из правнуков Ставроса вступил в армию.
   Достигни Дункан некоторой доверительности отношений со Ставросом, он спросил бы старика, почему тот принял это назначение. Но сейчас он не осмеливался задать этот вопрос. Правда, Дункана все время подмывало поговорить со стариком о трудностях долгого путешествия, о странных вещах, окружающих их, о том, что их ждет впереди. Но старик терпеливо занимался своими делами и казался выше всего окружающего.
   Дункан знал: и как компаньон, и как помощник для Ставроса он – приобретение небольшое; он был всего лишь необходимой уступкой этикету регулов. Ставрос спокойно мог бы обойтись без него, во всяком случае, судя по тем заданиям, которые Дункан выполнял сейчас. Дункана выбрали для этой поездки после беседы с шестью офицерами планетарной разведки Хэйвена, и он сам не знал, почему выбор пал на него. Было признано, что у него нет необходимой квалификации для такой работы, на что Ставрос тут же ответил, что ему всего лишь придется выполнять распоряжения.
   – Ты едешь добровольно? – спросил он с таким видом, словно считал Дункана немного спятившим.
   – Нет, сэр, – он сказал правду. – Комиссия беседовала почти со всеми молодыми офицерами, и вот я здесь.
   Ставрос поинтересовался, есть ли у него права пилота.
   – Да, – ответил Стэн.
   – Ты ненавидишь регулов? – спросил Ставрос.
   – Нет, – просто ответил он, и это было правдой. Он не любил их, но ненавистью это назвать было нельзя; шла война, вот и все. И Ставрос снова перечитал личное дело Дункана и одобрил его кандидатуру.
   Тогда Дункану казалось, что ему невероятно повезло. Прямо с войны, где жизнь все время висела на волоске и где он практически достиг своего служебного потолка – на легкую дипломатическую работу, с гарантированным возвращением домой и пенсией через пять лет службы, пенсией, размер которой в три раза превышает пенсию, о которой только может мечтать простой офицер планетарной разведки. И самое главное, что вызывало наибольший интерес у Дункана – должность в новом колониальном директорате, находящемся под управлением Ставроса, богатство и высокое положение в развивающемся мире: за такое любой человек мог убить или отдать жизнь. И всего-то нужно было терпеть некоторое время общество регулов и хорошей службой добиться благоволения Ставроса. Для этого у него было пять лет, и он намеревался сделать это.
   Он не очень боялся, когда ступал на борт корабля регулов. Он прочитал все, что было известно о них, знал, что они неспособны на боевые действия, не жестоки, совершенно безвредная раса. За них воевали воины мри, они же провоцировали конфликты. И, наконец, регулы отозвали мри с театра военных действий и взяли все под твердый контроль. На планете-праматери регулов к власти пришла партия пацифистов. Их сторонники управляли кораблем, на котором летели Ставрос и Дункан, и тем миром, куда они направлялись.
   Но за время этого долгого медленного путешествия Дункан познакомился с неведомым ему прежде страхом – постоянным гнетущим напряжением. И он начал понимать, почему в помощники Ставросу назначили офицера планетарной разведки. Он привык к тому, чтобы находиться среди чужих, на него не действовало долгое одиночество, ему было неведомо сомнение, и к тому же ему было плевать на большую политику. Случись что-нибудь, существенной потерей был бы Ставрос, а Стэн Дункан – ничто, жалкий офицеришка, потеря, которую можно списать без всяких сожалений. Его невысокий классификационный номер означал, что он мог говорить врагам все, что знал, и его болтовня не принесла бы никакого вреда землянам: Стэн просто не мог знать ничего существенного. Да и сам Ставрос слишком долго прозябал в жалком университете Нью-Килувы и тоже мало что знал.
   А может, – подобные мысли тоже мелькали у него, – Ставрос сам способен без жалости расправиться с ним, если Дункан будет неугоден ему, докажет свою непригодность. Ставрос был дипломатом, а Дункан интуитивно не доверял им: ведь это по их милости сотни и тысячи подобных Дункану шли на войну, на смерть. Возможно поэтому Ставрос не стремился к тому, чтобы переговорить по душам с Дунканом, и обращался с ним как с бессловесной мебелью. Регулы расправлялись со слишком строптивыми или недостаточно сообразительными молодыми помощниками быстро и безжалостно, словно всего-навсего меняли обстановку в комнате.
   Страх Дункана рождался ночью, в темноте, в те долгие часы, когда юноша лежал и думал, что за одной дверью стоит на часах регул, чью жизнь он не способен понять, а за другой дверью лежит человек, мысли которого для него не менее загадочны, и этот человек учится мыслить, как регулы, у которых старшие внушают ужас молодым.
   Но когда днем они встречались со Ставросом лицом к лицу, Дункан терялся в догадках, как подобные мысли могли прийти ему в голову. Длительное заключение Дункана, постоянная необходимость подавлять свои эмоции – неудивительно, что в его мозгу поселился безотчетный страх.
   Стэн только надеялся, что делает именно то, чего ждет от него Ставрос.
   Кассета крутилась уже третий раз. Дункан, по словам приветствия, которые он уже мог узнавать, понял, что близится окончание. Ставрос слушал и запоминал. Теперь старик мог бы воспроизвести весь текст по памяти.
   – Сэр, – осторожно прервал мысли Ставроса Дункан. – Сэр, наша… – лента кончилась, – наша шестичасовая свобода началась. Может, вы хотите, чтобы я принес что-нибудь из библиотеки или амбулатории?
   Он хотел, чтобы Ставросу что-нибудь понадобилось, чтобы можно было провести отпущенное им время вне каюты, ходить, двигаться. Но Ставрос запретил ему появляться там, где можно встретить регулов, запретил ему попытки сближения с командой. Дункан понимал, что подобный запрет – всего лишь предосторожность, не дающая регулам возможности проникнуть в душевный мир землян. – «Пусть мы остаемся загадкой для них», – сказал однажды Ставрос. Но было невыносимо сидеть здесь, когда часы свободы утекали прочь.
   – Нет, – сказал Ставрос, убивая все его надежды. Но затем, после секундного колебания, он протянул Дункану одну из лент. – Вот, прошу прощения. Найди мне следующую по каталогу и принеси обе назад. Прогуляйся.
   – Хорошо, сэр, – он поднялся и хотел поблагодарить старика за то, что тот понял его желание. Но Ставрос уже снова погрузился в свои занятия, окружающее для него больше не существовало. Дункан немного подождал, а затем через свою комнату вышел в коридор.
   Он сделал глубокий вдох, чтобы привыкнуть к непривычным запахам, чувствуя себя чуть ли не на свободе, хотя его окружали стены. Каюты регулов были маленькими, тесными, места в них хватало лишь для тележек. Все вещи размещались так, чтобы их можно было достать сидя. Дункан подавил в себе желание потянуться, упругой походкой пошел по коридору в большой холл. В коридоре он не встретил регулов.
   Холл был приспособлен для проведения совещаний, лекций, и, кроме того, здесь была расположена библиотека. Было бы проще, подумал Дункан, встроить консоль управления библиотекой в их комнате, тогда им вообще можно было бы не выходить. Но он был рад, что регулы так не сделали. А может, на корабле есть пассажиры, которые тоже пользуются библиотекой. Он этого не знал. Дункан прочел витиеватые обозначения на кассете, которую он держал в руках, и выбил на перфокарте номер следующей кассеты.
   Машина звякнула, последовала небольшая пауза, и кассета выскочила из щели. Затем Дункан вложил кассету в множительный аппарат и машина принялась печатать лист за листом – текст, транскрипция и перевод. Дункан нетерпеливо ходил по холлу, поглядывая на часы. Машина работала гораздо медленнее, чем подобные машины, сделанные землянами. Они такие же, как регулы, – подумал Дункан. Чтобы заполнить время, он стал рассматривать экран дисплея на стене холла. Там высвечивался курс корабля. Изредка картина менялась. И тогда на экране возникали странные ландшафты. Это были миры, где жили регулы. Но на этих изображениях не было видно ни живых существ, ни строений. Все было предусмотрено, чтобы земляне как можно меньше узнали о регулах. Затем на экране снова высвечивался курс корабля, летящего в звездных просторах. Дункан смотрел на карту и думал, что их изоляция – это как бы переход от той жизни, которую он знал раньше, к той жизни, которую трудно себе представить, но которая ждет его впереди. Ведь о том месте, куда они летели, им было известно лишь его название на языке регулов.
   Дункан в задумчивости просмотрел три цикла смены изображения и вернулся к машине. Машина остановилась на середине печати, получив сигнал приоритета. Кто-то из Старших прервал ее работу, чтобы получить какую-то важную информацию. Материалы Дункана застряли на полпути. Он нажал кнопку на панели машины, чтобы запустить ее, но сигнал приоритета горел по-прежнему, и библиотека работала на кого-то другого.
   Дункан выругался и взглянул на часы. Половина печати лежала на столе, а окончание застряло в машине. Он мог уйти, аккуратно отрезав распечатку, а мог и подождать, пока машина освободится и закончит работу. Дункан решил остаться. Возможно вся задержка произошла из-за того, что он заказал печать, весьма редко используемый режим работы. Слухи утверждали, что регулы вообще не пользуются письменностью, но оказалось, что это не так. У них была тщательно разработанная и сложная система письма. Но эта библиотека предназначалась, в основном, для прослушивания материалов, большая часть которых хранилась здесь в виде звукозаписей на магнитных лентах и дисках. Говорили также, и это подтверждалось наблюдениями, что регулам не нужно слушать ленту более одного раза.
   Мгновенное и полное запоминание. Эйдетическая память.
   Раса, которая не умеет забывать или заучивать.
   Если это так, то, значит, регулы могут говорить только правду.
   Но может быть и так, что раса, не умеющая лгать, разработала другие методы обмана.
   Дункану не нужно было думать о том, кем же считают регулы землян, всецело полагающихся на записи, изобретающих сложные машины, чтобы запоминать то, что любой регул запомнит с первого раза, которые не могли всего-навсего выучить язык.
   Думая о молодых регулах, таких медлительных, таких неуклюжих, Дункан вспоминал их маленькие поросячьи глазки, в которых светились мысли, эмоции. Дункану становилось не по себе, когда он вспоминал, что эти юноши, если, конечно, их не убьют собственные родители, в несколько раз переживут человека и будут помнить каждое мгновение своей жизни. И этот бай Хулаг, который командует регулами, кораблем и зоной, куда они летят, тоже помнит все.
   Дункана возмущала и долгая жизнь регулов, и их точная память, и строгое расписание, по которому он и Ставрос жили здесь, вездесущие машины, которые делали регулов такими же физически сильными как и земляне. Его возмущали постоянные мелкие придирки; возмущало презрение, с которым регулы относились к землянам.
   Ставрос неминуемо потерпит поражение, если попробует ужиться с такими соседями. Думать, что человек может стать регулом, может что-то выиграть, если будет приспосабливаться к их образу жизни – это ужасная ошибка.
   Такие мысли грызли Дункана с самого первого дня пребывания в этой сверкающей хромом, мягкой, словно бархат, тюрьме.
   Здесь повсюду их окружали регулы и машины регулов. Жалкие существа, беспомощные без своих машин, регулы жили подобно огромным бесформенным паразитам на стальных телах своих машин. И Ставрос жестоко ошибается, если думает, что сможет подкупить регулов, дав им какие-нибудь достижения новой цивилизации. Регулы презирают землян, мозг которых способен забывать; чья память – это бумага, магнитные ленты и пленки.
   Он хотел бы высказать все это Ставросу, но пропасть между ними была слишком велика. Ставрос, в отличие от него, был ученым. Но зато у Дункана был громадный опыт, и этот опыт кричал, что ему угрожает смертельная опасность.
   Дункан со злостью ударил по панели кулаком – время его закончилось, и он был вне себя оттого, что машина работала так медленно. Это было глупо и бессмысленно, и Дункан буквально через секунду раскаялся в своем поступке: сигнал приоритета погас. Дункан с ужасом подумал, что он сломал что-нибудь внутри и тем самым помешал какому-то высокопоставленному регулу.
   Но тут машина заработала и продолжила распечатку. Вскоре все было готово. Кассета выскочила из гнезда в полном порядке. Дункан собрал все материалы, а затем, уже повернувшись к выходу, бросил взгляд на дисплей, где в очередной раз сменилось изображение. Их корабль находился в системе какой-то звезды. Планет было семь и корабль направлялся ко второй из них.
   Цель их полета.
   Затем он заметил на экране еще один корабль, летящий немного в стороне другим курсом. Они находились в планетной системе, заселенной, освоенной области, вблизи Кесрит. Время снова начало свой бег. Словно почувствовав близкое окончание путешествия, сердце Дункана бешено забилось. Скоро они прибудут туда, куда летели; до планеты, цели их путешествия, осталось уже совсем немного. Теперь, как следовало из отметок времени на экране, посадка в космопорте Кесрит была делом одной недели. Они прилетели!
   Их заключение близилось к концу!
   В левом коридоре послышались шаги. Сначала Дункан не обратил на них внимания, решив, что это идет молодой регул, чтобы отругать его за задержку. Но внезапно он понял, что эта уверенная поступь вовсе не похожа на мелкие шажки регула или старческую походку Ставроса. Он повернулся, и с ужасом увидел того, кто не был ни регулом, ни человеком.
   Дункан смотрел на это спокойно стоящее существо, закутанное в черную мантию, украшенную множеством мелких сверкающих дисков. Мри. Кел'ен. Золотые глаза поверх черной вуали удивленно поблескивали. Узкая бронзовая рука потянулась к ножу на поясе и нерешительно застыла.
   Некоторое время оба стояли неподвижно и было слышно только потрескивание разрядов на экране дисплея.
   Враг. Тот, кто уничтожил Килуву, и Талос, и Асгард. Дункан ни разу не видел его так близко. У него были открыты только руки и глаза. Высокая фигура оставалась совершенно неподвижной, но, казалось, излучала ярость и угрозу.
   – Я Стэн Дункан, – собрав мужество и сомневаясь, что мри поймет его, сказал Дункан. Он решил, что его слова не позволят заговорить оружию. – Я помощник представителя Федерации.
   – Я кел Медай, – ответила фигура на великолепном базовом. – И нам не следует встречаться.
   С этими словами мри повернулся и пошел обратно. Черная фигура скрылась за поворотом коридора. Дункан почувствовал, что у него дрожит каждая мышца. Так отчетливо он видел мри только на фотографиях, и большинство из них были мертвы.
   «Красив», – он наконец смог собраться с мыслями и оценить воина мри, и тут же поймал себя на том, что думает о нем как о животном, красивом, породистом и смертельно опасном.
   Дункан повернулся, и кровь, которая только что вернулась к нормальной циркуляции, застыла снова. На пороге стоял молодой регул. Его ноздри раздувались от гнева и возбуждения. Он даже дрожал и сделался пепельно-бледным.
   – Иди к себе! – приказал он. – Время кончилось. Иди к себе! Быстро!
   Дункан обошел регула и, не оглядываясь, торопливо пошел к себе. Когда он добрался до своей комнаты, у него тряслись руки; в дверь он буквально ввалился. Затем он сразу запер ее и не успокоился, пока не щелкнул замок. Обессиленный, он опустился на постель, понимая, что должен немедленно идти к Ставросу и доложить обо всем случившемся. Бумаги вывалились у него из рук, и несколько листов упало на пол. Он наклонился и собрал их одеревеневшими пальцами.
   Он совершил ужасную оплошность и был уверен, что этим дело не кончится.
   Они летели на планету Кесрит звезды Арайн, планету, где жили мри.
   Регулы назвали эту планету той, которую решили передать победителям-землянам.
   Они предали мри, и, тем не менее, на их корабле, который везет приказ о передаче Кесрит землянам, находится кел'ен.
   Нам не следует встречаться, – сказал мри.
   Было очевидно, что ни мри, ни, тем более, регулы не подстраивали этой встречи. Значит, здесь чья-то интрига.
   Дункан собрался с силами, сделал несколько глубоких вдохов, постучал в дверь комнаты Ставроса и вошел – на этот раз не дождавшись разрешения.

4

   Еще один корабль покинул планету этим вечером – один из многих, что увозили грузы и пассажиров с поверхности Кесрит на спутник, в большой космопорт, где все перегружалось на большие корабли, которые уносили перепуганных регулов, оставляя планету землянам.
   Ньюн наблюдал со своего привычного места – с высокой скалы, которая возвышалась над всем – над морем, над башнями мри, над городом регулов. Свершилось. Ньюн наконец-то признал факт окончания войны, хотя чувство реальности по-прежнему ускользало от него. Он смотрел, как взлетали корабли. Ньюн не мог припомнить, чтобы они когда-нибудь взлетали так часто. Значит, город регулов умирал. Каждый улетающий корабль уносил частицу жизни города. Ньюн повиновался приказу госпожи и не приближался ни к космопорту, ни к городу. Но он знал, что если бы он оказался в городе, то увидел бы, что многие дома пусты и из них вывезено все ценное. День за днем на дороге, которая вилась вдоль побережья моря, Ньюн видел поток машин, направляющихся в город. Они везли регулов из дальних городов и точек. В город летели самолеты, и их становилось все меньше и меньше. Ньюн видел возле города и космопорта груды машин, брошенных регулами за ненадобностью. Теперь они будут ржаветь и разваливаться на части.
   Говорили, что цена, которую регулы заплатили за мир – это передача землянам всех колоний в зоне Кесрит.
   Экономика ци'мри оказалась более могущественной, чем оружие Келов, более важной, чем честь и собственное достоинство мри. Конечно, потеря Кесрит была довольно чувствительной для регулов. Это был и центр добычи минералов, и мощный перевалочный пункт, оснащенный огромным количеством автоматов. Несомненно, потеря такой колонии для регулов наносила огромный урон их производству и торговле. Улетающие отсюда корабли были верным признаком трагедии. Регулы ценили собственность. Качество и количество вещей, принадлежавших регулу, придавали ему цену в глазах остальных. И потеря домов, и того, что нельзя было увезти отсюда, было настоящим горем для них. Но у них не было Священных предметов, утрата которых подействовала бы на них так же, как и на Народ. Все, что они потеряли сейчас, они обретут снова на других планетах, если им повезет. Но мри в этой войне потеряли свою честь, обрести которую снова невозможно.
   И поэтому Ньюн нисколько не жалел бегущих регулов. Сам он потерял неизмеримо больше. Всю жизнь он мечтал улететь от обыденной жизни на этих кораблях, в огне и грохоте устремлявшихся в просторы звездного неба. Они теперь взлетали днем и ночью, и стало совершенно ясно, что все личные планы Ньюна с'Интеля Зайн-Абрина – ничто по сравнению с могучими силами, двигающими миры. Но угроза Дому – этого он был не в силах представить; и то, что могучие силы, двигающие миры, не думают о судьбе его народа, – это тоже не укладывалось у него в голове.
   Он попытался переключить свой разум на оценку новой ситуации.
   – Где мы теперь будем защищаться? – спросил он как-то у Эддана, предполагая, что у Народа остался разум и они будут защищать свой Эдун.
   Но Эддан только отвернулся и махнул рукой, отказываясь от ответа. После этого Ньюн не рискнул задать подобный вопрос госпоже. А Интель смотрела на него с каким-то странным сожалением – словно ее последний сын не может понять чего-то очень важного – и лишь ласково говорила ему о необходимости мужества и терпения, старательно избегая прямого ответа на мучивший Ньюна вопрос.
   И день за днем улетали корабли регулов. Без единого кела'ейна на борту. Госпожа запретила.
   Он наблюдал угасание. Наконец он понял это. Но угасание чего – он не знал. Он просто ощущал угасание, чувствовал, что от всех его желаний осталось ничто. Регулы улетали, а им на смену придут земляне.
   Теперь он жалел, что так невнимательно и небрежно изучал землян, их образ жизни. Теперь бы он понимал, кто они. Возможно, старший кел'ен, у которого имелся большой опыт борьбы с землянами, знал их. И возможно, он считал, что и Ньюн тоже знает, и поэтому не тратил время на объяснения и разговоры о людях. А может, старшие также беспомощны, как и он, юноша, и просто не хотят уронить свой авторитет в его глазах, признав свою несостоятельность. За это он не мог ругать их. Но он не мог поверить, что ничего нельзя предпринять, подготовиться, пока эти трусливые регулы бегут, как крысы. Он знал, какая судьба ждет его, он знал, что Келы будут сопротивляться до конца, но им всем суждено погибнуть. Они искусные воины, самые великие из всех ныне живущих воинов, он был уверен в этом. Но их было всего девять и они были слишком стары, чтобы долго сопротивляться массированным атакам землян.
   Видения приходили к нему снова и снова, такие же невероятные и нереальные, как и уход регулов из его жизни, как приход землян, странные звуки их языка, их голоса, звучащие в святилище эдуна. Он видел огонь, кровь и десять кел'ейнов, безнадежно пытающихся защитить свою госпожу от нахлынувших орд землян.
   «Братья, сестры! – звучал в его душе страстный призыв к кел'ейнам. – Может быть, есть что-то такое, чего я не вижу? Какая-то надежда? Или… о, Боги, может наша госпожа лишилась разума? Братья, сестры, смотрите, корабли! Это наш путь с Кесрит! Вразумите нашу госпожу! Она забыла, что еще остались те, кто хочет жить!» – Но ничего этого он не говорил старшим. Ему хотелось бросить эти слова в лицо самой Интель, но он не осмеливался. Он не смел настаивать на своем, не смел спорить с ними, не смел обсуждать то, что они обсуждали между собой. Они все, за исключением его и Мелеин, помнили дни Нисрена и жизнь до войны. Однажды они приняли помощь регулов, покидая руины Нисрена, но теперь отказались от нее, решив это совместно на совете, из которого он, Ньюн, как не принадлежащий к Мужьям, был исключен. Ему очень хотелось верить, что решение Совета правильно. Они были слишком верны себе, слишком спокойны, чтобы быть сумасшедшими.
   Сорок три года назад подобная трагедия обрушилась на Нисрен. Корабль регулов, спасая госпожу Интель, увез Пана и всех уцелевших в эдун Кесрит. Об этом страшном дне не говорили, о нем не было сложено песен и сказаний: лишь письмена жутких шрамов уцелевших и бездонные глубины их молчания напоминали об этом.
   «Позор?» – спрашивал он себя, ощущая острые иглы жалости, вонзающиеся в его сердце.
   Эдун, где хранились Пана, Священные предметы, Предметы поклонения, честь мри и история мри. Хранение их было доверено только Сенам; притронуться к ним означало смерть; потерять их…
   Потерять реликвии Народа…
   Это означало смерть, но не только эдуна, но и Народа, как расы. Ньюн позволил себе задуматься об этом, а затем поспешно выкинул эти мысли из головы. Но он не мог полностью забыть об этом.
   «О, боги», – в отчаянии подумал он. Взлетел еще один корабль. Он видел его, видел движущуюся сверкающую звезду.
   «О, боги, боги!"
   Это было похоже на шон'ай, на игру. Сверкающие во мраке клинки, смертельно опасная игра ритма, игра смертельного риска.
   Игра Народа.
   Клинки свистели в воздухе. Жизнь игравшего зависела от быстроты реакции, хладнокровия, и ничто другое не могло дать шанс выжить в этой Игре.
   Он почувствовал, как отхлынула от лица кровь. Он понял, почему они с таким сожалением смотрят на него, когда он задает свои глупые вопросы.
   Подхвати новый ритм, дитя Народа: стань одним из нас, прими новые условия жизни, прими, прими.
   Шон'ай!
   Душа его исторгла вопль; Ньюн все понял. Все из живущих во Вселенной мри узнают, в каком положении находится их госпожа. Они придут, они придут отовсюду, чтобы бороться, чтобы сражаться.
   Пана хранятся в Эдуне Кесритун.
   Круг игроков широк, и смертоносные клинки летают не так уж часто. Но в каждой игре формируется свой ритмический рисунок, и только лучшие игроки не поддаются его гипнотизму.
   Интель бросила лезвие. И теперь наступила очередь других.
   Первая из двух лун Кесрит показалась над горизонтом. Звезды туманным поясом пересекли небосвод. Стало холодно, но Ньюну не хотелось возвращаться в эдун, возвращаться к ежедневной рутине. Только не сегодня вечером. Только не после этих мыслей. Старший из кел'ейнов, конечно, заметит его отсутствие, будет искать и найдет его здесь. Он, конечно, позволит ему остаться. Ведь теперь в эдуне по вечерам делать нечего – ешь и ложись спать. С тех пор, как стало ясно, что войне конец, там больше не пели песен. Они теперь подолгу сидели вместе и говорили между собой, не принимая его в беседы. Может быть, подумал он, они даже рады, что его нет.
   Гейзер, который назывался Сочай, выпустил облако пара, похожее на огромный букет белых перьев. По его выбросам можно было проверять часы регулов. Подчиняясь ритму этих выбросов, жила планета, и теперь эти выбросы отмеряли время, которое остается до прихода землян.
   Но впервые с того дня, как он услышал об окончании войны, Ньюн испытал какую-то зловещую радость, чувство того, что его Народ еще может кое-что сделать, что победа землян в войне еще не окончательна.
   На небе взошла новая звезда, затмившая светом все остальные. То было какое-то предзнаменование. Ньюн с любопытством смотрел на нее. Все в нем оживилось – происходило что-то новое, необычное. На Кесрит корабли обычно не спускались ночью, они дожидались утра на орбите.
   Он смотрел, как разгорается новая звезда, и в нем вырастал страх – и надежда. Он не знал, что несет Народу эта звезда, и ему не хотелось верить, что это лишь всего-навсего какая-то часть плана регулов, направленного на уничтожение Кесрит.
   Он смотрел, как опускается звезда, и внезапно увидел, что в дальнем космопорте вспыхнули огни. Этот порт был предназначен для приема огромных военных кораблей, а не для обычных торговцев, пассажирских лайнеров или грузовозов. Значит, этот корабль был огромным. Такие корабли уже много лет не садились на Кесрит.
   На таком расстоянии в темном небе корабль казался озером света. Невозможно было определить его форму и размеры. Ньюн внезапно понял, что его соплеменники могли бы узнать корабль, и, несомненно, им уже было известно о его прибытии и только Ньюн, как обычно, пребывал в неведении.
   Он спрыгнул с камня и бросился вниз. Быстрые ноги несли его, моментально меняя курс, когда впереди возникали какие-либо препятствия. Он бежал не по дороге, а прямо по камням, по старой тропе мри, и не останавливался, пока не добежал до ворот эдуна. Грудь его высоко вздымалась.
   Внутри царила тишина. Он подождал, прислушиваясь, затем бросился бегом по ступеням, ведущим в башню госпожи.
   И сразу за поворотом его встретила тень. Старый Дахача спускался вниз со своим огромным дусом. Зверь встал боком, загородив путь, и предупредительно зарычал.
   – Ньюн, – сказал старик. – Я иду искать тебя.
   – Там корабль… – начал Ньюн.
   – Это не новость, – сказал Дахача. – Возвращается «Хазан». Иди наверх, юноша. Тебя ждут.
   Ньюн последовал за ним, душа его ликовала. «Хазан» – это корабль правителя зоны. Прибыл правитель, который возьмет всю ситуацию под контроль, наведет порядок среди обратившихся в паническое бегство регулов.
   «Хазан»! Если прилетел «Хазан», значит, прилетел Медай – кузен, кел'ен. Прилетел домой с войны и привез с собой опыт и здравый смысл, присущий всем воевавшим Келам.
   Ньюн припомнил и кое-что неприятное в Медае, но все это после шестилетней разлуки не имело значения, особенно теперь, когда мир ввергнут в хаос. Ньюн шел за Дахачей по винтовой лестнице и какое-то радостное предчувствие зрело в нем.
   Еще один кел'ен.
   Воин, которого не покидавшие этот мир будут слушать так, как никогда не слушали Ньюна.
   Медай, который служил вождям регулов, – и кто же еще, как не кел'ен с корабля бая зоны Кесрит, – знал все помыслы регулов.

5

   Дверь была заперта, как всегда в часы их заточения. Дункан снова попытался открыть ее, заранее зная о тщетности попытки. Затем стукнул кулаком по двери и повернулся к старику.
   – Они не желают отвечать, – сказал Ставрос. Он сидел в своем кресле. По левую руку от него был погасший экран. Старик выглядел несколько обеспокоенным – довольно необычное зрелище. Даже в худшие времена его лицо всегда оставалось бесстрастным.
   Они уже были на планете. Новый мир. Сомнений быть не могло.
   – Мы на грунте, – сказал наконец Дункан, выразив этими простыми словами все, что кипело в его душе, переполняя ее.
   Ставрос только бесстрастно взглянул на него. Дункан в этом взгляде прочел неодобрение.
   – Может, что-то произошло при посадке, или на самой планете, – сказал Дункан, пытаясь вызвать хоть какую-нибудь реакцию Ставроса, услышать заверения старика: мол, все идет как надо… или пусть даже гнев. Дункан был согласен и на это.
   И когда Ставрос ничего не ответил, Дункан опустил голову на руки – его измучило ожидание. На Земле сейчас была полночь.
   – Может, они спят, – неожиданно сказал Ставрос. И в голосе его не было слышно ни гнева, ни затаенной вражды. – Если сейчас на планете ночь, бай Хулаг, возможно, спит, и его помощники не смеют ответить нам без его разрешения. Регулы очень боятся разгневать старших.
   Дункан скептически посмотрел на Ставроса, радуясь, правда, тому, что старик хоть что-то сказал – пусть даже в глубине души у того имеется другое мнение, которое он не желает высказывать. Дункана совсем не успокоило то, что Ставрос не расспрашивал его о случайной встрече с мри. Старик только спокойно поинтересовался причиной его задержки. Ставрос ничего не сказал и тогда, когда время их свободы урезали вполовину, а у дверей стал постоянно дежурить регул, который теперь, словно тень, следовал за Дунканом по кораблю.
   Эти новые ограничения в основном касались только его, Дункана, сделав заключение еще более строгим, но для будущего сотрудничества землян и регулов подобные ужесточения не обещали ничего хорошего. Регулы оставались с ними по-прежнему вежливыми. Никаких укоров в посланиях по поводу инцидента. Только сообщение об изменении режима без всякого объяснения.
   – Мне очень жаль, сэр, – смог наконец выдавить Дункан.
   Ставрос удивленно посмотрел на него, затем нахмурился и пожал плечами.
   – Возможно, планы регулов несколько изменились. Не стоит об этом волноваться. – И затем, снова пожав плечами: – Иди спать, Дункан. Ты свободен.
   – Слушаюсь, сэр, – Стэн вышел в свою комнату, сел на постель, уперся локтями в колени и принялся растирать ноющие виски.
   Пленники благодаря ему.
   Ставрос был встревожен. Он, несомненно, понимал, что причины для беспокойства есть. Возможно, если бы регулы согласились, он устроил бы для них публичное наказание молодого помощника, допустившего оплошность. Скорее всего, Ставрос не делал этого потому, что оба они были землянами, и старик, хотя и ничего не говорил об этом, неплохо к нему относился.
   Но они вызвали недовольство регулов, которое неизвестно как отразится на их будущем – это было совершенно очевидно.
   Вдруг он услышал донесшийся из коридора звук проехавшей тележки. Как показалось Дункану, она остановилась неподалеку, и он страстно надеялся, что теперь хоть что-то прояснится.
   Дверь открылась. Дункан мгновенно вскочил. Тележка действительно стояла перед дверью и в ней сидел регул, самый старый и самый огромный из всех, кого довелось видеть Дункану. Складки покрытой шершавой кожей сморщенной плоти накатывались друг на друга, скрывая форму этого огромного тела. На плоском лице в кольцах морщин выделялись черные блестящие глаза, приплюснутый нос и похожий на щель рот. Все вместе создавало впечатление человеческого лица.
   Лицо разумного существа, тело животного. Это тело пряталось в коричневой мантии. Сквозь тонкую ткань просвечивала коричневая, испещренная морщинами кожа. Ноздри были скошены, и их щели могли закрываться и открываться. Дункан знал, что по движению ноздрей регулов можно понять, какие эмоции владеют ими в настоящий момент. Наблюдая за молодыми регулами, Дункан знал и другие способы выражения чувств: закатывание и вращение глаз, открывание и закрывание рта, трепетание ноздрей. Но он не был уверен, что старые регулы во всем подобны молодым.
   Чудовищный регул с трудом поднялся, наклонив тело вперед, затем выпрямился на почти невидимых внутри тележки ногах.
   – Ставрос, – прогромыхал он густым басом.
   Землянам недоступна мимика регулов, но Дункан знал, что должен во всем следовать этикету. Он поклонился и сказал на языке регулов:
   – Я молодой помощник Стэн Дункан.
   – Позови Ставроса.
   Дверь была открыта. Дункан повернулся, чтобы позвать старика и увидел его в дверях.
   Старики заговорили. Дункан прижался к стене в комнате. Его привел в смятение поток речи регулов. Он понял то, о чем прежде только догадывался. К ним пожаловал сам бай Хулаг Алань-ни, командир корабля «Хазан», временный губернатор зоны Кесрит, которую регулы должны были передать землянам.
   Дункан изо всех сил старался остаться незамеченным. Он не хотел больше нарушать обычаи регулов, усложнять отношения землян с регулами.
   Разговор был коротким. После обмена поклонами бай поудобнее устроился в тележке и был таков. И прежде, чем Дункан успел оправиться от своего смятения и спросить Ставроса, в чем дело, тот уже закрыл за собой дверь.
   Затем он осмелел и просунул голову в дверь, вопросительно глядя на Ставроса.
   Ставрос помолчал. Затем с угрюмым беспокойством посмотрел на Дункана.
   – Мы на Кесрит, – сказал он. – Бай заверил меня, что для такого корабля посадка в порту – самое обычное дело. Это решение было принято в последний момент, и причин для беспокойства нет. Но, мне кажется, на планете что-то происходит. Что именно, я не понял. Бай просит нас оставаться на корабле. Временно, конечно.
   – Это имеет какое-то отношение к мри? – спросил Дункан.
   Ставрос покачал головой.
   – Я не знаю. Я полагаю, что вся команда будет оставаться на корабле, пока положение не прояснится. По крайней мере… – глаза Ставроса поднялись к потолку, к вентиляционным отверстиям, лампам и каким-то загадочным устройствам, назначения которых земляне не понимали и потому не доверяли им. Взгляд был предупреждающим: Ставрос хотел бы сказать больше, но не может в данной ситуации.
   – Бай сказал, что утром нас переправят в штаб-квартиру. Сейчас на планете ночь, и он советует нам хорошо выспаться и отдохнуть, чтобы завтра встать пораньше и насладиться приятным путешествием по Кесрит.
   Бай был почтителен и вежлив. Это сквозило в словах Ставроса. В этом не было ничего необычного, и Дункан понимающе кивнул.
   – Тогда доброй ночи, – сказал Ставрос. – Полагаю, что наша задержка здесь будет достаточно долгой, так что есть время поспать.
   – Доброй ночи, сэр, – ответил Дункан, взглянул на старика и аккуратно закрыл за собой дверь. Ему уже в который раз хотелось спросить Ставроса, каково же истинное положение вещей и насколько он сам верит в то, что ему сказал Хулаг.
   В последнее время, когда регулы сделали их заключение более строгим, Дункан начал изучать язык регулов. Он делал это с тем же рвением, с каким изучал в свое время воинское искусство офицера планетарной разведки и искусство выживания. Он начал с простейших фраз и достиг уже таких успехов, о каких не мог и мечтать. Он не был ученым. Он был просто напуганным человеком. Его по-прежнему мучили ночные кошмары, страх одиночества становился все сильнее и сильнее. Ставрос старик, – думал он теперь, – а время, которое пройдет, пока прибудут земляне, довольно значительно. И регулы, которые совершенно не ценили жизнь своих молодых, могли спокойно убить его, молодого помощника, пережившего своего старшего. Ведь жизнь юноши для них ничего не значит.
   Основной причиной назначения Ставроса на его должность был возраст, но теперь от возраста зависел еще и успех миссии. И если что-нибудь случится с Ставросом, Дункан останется совершенно беспомощным, неспособным связаться ни с кем из старших, так как молодые регулы не допустят его к баю Хулагу – единственному, кто более или менее сносно говорил на языке землян.
   Дункан боялся даже подумать о том дне, когда ему придется остаться один на один с регулами.
   До высадки на Кесрит предстояли долгие часы. Нервы Дункана были слишком напряжены для того, чтобы он мог уснуть. Поэтому он собрал все свои записи и начал изучать язык с таким рвением, словно от этого зависела его жизнь.
   Он сидел до тех пор, пока листы бумаги не выпали у него из рук, и он не забылся в коротком сне. Его разбудил регул, который распахнул дверь и принялся бесцеремонно собирать вещи Дункана и командовать.
   Пришли еще несколько регулов и стали грузить багаж на тележку. Дункан пытался протестовать против подобного обращения, но те хранили молчание, лишь изредка обмениваясь между собой короткими фразами. Грузовая тележка укатила, показалась вторая – для пассажиров.
   – Быстрее, быстрее, – подгонял один. Видимо, это было единственное слово из словаря землян, которое он соблаговолил выучить. И только когда из своей комнаты показался Ставрос, молодые регулы стали проявлять некоторое почтение и уважение.
   Пожилой человек вызвал у них боязливое почтение, даже страх.
   Но Дункан, взглянув прямо в лицо одного из регулов, который наклонился, помогая Ставросу сесть, увидел крепко сжатые щели ноздрей и губ, что означало неприкрытую ненависть.
   Они прибыли на Кесрит, где будут жить среди регулов – своих будущих компаньонов и советчиков, уже многие века живущих здесь. И в течение тридцати дней, а может и больше, землян будет всего двое – без какой бы то ни было защиты и средств к обороне. Они прибыли на планету, которая принадлежала регулам и мри, планету, которую команда «Хазана» называла своим домом.
   Дункану было ясно, что ненависть, которую регулы испытывали к ним, прибывшим на Кесрит завоевателям, была обусловлена не только расовыми и политическими мотивами.
   И возможно, на Кесрит есть регулы, которые не согласны с договором, передающим их планету землянам.
   Небольшие неприятности, как сказал бай Ставросу. Может, для бая эти неприятности и были небольшими – ведь регулы неспособны лгать. Но в глазах молодых регулов лжи не было вовсе, и в них Дункан прочел больше, чем услышал от Хулага.
   После прибытия на Кесрит они будут жить в здании, именуемом Ном, в центре главного города планеты. Там они будут защищены от раздражающего действия атмосферы Кесрит в первые, особо критические дни. Там им предстоит приспособиться к местному климату.
   Дункан увидел лицо Ставроса, впервые вышедшего из теплого чрева корабля в широкий мир, впервые взглянувшего на холмы, горы, широкие белоснежные долины, освещенные странным призрачным светом розового солнца.
   Для Ставроса этот новый мир должен был стать родным домом. Его миссия заключалась в том, чтобы все подготовить к прибытию землян и затем немедленно начать строить новую земную колонию. Дункан понял, что предстоящие пять лет будут для него чрезвычайно долгим сроком.
   Регулы и соленые озера, гейзеры, пыль, шахты; солнце, казавшееся большим воспаленным пятном на небе. Дункан бывал на многих планетах, видел и голые камни, и утопавшие в роскошных цветах равнины. Но он никогда прежде не видел планет, которые были бы настолько враждебны к человеку, как Кесрит.
   Все здесь противилось присутствию землян – даже воздух был ядовит, наполнен какими-то раздражающими веществами.
   Если Ставрос почувствовал что-либо, то не подал вида. Он позволил регулам обращаться с собой как со старшим регулом, и в совершенстве сыграл свою роль, когда те почтительно подняли его и опустили на тележку, ожидавшую внизу.
   Было уже позднее утро. Солнце прошло четверть пути по небосклону. Вместо бурной и шумной встречи в порту их ждала какая-то зловещая тишина. Казалось, что они, да молодые регулы – единственные живые существа в порту.
   И вдалеке в горах виднелось нечто, заставившее сердце Дункана учащенно забиться. Безотчетный страх стиснул его желудок. Он увидел зловещие силуэты четырех конических башен, образующих приземистую неправильную пирамиду.
   Эдун мри. Дункан знал, что на Кесрит есть эдун. Он видел фотографии развалин эдуна на Нисрене. И все же он не был готов к тому, чтобы увидеть эдун так близко здесь.
   Эдун возвышался над городом. И казалось, ничто не могло спрятаться от внимательных глаз, наблюдающих сквозь узкие окна башен.
   Башни возвышались, мрачные, темные, зловещие, чужие, враждебные. Они напоминали, что здесь, на Кесрит, существует и третья сторона, с которой придется считаться во время переговоров.
   – Быстрее, быстрее, – повторил регул, то ли раздраженный задержкой, то ли проследивший взгляд Дункана. Но Дункан не захотел обострять отношений. Он опустил голову и вошел в закрытую тележку, где отфильтрованный воздух был очищен от кислого жгучего запаха, раздражавшего человеческое горло.
   Тележка помчалась к городу по дороге, выложенной плитами из грубого песчаника. Скорее всего, она везла их в новую тюрьму, ну разве что более просторную, чем та, из которой они вышли.

6

   Ньюн обычно проводил все дни в горах. Там он бегал, охотился, упражнялся с оружием – в общем, старался заполнить пустоту дней.
   Но сегодня ничто не могло заставить его удалиться от эдуна. Он подошел к башне Сенов, на вершине которой был пункт передачи и приема сообщений, постоял в нерешительности у главного входа, а затем, уступив грызущему душу нетерпению, повернулся и побежал на свой наблюдательный пункт на дамбе. Он забрался на белый камень и стал до рези в глазах всматриваться в направлении порта, стараясь уловить малейшее движение.
   Он уже очень давно не ждал ничего хорошего, и теперь наслаждался ожиданием. Им владели противоречивые чувства, и все же он не мог забыть постоянного соперничества с Медаем и теперь, по прошествии стольких лет, признавался себе, что во многом завидовал кузену. Сейчас Ньюн старался забыть все враждебные чувства, ему хотелось увидеть Медая, он хотел этого страстно, отчаянно – пусть будет все, что угодно, только не одиночество, только не постоянное ощущение того, что эдун медленно, неотвратимо погибает.
   И в глубине души у него шевелилась маленькая надежда, что когда вернется Медай, первый из многих ушедших, он подтолкнет госпожу к действиям и тогда будут предприняты меры, направленные на спасение Народа.
   Он сидел сейчас, как сидел уже тысячи дней до этого дня, стараясь найти хоть что-нибудь, что привлекло бы его внимание, отогнало печальные мысли. Ползающие насекомые, загадочно покачивающиеся па ветру цветы, посадки и старты кораблей в порту. Каждый прилет мог означать появление чего-то нового, что изменит всю ситуацию на планете. Все было, как обычно. Даже воздух казался живым. Сердце Ньюна бешено билось, мышцы были напряжены так, что ломило спину и грудь. Вдруг он замер, затаив дыхание. Он заметил внизу движение и молил богов, чтобы это не оказался обман зрения.
   В ярком дневном свете над дорогой всплыло облако белой пыли. Ньюн различил темные пятна, движущиеся вверх по дороге. Он сел на камень и, прищурившись от яркого света, стал всматриваться, стараясь различить отдельные фигуры.
   Судя по размерам пятен и количеству пыли, можно было предположить, что это машины, которые он не раз видел раньше на дороге.
   У него появилось предчувствие, что произошло что-то неладное. Тяжесть сдавила его бешено колотящееся сердце. Он сидел, обхватив колени длинными руками, и смотрел вниз. Ему не хотелось бежать в эдун. Регулы. Приближаются регулы.
   В другое время он был бы вне себя от радости при виде приближающихся регулов. Но только не в это утро. Не теперь. Теперь у мри свои дела, более важные, чем общение с регулами.
   Внезапно он понял, что госпожа должна узнать о приближающихся регулах. Он видел их уже совершенно ясно – шесть машин и какая-то черная точка за ними. Расстояние было слишком велико и глаз не мог различить очертаний, но скорее всего это была седьмая машина.
   Еще никогда столько регулов не приближалось к эдуну мри.
   Ньюн соскользнул с камня и огромными прыжками пустился вниз. Его длинные ноги несли его с такой скоростью, что бег его сделался почти неуправляемым. Но Ньюн был слишком встревожен, чтобы думать об опасности. Он бежал к эдуну, не переводя дыхания.
   Еще до того, как он прибежал со своим предупреждением, мри уже выстроились у входа. Черные мантии Келов и ни одной золотой мантии. Ньюн перешел на шаг и, тяжело дыша, приблизился к ним. Он с трудом сдерживал боль. Сухой воздух Кесрит мгновенно слизал выступивший было пот. Здесь нельзя было много бегать, сотни раз он убеждался в этом на собственном опыте – и сотни раз повторял свою оплошность. Легкие его горели, изо рта вырывались капельки крови. Но никто из келов не отругал его. Ньюн почувствовал их настороженность, увидел смотрителя дусов, который вышел из эдуна с животными. Один из дусов поднялся на задние лапы, нюхая ветер. Затем он тяжело плюхнулся на ноги, подняв облако белой пыли, и грозно зарычал.
   – Яй, яй, – успокаивал дусов кел Дахача. Это ничего не значащее слово имело тысячи смысловых оттенков в общении дусов и кел'ейнов. Дусы отошли прочь и собрались кружком за эдуном, навострив уши. Некоторые сели. Время от времени один из дусов поднимался и обходил круг, посматривая на вереницу машин; затем он возвращался обратно, предупредительно рыча.
   Готовясь к встрече с чужими, келы закрыли лица. Ньюн поправил мэз и занял место в черном ряду. Но кел'ант Эддан взял его за локоть и поставил впереди.
   – Здесь, – сказал Эддан и ничего больше не добавил. В минуты опасности и ожидания Кел не должен задавать вопросов. Ньюн промолчал, но сердце его сжалось. Ведь он был новичок, несмотря на возраст, он не принадлежал к тем, кто может задавать вопросы и отвечать регулам, и все же он стоял между Эдданом и Пасевой – старейшими Келами.
   Может, дело касается лично его?
   Или его родственника?
   И внезапно он понял, что на башне Сенов в эдуне уже приняли какое-то сообщение, что-то произошло, а он все пропустил, в одиночестве сидя на камне и тщетно ожидая прибытия Медая.
   С кем-то из мри произошло нечто ужасное – визит регулов не случаен.
   Вереница машин медленно приближалась. Уже слышен был шум моторов. Кроваво-красные лучи солнца пронзали воздух. В долине взметнулась вверх струя гейзера: Элу, один из наиболее опасных, поведение которого было невозможно предсказать. Фонтан взвился в небо на десять ростов мри и рассыпался на мелкие брызги. По фонтану можно было легко распознать гейзер. Ньюн знал, что если проснулся Элу, то скоро ударит и Учан. Вскоре машины можно было отчетливо рассмотреть.
   Одна… две… три… четыре… пять… шесть.
   Шесть машин. Никогда к эдуну не подъезжало больше двух машин за раз. Но Ньюн сдержал свои чувства. Возле него неподвижно, словно каменные изваяния, стояли келы. Ветер рвал их черные мантии. Правые руки кел'ейнов замерли у поясов, где в ножнах покоились ас'сеи. Пальцы всунуты за пояс. Это был призыв к бдительности, предупреждение для остальных келов. Регулы, как и большинство ци'мри, не знали, что это – предупреждение. Но это был и церемониальный жест, означающий, что мри не желают видеть чужаков.
   Машины повернули в последний раз и в облаке пыли остановились у входа в эдун, перед строем келов. Двигатели умолкли, наступила тишина. Двери открылись и из машин появились десять молодых регулов – угрюмых, хмурых; на их лицах даже не было обычного надменного выражения. Один из них был Хада Сураг-ги, охранник из Нома: Ньюн узнал его по медалям и одежде – это был лучший способ узнавать регулов. Было похоже, что и Хада узнал Ньюна, но узнал именно по отсутствию наград, с горечью отметил про себя юноша. Но Хада ничем не показал, что знает Ньюна. Он прошел прямо к Эддану. Глаза Хады были широко раскрыты – ни следа презрения. Хада Сураг-ги вдохнул воздух и поклонился – по этикету регулов это означало, что он пришел с добрыми намерениями.
   Теперь по обычаю мри должны были сделать ответный жест. Эддан остался неподвижен, и ни один мри не шелохнулся. Руки замерли у ножен с ас'сеями.
   – Мы принесли печальные вести, – сказал Хада.
   – Мы готовы выслушать ваши слова, – ответил Эддан.
   – Наши старшие уже сообщили вам…
   – Вы привезли Медая? – хрипло спросил Эддан.
   Хада повернулся, пожалуй, слишком резко для регула. Он хлопнул в ладоши, что означало приказ его помощникам исполнять свои обязанности. Они зашаркали ногами ко второму автомобилю и, открыв багажник, достали оттуда носилки из белого пластика. Они аккуратно поставили носилки у ног Хада Сураг-ги перед Келами.
   – Мы привезли останки Медая, – сказал Хада.
   С первых слов Хады Ньюн уже все понял. Он не двинулся с места, даже не приподнял вуаль. Его неподвижность могла быть принята келами за самообладание. Но он просто остолбенел. Он не мог шевельнуть ни рукой, ни ногой. Он слышал, что происходит вокруг него, чувствовал движение, но его не покидало чувство, будто он смотрит на все это со стороны, как будто Ньюн с'Интель покинул свое тело, и оно осталось здесь, как и тело Медая с'Интель, бесчувственное и ко всему безучастное.
   – Значит, земляне уже здесь? – спросил Эддан, – ведь по обычаю келов, погибших на войне, отдавали холодному космосу или сжигали в пламени солнца – родины Народа. Никогда тела келов не привозились на планету с войны. Если бы они могли выбирать, то никогда бы не согласились на погребение в земле. И было очень страшно, что регулы, знающие обычаи мри, совершили такую оплошность, привезя сюда, в эдун, тело мертвого мри.
   Молодые регулы всем своим видом показывали, что выполняют крайне неприятную для себя миссию.
   Виновны, – с горечью подумал Ньюн, глядя на регулов. Он уже овладел собой, и глаза его пристально смотрели в глаза Хада Сураг-ги. Он очень хотел встретиться с ним взглядом. На мгновение это ему удалось, но Хада отвел взгляд.
   Виновны и всячески стараются скрыть еще что-то, известное им. Ньюн дрожал от ярости. Дышать стало трудно. Келы не двигались. Они стояли абсолютно неподвижно. Они составляли единое целое с Эдданом, одного слова которого было достаточно, чтобы они сделали свое дело.
   Хада Сураг-ги переступил на полусогнутых ногах и немного отодвинулся от трупа, лежащего между ними.
   – Кел'ант Эддан, – сказал Хада. – Будь благоразумен. Этот кел'ен сам нанес себе рану и отказался от нашей медицинской помощи, хотя мы могли бы спасти его. Мы очень сожалеем об этом, но мы всегда старались чтить ваши обычаи. Сам бай Хулаг, которому верой и правдой служил этот кел'ен, скорбит вместе с вами. Бай Хулаг очень сожалеет, что его встреча с Народом омрачена таким грустным событием. Он посылает свои самые глубокие соболезнования по поводу этого происшествия и…
   – Бай Хулаг – новый правитель этой зоны? А что с Солгах? Где Хольн?
   – Их нет, – ответ был коротким и резким. – И бай желает заверить вас…
   – Я полагаю, что Медай умер недавно, – сказал Эддан.
   – Да, – сказал Хада, который никак не мог закончить приготовленную речь. Губы его шевелились, подыскивая слова.
   – Самоубийство. – Эддан воспользовался вульгарным словом регулов, хотя регулы знали слово мри ик'аль, которое означало ритуальную смерть кел'ена.
   – Мы протестуем… – не в силах отвести взгляд от кел'анта, молодой регул, казалось, потерял нить разговора, – нечто невероятное для ничего не забывающих регулов. – Мы решительно протестуем, кел'ант: смерть этого кел'ена никоим образом не зависит от перехода власти к баю Хулагу и свержению Хольнов. Кажется, у вас сложилось неправильное впечатление. Если вы предполагаете…
   – Я ничего не говорил о моем впечатлении, – сказал Эддан. – Или ты считаешь, что для подобных предположений есть основания?
   Регул, которого непрерывно обрывали нелогичными аргументами, сконфузился и постарался взять себя в руки. Он быстро заморгал глазами, что означало крайнюю степень замешательства.
   – Кел'ант, будьте благоразумным. Мы утверждаем лишь, что Медай в приступе меланхолии сам заперся в своей каюте, отказываясь от всех наших попыток помочь ему. Это не имеет никакого отношения к назначению бая Хулага. Подобные допущения просто неразумны. Бай Хулаг нанял этого кел'ена, и этот кел'ен много раз помогал баю, чем и заслужил уважение бая. Здесь нет ничего враждебного вам. После того, как было объявлено о заключении мира, кел Медай просто не находил себе места…
   – Ты из Нома, – прервал его Ньюн, не в силах больше терпеть. Хада Сураг-ги посмотрел на него. Черные глаза расширились и от изумления стали совсем светлыми. – Как ты можешь судить о состоянии рассудка кел'ена, который был на корабле очень далеко от тебя?
   Он не имел права говорить здесь. Со стороны молодого кел'ена, да еще перед чужими – это недопустимое поведение. Но кел стоял твердо, и распахнутый рот Хада Сураг-ги стянулся в тонкую линию.
   – Старший… – протестующе обратился он к Эддану.
   – Может, посланник бая ответить на вопрос? – спросил Эддан. Это было прощение Ньюна, и эти слова вызвали в Ньюне теплую волну благодарности.
   – Разумеется, – сказал Хада. – Я все это знаю, потому что получил информацию от самого бая. Мы и понятия не имели, что кел'ен решится на такое. Его действия ничем не были спровоцированы.
   – И все же совершенно ясно, – сказал Эддан, – что у кела Медая имелись достаточно серьезные причины оставить службу, причем настолько серьезные, что он решил прибегнуть к ик'аль, чтобы избавиться от вас.
   – Несомненно, причиной было окончание войны, которого кел'ен не хотел.
   – Очень любопытно, – продолжал Эддан, – что он прибегнул к ик'аль, хотя знал, что возвращается домой.
   – У него был упадок духа, – ляпнул Хада Сураг-ги, хотя регулы не знали, что такое нелогичность. – Он был просто не в себе.
   – Ты говоришь перед его родственником, – резко сказал Эддан. – Он был кел'еном, не дусом, не сумасшедшим. Его ждали на родной планете. Всего, о чем ты рассказал, не могло быть, если, конечно, бай не оскорбил его честь. Может, так оно и было?
   Регулы под гипнозом повелительного голоса Эддана начали пятиться.
   – Мы не удовлетворены ответами, – сказал Эддан, взглядом приказывая Хаде Сураг-ги остановиться. – Скажи, где и когда умер Медай.
   

комментариев нет  

Отпишись
Ваш лимит — 2000 букв

Включите отображение картинок в браузере  →