Интеллектуальные развлечения. Интересные иллюзии, логические игры и загадки.

Добро пожаловать В МИР ЗАГАДОК, ОПТИЧЕСКИХ
ИЛЛЮЗИЙ И ИНТЕЛЛЕКТУАЛЬНЫХ РАЗВЛЕЧЕНИЙ
Стоит ли доверять всему, что вы видите? Можно ли увидеть то, что никто не видел? Правда ли, что неподвижные предметы могут двигаться? Почему взрослые и дети видят один и тот же предмет по разному? На этом сайте вы найдете ответы на эти и многие другие вопросы.

Log-in.ru© - мир необычных и интеллектуальных развлечений. Интересные оптические иллюзии, обманы зрения, логические флеш-игры.

Привет! Хочешь стать одним из нас? Определись…    
Если ты уже один из нас, то вход тут.

 

 

Амнезия?   Я новичок 
Это факт...

Интересно

Рост Петра Первого составлял примерно 213 см.

Еще   [X]

 0 

Легенды о призраках (сборник) (Коллектив авторов)

Победитель премии Брема Стокера за лучший сборник!

Мрачные и захватывающие, эти двадцать рассказов о привидениях заставят вас дрожать от ужаса! Все истории о призраках написаны в традиционном стиле, но при этом каждый рассказ является уникальным переложением страшных городских легенд со всего мира.

Лауреат множественных премий Эллен Датлоу и номинант нескольких премий, автор и редактор Ник Маматас соединили в одну блестящую композицию работы Джеффри Форда, Рэмси Кэмпбелла, Джо Лэнсдейла, Кейтлин Кирнан, Кэтрин Валенте, Кит Рид, Екатерины Седиа и тринадцати других отличных писателей. Вместе они создали непревзойденную по глубине книгу, которая заставит читателей на всю ночь оставить включенным свет…

Год издания: 2015

Цена: 129 руб.



С книгой «Легенды о призраках (сборник)» также читают:

Предпросмотр книги «Легенды о призраках (сборник)»

Легенды о призраках (сборник)

   Победитель премии Брема Стокера за лучший сборник!
   Мрачные и захватывающие, эти двадцать рассказов о привидениях заставят вас дрожать от ужаса! Все истории о призраках написаны в традиционном стиле, но при этом каждый рассказ является уникальным переложением страшных городских легенд со всего мира.
   Лауреат множественных премий Эллен Датлоу и номинант нескольких премий, автор и редактор Ник Маматас соединили в одну блестящую композицию работы Джеффри Форда, Рэмси Кэмпбелла, Джо Лэнсдейла, Кейтлин Кирнан, Кэтрин Валенте, Кит Рид, Екатерины Седиа и тринадцати других отличных писателей. Вместе они создали непревзойденную по глубине книгу, которая заставит читателей на всю ночь оставить включенным свет…


Эллен Датлоу Легенды о призраках

   Haunted Legends
   Edited by Ellen Datlow and Nick Mamatas

   Редакторы-составители: Э. Датлоу, Н. Маматас
   Перевод с английского А. Белоруссова

   Haunted Legends – Copyright © Ellen Datlow; Nick Mamatas, 2010
   © Перевод. Белоруссов А. В., 2015
   © Издание на русском языке, перевод на русский язык, оформление. ООО Группа Компаний «РИПОЛ классик», 2015
* * *
   Посвящается Оливии Флинт.
Н. М.
   Посвящается моим родителям, Натану и Дорис Датлоу.
Э. Д.

Почему мы любим истории о призраках

   А вот историй о призраках – великое множество. Найти их легче легкого. У каждого города есть свои легенды – об озерах слез, о призраках-автостопщиках, о злобных стариках и старухах, которых не пустили из-за их мерзкого характера ни в рай, ни в ад, о домах, которые всю свою сверхъестественную мощь употребляют на то, чтобы выгнать непрошеных жильцов. Существуют и народные сказки о призраках – они предупреждают родителей, что за детишками нужно хорошенько следить, а то их сожрет какая-нибудь нечисть. Естественно, некоторые такие рассказы служат предостережением и для самих детишек: «Не заговаривай с незнакомцами», – намекают они, или: «Ночами следует спать». Истории о призраках эволюционировали в современные городские легенды, которые имеют свои социальные задачи. «Не ешь в уличных забегаловках, а не то пожалеешь» – одна из них.
   В рассказе о призраках сам призрак присутствовать не обязан. В «Пепельном дереве» М. Р. Джеймса есть проклятие, ведьма и «гигантский паук, страшный, опаленный пламенем», но настоящего призрака нет. Даже пауки, несмотря на их огромные размеры – «с человеческую голову», – не являются истинно сверхъестественными существами. Они не отходят далеко от ясеня, в котором живут, – поэтому проклятия легко избежать, если не ночевать в комнате, окно которой обращено к этому дереву, – и умирают в пламени так же, как обычные, всем известные пауки. От большинства призраков так легко не избавиться, потому что они олицетворяют собой скорбь, тоску по прошлому, желание все исправить и предостережение для любопытных. Мы рассказываем друг другу истории о призраках, думая, что это всего лишь выдумка. Но сказка – ложь, да в ней намек…
   В мире есть очень много историй о призраках, и на них существует большой спрос, поэтому почти в каждой местности есть собственные «кустарные мастерские» по их производству и люди, которые этим занимаются. К сожалению, большинство из таких «правдивых» рассказов о призраках никуда не годятся. Фольклорист из местного университета вряд ли напишет о привидениях что-либо, кроме курсовой работы. «Исследователь паранормальных явлений» с ручным детектором для прозвона стен, перекалиброванным для поиска призраков, – черт, да он и думает-то с трудом, не говоря уже о том, чтобы написать хороший рассказ. Не современные технологии и не современное мышление загнали истории о призраках в сборники, которые никто не читает, а плохая проза, плохое изложение материала. Большинство таких историй нас совсем не пугает. Подобно тому как каждый наш город был рационализирован, бюрократизирован, «старбаксизирован» и превращен в серую, однообразную, скучную территорию, истории о призраках были стандартизированы и подготовлены для продажи туристам вместе с «местными» сладостями (произведенными на гигантской фабрике в тысяче миль отсюда) и билетами на демонстрацию самого большого в мире веревочного мотка.
   Но все же истории о призраках невозможно до конца вогнать в рамки и убрать из них всю неприятную составляющую – потому что в нашей жизни по-прежнему есть место опасности и страху. Существуют дома, в которые не следует заходить, автостопщики, которых не следует подбирать, леса, в которых почему-то очень легко заблудиться. Дети уходят из дома и не возвращаются, и нас преследуют их фотографии с подписью «Пропал без вести» на пакетах с молоком. В основании финансового благополучия даже самых добропорядочных представителей буржуазии лежат чьи-то кости – и хорошо еще, если они метафорические, а не настоящие. Мы уверены, что ни призраков, ни чудовищ не бывает, но по-прежнему существуют вещи, которых мы не понимаем. Призраки прячутся в темных местах, в провалах понимания. Смерть по-прежнему идет рука об руку с жизнью. Перед вами «Легенды о призраках».
   Наша идея была проста: мы попросили лучших в мире писателей в жанре «хоррор» и «темное фэнтези» выбрать какую-либо «правдивую» историю о призраке и вызволить ее из паутины местного сувенирного магазина и пыли научного журнала. Двуликая женщина, вьетнамские духи-лисы, призрак коммунизма, бродящий по России в облике товарища Берии, – естественно, это у нас есть. Знаменитые вампиры Род-Айленда, привидение в парке аттракционов, о котором вы, скорее всего, и не слышали, если только вы не с тихоокеанского северо-запада, австралийский затонувший корабль, индийский призрак города Фатехпур-Сикри – это у нас тоже есть. Призраков не бывает, но предостережений любопытствующим… О, их у нас много!
Ник Маматас

Ричард Боуз
Таверна «Никербокер»

   Мы – я и еще несколько выживших – сидели в дешевом нью-йоркском баре, пустившем глубокие корни в нашем прошлом. Это собрание стало логическим продолжением определенной церемонии, из тех, в которых по достижении некоторого возраста все чаще приходится принимать участие; мы только что покинули квартиру одного нашего покойного знакомого.
   Звали усопшего Эдди Аккерс. Мы с ним никогда не были особенно дружны. Наши вкусы и интересы ни в чем не совпадали, и я не видел его сорок лет, с того самого времени, как мы с ним работали – и занимали соседние столы – в маленьком рекламном агентстве, функционировавшем в сфере моды, которое называлось «Летучий голландец».
   Пару недель назад моя хорошая знакомая, которую мы все зовем Майором, позвонила мне и сообщила о внезапной смерти Эдди. Я рассудил, что его хватил инфаркт, и не стал вдаваться в детали. Хоронили его в городке в долине Гудзона, откуда он родом, и я не стал ради поездки туда отпрашиваться с работы на целый день, тем более что в библиотеке меня некому было заменить.
   В прошлый вторник Майор опять позвонила и сказала, что ни одна из бывших жен Эдди, так же как и его сын с дочерью, которых он в процессе жизни произвел на свет, не заинтересованы в том, чтобы приехать и разобрать его личные вещи. Сестра Эдди приехала бы, но ей слишком далеко и тяжело было бы добираться до города. Еще она сказала, что наша старая банда хочет собраться в ближайшие выходные, и попросила меня присоединиться к ним.
   Мы называем Барбару Лор Майором Барбарой или просто Майором из-за ее высокого роста, строгой манеры держать себя и сурового британского акцента. Она сказала: «Его сестра прекрасный человек, но возраст, сам понимаешь… Скоро ведь и мы ног таскать не будем. Жаль ты не видел голландскую церковь и кладбище, на котором похоронили Эдди – Сонная Лощина, ни дать ни взять. – И добавила: – А после того, как завершим все дела, можем зайти куда-нибудь и удариться в воспоминания».
   Большинство моих воспоминаний о рекламном агентстве «Летучий голландец» и о нашем боссе, Баде ван Брунте, нельзя назвать приятными. Но, задумываясь о тех днях, я понимаю, что где-то во мне еще есть неразвязанные узлы, вещи, которые до сих пор не дают мне покоя. И так как я не пью, то взял с собой перкоцет, оставшийся у меня после последнего эпизода с больным зубом. Конечно, я уже не употребляю наркотиков, но, господа, никто ведь не совершенен.
   В воскресенье мы собрались в квартире Эдди. Нас было шестеро. Мы с Майором видимся чуть ли не каждую неделю. Джей Гласс ведет колонку музыкальной критики в «Уолл-стрит джорнал». У нас есть общие друзья и интересы, и мы встречались какое-то количество раз за эти годы, хотя по большей части случайно. Я пришел к выводу, что Джей не любит ни мужчин, ни женщин, не интересуется ни музыкой, ни чем бы то ни было другим, за исключением собственной персоны и пребывания ее в центре всеобщего внимания.
   Остальными пришедшими были Мимси Фридман (она пишет статьи о моде в «Харперс базар»), Дуглас Лоттс, который покинул агентство ради поступления в университет и до сих пор преподает в колледже в Нью-Джерси, и Дон Бутби – она может похвастаться влиятельными родственниками, не без помощи которых добилась успеха в сфере связей с общественностью.
   Майор заправляла всем процессом. Нас уже ждали многочисленные картонные коробки, по которым мы должны были разложить вещи Эдди, и пицца. «Церемонии, подобные этой, – те, что предназначены для умерших, – это единственные настоящие обряды, которые еще проводятся в нашей среде, – заявила она. – Рождение детей – а их сейчас рожают все меньше – запланировано заранее. Наследственные болезни учтены, пол ребенка выбран, место и время родов определены. Свадьбы – в нашем веке это всего лишь публичное заявление об изменении статуса, социальное мероприятие. Но смерть… смерть, мои дорогие, всегда застает врасплох и всегда означает безвозвратную перемену в ткани бытия». Майор Барбара пишет длинные, высоко оцениваемые критиками фэнтезийные романы, и это чувствуется.
   Мы разобрали значительную часть вещей Эдди Аккерса: одежду рассовали по полиэтиленовым мешкам для Армии спасения; кухонные принадлежности, клюшки для гольфа и удочки для ловли форели упаковали в коробки, чтобы отправить их по почте его сестре; журналы с названиями вроде «Пожирательницы мужчин», в которых на девушках были только тигриные или львиные маски и больше ничего, убрали с глаз долой. Кто бы мог подумать, что старина Аккерс увлекается подобными вещами.
   За работой мы много говорили о нашем старом боссе, легендарном деспоте Баде ван Брунте.
   – Сатана во фланелевой рубашке от братьев Брукс, – сказала Майор.
   – С серной вонью, едва замаскированной перегаром и одеколоном «Виталис», – добавил кто-то.
   Когда я думал о ван Брунте, то видел вместо его круглой, красной, лысой головы тыкву с вырезанными в ней глазами и ртом, освещенную изнутри багровым пламенем свечи. Это видение заставило меня пойти в ванную и проглотить половину таблетки перкоцета. На пару часов все вокруг приобрело теплое, приятное свечение.
   Об Эдди Аккерсе мы почти совсем не вспоминали.
   – Бедняга Эдди, – заметил кто-то, когда мы практически закончили разбирать его пожитки. – Какая пустая была жизнь.
   – Он выдержал то ли десять, то ли пятнадцать лет в «Летучем голландце», а когда ван Брунт наконец отправился в ад, занял его место. Думаю, он считал, что за это можно было продать душу, – произнес Джей Гласс.
   – Он приходился ван Брунту каким-то дальним родственником. Племянником жены, что ли, – сказал я.
   – А не пора ли нам переместиться куда-нибудь? – предложила Майор.
   – И куда? – поинтересовался я.
   – В «Никербокер», – сказала она. – Теперь он называется «Никс». Именно там Эдди отдал богу душу.
   – Вы не находите в этом мрачной иронии? – спросила Мимси Фридман.
   – Он бы сам хотел, чтобы мы туда пошли. Может, он даже нас там ждет.
   Мимси вздрогнула, Джей Гласс поморщился, но остальные рассмеялись.
   Когда мы вывалились на улицу, было уже темно. Эдди Аккерс жил в одном из тех многоэтажных монстров, которые в двадцатые повылазили из земли вдоль Шестой авеню.
   – Всегда приятно посидеть в теплой компании, после того как кто-то сыграл в ящик, – сказал я. К тому времени я принял вторую половину перкоцета.
   Чуть дальше от центра города, не доходя то того места, где на пересечении Шестой и Бродвея разлеглась Геральд-сквер, находится ряд низких домов, которых миновали бульдозеры и экскаваторы. В самой середине этого ряда стоит древнее четырехэтажное здание со здоровенной вывеской «Никс» над входом.
   – Его построили в сороковые годы девятнадцатого века. Это здание имеет историческую ценность, поэтому его и не снесли, – сказал Джей Гласс, который явно провел предварительные исследования. – Из-за этого, наверное, и оставшуюся часть квартала не пытаются реконструировать.
   Когда все мы были молодыми и Манхэттен казался нам чудом, таверна «Никербокер» на краю блестящего, полного жизни Швейного квартала была оазисом для молодых копирайтеров и ассистентов арт-директоров. В то время «Никербокер» был оформлен в колониальном стиле, а официантки носили голландские чепцы и деревянные башмаки, которые мы все считали восхитительно пошлыми.
   Теперь Швейный квартал с его многими тысячами портных и улицами, по которым нельзя было пройти из-за вешалок с одеждой, превратился в выцветшее воспоминание. Все, что осталось голландского в Нью-Йорке, – это немногочисленные улицы и здания с названиями вроде «Гансенфорт», «Стиверсант», «Рузвельт», «Астор» или «Вандербильт».
   Мы остановились на тротуаре и стали читать бронзовые таблички, висевшие рядом с входом. Одна из них гласила: «На этом месте во времена голландской колонии располагались придорожная закусочная и постоялый двор». На второй было выбито: «Когда Геральд-сквер была театральным районом, в этом здании находилась таверна “Никербокер”, в которой любили собираться актеры. Считается, что именно здесь Джордж Кохан написал песню “Give My Best Regards to Broadway”».
   Внутри «Никс» были только кожа и сталь. Огромный телевизионный экран показывал «Гигантов», швыряющихся мячом под солнцем западного побережья. На втором экране парни в футболках с логотипом телеканала обсуждали итоги бейсбольного матча. Звук был выключен. Воскресный вечер здесь определенно был не самым горячим временем – в огромном пустом заведении, если бы не столы, можно было в футбол играть.
   Мы заняли столик в уединенном аппендиксе, ответвлявшемся от дальней стены, и стали осматриваться в поисках каких-нибудь знакомых предметов или элементов обстановки.
   – У них тут сохранилась пара вещей из старой гостиницы, – сказала Майор. – Они добавляли «Никербокеру» очарования. А здесь они смотрятся, как на Луне.
   – Старый Нью-Йорк не был приятным местом, – сказал Джей. – Во время Войны за независимость тут процветали обман и двурушничество, предательство и воровство. Иностранные агенты тут кишмя кишели. На этом постоялом дворе останавливались и Аарон Бёрр, и Бенедикт Арнольд.
   Появилась официантка, смуглая девушка с длинными черными волосами. Она сказала, что ее зовут Бениция, и приняла наш заказ. Она уже собралась уходить, когда Майор Барбара поглядела на нее и сказала:
   – Простите, я кое-что хочу у вас спросить. Пару недель назад здесь имел место печальный инцидент с одним клиентом. Это произошло, случайно, не в вашу смену?
   Бениция удивленно вскинула брови и сказала:
   – Да. Мы тут все очень испугались, но мне его жаль. Он зашел с улицы и миновал нашу хостес. Был как раз «счастливый час», и здесь было полно народу. Лицо у этого мужчины было ярко-красным, и двигался он как-то странно. Я подумала, что он уже сильно пьян. К нему направился администратор, и тут он упал ничком. Мы вызвали «скорую помощь», но он был уже мертв. Как вы узнали об этом случае?
   – Это был наш знакомый. Его звали Эдди Аккерс.
   – Мне очень жаль, – сказала официантка.
   – А где он упал? – спросила Майор Барбара.
   – Да где-то прямо здесь. Где вы сидите.
   Когда она ушла, Дуг Лоттс сказал:
   – Что его вообще дернуло прийти сюда умирать?
   – Он же родственник ван Брунта. Никакое другое место не могло бы подойти ему лучше, чем это. Энергетика «Никербокера» сильнее, чем у любого здания в этом районе Нью-Йорка.
   – Энергетика? – спросил я, оглядываясь по сторонам. – Это здесь-то?
   – Если священное место осквернено, это еще не значит, что оно лишилось всей своей силы. – Майор загадочно улыбнулась, и я спросил себя, что за игру она затеяла.
   – Бедный Эдди, – сказала Мимси. – Помните, как ван Брунт его разносил перед всеми?
   – А был вообще кто-нибудь, с кем Летучий голландец этого не проделывал? – спросил я и вспомнил лицо, которое летело в меня, словно кулак, и рычание: «Я хочу, чтобы по этой статье было видно, что ее написал мужчина, ты, никчемная баба!»
   – Абсолютно каждому из нас он по меньшей мере раз в неделю заявлял: «Ты уволен!» – сказала Дон Бутби.
   Ван Брунт специализировался в найме тех работников, которых он мог дешево поиметь, – только что выпустившихся откуда-нибудь юнцов, вроде моих друзей, которым до зарезу нужен был опыт работы, бедолаг вроде Аккерса, которых никуда не брали, раздолбаев вроде меня, которым остался всего дюйм до того, чтобы с треском вылететь из Швейного квартала.
   Составленная им брошюра описывала его контору как «агентство на Седьмой авеню, в самом сердце Соединенных Штатов». Занимались мы тем, что писали разные рекламные тексты и рисовали плакаты для магазинов, расположенных по большей части в тех городах, откуда мы все убежали сломя голову.
   За глаза все звали ван Брунта «Летучим голландцем». О его скверном характере ходили легенды – и это в отрасли, основанной на скандалах и оскорблениях! По меньшей мере раз в день он угрожал кастрацией и мучительной смертью какому-нибудь несчастному, которому не посчастливилось оказаться на другом конце провода.
   Джейсон сказал:
   – Помните его стандартную фразу: «Как думаешь, будет тебе приятно ходить, если я затолкаю тебе в задницу мой башмак одиннадцатого размера?»
   – Бог ты мой, ну что он был за засранцем! – сказала Майор. – И ведь это нашу кровушку он хлебал от души.
   Принесли напитки, и на пару минут столик окунулся в тишину.
   Затем Дон Бутби сказала:
   – Помните, как ван Брунт заставил меня писать двухстраничную статью о кухонном фартуке для универмага в Джорджии? Прихожу я как-то утром – я только-только тогда к нему устроилась, – а на моем столе рассыпаны фотографии этого убогого фартука и лежит записка от Голландца, в которой написано, что статья должна звучать, как песня. О фартуке! Да кто их вообще покупает – в двадцатом-то веке! И как статья о фартуках может звучать, как песня? Я, наверное, раз сто ее переписывала.
   В уголках рта Майора появились морщинки от тщательно замаскированной хитрой улыбки. Они с Мимси переглянулись. Эта реклама фартука была розыгрышем, который они устроили Дон. Столько лет прошло, а она до сих пор не знает правды.
   Чтобы сменить тему, я сказал:
   – Помните, мы обнаружили, что злодея Брома Бонса в «Легенде о Сонной Лощине», негодяя и хама, который выгнал Икабода Крейна из города, на самом деле звали ван Брунтом?
   – Бад упоминал об этом в своих параноидальных монологах, – сказала Мимси. – Он говорил, что его семейство было богатым и Вашингтон Ирвинг им завидовал, потому и сочинил историю о том, как предок Брунта украл Катрину ван Тассел. Наверное, в легенде все же была какая-то доля правды. С другой стороны, я слышала – где-то в восьмидесятом году или около того, – что он умер в психиатрическом отделении больницы, поэтому все, что он говорил, могло быть просто бредом сумасшедшего.
   Выглядела она какой-то печальной, и я вспомнил, что в свое время она спала с Голландцем – в агентстве это был секрет Полишинеля. Я мог легко себе представить, насколько это было кошмарно.
   Джей Гласс сидел рядом с ней. Кажется, эти двое близки и не особенно счастливы.
   – Ирвинг в своих рассказах ни разу не упоминал о войне, – сказал он. – Но всего несколькими годами ранее описываемых событий городок в долине Гудзона, в Сонной Лощине, перестали тревожить набегами индейцы, из него только недавно ушли английские оккупационные войска. Всадник без головы – это персонаж местной истории о призраке гессенского наемника, воевавшего за британцев. Ему оторвало голову ядром, и с тех пор он каждую ночь ездит на своем коне по полям сражений и ищет ее.
   Этот разговор о войне напомнил мне один вечер в агентстве. Мы с Эдди Аккерсом остались допоздна – я пытался писать рекламные тексты для каталога, а Эдди рисовал плакат для сети универмагов на северо-западном побережье. Бад ван Брунт в обед ушел, но, естественно, к вечеру вернулся, под завязку накачанный джином. Можно было легко определить, когда он вдрызг пьян, – его лысина становилась ярко-красной.
   Он тут же навалился на Эдди по поводу того, что тот принадлежал к семейству его женушки, все члены которого и гроша ломаного не стоили и только и знали, что висеть на шее у родственников, дармоеды.
   Они начали спорить о том, какая война была страшнее – Вторая мировая или война в Корее. Несколько минут они препирались, а потом Аккерс сказал: «Чтобы стать героем во Вторую мировую, единственное, что тебе нужно было сделать, – это прийти на призывной пункт. А в Корее, только чтобы тебя заметили, тебе надо было упасть животом на гранату и спасти весь свой взвод».
   Прежде чем ван Брунт успел что-то ответить, Аккерс встал и вышел, сказав, что ему нужен перерыв. Меня удивило, что Голландец не сказал ему: можешь вообще не возвращаться. Наверное, в тот момент Эдди был сильно ему нужен.
   И тогда он переключился на меня. Война во Вьетнаме тогда шла полным ходом, и он спросил, каким образом мне удалось уклониться от призыва. Уверен, он подозревал, что меня не взяли из-за моей сексуальной ориентации. Он стоял очень близко ко мне. Я помню ясно, как будто это произошло сегодня утром, как он наклонился ко мне и тихо, словно это было интимное предложение, прошептал, что я никчемный извращенец, мерзкий наркоман и трус.
   Он безнаказанно имел мой мозг и цинично намекал на то, что не прочь был отыметь и мою задницу. Надо было тут же свалить из этой конторы, но у меня в тот момент была аховая ситуация – я никак не мог разобраться с двумя своими любовниками, вконец ослабел от наркотиков и отчаянно нуждался в деньгах. Мне хотелось перерезать ему глотку канцелярскими ножницами, лежавшими тут же, на столе.
   А затем у него будто включилась какая-то другая часть мозга. Он начал говорить о войне и красной угрозе: о гессенцах, выскакивающих из канализационных люков с винтовками наперевес, о коммуняках, выпрыгивающих с парашютом над Нью-Йорком и режущих на улицах каждого встречного и поперечного… Меня это все испугало до чертиков, и я увидел перед собой тыкву с горящими глазами и темные силуэты всадников на фоне ночного неба. Нельзя сказать, что я слышал это все впервые в жизни – ван Брунт частенько заговаривался. Джей по этому поводу говорил следующее: «Прошлое и будущее соединяются в настоящем. Это похоже на фигуриста, который чертит коньками восьмерку на льду». Похоже, ван Брунт занимал Гласса. В тот давний вечер Аккер вернулся и сказал, чтобы он оставил нас в покое, иначе мы никогда не закончим его каталог.
   Единственной частью этого воспоминания, которую я озвучил за столом в «Никсе», было:
   – Однажды я слышал, как Голландец сказал, что мохоки скоро спустятся из Канады и захватят Нью-Йорк. Меня всегда приводила в ступор его многомерная паранойя.
   – У него случались трудности с определением текущего временного отрезка. Как будто в то время, в которое мы живем, он попал из прошлого, – сказал Гласс.
   – Война по нему здорово прошлась, – произнес кто-то. Сомневаюсь, что война по нему здорово прошлась. Ван Брунт был какой-то военной шишкой в оккупированной Европе, и, могу поспорить, он развлекся там по полной.
   – Да и после войны он, похоже, не был очень уж доволен жизнью, – добавил кто-то.
   Вернулась Бениция с остальными заказанными напитками и тарелками с куриными крылышками и жареной моцареллой. Я поднялся со своего места и пошел тыкаться по углам в поисках туалета. Майор тоже встала, и мы вместе прошли до барной стойки.
   – Фраза Джея про смещенное время имеет смысл, – сказала она. – На первый взгляд ван Брунт, с его красным лицом и лысиной, выглядел как этакий бюргер со старой картины. Но в нем жил монстр, и когда он вырывался на волю… – Майор дошла до конца очень длинной барной стойки и заглянула за угол. – Помнишь это? – спросила она.
   На стене, забранная в стекло, висела голландская дверь. Рядом была табличка, гласившая, что эта дверь из того постоялого двора, на месте которого построили нынешнее здание. Двери было лет двести – триста, и на фоне остальной обстановки она выглядела маленькой и ветхой. Когда здесь еще была таверна «Никербокер», она смотрелась как-то более убедительно.
   – Когда новые владельцы выкупили это здание, – сказала Майор, – их обязали сохранить все предметы, имеющие значение для истории. – И добавила: – Ты знаешь, Джей считает, что Бром Бонс с подельниками любил наезжать в этот постоялый двор, чтобы напиться и побуянить.
   Подумав, что у Джея это уже стало навязчивой идеей, и покачав головой, я оставил ее у стойки и направился в туалет – стандартный, современный: много света и сушилки для рук. В старом были дубовые кабинки, в каждую из которых можно было поставить карету, и писсуары такой высоты и глубины, что туда можно было упасть, и тогда тебя бы никто уже не нашел.
   Я сунул в рот целую таблетку обезболивающего и разжевал ее, чтобы быстрее подействовала. Когда я вышел из туалета, то заметил на стене рядом с кухней картину, которая в «Никербокере» висела позади бара. Я много рабочего времени провел за ее разглядыванием.
   На ней была изображена старинная гостиница – конец восемнадцатого века, если судить по тому, как были одеты люди. Это двухэтажное здание с мансардой и двумя флюгерами. У дверей стоит конный экипаж. Кучер флиртует с горничной, птички перелетают с дерева на дерево, на солнце греются собаки, у голландской двери собрались пассажиры, из конюшни ведут свежих лошадей. Еще видно церковь, несколько разбросанных домов, магазин и кузницу. Тут, невдалеке от Бродвея, всего в нескольких милях от городка, расположенного на самом кончике Манхэттена, стояла деревня.
   Глядя на картину, я снова заметил, что, невзирая то, что на картине показан яркий солнечный день, два центральных окна на втором этаже гостиницы темны.
   – Мы часто сидели и гадали, что же находится за этими окнами. – Майор Барбара сказала это прямо мне в ухо и так неожиданно, что я подпрыгнул. – Мы предполагали даже, что там проводится какой-то экзотический магический ритуал, вроде вуду, только голландского. Я помню, как ты однажды сказал мне, что видел сон, связанный с этим местом. Ты его еще не забыл?
   – Не думал о нем долгое время, но снова увидел его в тот день, когда ты мне позвонила. Во сне я стоял перед «Никербокером», но здание было другим. Это была старая двухэтажная гостиница с этой картины. Было темно. Только над дверью гостиницы, мерцая, горел фонарь. Затем в стороне появился еще один огонек. Он раскачивался в темноте. Три раза пропел рожок, и на Бродвее показался экипаж. И вдруг в тех двух окнах, которые на картине темные, зажегся свет. Почему-то мне это показалось зловещим, и я испугался.
   Пару деталей я не смог припомнить, но хорошо запомнил чувство страха.
   – Старый «Никербокер» был удивительным заведением, поэтому легко себе представить, что гостиница, которая стояла здесь до него, была еще более необычной, – сказала Майор. – Теперь все иначе. – Она обвела рукой яркие лампы, мерцающие телевизионные экраны, широкую лестницу, которой здесь раньше не было. – Они все тут разворотили.
   Мы пошли обратно к столику.
   – Однажды мне разрешили подняться наверх старого «Никербокера», – сказала Майор Барбара. – Давно, много лет назад, вскоре после того, как ты ушел из «Летучего голландца», тут делали ремонт. Наверху было три этажа, забитых всякой рухлядью: бронзовыми плевательницами, посудой, кухонными принадлежностями, упряжью. Была даже кровать под балдахином, вся изъеденная крысами. И там была одна очень странная вещь…
   Она замолчала. Я вопросительно вскинул брови.
   – Большой, выполненный маслом портрет голландского бюргера в одежде восемнадцатого столетия, – прошептала она. – И он выглядел в точности как ван Брунт. Лицо у него было просто демоническим – страшнее, чем у ван Брунта в минуты самой страшной ярости.
   Я рассмеялся и сказал:
   – Да ладно тебе!
   Майор как-то невесело взглянула на меня.
   Когда мы вернулись к столу, Дон Бутби заявила:
   – Наше собрание превратилось в сеанс групповой психотерапии.
   Дуг Лоттс сказал:
   – Я помню тот день, когда он сказал, что я никудышный копирайтер и что я вообще не мужик, а никчемная баба, и даже носки себе нормальные купить не могу. Затем он, конечно, заявил, что я уволен. Но только в этот раз я и правда ушел и больше не вернулся.
   Все мы захлопали в ладоши.
   Маленькая Мимси Фридман залпом выпила цветное содержимое своего стакана:
   – До свадьбы у меня была очень хорошая работа – в рекламном отделе компании «Лорд и Тейлор». Затем мой первый муж потерял работу, а другую не нашел – по-моему, до сих пор. Чтобы мы хоть как-то могли существовать, я стала сама искать работу. И вокруг не было ничего! Естественно, кроме ван Брунта. День, когда он не доводил меня до слез, он считал потерянным навсегда.
   Все кивнули и выпили за это. Голландец держал Мимси не только ради специфических услуг. Она знала о копирайте в сфере моды больше всех нас, включая и самого ван Брунта. А мы выпускали еженедельную полосу, которая заполнялась статьями о моде, сплетнями о знаменитостях и рекламой одежды, которую продавали наши клиенты.
   Клиенты – чаще всего это были магазины – могли печатать всю полосу или только ее часть в местных газетах на правах рекламы. Мимси вела эту полосу несколько лет, и приобретенный за эти годы опыт послужил ей хорошей основой для дальнейшей успешной карьеры. Она до сих пор комментирует по телевизору весенние показы мод.
   Затем все глаза обратились на меня. Я отпил минеральной воды и сказал:
   – А я был голубым наркоманом и хиппи. – Таблетка уже подействовала, и я сильно «поплыл». – В те годы в каждой конторе был хоть один такой, как я. – Кто-то засмеялся. – Работа для меня состояла из бесконечной череды издевательств, источником которых был ван Брунт. Я продолжал день за днем ходить в офис, до тех пор пока он наконец меня окончательно не уволил, потому что по сравнению с Ист-Виллидж, где я тогда жил, «Летучий голландец» был образцом спокойствия и порядка.
   Майор сказала:
   – Ты был настоящей душой компании. Благодаря тебе у нас там все вертелось. А я попала к ван Брунту потому, что мне нужны были деньги. Даже по сравнению с Лондоном Нью-Йорк – дорогой город, я же была всего-то помощником редактора в издательстве. Я считала, что все, кто работает в рекламе, зарабатывают кучу денег. Ван Брунт взял меня, как он сказал, потому что ему понравился мой акцент – и потом каждый божий день высмеивал меня за него. Проработав у него несколько лет, я продала очень глупый детектив одному издательству, а на следующий день пришла в офис, собрала вещички и больше уже никогда не вернулась.
   Так шло и дальше. Все сидящие за столом по очереди рассказывали о своей работе у ван Брунта. Воскресный наплыв посетителей, какой бы он ни был, иссяк. Только за столиками перед окнами сидели несколько человек. Бармен и официантка явно скучали.
   Я встал из-за стола и направился в сторону туалета. В руке у меня, кроме стакана, была последняя таблетка. Я прожевал ее и, остановившись, запил водой из стакана.
   Бархатный шнур, преграждавший доступ к верхним этажам, висел на крючке. Не задумываясь над тем, что я делаю, я быстро поднялся по лестнице. Второй этаж был освещен довольно скудно, но и разглядывать там было нечего: там располагался обыкновенный зал для банкетов. Майор была права насчет того, что они тут все раскурочили. Судя по всему, они разломали большую часть третьего этажа, чтобы поднять тут потолок.
   Окна, в которых наверняка не увидишь ничего, кроме скучного городского пейзажа, были задернуты шторами. Все четыре стены были расписаны на тему старого Нью-Йорка: кареты, дома в голландском стиле, парусные корабли в гавани, и все это на фоне города, где самыми высокими строениями еще оставались церкви. Но никакого масляного портрета с голландским бюргером тут не было.
   Я услышал шум и обернулся. За моей спиной распахнулась дверь, которую я раньше не заметил. В ней показалась спина грузного, лысого человека. Это был ван Брунт, и я застыл на месте.
   Но наваждение продолжалось только до того момента, пока человек не развернулся. Это был смуглый мужчина, латиноамериканец или араб, нисколько не похожий на Голландца. На вид ему было лет тридцать, голова у него была бритая, а не лысая, под мышкой он держал картонную коробку. Наверное, это был управляющий или даже один из владельцев.
   Выйдя из двери, он запер ее – похоже, в том, что осталось от верхних этажей, они устроили склад – и тут увидел меня:
   – Эй, мистер, – его акцент нелегко было распознать, – этот этаж сегодня закрыт.
   С легкой улыбкой и настороженным вниманием человека, привыкшего выпроваживать пьяных, он показал на лестницу, и я спустился.
   – Места полно и здесь, внизу, – добавил он, проводив меня до столика.
   Увидев нас, Майор догадалась, куда меня занесло, улыбнулась и незаметно кивнула.
   Джей Гласс, размахивая виски с содовой для большей убедительности, говорил:
   – Я считаю, на ван Брунте лежало проклятие, переданное ему от Брома Бонса. Или, возможно, оно появилось даже раньше. Но ему самому это не казалось проклятием. Оно выражалось в том, что он был и вел себя как самое отвратительное чудовище. Его предок завоевал Катрину ван Тассел, вызвав Всадника без головы. А он делал это со всеми встречными и поперечными.
   Майор сказала:
   – Мы все думаем, что призраки приходят из прошлого, но, возможно, их существование не подчиняется временным законам.
   Остальные кивнули с глубокомысленным пьяным пониманием, и я понял, что сеанс групповой психотерапии вошел в новую фазу.
   Заговорила Мимси Фридман:
   – Я видела ван Брунта, может, лет десять назад.
   Я хотел было сказать, что к тому времени он уже несколько лет лежал в могиле, но посмотрел на серьезные лица остальных и не стал раскрывать рот.
   – В тот год мой брак с Джоакимом окончательно рассыпался, – сказала она, и я вспомнил: кто-то мне говорил, что она в ту пору рассталась с дизайнером из Европы. – Борис и Джон очень мне помогали. У них была прелестная маленькая ферма на Гудзо не неподалеку от равнины Мохок, и тем летом я там долго гостила. Естественно, это была не настоящая рабочая ферма, но у них был сад и небольшая отара овец – очень красивых, в основном серых с черными мордочками, – которая мирно паслась в полях. В пруду плавали гуси, а по двору ходил конь по кличке Гриспин, списанный по старости из нью-йоркской полиции, – самое ласковое животное в мире. Он тыкался в тебя носом до тех пор, пока ты не отдашь ему весь сахар, что был у тебя в карманах.
   Они наняли местного жителя, чтобы он смотрел за животными. Я никогда с ним особо близко не сталкивалась – он был нелюдимым и избегал общения. Однажды в конце лета ему нужно было куда-то отлучиться, и вместо него должен был прийти кто-то другой. Я помню, был жаркий день. В горах громыхало, но ни молнии, ни дождя не было. Я увидела мужчину, идущего по полю к Гриспину. Его фигура и походка показались мне странно знакомыми. Он тоже меня заметил. Это был Бад ван Брунт, и он долго смотрел на меня, как будто узнал и хотел, чтобы я это поняла.
   В тот же день я собрала вещи и уехала. Борис и Джон в конце концов убедили меня вернуться, и больше я этого человека не видела. Но все вокруг было уже не так. Даже Гриспин стал какой-то нервный.
   Над столиком повисло гробовое молчание. Но я уже знал, что за этим последует, и улыбнулся.
   – Я вот все думаю, – произнесла Майор, – что же Эдди Аккерс увидел в тот вечер, когда притащился сюда умирать. – Она хотела что-то добавить, но тут к нам подошла официантка Бениция и сказала:
   – Дамы и господа, простите, но, боюсь, мы сегодня закрываемся пораньше.
   Эта фраза нарушила оцепенение. С удивительной для сильно надрызгавшихся стариков скоростью мы разобрались со счетом и вышли на улицу. Был еще только первый час, но мы оказались последними гостями в «Никсе».
   Только в воскресную ночь Манхэттен может быть таким тихим и безлюдным. Мы стали прощаться. Дон и Дуг жили в Нью-Джерси, поэтому они, заверив нас, что не пропадут из виду и будут звонить, поспешили к станции метро.
   Джей Гласс и Мимси поймали такси – одно на двоих, так как им обоим нужно было в Верхний Ист-Сайд. Они казались подавленными. «Притворяются», – подумал я.
   Мы с Майором жили в центре и собирались пройтись.
   – Что, если предположение, что Бром Бонс испугал Икабода Крейна посредством подсвеченной изнутри тыквы с прорезанными глазами и ртом, на самом деле не соответствует действительности? – спросила она, когда мы перешли через улицу. – Что, если он и правда вызвал Всадника без головы?
   А я ответил:
   – Мимси неплохо сыграла. Надеюсь, вы с ней – наверное, в компании с Джеем – хорошо развлеклись, дурача остальных на счет возвращения старого ван Брунта. Это напомнило мне о старых добрых деньках.
   Она остановилась и с высоты своего роста смерила меня взглядом:
   – В старые добрые деньки ты острее воспринимал действительность. Ты отчетливо видел зло, заключенное в ван Брунте. Могу дать тебе честное слово, что, кроме пары странных намеков, которые я слышала от нее на похоронах Эдди, Мимси ни слова не, говорила об этом до сегодняшнего вечера. Джей когда-то давно говорил мне, что убежден в том, что на этом месте во времена колонии случилось что-то очень плохое. Но у него, похоже, на этот счет навязчивая идея.
   Я был удивлен.
   – В действительности, – продолжала она, – я пригласила тебя сегодня, потому что я как раз о тебе и беспокоилась. Я помню, как ван Брунт доставал тебя – сейчас это называется сексуальным преследованием. Помню твой сон о ночном экипаже и старой гостинице. Я подумала, может быть, какие-то крючки ван Брунта остались и в тебе, как они остались в Аккерсе.
   Чтобы очистить голову от всей этой чепухи, я обернулся, чтобы посмотреть на «Никс» во всей его обновленной уродливости. И увидел сельскую гостиницу не наших времен. Ее освещали только звезды да половина убывающей луны. В окнах мерцали свечи.
   Вдруг показались фонари кареты. И тут я ясно увидел те детали, присутствовавшие в моем старом сне, которые я никак не мог ухватить и вспомнить после пробуждения: у кучера на козлах вместо головы была горевшая багровым огнем тыква, а из окна кареты на меня смотрело лицо ван Брунта.
   – А оказалось, – сказала Майор Барбара, глядя на мою отвисшую челюсть, – это о Мимси надо было беспокоиться. Бедная девочка была в отчаянном положении. Ей нужно было кормить и себя, и ее никчемного мужа. И ван Брунту удалось-таки отхватить кусочек ее души. А судя по тому, как ведет себя Джей, ван Брунт и его совратил.
   – Он всегда в центре всего, – сказал я. Подул холодный октябрьский ветер и унес остатки кайфа. – А мы с краю.
   – Да. Мы – мелкие сошки.
   – Как Дуг и Дон.
   – Да, – сказала она. – И нам просто повезло, что он не измолол нас в труху.
Послесловие
   Мой рассказ берет свое начало в «Легенде о Сонной Лощине» Вашингтона Ирвинга. Считается, что Ирвинг соединил элементы местных нью-йоркских сказок о мстительных призраках индейских вождей с немецкими народными легендами о Ночном всаднике. Он писал эту новеллу спустя тридцать пять лет после Американской революции и избрал местом действия долину реки Гудзон, какой она была незадолго до окончания войны. Он сделал Всадника без головы гессенским наемником, ищущим свою оторванную ядром голову, – не очень старый призрак, надо сказать. В какой-то мере он пытался создать американскую мифологию, сравнимую с европейской. Я всегда поражался, насколько он в этом преуспел. «Легенда о Сонной Лощине» стала частью нашего фольклора и, наряду с его «Рипом ван Винклем», в значительной части определяет наши представления о голландском Нью-Йорке колониального периода.

   Ричард Боуз написал пять романов, самый последний – «Из дела о патрулировании времени» («From the Files of the Time Randers») – был номинирован на премию «Небьюла». Его самый недавний сборник рассказов – «Сны трамвая и другие полуночные фантазии» («The Streetcar Dreams and Other Midnight Fancies») – вышел в издательстве PS Publications. Он обладатель Всемирной премии фэнтези, премии «Лямбда», премии Международной гильдии писателей, работающих в жанре «хоррор», и премии «Миллион писателей».
   Его самые последние рассказы печатались в журналах The Magazine of Fantasy & Science Fiction, Electric Velocipede, Clarkesworld и Fantasy и в антологиях Del Rey Book of Science Fiction and Fantasy, Year’s Best Gay Stories 2008, Best Science Fiction and Fantasy, The Beastly Bride, Lovecraft Unbound, Fantasy Best of the Year 2009, Year’s Best Fantasy, Best Horror of the Year и Naked City. Большинство из этих рассказов являются главами создаваемого в настоящий момент романа «Пыльный демон на тихой улочке» («Dust Demon on a Quiet Street»).

Каарон Уоррен
Та девушка

   – Перестань, Сангита. Здесь ни у кого волос уже нет. Тебе надо собаку найти. – Когда приходили посетители, старшая медсестра становилась очень доброй. Это мне сказали пациентки.
   Они сидели на широкой веранде, окружавшей здание по периметру. Их жизнь проходила в основном здесь. Веранды на Фиджи – место досуга. Это было единственное в больнице место с удобными стульями. В столовой, располагавшейся в ветхом, когда-то белом здании позади спального корпуса, стулья были такими, чтобы ты побыстрее ел и уходил; в комнате художественной терапии – чтобы туда попасть, нужно было перейти через неровную, кое-как вымощенную булыжниками дорожку, – стояли табуретки. Эти табуретки были из тех вещей, которые я хотела здесь поменять. Я собиралась поставить удобные кресла, чтобы женщины могли спокойно сидеть и шить, или рисовать, или вязать. Сейчас они делали маленькие веера из пандана и вырезали из мыла фигурки черепах. Все это продавалось на ежегодном базаре. Моего финансирования должно было хватить на месяц. Платила богатая австралийка, приезжавшая в больницу Святого Мартина с благотворительным визитом. Ее повергло в шок состояние комнаты художественной терапии. Картины там были такими старыми, что состояли больше из пыли, чем из краски и холста. Никаких принадлежностей для рисования вообще не существовало. Она наняла меня, чтобы привести все в порядок и дать медсестрам несколько уроков живописи, чтобы они впоследствии могли хоть чему-то научить пациенток. Медсестры очень любили мои занятия – на них они в основном сплетничали.
   Уцепившись за мою юбку, Сангита полезла вверх.
   – У тебя слишком много волос на бровях. А губа у тебя как волосатая гусеница.
   Я посмотрела на нее, и она опять осела на пол.
   Старшая медсестра сказала:
   – Тебе не нравится, как выглядит наша гостья? А разве ты сама совершенна? Тебе еще многому нужно научиться, Сангита, если хочешь вернуться домой в Суву.
   Сангита поправила волосы:
   – Я же косметолог. Естественно, я красивая. – Ее лицо было изуродовано угрями. Открытые раны и любые повреждения кожи в тропиках легко загнивают. Ее горло пересекала яркая красная черта, а два пальца загибались в разные стороны. Ногти были накрашены, но слоились и были обгрызены до мяса. – Я училась в Австралии. Я вышла замуж за австралийца, но он каждое полнолуние сходил с ума.
   – Ну конечно, – сказала старшая медсестра. – Он был проклят во время вашего медового месяца в Ракираки.
   – Он оскорбил ведьм. Он не верил, что они ведьмы, и сфотографировал, как я целую их поросенка. Затем он сказал, что от меня пахнет беконом, и не смог больше меня любить.
   – Это благословение, – заявила одна из пациенток. – Ты умрешь нетронутой.
   – Мой второй муж любил только мужчин, – сказала Сангита. Все это время нитка свисала у нее изо рта. Она натянула ее. – Можно я выщиплю у тебя волосы? Ты станешь гладкой.
   Остальные женщины загалдели. Они все хотели сделать что-нибудь для меня. Для меня.
   Только одна старуха, сидевшая на углу веранды, не галдела. Она тихо шевелила губами. Я подошла к ней и наклонилась.
   – Что вы говорите? – спросила я.
   – Я та девушка, – сказала она. – Я та девушка.
   Она была очень худой. Ее кожа была покрыта морщинами и спадала складками, словно темный бархат, – самодельная мягкая игрушка для злого ребенка.
   – Я та девушка, – повторила старуха. Она редко говорила что-либо другое. Только иногда просила еще каши, если та была вкусной, да порой подпевала, если молитва была на хинди. Все это я еще узнаю – за несколько последующих дней.
   Она схватила меня за руку. Ногти у нее были острыми. Они должны были быть чистыми, как и все вокруг, но я увидела темно-красную полоску, которая мне не понравилась. Если бы она была художницей, я могла бы подумать, что это «красный рассет», но она не была художницей. В воздухе стоял сильный запах отбеливателя. Наверное, другие чистящие средства здесь не использовали.
   – О какой девушке она говорит?
   Старшая медсестра покачала головой:
   – Мы не знаем. Мальвика повторяет это уже очень давно. Говорят, ей было лет шестнадцать-семнадцать, когда она здесь появилась. Старая медсестра рассказывала, что ее нашли у ворот как-то вечером – грязную, в разорванной одежде, в ужасном состоянии. Никому она была не нужна. Семья от нее отказалась. Но она не самый тяжелый случай у нас. – Она положила руку на голову девушки, бесформенной грудой лежавшей в кресле. – Она такой родилась. Семья держала ее в сарае за домом, пока она не забеременела. Никто не знает, кто отец, но говорят, это был пес.
   Бедная девушка будто выросла в тесном глиняном горшке. Ее тело было искорежено и свернуто немыслимым образом, словно у смятой бумажной фигурки. Она жевала губу так, будто это была еда. У меня руки чесались ее нарисовать, и старуху тоже. Не для работы, а просто так. Я рисую то, что вижу, чтобы окружающий мир приобрел хоть какой-то смысл. А здесь это ему непременно следовало сделать.
***
   После окончания смены мы со старшей медсестрой поехали в пригород Лами, где походили среди рядов подержанной одежды, так пахнущей плесенью и нафталином, что вряд ли ее можно было носить даже после стирки. Мы зашли в темный длинный сарай, в котором располагался рынок. На земле в грязи валялись кучи овощных отбросов, а рядом, на столах, красовались фиолетовые баклажаны, грозди бананов, маленькие пахучие помидоры. Медсестра говорила что-то на фиджийском, и торговцы кивали и улыбались.
   – Художница! – сказала одна торговка. – О, mangosa!
   – «Mangosa» значит «умный», – сказала старшая медсестра. – Она говорит, если вы художница, значит вы умная. А вот и он, – прошептала она и указала на огромного рыжего беспородного пса. Он сидел, прислонившись спиной к столбу, вытянув задние лапы перед собой по земле, а передние просто свесив вдоль тела. Он сидел как человек. Я никогда не видела таких огромных яиц – они были серо-розовые, размером с шары для игры в крикет.
   – Это вот о нем говорят, что от него забеременела та девушка, которую вы видели в больнице. Говорят, ее дети участвуют в выборах в местный совет. – Она рассмеялась, и я наконец поняла, что она шутит. Я чувствовала себя такой растерянной и беспомощной, что поверила бы и в такое.
   Я заплатила за овощи и за такси – за нее и за себя. Она поехала домой, а я к себе в съемную квартиру. Зарплаты здесь такие низкие, что она за неделю получает столько, сколько моя австралийская патронесса платит мне в день.
   Мы ехали мимо больницы Святого Мартина.
   – Они там чокнутые, – сказал шофер и постучал себе по лбу. Я не ответила, и он обернулся – при этом руль крутанулся так, что мы выехали на встречную полосу. – Это сумасшедший дом, – сказал он. – Не ходите туда.
   Судя по всему, он не прочь был поболтать, и я спросила его, не знает ли он, кем может быть эта «та девушка». Он посмотрел на меня в зеркало.
   – Это может означать что угодно. Смотря кого спрашивать.
   – Да, но что это значит для вас.
   – То же, что и для любого другого таксиста, – сказал он. – Рассказывают, что она никогда не стареет. Ее кожа всегда свежа, глаза всегда искрятся. Она пахнет спелым манго, только не кожицей, а мякотью, нарезанной и истекающей соком на тарелке. Она ловит такси у ремесленного рынка. Всегда в пять тридцать семь. Многие из нас не сажают девушек в это время, в том месте. Она садится на заднее сиденье и улыбается тебе так, что ты забываешь о том, что женат, и чувствуешь, как плавится твое сердце.
   – Вы сами ее видели?
   – Нет, но мой брат видел. Она просит ехать на кладбище, и если ты из любопытства спрашиваешь, к кому она направляется, она отвечает: «К матери». А ты хочешь отвезти ее домой и накормить. Ты крутишь баранку и все поглядываешь на нее в зеркало заднего вида, потому что она такая красивая. На ней нет никаких украшений, кроме маленького медальона. Он у нее вот здесь. – Указательным пальцем он касается середины груди, затем раскрывает ладонь, как будто трогает женскую грудь.
   – Мне кажется, хватит.
   – На нем изображен Кришна – толстый младенец ест масло. Ты поворачиваешь за угол, и вот оно – кладбище. Ты ждешь, что она скажет, где ты должен остановиться. Тебе становится холодно, но дверь закрыта. Ты поворачиваешься – а ее нет.
   По моей спине пробежал озноб. Это старая история, но от этого она не становится менее страшной.
   Таксисты любят рассказывать о событиях, которым они стали свидетелями, о пассажирах, которых они подвозили. Я считала этот рассказ просто городским мифом и не обращала на него особого внимания. Но они рассказывали эту историю снова и снова. Всегда это был брат или лучший друг, и всегда они говорили с содроганием, как будто боялись об этом вспоминать.
***
   Во время своего следующего визита в больницу Святого Мартина я подошла к старухе Мальвике.
   – Я та девушка, – сказала она. На шее у нее висел медальон: Кришна ест масло.
   – Вы ехали на такси? – спросила я. – Это правда?
   – Я… – Она кивнула.
   – Давайте отойдем куда-нибудь. Я дам вам конфет. – Последнюю фразу я сказала шепотом, чтобы не услышали остальные. Все женщины здесь ходили медленно, шаркая ногами по полу, как будто их стопы были сделаны из свинца, а они слишком слабы для того, чтобы их каждый раз поднимать. Они были очень рады любым гостям, даже если пришли и не к ним. Все они хотели что-нибудь вам рассказать и получить от вас какой-нибудь подарок. Больше всего они любили, если им приносили сладости, – сахар здесь был самым доступным лакомством. В столовой сахар очень быстро заканчивался, потому что женщины ссыпали его себе в карманы, а затем, например во время молитвы, лазили туда мокрым пальцем, который потом засовывали в рот.
   Мы пересекли дорожку и обогнули здание, где была комната художественной терапии. Я не захотела зайти внутрь и сидеть на жестких табуретках. Там было пыльно и пахло бананами и потом. Не знаю, как я это исправлю… Как-нибудь. Мы уселись на старую скамейку позади здания, в тени.
   – Я уже много раз это рассказывала, – сказала Мальвика. – Сто раз. Двести. Никто уже не слушает и не записывает.
   – Я запишу, – пообещала я и достала блокнот, но начала не писать, а рисовать.
   – Моя мать умерла, а отец, вместо того чтобы плакать, вскоре нашел себе новую подружку. Он не ездил на кладбище к матери, но, по крайней мере, давал мне денег на такси. Я закончила работать в полшестого и, перед тем как отправиться домой, поехала навестить мать. Такси в тот день было мало, но этот таксист остановился. Этот остановился. – Она закрыла глаза. Я вспомнила, как старшая медсестра рассказывала, в каком состоянии она попала в больницу, и мой пульс удвоился. Я не хотела этого слышать. Ничего не хочу знать об этом. Но я и хотела это услышать. Да. Я хотела услышать о боли и страдании. Нарисовать его на бумаге, ухватить его и изобразить в подробностях.
   – Что было дальше? – спросила я.
   – Он казался хорошим человеком. Задавал вопросы о работе и школе. Затем он начал спрашивать о мальчиках, говорить о моем теле – мне не понравилось, что он говорил. Я не смела сказать, чтобы он остановил машину, но и не отвечала.
   Когда мы доехали до кладбища, он заехал прямо внутрь. Шел дождь, и он сказал, что не хочет, чтобы я промокла. Естественно, я бы все равно потом промокла. Он остановился и быстро вышел из машины, пока я возилась с вещами. Он открыл мою дверь, и я подумала, что это очень учтиво. Но он не выпустил меня. Нет.
   Она сцепила руки в замок.
   – Он толкнул меня на сиденье и взял то, что должен был взять мой муж. Он навалился сверху и несколько раз ударил меня. Я пыталась выбраться через другую дверь, но он выкрутил мне руки. Потом выволок меня из машины и бросил лицом в грязь. И он делал со мной еще другие, ужасные вещи. Мне было очень больно.
   Она полезла пальцами в карман, достала их все в сахаре и стала облизывать.
   – Затем он поднял меня и бросил в машину. Он мог бросить меня прямо там, но хотел замести следы. Он довез меня до больницы и вытолкнул из машины. Я не могла говорить два дня, а потом стало уже слишком поздно.
   – И он придумал историю о призраке, чтобы объяснить, куда вы делись, – на тот случай, если кто-то видел, как вы садились к нему в машину.
   Старуха посмотрела на меня и улыбнулась:
   – Я та девушка.
   Я подумала: «Ты цепляешься за свою юность. Ты грезишь о том времени, когда была молода и ничего подобного с тобой не происходило».
   Из-за угла вышла старшая медсестра:
   – Вот вы где! Вам не следовало ее уводить. Она очень нездорова. С ней в любой момент может что-нибудь произойти.
***
   Я вернулась домой, чтобы порисовать при дневном свете. Над Сувой шел дождь. Он двигался в мою сторону, поэтому мне пришлось работать быстро. Портрет Мальвики не давал мне покоя, потому что мое впечатление о ней как о молодой девушке было сильнее, чем как о старухе.
   Волосок у нее на подбородке. Он был длинный, темный, но загибался он или нет? И с какой он был стороны – левой или правой?
   Я остановила такси, поехала на придорожный рынок, купила бананов и папайи. Никто меня ни о чем не спросит, если я приеду в больницу с фруктами.
   По привычке я спросила шофера о «той девушке». Он сказал:
   – Она исчезает. Я могу показать где.
***
   Я пошла к Мальвике, хотя уже близился обед, а больничный персонал не очень любил, чтобы нарушался заведенный порядок. Она сидела у двери спального корпуса. Остальные пациентки собрались у дальней двери веранды.
   Она сидела прямо, с окаменевшей спиной и широко раскрытыми глазами. Она не моргала. Ее рот был раскрыт, вокруг губ запеклась слюна.
   – Боже мой, – сказала я. – Она мертва.
   Я чуть не побежала за помощью, но медсестра меня остановила:
   – Нет, она в ступоре.
   Глаза старухи были красными и сухими. Я всмотрелась в них, ища признаки жизни, но не нашла их. Ни пульса, ни дыхания. Я ничего не помнила из курсов первой помощи и, кроме того, не смогла бы заставить себя прижать свой рот к ее.
   – Мы должны ее положить, – сказала я. По крайней мере, это я могла сделать. Остальные смотрели на меня.
   – Оставь ее как есть, – сказала Сангита, качая головой. От нее пахло жженым волосом.
   – Надо позвать доктора, – сказала я, но при этом думала: «Прусская голубая. Если смешать прусскую голубую с титановой белой и разбавить, я получу цвет ее мертвых глаз. Я напишу ее как молодую девушку, а потом вот так нарисую глаза».
   – Она пустая, – тихо сказала медсестра. – Ее дух улетел на свободу. Он скоро вернется. Надо только подождать.
   Прошло пять минут. Я поняла, что надо что-то делать. Я позвонила доктору со своего сотового телефона. Он сказал:
   – Спешка ни к чему. Медсестры сами позвонят в морг, если будет надо.
   Я присела перед Мальвикой на корточки. Такой возможности мне больше не представится. Волосок на подбородке… он не загибался.
   И тут это случилось. После десяти, а может, даже пятнадцати минут неподвижности Мальвика шевельнулась, моргнула, обхватила руками колени и стала качаться взад-вперед.
   – Она… Доктор ее осматривал?
   – Они не хотят тратить время. Говорят, все равно это бесполезно.
   – Часто это с ней происходит?
   – Время от времени. Это ее успокаивает. После приступа она всегда чувствует себя лучше.
   Никто вокруг особо не беспокоился, и я подумала, что, возможно, это типично западная черта – бояться старухи, которая может умирать и оживать так же легко, как мы засыпаем и просыпаемся.
   Я тихо села на стул и стала зарисовывать вечерние больничные дела. Это меня успокаивало. Мальвика сменила позу и попросила сахара. У нее на подбородке блестели желтоватые струйки слюны. Губы были сухими и потрескавшимися. Глаза по-прежнему смотрели в никуда и имели почти фиолетовый цвет. Левая щека покраснела, как будто к ней прилила кровь.
   Я зарисовала эти отметины смерти.
***
   Некоторое время я не приезжала в больницу Святого Мартина. Мне заказала портрет одна богатая француженка. Притягательная сила денег убедила меня взять заказ, и, кроме того, мне нравилась мысль, что моя работа будет висеть где-нибудь во Франции.
   Как-то, устав от красивого лица француженки, я достала из стола портрет Мальвики. При взгляде на него мне стало нехорошо. Я никогда до этого не рисовала мертвых. На заднем плане я изобразила часы, остановившиеся в 5:37.
   Я подумала о таксистах, о том, как они повторяют легенду об исчезающей девушке. Как они непроизвольно своими байками покрывают насильника. Я поняла, что не смогу закончить портрет Мальвики, пока не узнаю ее как молодую девушку, не пройду ее дорогой и не заучу ее наизусть.
   И началась неделя – или, может быть, это были две недели? – в течение которой я каждый вечер после пяти ловила такси у ремесленного рынка. Некоторые таксисты гордо говорили мне:
   – Вообще-то мы не сажаем здесь молодых девушек. Но я не верю в привидения.
   В один из вечеров шофер сказал:
   – Вы ездили за покупками? – Он смотрел на меня в зеркало – но не совсем на меня. На место рядом со мной. Мне всегда было тяжело разговаривать с косоглазыми людьми.
   – Да, – сказала я, хотя никаких сумок у меня с собой не было.
   – Девушки, а вы идете сегодня на танцы?
   – Девушки?
   – Да. Вы и ваша подруга. – Он кивнул мне. И месту рядом со мной.
   Моя правая рука покрылась мурашками. Кто-то будто прислонился ко мне. Я не поверила, что в машине еще кто-то есть, но смотреть мне не хотелось. Я отодвинулась ближе к двери и все же повернула голову.
   Ничего. Никого.
   Шофер произнес что-то на хинди.
   – Извините, я не говорю на хинди, – сказала я, но он продолжал говорить, делая паузы, как будто слушал кого-то.
   – Ваша подруга очень скромная, – сказал он.
   Мы свернули на дорогу, ведущую к кладбищу и больнице Святого Мартина. Мне хотелось выйти, но я должна была ехать дальше, хотя сердце готово было выпрыгнуть из груди. Мы проехали кладбище, повернули к больнице. Шофер обернулся.
   – Где… ваша… подруга? – закричал он. А по виду и не скажешь, что этот мужчина может кричать. – Где она? Вы мне заплатите за двоих!
   – Вы можете подождать? Я хочу кое-что проверить.
   Он затряс головой и дал газу, едва я захлопнула дверцу.
   – Где она? Где та девушка?
***
   Мальвика сунула в рот палец:
   – Сахар? Сахар?
   Никому не пришло в голову ее умыть. Я ясно видела смертные отметины, желтоватую слюну на подбородке, фиолетовый оттенок глаз.
   – Вы уходили? – спросила я. – Вас здесь не было?
   Она кивнула:
   – Я та девушка. – И улыбнулась.
***
   Я закончила портрет Мальвики. Слой краски получился очень толстым, потому что я переписывала ее снова и снова: молодая, старая, мертвая. Молодая, старая, мертвая. Я так и не смогла решить, какое лицо лучше всего передает, кто она есть.
Послесловие
   Легенда, на которой основан мой рассказ, очень проста. Девушка ловит такси в Суве и просит отвезти ее на кладбище. Когда они доезжают до места, она исчезает. Таксисты пугают этой историей ночных пассажиров.
   Я выбрала именно эту городскую легенду, потому что из всех историй, выслушанных мной за целый год, только она не была привязана к определенному призраку, и ее знало много людей. Для большинства рассказов о призраках характерна конкретика – такой-то призрак обитает в такой-то деревне, – и каждый рассказчик настаивает на своем варианте истории.
   Кладбище действительно располагается недалеко от психиатрической лечебницы, и сама лечебница тоже существует. Еще чуть дальше по дороге находится тюрьма, которая, возможно, будет фигурировать в одном из моих будущих рассказов.
   Окна моего дома выходят на это кладбище. Когда я только въехала, я имела обыкновение говорить таксистам: «К дому возле кладбища». Это их пугало – они все время поглядывали в зеркало, и из-за этого езда становилась опаснее, чем обычно.

   Первый роман Каарон Уоррен, «Униженные» («Slights»), вышел в издательстве Angry Robot Books в 2009 году. Ее второй роман, «Затуманивание» («Mistifi cation»), вышел в том же году, а публикация третьего, «Вокруг Дерева» («Walking the Tree»), запланирована на нынешний год.
   Ее рассказы, многие из которых получали престижные премии, публиковались в таких журналах, как Poe, Paper Cities, Fantasy Magazine и других – и в Австралии, и по всему миру. Ее рассказ «Тюрьма для призраков» («Ghost Jail»), впервые напечатанный в журнале 2012, был включен в антологию Apex Book of World SF, а ее второй рассказ, «Синий ручей» («The Blue Steam»), – в антологию The Dead Souls.
   Каарон Уоррен живет в столице Австралии Канберре.

Кит Рид
Акбар

   – Вот он, – говорит он каким-то незнакомым голосом. – Призрачный город Акбара.
   Над ними нависают, подавляя своими размерами, ворота, ведущие внутрь крепости из красного песчаника. Она потрясенно шепчет:
   – А кто умер?
   – Наверное, можно сказать, что сам город, – говорит он, но его голос напитан надеждой. – Фатехпур-Сикри. Нравится?
   – Кажется, да. Он не похож ни на что на свете. – Они обсуждали эту поездку годами, но теперь, когда они здесь, у нее непонятно почему разыгрались нервы.
   – Разве он не прекрасен? – Он берет ее за руки и ждет от нее радости.
   – Еще не адаптировалась ко времени. Да еще этот поезд. Я сейчас сама не своя.
   – Индия меняет людей, – загадочно говорит Терри. – Пойдем. Все наладится.
   – Я надеюсь! – Она любит Терри Кендалла, но никак не может избавиться от мысли, что он привез ее сюда не просто так.
***
   Все между ними стало как-то не так с того самого момента, как они добрались до субконтинента. Сара даже под дулом пистолета не смогла бы сказать, что именно изменилось. В этом искаженном мире, где лунный серп на небе висит вниз головой, все непонятно.
   Всюду, куда ни глянь, – люди. Побыть одному здесь просто невозможно.
   Они пробились сквозь толпы и толпы в аэропорте и скрылись в заказанном Терри автомобиле. Сара обессиленно откинулась на спинку сиденья. Стекло машины отделило ее от людской массы, в которой всем от них было что-то нужно, от огромного множества человеческих существ, обитавших в бесчисленных хижинах и бараках, лепившихся поближе к дороге в город.
   Первый день в Бомбее был великолепен. Они проспали все жаркие часы, прекрасно поужинали в ресторане на крыше отеля с видом на сверкающую гавань, полюбовались закатом через широкое окно – солнечный свет переливался в слоях дыма, поднимавшегося от тысяч очагов далеко внизу. Они наслаждались картиной, не думая о том, что именно сгорало в огне, разведенном перед хижинами из сухого коровьего навоза, в которых обитала городская беднота. Затем, когда они спускались в лифте в свой номер, Терри загадочно проговорил:
   – Ты знаешь, нам с тобой еще предстоит дальняя поездка.
   – Что?
   Почему-то он не стал объяснять. Их совместная жизнь никогда не была легкой. Кое-что между ними не ладилось – и это была вполне определенная вещь. Терри улыбнулся светлой, полной надежды улыбкой:
   – Дождаться не могу, когда ты его увидишь!
   – И куда мы поедем?
   – В удивительное, совершенно особое место. – На его лице проявилось подряд несколько неуловимых выражений. – Да, милая. После этого наша жизнь уже не будет прежней.
   Услышав это, она отступила от него на шаг и нахмурилась. Десять лет в браке, и все между ними до сих пор смутно, неясно. У них с Терри всегда были странные отношения – смесь жадного обожания и борьбы за власть.
   – Почему, Терри? Что ты имеешь в виду?
   – Успокойся, – сказал он и засмеялся – чересчур, как показалось Саре, радостным смехом. – Давай просто проживем легенду.
   «Какую легенду?» – подумала она. Сара перебрала в голове то немногое, что знала об Индии. Смутно припомнила имена: Брама, Вишну, Шива, Ганеша… Господи, да вообще в нужном ли месте она ищет, об этой ли религии идет речь? Она плохо подготовилась к этому путешествию – и в то же время скорее бы умерла, чем обратилась за разъяснениями к Терри. Это не ее страна; она здесь сама не своя. Она слишком нервничает и слишком мало знает, чтобы задавать вопросы.
   В ночном поезде до Нью-Дели Сара мучилась от неизвестности и невозможности как-то вписаться в окружающую действительность. В такой далекой от дома стране ты всегда чужак, и все оказывается не тем, чем кажется. Ее раздражало странное поведение Терри. А потом ей стало плохо.
   Приступ был неожиданным, и, казалось, ему не будет конца. Корчась от боли, она смотрела в дыру в унитазе на убегающие назад рельсы. Рассвет она встретила перед протекающим краном, с жестяной кружкой в руке. Каждый спазм жестоко напоминал ей о детях, которых она потеряла, – двух, и во второй раз она чуть сама не отправилась на небеса. Она была дома одна. Выкидыш был резким, мучительным, кровавым. Терри обещал, что ей больше никогда не придется проходить через это.
   Она покачивалась, стараясь унять боль. Мимо бежала пустыня, перемежающаяся редкими рощами. В удивительном синем небе кружили коршуны. Индия была красива. Словно полотно. Поезд отмерял от бесконечного рулона этой страны огромные куски, на которых стояли деревни, станции, существовали люди. «Если я выживу в этом поезде, то выживу где угодно», – думала она и чувствовала себя виноватой перед теми, кто ехал вместе с ней.
   И вот Терри извлек ее из вагона и повез по Нью-Дели в открытой машине. Ее ошеломил шум. Не то чтобы он был очень громким – просто он имел слишком много источников, доносился буквально отовсюду. Вся Индия дышала, ворчала, кричала, что-то передвигала и швыряла. Никто в этом мире не спал, потому что для сна необходимо уединение, о котором здесь, похоже, не имели никакого понятия. Она слышала всех людей в этой обширной, беспорядочной стране; они говорили все разом, или стенали в отчаянии, или пели, – и больше всего ее тяготило то, что она не понимала ни одного слова.
   Терри оставался безучастным к ее страданиям и только улыбался, как будто встреча с неизвестным миром и миллионом незнакомцев должна была приносить ей только радость.
   Она почувствовала себя в безопасности, только когда раздвижные стеклянные двери отрезали их от города. Прошли ночь и долгое сонное утро, прошел обед в еще одном элегантном ресторане, и после этого она почувствовала, что готова оказать ему сопротивление.
   – Куда мы едем, Терри? – Она должна была заглянуть в глаза человеку, которого, как она думала, она знала, и выяснить, зачем все-таки они здесь. – Что это за дальняя поездка, о которой ты говорил?
   – Давай не будем сейчас это обсуждать, – тихо и спокойно сказал он, – только не сейчас, ведь все так хорошо. – Она понимала, что он привез ее сюда, чтобы помочь справиться с прошлыми потерями. Признанный мастер переводить тему. – Ты только посмотри! – добавил он и широким жестом обвел построенный в холле отеля водопад, мраморные галереи, где, не опасаясь попрошаек и уличных торговцев, прогуливались постояльцы, выложенный расписной плиткой пол, блестящую поверхность которого не нарушала даже тень бурлящей снаружи хаотичной жизни.
   – Терри, мне нужно знать, – сказала она, потому что ей правда нужно было знать. – Я просто…
   Он открыл маленький бархатный футляр, и она замолчала. Что-то упало ей на ладонь. Это было кольцо.
   – Сегодня сделали, специально для тебя. Это голубой топаз.
   – О! – Камень брызнул светом. – О!
   – С годовщиной тебя.
   Десять лет. Но вопросы остались. Она сидела у подножия четырехэтажного водопада, от улицы ее отделяли крепкие стены с красивой отделкой, и она сказала себе, что они могут подождать. Если это финальный пункт их поездки, если ощущение безопасности и спокойствия продлится, то вопросы могут ждать еще очень долго. Они с Терри поужинают в просторном прохладном отеле. Они будут проводить здесь почти весь день, а на закате выезжать в закрытой машине в город и любоваться памятниками, осматривать проносящиеся мимо достопримечательности и возвращаться домой, прежде чем случится что-либо плохое. Они…
   – Нам лучше поспать. В четыре утра у нас машина.
   – Машина? – В животе у нее что-то противно сжалось. «Я не могу».
   – Девочка моя, – сказал Терри так, как мог бы сказать: «Ну конечно, ты сможешь», и смягчил свой ответ, достав еще один бархатный футляр. Ей на ладонь, словно обещание, вытекли серьги с голубыми топазами. – Это Индия!
   Они отправились рано-рано на рассвете – до жары, до пробуждения городских толп. Улицы были пусты настолько, насколько это вообще возможно в этой стране. В машине Сара чувствовала себя сносно – кондиционер работал на полную, гостиничный шофер Рави Сингх почтительно склонился, усаживая ее на заднее сиденье. Как только они выехали за пределы города, их сдержанный, элегантный шофер-сикх преобразился. Он прорубался сквозь автомобильный поток, словно воин сквозь вражеские ряды. Он вел машину так, как будто стоял плечом к плечу с другими героями-сикхами.
   Сара охнула, когда он вильнул на встречную полосу, где на них несся грузовик, чтобы объехать корову, прилегшую отдохнуть на асфальте. Она подумала, как воспринимает это все сам Рави Сингх и сколько у него волос под обширным желтым тюрбаном – она где-то читала, что сикхи никогда их не стригут, сколько отрастет за жизнь – столько отрастет. После смерти бог берет сикха за волосы и забрасывает его на небо – или она придумала это?
   И что за бог? Она не имела понятия. Профиль занятого рулем сикха был до того жёсток, что она побоялась спросить.
   Так они и ехали в молчании, и у нее было время подумать.
   Она сама виновата в том, что не знает, куда ее везет Терри. Она была занята на работе и переложила подготовку к путешествию целиком на плечи мужа. Он все планировал сам, ничего с ней не обсуждая. Тогда она говорила, что хочет, чтобы он ее удивил, но на самом деле ей было неуютно и страшно. Индия слишком велика, она хранит слишком много легенд, и сами эти легенды похожи на тщательно скрываемые секреты. Индия слишком многообразна, слишком сложна. Можно родиться в этой стране и прожить здесь всю жизнь – и так и не узнать ее по-настоящему. Можно читать, изучать, ездить по ней из конца в конец – и все же узнать о ней не больше, чем рыба знает об океане. Поэтому вся ее подготовка свелась к тому, что она собрала вещи и вышла из дому.
   А теперь за свое невежество платила сполна. Она дотронулась до руки своего мужа.
   – Об этой легенде, которую мы должны прожить… Что это за легенда, Терри? Что это за легенда? – Он никогда не храпел, так что она знала, что он притворяется. Они ехали и ехали. Она сдалась и уснула и проспала до тех пор, пока машина не остановилась и ее не разбудила неожиданная тишина и неподвижность.
   Рави поставил машину на ручной тормоз и вышел, чтобы открыть им дверь. В салон хлынул жар.
   – Отсюда надо идти пешком. Где мне подождать?
   Как заядлый, ко всему готовый турист, Терри ответил:
   – Возле Джама-Масджид. Это такая большая мечеть, – объяснил он ей.
   «Не притворяйся, что знаешь место, где ты никогда не бывал», – подумала она. Если бы мыслью можно было убить. Но отчего она чувствует такую злость? Не важно. Она могла бы это сказать вслух – он сейчас все равно бы ее не услышал. Они вывалились на дорогу, словно две фасолины на огненную сковороду. Сара решила использовать последний шанс что-либо узнать. Она обратилась к Рави:
   – Существует ли какая-нибудь легенда, связанная с этим местом?
   Он прикоснулся сложенными ладонями ко лбу.
   – Салим Чишти.
   – Кто?
   Терри, черт бы тебя побрал, с чего ты кажешься таким довольным? С радостной улыбкой он похлопал по путеводителю:
   – Все есть вот здесь.
   Она скривилась.
   – Я спрашиваю господина Сингха.
   – Император Акбар построил этот город в знак благодарности святому и переселил сюда свой двор. – Шофер вздохнул. – Он пустует уже много-много лет.
   – Благодарности за что?
   Тут вмешался Терри, которому не терпелось тронуться в путь:
   – Здесь все есть, Сара. Все в книге.
   – До заката, – сказал сикх, как будто отмерил им срок.
***
   Шофер оставил их на дороге, под ярким солнечным светом, из-за которого им приходится щурить глаза. На спускающихся вниз улицах толкутся туристы, торговцы, попрошайки – их целые толпы, – и Сара делает шаг ближе к Терри, будто хочет сбежать от них; странно, но это как войти в зрачок фотокамеры за мгновение до того, как он закроется.
   Что-то движется. Идет время. Сара сбрасывает с себя оцепенение, моргает. Освещение изменилось – видимо, прошло уже много времени.
   – Терри, что мы здесь делаем?
   – А ты как думаешь? Стоим в очереди за билетами.
   Желание.
   Она оборачивается: «Кто это сказал?»
   Одно желание.
   – Я не вижу никакой очереди.
   – Ну и хорошо. Тогда мы просто войдем. – Он потянул ее за руку. – Пошли!
   Она и хочет этого, и боится. Впервые за все время она не видит галдящих экскурсоводов, никто не выпрашивает доллар, никто не продает безделушки, лакомства, воду. Их машина уехала, Рави Сингх уехал, и дорога, что привела их в этот город-призрак, пуста. Они одни – впервые с того момента, как приземлились на субконтиненте.
   – А где все?
   – Внутри, скорее всего. – Голос Терри звучит неуверенно – в первый раз за все время. – Или, может быть, сегодня тут вроде выходного дня.
   После суматохи и шума спустившаяся на них тишина кажется такой зловещей, что Сара непроизвольно дрожит.
   – С нами тут ничего не случится? – не скрывая тревоги, спрашивает она, но Терри этого не замечает.
   – Сара, это же национальный памятник! Ты что, думаешь, его не охраняют?
   – А откуда я знаю! Я даже не знаю, почему мы здесь!
   У него есть желание.
   «Что?» – Она оборачивается к Терри:
   – Ты что-то сказал?
   – Я сказал, вот он. – Судя по интонации, он говорит не только о городе. Вверху широкого ската их ждут, словно раскрытая пасть, высокие, массивные ворота. Он проводит ее под их сводами, и они выходят на залитый злым солнцем двор. – Волшебный город.
   У них всегда есть желание.
   Чувствуя нервную дрожь, она оглядывает раскинувшийся впереди древний город. Он великолепен. Поразителен. Пуст. Над арками, луковичными куполами и минаретами, крепостными стенами и башенками – дикое синее небо, абсолютно пустое, если не считать припаянного к нему белого, струящего жар солнца. Сколько сейчас времени – полдень?
   – О-о-о. – Глаза не смотрят из-за яркого света. Не помогают ни шляпа, ни солнечные очки. Сара, словно кипяток, глотает обжигающий воздух. – О!
   – Здесь… – С помощью своего голоса Терри пытается поднять ее и перенести туда, где она не хотела бы оказаться. – Здесь…
   Она инстинктивно подносит к губам бутылку с водой.
   – Здесь жарко.
   – Я не знаю, на что это похоже, – радостно говорит он. – Здесь так красиво!
   Она делает несколько глотков и после этого чувствует себя немного лучше.
   – Да.
   – Это выраженная в камне мечта императора о… я не знаю… – Затем Терри неосторожно переступает черту. – Сара, давай когда-нибудь привезем сюда детей.
   Ошеломленная светом, идущая, словно во сне, она мгновенно приходит в себя.
   – Ты обещал, – говорит она, и он замолкает.
   Сара Кендалл выросла без матери, и потеря ее собственных нерожденных детей убедила ее в том, что она не должна умереть так же, как ее мать. Она не умрет, как ее мать, только не так. Но дело не только в этом. Она больше не хочет испытывать такое горе, такое страдание. Больше никогда в жизни.
   После этого она выживала, сжимая зубы и не подпуская к себе никого. Один человек рядом с ней – это ее предел, и Терри это знает.
   – Теперь, – резко говорит она, поскольку он так ничего и не объяснил, – об этой легенде.
   – Император Акбар взял на себя обет, – охотно говорит Терри, и она понимает, что он не расскажет ей всей правды. – Сикри означает «благодарность». Император получил, что хотел, и поэтому построил этот город. – Затем Терри коротко пересказывает историю империи Великих Моголов, но по-прежнему не говорит, за что Акбар приносил благодарность. Словно коммивояжер, не желающий раскрывать сразу всю информацию о товаре, он углубляется в путеводитель. – Здесь говорится, что строительство крепости и дворцов заняло несколько лет. Все, кроме песчаника, который они добывали прямо здесь, приходилось привозить из других областей Индии. Абсолютно все: мрамор и малахит, металл, ковры и мебель, инструменты и топливо – все необходимое. Носильщики доставляли сюда одежду, драгоценности и оружие для сотен людей. Сюда привозилось все, что требуется для правления империей. Когда все было сделано, сюда приехал двор Акбара – многие сотни и сотни: воины и царедворцы, жены и наложницы, слуги и рабы. Тысячи голов скота.
   От жары у нее кружится голова, но Терри бубнит и бубнит, словно гипнотизер. Она раздраженно восклицает:
   – Терри! Ты что, весь путеводитель собираешься мне прочитать?
   Слушай.
   – Слоны императора, – заканчивает он. – Рави высадил нас на скате для слонов. Эти скаты были построены специально для того, чтобы по ним проходили слоны, – добавляет он профессорским тоном, и ей хочется его ударить. – Тебе, может, это неинтересно, но он был величайшим императором из династии Моголов после Бабура. Ты только посмотри вокруг! Акбар продумал все до мелочей.
   – С тех пор много воды утекло, – говорит Сара. Рассказывая об этом путешествии прохладным вечером в Провиденсе, Терри не сказал ей, насколько здесь будет жарко, насколько она будет слабой и обезвоженной. Она просто не может спокойно любоваться всем этим великолепием. Она неловко переминается с ноги на ногу. По двору летает красная пыль, она прилипает к волоскам на ее обнаженных руках, забивается в ноздри. – Если он продумал все до мелочей, почему здесь так тихо?
   – Вот именно, много воды утекло! Это был удивительный, прекрасный город, рай на земле. Здесь был роскошный тенистый сад, позволявший наслаждаться прохладой даже в самые жаркие месяцы. Здесь была отличная система водоснабжения, но, понимаешь, в этом городе было слишком много людей и скота… – Терри вздыхает. – Прошло несколько лет, и в один прекрасный день вода просто кончилась.
   Она, по примеру Терри, тоже вздыхает:
   – И город умер.
   – Да. Теперь сюда приезжают только туристы. – Он смотрит прямо на нее и добавляет: – И пилигримы.
   Да, пилигримы. Сара дергается, словно лошадь, которой докучает овод. Пилигримы, у которых есть желание.
   – Какие пилигримы?
   Оставив ее вопрос без ответа, Терри выводит ее из крытого прохода на открытое место. Свет ослепляет, под ним все обретает резкие, рельефные очертания: карнизы, купола и башенки, галереи и украшенные тонкой резьбой стены из красного песчаника, служащие границей пустынного города императора Акбара. Огромный двор безмолвен, и это вселяет тревогу. Вокруг все замерло в неподвижности; никаких туристов, бродящих по переходам или позирующих перед пленочными «мыльницами» или цифровыми фотоаппаратами; никаких экскурсоводов, наперебой предлагающих свои услуги, никаких детей-попрошаек, улыбающихся во весь рот, или торговцев водой и сладостями. Она дотрагивается до его руки.
   – Терри, а где все?
   – Да какая разница? Этот город только наш! – Он смеется и сжимает в ладони ее пальцы, словно ребенок, тянущий ее поиграть. Он ведет ее по очередному проходу, над головой у нее кружевной красный песчаник. – Смотри!
   Когда Терри наконец отпускает ее, она делает шаг назад, чтобы хорошо рассмотреть мужчину, который привез ее в это красивое, пустынное место: знакомое лицо, развевающиеся темные волосы – Терри как Терри; и все же она думает: «Знаю ли я тебя?» На мгновение они останавливаются и смотрят через каменную ажурную решетку на расстилающуюся за стеной пустыню.
   – Все, что построил Акбар, – наше!
   Во рту у нее сухо; кожа как бумага; даже глаза и те, кажется, страдают от недостатка влаги.
   – Да, – отвечает она, потому что он ждет ответа.
   Она еще не знает, в чем здесь подвох, но подвох есть: напряженная нетерпеливость Терри, странное чувство, что камни или что-то заключенное внутри них разговаривают с ней. Она прислушивается, но голос Терри заглушает то, что, как ей кажется, говорит с ней.
   – Здесь написано, что у Акбара было пять тысяч наложниц. – Он показывает пальцем. – Я думаю, это зенана – гарем, где все они содержались. Но ты знаешь, из всех этих жен… – Он замолкает. Решает, что еще не время, и не продолжает.
   Он хочет.
   Она встревоженно оглядывается по сторонам. «Что он может хотеть? Я даю ему все, что он хочет». Она не прочь была бы оказаться лицом к лицу с таинственной фигурой, которая шепчет, не имея голоса. Она не отказалась бы поспорить. Если бы она заметила, что кто-то следует за ними, прячась за ажурными перегородками, – живой человек, которого, кажется, слышит она одна, – она бы почувствовала себя лучше. Сейчас она спокойно встретила бы даже врага, намеревающегося ее убить. Он хотя бы человек. «С этим, – думает она, – я могу справиться». Но рядом с ней только Терри.
   И она задает вопрос ему:
   – Чего ты хочешь, Терри?
   Но он ушел вперед и не слышит.
   «Странно, – думает она. – Все так странно». И продолжает:
   – Это что-то вроде жертвоприношения?
   Больше. Слова вплывают ей в голову – это предостережение. Они всегда хотят больше.
   – Что?
   Типично для Терри: он игнорирует вопрос с помощью очередной порции сведений.
   – Видишь вон то возвышение посреди воды? Там сидел Акбар, когда вершил суд вне стен дворца. Чтобы с ним поговорить, надо было пройти по тем узким мостикам. Здорово придумано, правда? – Он заглядывает в книгу, потом показывает в другую сторону. – Видишь те ступени? Иногда он сидел там, на той площадке. И играл в шахматы, используя вместо фигур своих подданных. Мы сейчас стоим на шахматной доске. – Он ведет ее к лестнице. – Видишь квадраты? – Он разворачивает ее, словно партнершу в танце. Они останавливаются и рассматривают покрытую клетками площадь. Он разворачивает ее обратно. – Он манипулировал живыми людьми, как шахматными фигурами.
   Как объектами своих желаний.
   Терри задумчиво заканчивает:
   – И он всегда выигрывал.
   «Что?» Она слышит не ветер и не голос, но что-то неслышимое и, тем не менее, желающее быть услышанным. Предостережение:
   Как тобой.
   «Как мной?» Если это предостережение, то чего она должна остерегаться? Они ведь обо всем договорились, разве нет? Терри все понимает и со всем согласен. Он дал обещание. Тогда что происходит? Он прется вперед как танк к какой-то неведомой ей цели, вычитывает из путеводителя описание всего, мимо чего они проходят, словно недавно окончивший институт учитель, впавший в транс от звука собственного голоса. Она пытается заставить его идти помедленнее, но мужчина, которого она вроде бы знает, отгораживается от нее книгой, отмахивается от вопросов.
   Пока они идут, – кажется, что многие мили, – небо над их головой выбеливается до цвета расплавленного свинца; она устала, умирает от жажды, а Терри все тянет ее вдоль строки текста, читая его, словно религиозный фанатик, открывающий для себя вселенскую истину.
   – Для строительства этого города император привез мастеров со всех концов света, его архитектура богата и разнообразна и включает в себя элементы, взятые из всех известных на тот момент культур.
   – Хватит! – кричит она, когда он ныряет в очередной длинный проход. – Пожалуйста, Терри, хватит! – Впервые за все время брака, построенного на любви, Сара думает, что их совместная жизнь может скоро закончиться. Она отмахивается от слов руками; она ничего не может объяснить, не обидев его. «Как я могу слушать, когда ты читаешь, да еще так громко?»
   Они подходят к еще одному зданию из красного песчаника. Вступая в тень, она стонет от облегчения.
   – А это, – говорит он и читает, а не смотрит вокруг, – это Диван-и-Хас, зал, где Акбар проводил аудиенции. Он сидел наверху вон той колонны, скрытый ажурными перилами, так что его можно было слышать, но нельзя было видеть. Он был здесь властью – безликой и всеподавляющей. Когда император говорил, ни один из людей внизу его не видел, но слышали они каждое слово, и его приговор звучал так, как будто его изрекает сам бог. – Он показывает. – Смотри!
   И Сара смотрит, хотя уже давно перестала это делать. Она следит взглядом за его пальцем, который указывает на каменную колонну, вверху которой, скрытый от глаз каменными решетками, расположен пьедестал для его трона. Вся эта конструкция выглядит как перевернутый рожок с мороженым или огромный свадебный торт. «Бог ты мой».
   – Он тут проводил аудиенции?
   Терри отзывается загадочной фразой:
   – Находясь здесь, внизу, мы можем слышать, как он говорит, но не можем видеть, как он принимает решение.
   «Мы». Это настораживает.
   – Какое решение?
   Какое желает.
   «Слава богу, ты вернулся». Сара, находясь в чужой стране, не зная, куда деваться от нервной дрожи, не представляет, какого бога она славит.
   – Ну, обо всяких там важных вещах.
   В следующее мгновение Терри уже лезет по истертым ступеням наверх, на галерею.
   – Куда ты, Терри? – Она видит, как он бежит вдоль стены у нее над головой. Она кричит: – Что ты делаешь? – Махнув рукой, он проходит по одному из шести мостиков, ведущих к центральной колонне, и исчезает на императорской площадке.
   Они всегда получают то, что желают.
   Сара судорожно вздыхает. Ее беспокойство нарастает, она снова кричит, на этот раз настойчивее:
   – Терри, что ты делаешь?
   Проходит очень много времени, и его голос доносится сверху. Ее упертый, ничего не замечающий возлюбленный снова громко читает путеводитель, сидя на возвышении, предназначенном для императора.
   – Легенда говорит, что ни одна из жен Акбара не могла родить ему наследника. Затем к нему пришли странники и принесли рассказы о великом суфийском святом. И Акбар отправился в паломничество в глубь пустыни. Пройдя долгий путь, он сел в ногах шейха Салима Чишти и рассказал ему о своей великой нужде. Святой…
   Ее голос дрожит:
   – Ты этого хочешь?
   – …предсказал, что у него родится сын, но только от жены-христианки.
   Слова, покидающие ее рот, на вкус как рвота.
   – Ты эгоистичный, лживый… – Она не может подобрать существительное и выпаливает: – Это все, что я должна для тебя сделать?
   Затем воздух будто взрывается. Тяжко громыхает голос.
   ТАК МНОГО ЖЕН, ТАК МНОГО ЖЕНЩИН, ТАК МНОГО УМЕРЛО, И НЕТ СЫНА, КОТОРОМУ Я МОГ БЫ ОСТАВИТЬ СВОЕ ЦАРСТВО.
   Она оглушена. «Неужели это Терри говорит? Это не может быть он».
   – Терри! Ты это слышишь? Терри?
   САЛИМ ЧИШТИ, МОЛЮ ТЕБЯ О ЧУДЕ…
   Мощный, сотрясающий стены голос пробирает ее до самого позвоночника.
   – Терри!
   МИРИАМ.
   – Что это, Терри? Что это?
   Не обращая ни на что внимания, ее муж продолжает спокойно читать. Голос у него ровный и четкий, словно у диктора радио:
   – Акбар искал ее, пока не нашел, и она родила ему сына, будущего императора Джахангира. В знак благодарности император перенес свою столицу на границу пустыни, в Сикри, и построил здесь новый великолепный город.
   – Черт возьми, Терри, послушай!
   Над ее головой, невидимый, ее муж продолжает читать, как будто он не слышит или ему все равно. Затем, когда она уже на грани, он останавливается.
   – Нет, это ты послушай! – кричит он. – О, Сара, давай попробуем еще раз. Я так этого хочу.
   – Я думала, ты любишь меня!
   И вдруг откуда-то начинают катиться огромные слова. Они спадают вниз, как будто запечатывая императорскую могилу. ЭТО ГОРЬКО, НО КАЖДОМУ МУЖЧИНЕ НУЖЕН СЫН, КОТОРЫЙ ПОХОРОНИТ ЕГО, И ОНА…
   Голос грохочет, и на фоне этого грохота в зале для аудиенций слышится тихий вздох. Сара чувствует, что ее вот-вот накроет волна истерики. Она понимает, что ее подруга, женский призрак, который все это время шел с ней рядом, уходит. Ее последние слова падают, как сухие листья. Теперь ты знаешь.
   Она кричит срывающимся голосом:
   – Мириам? Мириам, не уходи! – Но Мириам уже нет рядом. Она исчезла, словно ее и не было.
   Теперь она одна против мужчин.
   НЕ СПРАШИВАЙ МЕНЯ, ЧТО ЗДЕСЬ ПРАВДА, А ЧТО ЛЕГЕНДА. ИДИ.
   Раздается продолжительный хруст камня по камню, словно закрывается какая-то огромная ловушка.
   Оторопевшая – нет, просто остолбеневшая Сара зовет:
   – Акбар?
   Но там только Терри. Он уходит с каменной колонны у нее над головой и по мостику возвращается на галерею, где она его уже видит. Живи Сара хоть сто лет и думай об этом каждый день до глубокой старости – она все равно бы никогда не поняла, кто только что говорил с ней.
   Что ей сейчас надо, пока она стоит здесь, в этом пустом красивом зале для аудиенций в призрачном городе императора Акбара, расположенном на сухой возвышенности на границе пустыни Тар в северной Индии, и дожидается своего мужа, а он тем временем спускается с верхнего яруса и бежит к ней с распростертыми объятиями, – это принять решение. И она его принимает.
   Улыбаясь, он спешит к ней:
   – Ну, что ты думаешь?
   Она вздыхает и слегка кривит душой:
   – Давай пока не будем ничего загадывать. Давай пока осмотрим оставшиеся достопримечательности.
   Они покидают здание. Снаружи ее с ног до головы обливает оранжево-золотой свет. Солнце уже клонится к закату. Сколько же времени они там пробыли? Ей на зубы попадает сухой песок, она хватается за бутылку и обнаруживает, что та пуста.
   Терри по-прежнему ничего не замечает. Он тащит ее вдоль небольшого возвышения к гробнице Салима Чишти. На табличке при входе по-английски написано, чтобы входящие снимали обувь, но Терри не обращает на это внимания. Несмотря на то что вокруг никого нет, Сара снимает сандалии. Мраморный пол удерживает дневное тепло. Сара очень утомлена и хочет пить. Ей приносят облегчение длинные тени. Терри поднимает глаза от путеводителя:
   – Тут говорится, что шейх похоронен здесь.
   Едва стоящая на ногах от усталости, нервного напряжения, испуга и злости, она выхватывает путеводитель у него из рук и бросает книгу наружу, на площадь. Останавливается в центре гробницы, смотрит вниз, размышляет. Следовало бы помолиться, но она понятия не имеет, какие слова говорить и к кому их обращать. Они стоят под мраморной крышей. Мир останавливается, они словно находятся в вакууме. Счастливо улыбаясь, Терри берет ее за руку. Как если бы все уже было решено. В груди у нее все опрокидывается.
   Они выходят из теней на медленно угасающий свет. Как только они покидают мраморную гробницу, воздух лопается и на них вдруг с пугающим, нестерпимым ревом обрушивается вся Индия: туристы, попрошайки, экскурсоводы, музыканты и торговцы сражаются за место во дворе гигантской мечети; в нос бьет запах красной пыли, готовящейся еды и огромной массы людей, собравшихся на площади, которая никогда не сможет вместить их всех; во все стороны растекается, всюду проникает ровный и мощный шум – усиленный, доведенный почти до крайности голос Индии. Великая, многообразная, непознаваемая цивилизация потягивается, словно тигр, просыпающийся от глубокого, противоестественного сна.
   Они спускаются по ступенькам навстречу косо падающему свету, и Терри тоже сонно потягивается и трет глаза – так он делает по воскресеньям, после того как сообразит, что можно еще поспать, и перед тем как выключить будильник.
   В первый раз за сегодня Сара бежит впереди – активная, настороженная, восприимчивая. На краю каменной возвышенности, на которой построен город, под гигантскими воротами мечети собралась толпа для какой-то церемонии – наверняка указанной в глупой книжке Терри. Она знает, что за стенами города их ждет в машине Рави Сингх; он готов увезти их туда, где царит спокойствие и безопасность. Однако она чувствует, что еще не все здесь сделала. Бодро работая локтями, она пробивается через толпу. Ей во что бы то ни стало надо увидеть, чего ждут все эти люди. Наверху сплошь покрытых узорами ворот стоят человеческие фигуры. Они будто готовятся… к чему? Люди на воротах мечети явно сосредоточены на чем-то, расположенном на уровне земли, но Сара не видит, что это.
   Затем кто-то хватает ее за руку, и она оборачивается. Это мальчишка в футболке и джинсовых шортах – бывших полноценных джинсах, обрезанных выше колен. Сколько ему – четырнадцать, шестнадцать? Один из многих мальчишек, целыми днями теребящих туристов и выжимающих из них рупию-другую. «Чего тебе надо?» Наверняка денег. У ворот что-то произошло – по толпе прокатился вздох.
   – Мэ-э-эм, мэ-э-эм, посмотрите, как я прыгну в воду!
   Она не слышит; вернее, слышит, но не понимает. Он тянет ее за локоть, этот оборванец.
   – Всего сорок рупий.
   – Что?
   – За сорок рупий я прыгну в воду, – говорит мальчик, указывая на массивные ворота. – А вы посмотрите. Посмотрите, как я прыгну в воду.
   В рот ей набился песок, но она все же проговорила:
   – В воду?
   – Всего сорок рупий.
   – Конечно, – говорит она и кладет ему на ладонь мятую сотню. – Когда?
   – Да сейчас! – Мальчишка бежит к воротам, но он недостаточно быстр.
   Сара машинально хватает его за футболку и бежит вместе с ним – куда он, туда и она, как ни пытается он ее стряхнуть, – и лезет вместе с ним, а он всхлипывает и поминутно оглядывается.
   – Мэм, мэм! – Он изо всех сил пытается освободиться, но она, взволнованная, зачарованная, только жмется ближе к нему. Он почти вырывается, когда расползается его ветхая футболка, но она перехватывает его за щиколотку.
   Он не может лезть вверх. Она его не отпускает. Пат на камнях. Теперь она попрошайка:
   – Пожалуйста.
   С дикими глазами мальчишка кричит:
   – Чего вы хотите?
   – Я сама не знаю!
   Внизу, уменьшенный расстоянием, бегает кругами Терри и кричит, чтобы она спускалась.
   Держась одной рукой за камень, другой мальчишка лезет в карман и бросает ей деньги. Он качает головой – «нет»:
   – Возьмите их назад!
   Дрожа, она оценивает все сразу: их положение на воротах, расстояние до верха, тот факт, что она не видит воды внизу, не может судить, насколько широк и глубок водоем и что происходит с теми, кто прыгает; она не знает, откуда обычно прыгает мальчишка и что она сейчас делает. Она знает только, что там, внизу, есть вода.
   У подножия ворот кто-то другой кричит:
   – Всего сорок рупий…
   Не отпуская щиколотки мальчишки, тяжело дыша от волнения и надежды, она быстро говорит:
   – Тысячу рупий, если возьмешь меня с собой.
Послесловие
   Когда-то давно мне довелось попасть на небольшое каменистое плато на границе пустыни Тар неподалеку от Агры и побродить по самому знаменитому городу-призраку Индии. Этот город построен из красного песчаника, здесь стоит несколько величественных мечетей, повсюду можно видеть элегантные, вырезанные из камня ажурные решетки и стены. И уже несколько сотен лет в нем никто не живет.
   Город-призрак, которому дала жизнь старая индийская легенда. Что может быть лучше? По этой легенде, у правившего в шестнадцатом столетии императора Акбара из династии Великих Моголов было очень много жен и дочерей, но ни одного сына, который мог бы продолжить династию.
   Странники принесли ему вести о суфийском святом, который творил чудеса, и Акбар отправился в пустыню поклониться ему. Святой и чудотворец Салим Чишти благословил Акбара и пророчествовал, что сына ему принесет женщина христианской веры. Император назвал мальчика Салимом – в честь благодетельного шейха. Когда Салим вырос, он стал императором Джахангиром. Его сын Шах-Джахан построил Красный форт, Агру и Тадж-Махал. В знак благодарности Салиму Чишти Акбар построил город Фатехпур-Сикри на том месте, где обитал святой. Он перевез на это плато, расположенное посреди пустыни, всех своих жен и придворных, и они жили, купаясь в роскоши, до тех пор, пока – и о чем он только думал? – в городе не иссякли все источники воды. И тогда они оставили город на откуп красной пыли и ветрам пустыни. Гробница Салима Чишти находится недалеко от одного из входов в этот великий город-призрак.

   Последний роман Кит Рид, «Анклав» («Enclave»), вышел в свет в 2009 году. Среди ее других относительно новых работ такие романы, как «Торговец детьми» («The Baby Merchant»), «Псы правды» («Dogs of Truth») и «Худее, чем ты» («Thinner Than Thou»). Ее повесть «Сестрички Апокалипсиса» («Little Sisters of the Apocalypse») и сборник рассказов «Странные женщины, опутанные проводами» («Weird Women, Wired Women») вышли в финал премии Джеймса Типтри-младшего.
   Ее рассказы публиковались во множестве антологий и журналов, включая Asimov’s Science Fiction, The Magazine of Fantasy & Science Fiction, The Yale Review, Postscripts и The Kenyon Review. Ее последний сборник рассказов, «Что знают волки» («What Wolves Know»), издан в 2011 году.

Стивен Пири
Джек-прыгун

   – Ты целуешься, детка? – говорит он.
   – Нет, – говорит Рут. – Никогда.
   Он впивается губами ей в шею. По крайней мере, ему теперь уже не долго. Она смотрит на закат, пробивающийся через деревья за его спиной. В парке темно; ничто не движется, кроме шлюх и крыс. Окна викторианских домов, выстроившихся вдоль огибающей парк дороги, черны. Там давно уже никто не живет, и они потихоньку ветшают.
   Он издает довольный рык. Рут смотрит на сланцевые крыши, желтые в тех местах, где они подсвечены скромным солнцем и отражающимися от облаков городскими огнями, темные там, где сланцевая черепица провалилась и зияют дыры. И там, наверху, находится фигура. Она далеко, но Рут видит, что лицо фигуры искажено, улыбается она или кривится – непонятно, ее руки и кружатся, и извиваются, словно она танцует на крыше.
   Рут протирает глаза. Фигура исчезла.
   Он выскальзывает из нее, иссякший и отдувающийся.
   – Ты точно не целуешься, детка? Я люблю немного нежности после того, как я закончил.
   Но Рут уже натягивает трусики и спешит прочь.
***
   Сейчас вторник, утро, и в доме при миссии полно народу. Толстые женщины наливают из бачка чай и раздают бутерброды и презрительные взгляды. Они трясут своими брылями, когда к столу подходит Рут. Они знают, кто она такая. Рут терпеть не может миссию, но если ее прогоняют с ее места возле мусорного контейнера, позади велосипедного магазина «Беспечный ездок» на Хай-стрит, то ей некуда больше пойти. Она уже давно поняла, что для таких девушек, как она, церковь распахивает двери не полностью.
   Рут берет чай и проталкивается через скопище немытых тел к нише под лестницей. Здесь мало света, и можно не опасаться косых взглядов. Рут спокойнее себя чувствует в полутьме. Меньше шансов, что ее заметит священник и попытается спасти. Ее передергивает; вот уж чего ей совсем не хочется, так это испытать на себе спасительные усилия отца Томаса, намыливающего ей грудь в ванне.
   Здесь Коротышка, и Бэзил, и Ласс. Поглядев направо-налево, Бэзил подлил спиртного ей в чай.
   – Еще слишком рано для чая без джина, – говорит он. Ласс цепляется за его руку, как будто боится без него потеряться. – Я всегда говорю, что не дело начинать день с пустого чая.
   – Из-за тебя нас вышвырнут, – бурчит Ласс.
   Коротышка ухмыляется и глядит по сторонам.
   – Да хоть бы и вышвырнули – невелика беда, – говорит он. – Больно уж тут сегодня воняет, даже на мой привычный нюх. Я слышал, это место могут прикрыть. Тут нашли асбест, а даже отбросы вроде нас не должны дышать асбестом. И еще здесь, говорят, дыры в крыше.
   Рут поперхнулась чаем. На мгновение она вернулась в парк, где на крышах танцует дьявол. Он прыгает от одной полуразрушенной каминной трубы к другой и улыбается ей. Его ноги слишком длинны, слишком палкообразны; его взгляд слишком горяч.
   – Вчера на крыше кто-то был, – отстраненно говорит она.
   – Ты имеешь в виду, здесь на крыше, на миссии? – переспрашивает Коротышка.
   – Нет, там, на домах в парке – странный, худой, долговязый человек прыгал по крышам. Он посмотрел на меня, и его взгляд обжег мне лицо. Я даже из-за этого описалась.
   – Да как он туда забрался-то? – говорит Бэзил.
   – Не знаю. Когда я посмотрела снова, он уже исчез.
   – Это Джек-прыгун, – заявляет Ласс. – Все о нем знают. Ты видела Джека-прыгуна.
   – Это вроде бы значит, что ты скоро умрешь, – говорит Коротышка. – Разве это не он бродит по ночам и режет проституток?
   Бэзил пинает Коротышку в колено:
   – Это значит, что у тебя слишком много джина в чае, старый ты дурак. Ты, наверное, Джека Потрошителя вспомнил.
   – Но разве это не одно и то же?
   Ласс еще крепче сжимает руку Бэзила.
   – Надо чтобы кто-то за тобой присмотрел, например, как мой дорогой за мной присматривает, – говорит она. – Или найди себе другое место для работы, где-нибудь подальше от парка.
   «Где-нибудь подальше от парка». Рут опускает голову. Она смотрит на ковер и на макушку Коротышки – большая плешь, окруженная завитушками волос. Что она будет делать-то там, подальше от парка? У нее ничего нет, кроме рабочего инструмента между ног. У нее и занятия другого не будет, кроме как отбиваться от сутенеров и садистов.
   Она смотрит на Бэзила, бродягу без гроша в кармане, причисляющего себя к аристократам, и на Ласс, простую и доверчивую женщину, которой абсолютно чуждо чувство собственного достоинства и которая непременно умрет, если она вдруг окажется в стороне от спасительной руки Бэзила, и на Коротышку, уродливого согнутого карлу. На что ему надеяться? На что надеяться им всем?
   – Мне придется работать в парке, – говорит Рут. – Я больше в городе ничего не знаю.
***
   В эту ночь дело идет медленно. Фонари на аллеях не горят. На парк словно наброшено влажное покрывало – это спустился на землю сентябрьский туман. Из-за него ночь напитана промозглым холодом, а в холодные ночи мужчины не слишком-то охотно снимают штаны. Скоро ей придется подыскивать себе какое-нибудь помещение для работы. Обычно это означало, что ей придется платить сутенеру. Сутенеры – это синяки на ребрах. Сутенеры – это наркотики, которых Рут всегда боялась. Лучше уж как сейчас. Лучше уж пускай лысые вонючие старики, которые уже больше никаким другим способом не смогут побыть с женщиной, припирают ее к дереву. И надо всегда быть настороже и давать стрекача, как только какой-нибудь больной на голову ублюдок достает из кармана нож.
   Рут медленно обходит парковые аллеи. С этим туманом и глухой, давящей тишиной можно подумать, что она вернулась в Викторианскую эпоху. Это было время попроще, тогда шлюх тоже считали за людей. Джентльмены приподнимали бы шляпы и вежливо благодарили ее – так рассказывал Бэзил – и бросали бы ей еще одну-две монеты, взбираясь на сиденье красивого кэба. «Да, тогда все было иначе», – думает Рут. Теперь они только обтирают концы ее юбкой и идут прочь.
   Рут останавливается, она явно слышала чьи-то шаги. Такое бывало, что клиент некоторое время следовал за ней – чтобы набраться храбрости, если он в первый раз, или чтобы убедиться, что она не связана с грабителями, или с полицией, или с теми и другими.
   – Хочешь поразвлечься? – Рут глядит в сумрак.
   Там кто-то есть – просто темное пятно, плохо видимое в темноте. Слышно его тяжелое дыхание, но это тоже в порядке вещей. Это может быть старик с астмой, которому не терпится загнать себя в гроб сексуальными упражнениями. Или юнец, который, отдуваясь, кончает себе в штаны и потом со всех ног бежит прочь – поделиться с товарищами рассказом об интересном приключении. Всякие типы бывают, и Рут видела их всех.
   – Обычная программа – двадцать фунтов; рукой – десять; в рот не беру и не целуюсь. Еще что-нибудь – смотря что, можем договориться.
   Его силуэт четче проявляется в темноте. Затем вновь размывается, потому что он быстро движется к Рут. Она отшатывается назад. Трава грязная, склизкая, и она поскальзывается. В воздухе пахнет серой и гнилью. Платье Рут прилипло к бедрам, от него холодно и мокро.
   – Оставь меня в покое! – кричит она.
   Человек прыгает перед ней, словно олень. Не переставая подпрыгивать, он поворачивает к ней голову. Его кожа светится болезненным зеленым цветом. Желтые зубы, треугольный подбородок. Огромные выпученные глаза. Его окутывает серная вонь. Он злобно смеется, и его смех похож на утробное урчание.
   – Иди отсюда! У меня есть сутенер. Он тебя порежет.
   Тридцать футов? Сорок? Даже в кромешной тьме Рут его видит, потому что изнутри его будто освещает бесовский огонь. Он разворачивается и направляется прямиком к Рут. Она сжимается в комок, инстинктивно закрывает голову руками, он перепрыгивает через нее, обдав серным ветром, и снова удаляется огромными прыжками. Она чувствует его запах и слышит его смех.
   Он исчезает во мраке, а Рут сидит на земле, обхватив колени руками.
***
   Среда в церкви – день исповеди. Бэзил говорит, что отец Томас отпускает грехи в середине недели, чтобы не работать по воскресеньям. Ласс жмется к его руке, восторженно смотрит на него и кивает.
   – Ты такой умный, Бэзил, – шепчет она. – Ты знаешь все на свете.
   Рут медлит перед кабинкой для исповеди. Она никогда не видела ничего сверхъестественного, ничего, во что нужно было верить, ни плохого, ни хорошего. Вся ее жизнь представляла собой титаническое противостояние – Рут против обычного ужасного мира, и для высших сил и чудес, как видно, места не оставалось. Но когда в темную ночь перед ней явил себя сам дьявол, когда он танцевал перед ней, перед ней одной, когда его вонь проникла ей в горло и обожгла ноздри, – куда, спрашивается, ей еще пойти?
   – А мне не в чем каяться, – говорит Коротышка. – Я чист, словно дождик небесный.
   Бэзил сжимает руку Рут.
   – Подруга, ты точно хочешь туда пойти? Когда Психбольная Мод пошла на исповедь, ей пришлось каяться целую неделю. И когда она вышла, то была похожа на кучу тряпья. Как будто она только благодаря своим грехам и держалась на этом свете.
   Бэзил протягивает Рут бренди, и она делает большой глоток. Она не очень хорошо умеет пить спиртное, и бренди палит ей горло. Чаще всего ей негде переночевать, помыться, справить естественные надобности – в таких условиях трудно содержать себя хотя бы в относительной чистоте, даже не употребляя алкоголь. А быть чистой – это крайне важно для привлечения клиентов. Рут знает, что без хотя бы минимального самоконтроля она будет уже в четверг валяться мертвой в канаве.
   – Мне надо с кем-то поговорить, – говорит Рут. – С кем-то из церкви. С кем-то, кто разбирается в этих вещах.
   – Отец Томас захочет намылить тебе титьки, – предупреждает Ласс.
   Коротышка ухмыляется.
   – Да ну, я могу это сделать и без церковной белиберды.
   – Я должна узнать, кто это был – дьявол или еще кто, – говорит Рут. – Я должна выяснить, что ему от меня было нужно.
***
   Рут заходит в кабинку для исповеди. В ней так покойно, что у нее перехватывает дыхание. Это чужое для нее место, она не знает, что делать, как будто, сделав шаг, вдруг оказалась на луне. Единственная свеча мерцает, затем горит ровно. Сначала Рут думает, что здесь больше никого нет, но тут она слышит в этой ясной тишине, как за толстой бархатной занавеской ерзает отец Томас.
   – Итак, дитя мое? – наконец говорит он.
   Рут трясет.
   – Я не знаю, что говорить.
   – Ты до этого никогда не исповедовалась в грехах?
   – Я не знаю, в чем мои грехи.
   – Мы все знаем, в чем наши грехи, дитя мое, нам только следует быть честными с собой и получше искать.
   Рут вздыхает:
   – Я видела дьявола, святой отец. Он выпрыгнул на меня из мрака. Я чувствовала его дурное дыхание.
   Проходит несколько мгновений, затем отец Томас отдергивает занавеску. Он выглядит смущенным.
   – Естественно, ты описываешь сейчас свои душевные переживания, а не то, что происходило в действительности?
   – Из-за него я упала на землю, а он прыгал вокруг и смеялся. Его запах до сих пор стоит у меня в носу.
   Отец Томас качает головой. Он смотрит на колени Рут, и она прикрывает их руками. Этого оказывается недостаточно, и она нервно вскакивает и одергивает юбку.
   – Мне нужна помощь, святой отец.
   – Пройди в мои покои, а я наполню ванну. – Отец Томас резко встает. Уши у него теплого розового цвета. – Чистота сродни благочестию. Мы смоем твои грехи. Ты снимешь с себя эту грязную одежду, и дьявол немедленно отдалится и исчезнет.
***
   В эту ночь Рут не работает. Она держится поближе к краю парка, к дороге и прохожим. Если демон вернется, она за пять секунд окажется в людном месте.
   – И когда мы увидим дьявола? – спрашивает Коротышка.
   – Я говорила тебе, он захочет, чтобы ты разделась, – говорит Ласс. Она, как обычно, цепляется за руку Бэзила, но он так набрался водки и джина, что уже непонятно, кто кого держит – он ее или она его. – Меня всю передергивает, когда думаю, что он в это время делает свободной рукой.
   Рут говорит тихо. Она сейчас чувствует себя более одинокой, чем когда-либо.
   – Отец Томас не стал мне помогать. Он хотел только сам получить удовольствие. Сказал, что это были галлюцинации. Как может церковь ничего не знать про дьявола? Как церкви может быть все равно, если я сама иду к ней?
   Ласс отпускает руку Бэзила. Это первый раз, когда Рут видит их по отдельности. Ласс смотрит на нее, и радужка ее глаз переливается зеленым, карим и золотым. Это придает ее взгляду глубину. Рут никогда еще не видела у нее такого взгляда.
   – Церковь служит только самой себе, – произносит Ласс. – Я знаю, потому что и со мной плохо обращались – и отец Томас, и другие. Он тоже как-то смывал мои грехи. – Ласс улыбается. – Он после этого неделю хромал. Но это не дьявол, а Джек-прыгун. А это совсем другое дело. Будь верна себе, Рут, и, может быть, Джек-прыгун поможет тебе, когда ты его позовешь.
   – Что, призывать дьявола? – удивляется Бэзил. – Вот это номер!
   – Но зачем мне призывать такое ужасное существо?
   – И где его искать? – спрашивает Коротышка.
   – Надо смотреть на крыши. – Бэзил указывает наверх и чуть не падает. – Говорят, Джек-прыгун может перепрыгнуть луну.
***
   Если Джек-прыгун и появлялся той ночью, он был просто тенью, всего один раз пролетевшей на фоне облаков. Сейчас четыре утра, и Рут ни на шаг не приблизилась к разгадке личности Джека-прыгуна. Воссоединившись с рукой Бэзила, Ласс тут же потеряла способность к яркому озарению, которую она продемонстрировала ранее. Влияние Бэзила как будто вытеснило ее индивидуальность. Несмотря на то что Рут настойчиво расспрашивала ее о Джеке-прыгуне, она ничего не добилась. Бэзил так пьян, что едва дышит. Коротышка забился в ближайшую дверную нишу и спит стоя, прислонившись плечом к стене.
   Рут останавливается перед воротами в парк. На востоке, позади черных верхушек деревьев, намечается рассвет. «Это или начинающийся день, или загорающееся пламя, готовое поглотить мир», – думает Рут. Она дрожит, хотя ей и не холодно. Было время, когда она замечала лишь красоту рассвета и не боялась того, что может принести день. Было время, когда демоны и чудовища появлялись только в сказках и страшных снах, которые бледнели и исчезали с первыми лучами наступающего утра.
   Но теперь он где-то недалеко, этот призрачный дьявол, пляшущий на деревьях, крышах, облаках и луне. Может быть, он смотрит на нее с холодной высоты. Может быть, он готов слететь вниз, схватить ее и унести в ад, где ее ждут неописуемые страдания. Рут лезет под юбку и чешется. У нее весь лобок в сыпи. Она вздыхает. Каждый мужчина, использовавший ее, все равно понемногу затаскивал ее туда.
***
   Сегодня день раздач, и в социальном центре на Лорд-стрит полно народу. Рут сидит и молча ждет, а Бэзил и Ласс толкаются в очереди за одеждой. Стул Рут порезан ножом, и из него вылез поролон. Он едва выдерживает ее вес – да что говорить, Рут и сама его едва выдерживает. У нее перед глазами все кружится, шея горячая. У нее температура, и она ждет, когда ей станет еще хуже.
   Над плакатом, на котором написано: «Мошенничество с пособиями по безработице бьет по всем», висит на тусклых цепях старый телевизор. Рут вглядывается в него, стараясь удержать в голове картинку. Цвета размытые и неправильные, по экрану пробегают волнообразные помехи, время от времени передача прерывается черным снегом.
   На экране какой-то тип в хорошем костюме тараторит и эффектно заканчивает фразы, рассказывая о мире, откуда Рут исключили за неуспеваемость. Ее мир – это парк, мусорный контейнер позади «Беспечного ездока», кухня в миссии. Вот, пожалуй, и все.
   Рут закрывает глаза, но телевизор продолжает работать перед ее закрытыми веками. В квадрате экрана появляется Джек-прыгун – как в комиксе про Человека-паука: ракурс комикса и акробатические трюки, которые Рут сочла бы невозможными, если бы собственными глазами не видела его прыжки и ужимки.
   Лицо Джека-прыгуна заполняет весь экран на внутренней стороне ее век. Его глаза выпучены, покрыты паутиной вен и источают желтоватую жидкость. Он наклоняет голову, его губы окаймлены пламенем. Его слова тяжело, словно катящиеся с горы булыжники, падают в голову Рут.
   – Я заберу тебя с собой, Рут, – говорит он. – Вот увидишь.
   Рут падает со стула. Она теряет сознание еще до того, как касается пола.
***
   В голове Рут медленно, словно свиток, разворачивается сумеречный мир. Контуры проявляются и исчезают; цвета меняются, как в калейдоскопе. Она оказывается в парке, но он не похож на тот парк, который она так хорошо знает. В воздухе пахнет дымом, газовые фонари шипят и освещают прогуливающихся джентри тусклым желтоватым светом.
   Рут оправляет юбки. Они чистые, шелковые на ощупь. Никто не пачкал их своим семенем. Никто не вытирал о них мочу, сопли и бог знает что еще. Ее хватают сзади за запястье, и она легко поднимается в воздух. Рут прыгает, инстинктивно подстраиваясь под гигантские шаги того, кто несет ее. Они – как два фигуриста, летящие вперед свободно и грациозно, как одно существо. Фонари, покружившись, уходят вниз. Влажный ночной ветер холодит ей лоб.
   – Это то, чего ты хочешь, Рут? – говорит Джек-прыгун.
   Рут дрожит. Под ними проплывает викторианский Ливерпуль. С каждым прыжком Джек-прыгун уносит ее все выше, дальше от сутенеров и торговцев наркотиками, от тех, кто использует и обижает ее; дальше от той Рут, какой она была, и ближе к узким викторианским улицам и более простым временам.
   – Да, – шепчет Рут и крепче прижимается к Джеку-прыгуну. – Это то, чего я хочу.
   Рут оборачивается. Дыхание Джека-прыгуна оседает огнем у него на губах, но на мгновение ей кажется, что он мог бы быть Бэзилом, или Ласс, или даже Коротышкой.
   – Ты оставишь их, чтобы оказаться здесь? – говорит Джек-прыгун.
   – Я могла бы взять их с собой.
   – Да, могла бы. Но на это нужно их согласие.
***
   Рут приходит в себя. В палате тепло и по-больничному душно. Рут старается вдохнуть полной грудью и не находит воздуха.
   – Очнулась, – говорит Коротышка. – Самое время, надо сказать. Ненавижу больницы – они вредны для здоровья.
   Бэзил и Ласс, как обычно неразделимые, резко отворачиваются от окна.
   – Ну и заставила ты нас понервничать, подруга, – говорит Бэзил. – Я уж подумал, мы тебя потеряли.
   Ласс улыбается.
   – Хорошо, что ты ошибся, – говорит она. – Видишь, вернулась девочка.
   А запах парка никуда не делся. И на губах Рут – вкус огненного дыхания Джека-прыгуна. Белый след от его ладони постепенно пропадает на запястье.
   – Где он? – говорит Рут.
   – Кто? – спрашивает Коротышка.
   – Джек-прыгун.
   В палату входит медсестра. От Коротышки пахнет, а Бэзил приканчивает свой бренди. Медсестра даже не пытается скрыть отвращение. Она машет руками:
   – Все вон, девочке нужно отдохнуть.
   Ласс кладет руку на лоб Рут. Смотрит ей прямо в глаза.
   – Я думаю, он вернется за тобой позже, – говорит она. – Когда это случится, тебе следует, ничего не боясь идти за ним. Мы все так должны делать, если хотим вернуться назад. Нас таких сейчас все больше и больше. Таким, как мы, здесь почти нечего делать.
   Рут улыбается и кивает. Она понимает. Каждый втайне тоскует по более простым временам.
   Когда Джек-прыгун возвращается, он больше не кажется Рут ужасным демоном. Теперь он ясный свет спасения. Он любовь и вера, и надежда, и все, что нужно Рут. Они вместе встают перед открытым больничным окном.
   Рут так и видит газетный заголовок: «Джек-прыгун заставил женщину совершить смертельный прыжок из окна».
   Они прыгают. Рут еще успевает послать сквозь пространство и время воздушный поцелуй Коротышке, Бэзилу и больше всего – Ласс. Может быть, она когда-нибудь снова встретится с ними – когда они тоже захотят отправиться в лучшее время, в лучшие дни. А Рут уже прогуливается по освещенным газом аллеям, а вокруг гуляют джентри. Она дома, в простых временах. Здесь она понимает, как жить, не занимаясь проституцией. У нее не чешется между ног, и садисты с ножами далеко-далеко.
   Дойдя до парковых ворот, Рут не останавливается. Она продолжает идти, медленно и спокойно. Она смотрит в небо. Там, едва различимый, мелькает силуэт Джека-прыгуна.
   – Сэр, вас совсем незаслуженно считают плохим, – шепчет Рут, обращаясь к дьявольскому пламени, пляшущему среди каминных труб.
   Секунду Рут сомневается: а точно ли она здесь? Неужели она в своем раю, а ее тело лежит мертвое под стеной больницы?
   Рут качает головой. Это не важно, вообще-то. Потому что здесь ей хорошо.
   – Долгих и высоких тебе прыжков, мистер Джек-прыгун, – говорит она. – Твори побольше чудес.
Послесловие
   Меня всегда занимала легенда о Джеке-прыгуне, или, как его еще называют, Джеке-пружинки-на-пятках. Мне нравится, что он появляется среди бела дня и все знают, какие огромные прыжки он может совершать, и все же остается неуловимым и окутанным тайной. Я попытался отразить это в своем рассказе; его появления описываются мимолетно, как будто он почти не имеет отношения к истории Рут, но в то же время все мы понимаем, что именно благодаря ему она, очевидно, обрела спасение. Я допустил некоторую вольность в трактовке легенды, предположив, что нищие друзья Рут тоже этому способствовали – получается, что Джек-прыгун действовал не один. Я живу в Ливерпуле, где Джек-прыгун появлялся много раз. Эта легенда имеет для меня особое значение еще и поэтому.

   Стивен Пири живет в английском городе Ливерпуле со своей женой Энн и маленьким сыном Джеймсом. Его произведения публиковались во многих журналах и антологиях по всему миру. В 2007-м вышел в мягкой обложке его комедийно-фэнтезийный роман «Откопать Дональда» («Digging Up Donald»), и сейчас он заканчивает родственный роман (хотя и не продолжение) «Закопать Брайана» («Burying Brian»).

Кэйтлин Кирнан
Красный как сурик

1.
   Я отставляю свою чашку – чай, не кофе – и несколько мгновений смотрю на нее, прежде чем ответить.
   – Нет, – говорю я Эбби Глэддинг. – Но ведь совершенно ясно, что те люди, жители Эксетера, которые выкопали тело Мерси Браун из могилы, те, которые вырезали ей сердце и сожгли его, – ясно, что они верили в вампиров. И именно это я изучаю – психологию истерии, психологию суеверий.
   – Это было так давно, – отвечает она и улыбается. В этой улыбке нет ожидания, даже если хорошо приглядеться. Это не улыбка хищницы. В выражении ее лица нет ничего злобного, или жаждущего, или дикого. Она просто смотрит на дождь и улыбается, как будто мои слова нравятся ей и слегка ее забавляют.
   – Да нет, – говорю я, глядя на мою исходящую паром чашку. – Не так давно, как, наверное, многим людям хочется думать. Инцидент с Мерси Браун имел место в 1892 году, а самый поздний случай охоты на вампира на северо-востоке США – из тех, что мне известны, – относится к 1898 году, а это всего лишь сто одиннадцать лет назад.
   Улыбка медлит на ее лице, она задумчиво выводит на запотевшем стекле круг, а в нем еще один.
   – Мы не так далеко ушли от деревенщины с факелами и вилами, от старого Коттона Мэзера и его клики. Об этом вы говорите?
   – Ну, не совсем, но… – И когда я замолкаю, она оборачивается ко мне, и ее сине-серые глаза холодны, словно нависшее над Ньюпортом небо. «В таких глазах можно замерзнуть до смерти», – думаю я и отпиваю еще немного чуть теплого «эрл грэя» с лимоном. Ее глаза кажутся ярче, чем они должны бы быть в приглушенном свете кофейни. Вот в них, может быть, и таится ожидание – и ты его ищешь, ты бы хотела увидеть его отблеск, разве нет?
   – Вы забрались довольно далеко от Эксетера, мисс Говард, – говорит она и подносит ко рту чашку с кофе. А я… я сижу и думаю, что с радостью поговорила бы с ней о чем-нибудь другом – о чем угодно, кроме род-айлендских вампиров, массовой истерии, туберкулеза и дипломной работы, которую я буду защищать в конце мая. Уже несколько месяцев у меня не было ничего даже отдаленно похожего на свидание, и мне не хотелось оставшиеся полчаса – или сколько мы еще проговорим – обсуждать мою профессиональную жизнь.
   – Я считаю, что обнаружила кое-что интересное, – говорю я, так как не могу придумать способа незаметно переменить тему разговора. – Случай, никем ранее не описанный, прямо здесь, в Ньюпорте.
   Она снова улыбается этой своей улыбкой, – и да, хоть я и говорю об оскверненных телах и ритуалах, призванных упокоить мертвецов в их могилах, но в мыслях у меня нечто иное. Даже студентки последнего курса, у которых скоро выпускные экзамены, время от времени испытывают влечение, а некоторые из них испытывают его к своему, а не к противоположному полу.
   – Я получила некоторые сведения от фольклориста из Брауна, – говорю я. – Возможно, здесь произошел инцидент, примерно в 1785-м. Если это подтвердится, то мы имеем дело с самым ранним случаем эксгумации тела вследствие подозрения в вампиризме во всей Новой Англии. Поэтому я здесь – чтобы найти факты. Их-то как раз почти нет. Искать вампиров – это совсем не то, что изучать, например, салемский процесс над ведьмами – там у тебя под рукой судебные протоколы, обвинительные заключения, показания свидетелей, чего только нет. А здесь ты только и делаешь, что стараешься отделить правду от вымысла, и обычно и того и другого – лишь жалкие крохи.
   Она кивает и вновь отворачивается к большому окну и дождю.
   – Зато это будет для тебя шагом в карьере. Я имею в виду, если подтвердится, что это не просто легенда.
   – Да, – отвечаю я. – Если это не просто легенда, в научном мире меня заметят.
   И вот тут, оставляя после себя озноб и головокружение, по телу проходит волна – не совсем дежавю, а что-то ближе, наверное, к отстраненности, – несколько секунд меня не отпускает ощущение, что я только слежу за этим разговором, наблюдаю за ним со стороны или вспоминаю его, но никак не участвую в нем и вообще нахожусь не здесь, не сейчас. И кофейня, и наш разговор, и дождь за окном кажутся мне гораздо менее реальными, менее вещественными, чем вчерашнее утро. «Сегодня» с легкостью превратилось во «вчера» – неизменным остался только дождь.
   Я стою одна на Боуэнской набережной и смотрю мимо голых мачт, столпившихся у пристани, на белые, остромордые парусники, скользящие по брызжущей солнечными бликами воде, – и вдалеке тает в тумане силуэт Гоат-Айленда. Я уже собираюсь развернуться и пойти вверх по улице, к Вашингтон-сквер и библиотеке, – я хочу отдохнуть от слишком ярких лотков, торгующих всякой всячиной для туристов, и окунуться в спокойный, благотворно влияющий на нервы лабиринт древних домов, крыши которых не плоские, как сейчас, а со скатами, и извилистых узких улиц. И в этот момент я вижу ее. Она стоит одна возле киоска, предлагающего морские экскурсии на тюленье лежбище – у них это называется «тюленье сафари», – и разглядывает выцветшую вывеску, черно-белые фотографии тюленей со щенячьими глазами и изображения этих кошмарных девочек с картин Маргарет Кин. На ней старое пальто бушлатового покроя и блестящие зеленые галоши, вроде бы новые, но голова непокрыта, а зонтика нет. Ее длинные черные волосы висят мокрыми тяжелыми прядями, они двумя прямыми вертикальными линиями очерчивают ее бледное лицо.
   Затем все заканчивается – странный сбой в моей психике проходит, и я снова оказываюсь внутри себя, в этом настоящем. Я снова сижу против нее в кабинке кафе, и в воздухе сильно, почти болезненно пахнет только что обжаренным и помолотым кофе.
   – Я уверена, этот город хранит много тайн, – говорит она, снова морозя меня этими своими невозможными сине-серыми глазами и улыбаясь той же безупречной улыбкой.
   – Да. Плюнь – попадешь в какую-нибудь тайну, – говорю я, и она смеется.
   – А это хоть приносило пользу? – спрашивает Эбби. – Я имею в виду выкапывание мертвых из земли, осквернение их тленных останков ради покоя и безопасности живых. Эти методы помогали?
   – Нет, – отвечаю я. – Нет, конечно. Но об этом мало кто задумывался. Под воздействием страха люди совершают странные поступки.
   Она продолжает задавать мне вопросы о вампирах колониального периода, ньюпортских городских легендах и моих исследованиях. Надо радоваться хотя бы тому, что она не задает обычных вопросов из разряда «неужели за это еще и деньги платят?» – из вежливости ли или благодаря своей проницательности – не знаю. Она рассказывает мне историю об оборотне, появившуюся в начале XIX века: как одного местного священника после совершенного им ужасного убийства заперли пожизненно в Портсмутской лечебнице для умалишенных и не повесили только потому, что люди верили в то, что он оборотень и, следовательно, не может отвечать за свои действия. Она даже рассказывает, что видела его могилу на кладбище в Миддлтауне – на безымянном надгробном камне была высечена голова волка. Я не говорю ей, что уже слышала эту историю раньше.
   Наконец я замечаю, что дождь закончился.
   – Прошу меня извинить. Мне нужно вернуться к работе, – говорю я, и она кивает и говорит, что нам нужно как-нибудь вместе по ужинать. Я соглашаюсь, но день и время мы не назначаем. В конце концов, у нее есть номер моего сотового, мы можем обсудить это позже. Она также упоминает о том, что в кинотеатре имени Джейн Пиккенс идет фильм, который она еще не видела и который, как она думает, может мне понравиться. Я ухожу, а она остается сидеть в кофейне в своем коротком пальто и зеленых галошах и заказывает еще одну чашку кофе. По дороге в библиотеку я вижу дерево, на котором сидит целая стая шумных, каркающих ворон, и почему-то это дерево наводит меня на мысли об Эбби Глэддинг.
2.
   Это было в понедельник, а вторник не приносит ничего примечательного. Я еду из Провиденса в Ньюпорт, на пути к Конаникуту пересекая восточный рукав залива Наррагансетт, а на пути к острову Акиднек и Ньюпорту – западный. Большую часть дня я провожу в Рэдвудской библиотеке на Беллевю, среди газетных вырезок и микрофишей, среди ветхих пожелтевших книг, напечатанных еще до Войны за независимость. Мне выдали специальные белые хлопковые перчатки, предназначенные для работы с архивными материалами, и я накропала несколько страниц заметок, относящихся в основном к тому, как лечили чахотку в Ньюпорте в первые два десятилетия восемнадцатого века.
   По вторникам библиотека работает допоздна, и я ухожу только в восьмом часу. Но сведения, записанные мною сегодня, нисколько не приближают меня к подтверждению гипотезы, что в 1785 году на Ньюпортском общинном кладбище было эксгумировано тело предполагаемого вампира. На пути домой – а дорога эта долгая – я стараюсь не думать о том, что она не позвонила и что, скорее всего, и не позвонит. Ужинаю консервированными равиоли с пивом. Вполглаза смотрю что-то моментально забывающееся по телевизору. Стою под горячим душем и чищу зубы. Если мне что-то и снится – хорошее ли, плохое, какое-нибудь другое, – то утром я этого не помню. День солнечный, не очень холодный, и я собираю по закоулкам собственной личности остатки оптимизма, их хватает на то, чтобы выбраться из дому и сесть в машину.
   Когда я подъезжаю к ньюпортской библиотеке, у меня уже болит голова. Подозреваю, что это начинается мигрень: в глазах как будто застряли железнодорожные костыли, и я сильно жалею, что вообще сегодня вылезла из постели. Я нахожу удобное место в читальном зале имени Родерика Терри – одно из тех темно-зеленых кожаных кресел – и, не снимая очков, пролистываю книги, которые наугад снимаю с полки справа. Романы Уильяма Кеннеди и Элии Казана – знакомые, дружелюбные книги, но когда я пытаюсь сосредоточиться на написанном, голова начинает болеть сильнее. Я возвращаю «Сделку» на место и беру книгу, которую раньше не читала, – «Тысяча журавлей» японского писателя Ясунари Кавабаты.
   Я не открываю ее, но и не ставлю обратно на полку. Она мирно лежит у меня на коленях, а я закрываю глаза и так сижу под восьмиугольным световым люком, поднимающимся над крышей библиотеки. Может, пять минут, может, больше; я слышу приглушенные шаги, кашель старика, сирену проезжающей мимо полицейской машины, шепот библиотекарши за стойкой – чуть более громкий, чем обычно. Или это мигрень усиливает ее голос, а на самом деле он звучит как всегда. И вообще, все эти незаметные, привычные звуки кажутся громче – наверное, это из-за библиотечной тишины.
   Я открываю глаза, и мне приходится несколько раз мигнуть, чтобы комната обрела резкость. Поэтому я не сразу замечаю женщину, которая стоит за окном, на улице, и смотрит на меня. Или просто заглядывает внутрь, а я оказалась на линии ее взгляда. Может, она не смотрит ни на что конкретно или разглядывает бронзовую статую Фидиппида на деревянном пьедестале. Может, она ищет кого-нибудь, но уж никак не меня. Окно – в другом конце зала, далеко, футах в сорока от меня. Но, даже находясь на таком расстоянии, я почти уверена, что это бледное лицо и эти прямые длинные волосы принадлежат Эбби Глэддинг. Я поднимаю руку для неуверенного приветствия, но если она меня и видит, то никак не показывает этого. Просто стоит, не шевелясь, и смотрит.
   Я встаю с кресла, и «Тысяча журавлей» слетает с моих коленей; от звука упавшей на пол книги несколько человек отрываются от журналов и смотрят на меня. Я жестом прошу прощения – жест состоит из пожимания плечами и робкой, глуповатой гримасы, – и они качают головами, практически синхронно, и снова углубляются в чтение. Когда я снова смотрю на окно, темноволосой женщины там больше нет. Вдруг моя головная боль усиливается (наверное, из-за того, что я слишком резко поднялась на ноги), и я ощущаю неожиданный, вызывающий тошноту прилив адреналина. Нет, даже не только это. Это самый настоящий страх. Сердце колотится, во рту пересыхает. Всякое желание выйти на улицу и проверить, не Эбби ли это действительно заглядывала в окно, немедленно исчезает, и я опять сажусь в кресло. «Если это Эбби, – думаю я, – то она зайдет внутрь».
   Поэтому я жду, и – очень медленно – пульс возвращается к своему нормальному ритму, но адреналин оставляет после себя напряжение, а боль в глазах не стихает. Я подбираю с пола книгу Ясунари Кавабаты и ставлю ее обратно на полку. Думаю о том, чтобы пойти в туалет – он находится недалеко от абонементного стола, – но часть меня все еще боится чего-то, и это, кажется, именно та часть, которая управляет движениями ног. Я остаюсь на месте и жду, когда женщина, глядевшая в окно, зайдет в читальный зал имени Родерика Терри. Я жду, что это окажется Эбби, что ее зеленые галоши будут скрипеть на паркетном полу. Она скажет, что сперва хотела позвонить, но затем подумала, что я наверняка в библиотеке и мой телефон, естественно, отключен. Она скажет что-нибудь про погоду и спросит, когда на этой неделе я буду свободна и мы сможем вместе сходить в кино и поужинать. Я расскажу ей про мигрень, и конечно же она предложит мне выпить экседрин или тиленол. Наше перешептывание кому-нибудь помешает, и он на нас шикнет. Потом мы над этим посмеемся.
   Но Эбби не появляется, и я еще некоторое время сижу, глядя через просторный зал на окно, на дерево за окном, на дома на другой стороне аккуратной и чистой Рэдвуд-стрит. По средам библиотека открыта до восьми, но я уезжаю сразу же, как только чувствую в себе достаточно сил добраться до Провиденса.
3.
   Четверг, и я сижу в том же зеленом кресле в читальном зале имени Родерика Терри. Еще только 11:26 утра, а я уже понимаю, что сегодняшний день потерян. Лишних дней, которые можно потратить впустую, у меня нет, но я уже знаю, что работа, которую я должна сделать сегодня, не продвинется ни на шаг. Этой ночью я очень плохо спала, и теперь не могу сосредоточиться. Думать почти невозможно – в голову лезут воспоминания о ночных кошмарах, о лице Эбби Глэддинг за окном – ее синие глаза, ее черные волосы. И да, я окончательно уверилась, что это ее лицо я видела и что она смотрела именно на меня.
   Она так и не позвонила (а ее номера я не взяла, подумав, что оставленного мной номера достаточно). Час назад я обошла прилегающие к набережной улицы Ньюпорта, надеясь встретить ее, – безуспешно. Некоторое время постояла возле киоска с «тюленьим сафари», ожидая, против всякой логики, что она появится именно здесь. Выкурила сигарету и, ежась от холода, глядела на горизонт залива, слушала шум автомобилей, и дыхание ветра, и крики серых чаек. За мгновение до того, как я смирилась с поражением и направилась обратно в библиотеку, я заметила возле киоска собачьи следы – там среди асфальта было пятно влажной земли. Я подумала, что они уж очень большие, и не могла не вспомнить наш с Эбби разговор в кафе и ее историю об оборотне-священнике, похороненном в Миддлтауне. Но ведь многие люди в Ньюпорте держат больших собак, и они выгуливают их на набережной.
   Я сижу в зеленом кожаном кресле, и на коленях у меня лежит большая картонная папка с фотокопиями и компьютерными распечатками. Я понемногу проглядываю их, притворяясь, что это работа. Естественно, это не работа. В папке нет ничего, что я не прочитала бы по пять – десять раз, ничего, что не цитировалось бы другими учеными, изучающими фольклор о вампирах Новой Англии. Сверху «„Вампиры“ Род-Айленда» из журнала «Янки», октябрь 1970-го. Дальше идет «Они сожгли ее сердце… Была ли Мерси Браун вампиром?» из «Наррагансетт таймс», 25 октября 1979-го; и из «Провиденс сандэй джорнал»: «Слышали ли они вампирский шепот?» – также октябрь 1979-го. Многие такие статьи выходили в октябре – убедительное свидетельство того, как журналисты относились к вампирской теме, – они рассматривали ее лишь как удобный скелет, который можно доставать из шкафа каждый Хеллоуин, смахивать с него пыль и выставлять напоказ.
   У Салема есть ведьмы. У Сонной Лощины – гессенский безголовый наемник. А у Род-Айленда есть чахоточные, охочие до людской крови фантомы – Мерси Браун, Сара Тиллингаст, Нелли Вогн, Рут Эллен Роуз и все остальные. После статьи из «Провиденс сандэй джорнал» я беру черно-белую фотографию, сделанную мной несколько лет назад, – оскверненный надгробный камень Нелли Вогн со знаменитой надписью: «Я жду тебя и слежу за тобой». Я секунду-другую смотрю на фотографию и откладываю ее в сторону. Под ней копия еще одной октябрьской статьи, «Когда воет ветер и стонет дерево», также из «Провиденс сандэй джорнал». Закрываю папку и стараюсь не смотреть в то окно.
   Это просто окно, и за ним только деревья, дома и небо.
   Я снова открываю папку и нахожу значительно более старую статью, «Анимистический вампир в Новой Англии», из журнала «Американский антрополог», напечатанную в 1896 году, спустя всего лишь четыре года после инцидента с Мерси Браун. Читаю ее молча, про себя, но замечаю, что губы непроизвольно двигаются:
   «В Новой Англии суеверия, связанные с вампиризмом, никогда не имели собственного названия. Бытует убеждение, что чахотка является не физической болезнью, а духовной, вызываемой одержимостью либо влиянием злых духов; люди верят, что наличие крови в сердце умершего от чахотки родственника является доказательством того, что его тело находится под воздействием некой потусторонней силы, которая не позволяет ему упокоиться и заставляет пить кровь живых людей, чтобы предотвратить его окончательный распад».
   Я снова закрываю папку и убираю ее в сумку. Затем встаю и иду через широкий читальный зал к тому утопленному в нише окну, в котором я видела – или мне только показалось, что я видела, – смотрящую на меня Эбби Глэддинг. Здесь стоит мраморный бюст Цицерона, и я несколько минут гляжу на голые деревья и бурую траву, на тротуар и проезжую часть за ним, – и вдруг замечаю рисунок на стекле, всего в нескольких дюймах от моего лица. Совсем недавно, когда стекло было мокрым, кто-то пальцем нарисовал на нем круг, а внутри него – еще один. Стекло высохло, а прозрачный рисунок остался. И я вспоминаю, как в понедельник, в кофейне, когда мы беседовали и смотрели на дождь, Эбби Глэддинг начертила точно такой же символ (если слово «символ» здесь уместно) на запотевшем стекле.
   Я прижимаю ладонь к стеклу, и оно оказывается гораздо холоднее, чем я ожидала.
   Во сне я стояла перед другим окном, в конце длинного коридора, и смотрела на Северное кладбище. Я открыла окно в надежде, что воздух снаружи будет свежее, чем застоявшийся воздух в коридоре. Так оно и было, и мне показалось, что я чувствую запах клевера и земляники. И еще я услышала музыку. Там была Эбби, она стояла под деревом и играла на скрипке. Музыка была очень красивой, хотя и очень грустной, и совершенно мне незнакомой. Она медленно водила смычком по струнам, и я поняла, что вся эта ночь каким-то образом зависела от музыки. Над кладбищем плыли облака, и аккорды, которые она извлекала из инструмента, изменяли форму этих облаков и определяли скорость их движения. Вверху висела раздутая луна и светила нездоровым желтым светом, а все небо извивалось, словно на картинах Ван Гога. Я удивилась, почему она не рассказала мне, что умеет играть на скрипке.
   Позади меня что-то упало, стукнувшись об пол, и я обернулась. Но за спиной был только длинный коридор, исчезающий в абсолютной темноте, – по-видимому, оттуда я пришла. Когда я опять повернулась к окну и кладбищу, музыка уже стихла, а Эбби исчезла. На ее месте, под деревом, теперь сидела большая собака, – по крайней мере, издалека это существо можно было принять за большую собаку, – а вокруг нее ряд за рядом косо поднимались из земли могильные камни: угольно-черный сланец, белый мрамор, красноватый песчаник, добытый где-нибудь в Массачусетсе или Коннектикуте. Я подумала, что эти шатающиеся надгробия напоминают отряд пьяных солдат, выстроившихся для сражения, которое они проиграют.
   Я никогда не любила записывать свои сны.
   Позднее утро четверга, почти середина дня, и я отнимаю руку от холодного стекла. Вечером мне надо быть в Провиденсе – я читаю там лекцию, – и я собираю свои вещи и ухожу из Рэдвудской библиотеки. По дороге в город я прилагаю все силы, чтобы не думать о кошмаре, все силы, чтобы не размышлять о том, что же за существо я видела под деревом, после того как затихла музыка и Эбби Глэддинг исчезла. Но всех сил недостаточно.
4.
   Лекция проходит хорошо – лучше, чем я ожидала, и, если подумать, лучше, чем она этого заслуживает. «Мерси Браун как источник вдохновения для „Дракулы“ Брэма Стокера» в Род-айлендском историческом обществе. И каким-то образом мне удается даже не выставить себя дурой, отвечая на вопросы слушателей. Очень помогает, что я раньше уже отвечала на эти же самые вопросы. К примеру:
   – Если я правильно вас понял, вы также проводите определенные параллели между инцидентом с Мерси Браун и «Кармиллой» Шеридана Ле Фаню?
   – Некоторое сходство, конечно, есть, но, насколько я знаю, никому не удалось убедительно доказать, что Ле Фаню было известно об этих событиях, и, кроме того, «Кармилла» вышла в свет на двадцать лет раньше, чем была произведена эксгумация тела Мерси Браун.
   – Но все же он мог знать о более ранних случаях.
   – Естественно, он мог знать о более ранних случаях. Но мы не располагаем никакими доказательствами этого.
   Но все это время мои мысли витали совсем в другом месте – на другом берегу залива, в Ньюпорте, в той кофейне на Темз-стрит, и в Рэдвудской библиотеке, и в коридоре из сна, откуда я смотрела на Северное кладбище, каким его представило мне мое подсознание. Женщина, играющая на скрипке под деревом. Женщина, с которой я разговаривала лишь однажды, но о которой не могу перестать думать.
   «Бытует убеждение, что чахотка является не физической болезнью, а духовной, вызываемой одержимостью либо влиянием злых духов…»
   После лекции, после вопросов, после пожимания именитых и влиятельных рук, когда я наконец могу улизнуть, не боясь показаться невежливой, я прогуливаюсь часок по Колледж-хилл. Стоит холодный, ясный вечер, и я иду на запад по Беневолент-стрит до Бенефит-стрит, а затем поворачиваю на север. Есть какой-то покой в неровных, чувствительных для стопы камнях мостовой, в голых ветвях деревьев, в мягко светящихся окнах. Останавливаюсь на гранитных ступенях, ведущих к парадной двери здания, которое историки называют «домом Стивена Харриса», – построен в 1764-м. Сто шестьдесят лет спустя Говард Филлипс Лавкрафт назвал его «домом Бэббитта», использовав в качестве места действия в рассказе, посвященном оборотничеству и вампиризму. Я хорошо знаю это большое желтое строение, – и столь же хорошо знаю четыре таблички с выведенными вручную надписями, прибитые к воротам, – все четыре на французском. С тротуара, при электрическом свете ближайшего уличного фонаря, я могу различить только верхнюю половину третьей таблички – остальные теряются в сумраке. «Oubliez le chien». Забудь о собаке.
   Я иду дальше, направляясь теперь домой, в мою маленькую, тесную от всякой всячины квартирку, которая отсюда всего в паре кварталов к востоку – на Проспект-стрит. Переулки, по которым лежит мой путь, известны своими крутыми горками, а я сейчас не в лучшей форме. Не успела я пройти и двадцати пяти ярдов, как у меня закололо в боку. Я прислоняюсь к каменной стене и пытаюсь отдышаться, проклиная привычку к сигаретам и отсутствие привычки к регулярным физическим упражнениям. От ледяного воздуха ноют носовые пазухи и зубы. Горло горит, как от виски.
   И вот тут я уголком глаза замечаю какое-то движение – просто какое-то темное пятно. Впечатление, что какая-то тень, что-то большое и темное, быстро пересекла улицу. Не больше чем в десяти футах от меня, но ниже, ближе к Бенефит-стрит, откуда я пришла. Я оборачиваюсь поглядеть, но ее уже нет, – и я начинаю сомневаться, что вообще что-либо видела. Ну, может, это была бродячая собака.
   Некоторое время я вглядываюсь в темноту и в желто-оранжевый, натриевый разлив света уличных фонарей, по которому эта тень проскользнула, прежде чем исчезнуть. Впору посмеяться над собой, потому что я чувствую, как руки покрылись мурашками, а короткие, тонкие волосы на шее – ближе к затылку – встали дыбом. Никогда бы не подумала, что однажды окажусь действующим лицом типичной сцены фильма ужасов. Не могу не вспомнить фильм «Люди-кошки» Вэла Льютона, тот эпизод, где Джейн Рэндольф бежит мимо Центрального парка, а ее преследует одержимая местью Симона Симон; Джейн спасется в последний момент благодаря счастливому прибытию городского автобуса. Но я знаю, что ради моего спасения никакой автобус не придет, и, что более важно, я очень хорошо знаю, что в темноте сегодняшнего вечера таится только то, что поместило туда мое разыгравшееся воображение. Я отворачиваюсь от фонаря и иду дальше вверх по холму. И мне не надо притворяться, что я не слышу шаги за спиной или стук когтей по бетону… потому что я действительно ничего этого не слышу. Быстрая тень, темное, размытое пятно, захваченное периферическим зрением, – это всего лишь мгновенная ошибка восприятия, не более чем проделка моего утомленного, беспокойного ума, заполненного обрывками не слишком жизнеутверждающей лекции и фразами из бесед с коллегами о вампирах.
   Oubliez le chien.
   Пятнадцать минут спустя я запираю за собой входную дверь моей квартиры. Завариваю ромашковый чай и пью его, стоя у кухонного стола. В одиннадцатом часу я уже в постели. К этому времени мне удается окончательно отделаться от последних мыслей о том, что же я все-таки видела – или не видела, – переходя Дженкес-стрит.
5.
   – Откройте глаза, мисс Говард, – говорит Эбби Глэддинг, и я подчиняюсь. Она ни в коем случае не приказывает мне открыть глаза, совершенно ясно, что тут у меня есть выбор. Но есть что-то такое в ее голосе, в ее интонации, в размеренном ритме, с каким сказана эта фраза, что держать глаза закрытыми положительно невозможно. Еще темно, но вряд ли рассвет заставит себя ждать, и я лежу в своей постели. Не могу точно сказать, бодрствую я или сплю, или, может быть, нахожусь в каком-то пороговом состоянии, не являющемся ни сном, ни явью. Я сразу ощущаю невидимый вес, тяжело давящий мне на грудь; мне трудно дышать.
   – Я ведь обещала, что мы с вами еще увидимся, – говорит она, и я с большим трудом поворачиваю голову на звук ее голоса, зарываясь щекой в подушку. Теперь я понимаю, что полностью обездвижена, возможно, той же силой, что давит мне на грудь. Я стараюсь разглядеть, что это, но вижу только столик возле кровати, электронные часы и пепельницу, книжный шкаф с прогибающимися от слишком большого количества книг полками и ситцевые обои в цветочек, которые уже были в квартире, когда я в нее въехала. Если бы я могла двигать руками, то включила бы лампу. Если бы я могла, я бы приподнялась на постели и, может быть, стала бы снова дышать нормально.
   И затем мне кажется, что она поет, хотя в ее песне нет слов. Да они оказываются и не нужны – одних тембра, гармонии и мелодии достаточно, чтобы развеять в пространстве вещественные предметы, составляющие мою спальню, смахнуть в черный ящик обыденное «здесь и сейчас», которое, подобно плотной завесе, скрывало то, что я должна увидеть. Когда распадаются и исчезают книжный шкаф и столик, я понимаю, что ее песня снова затягивает меня в сон, хотя я, кажется, уже почти проснулась, когда она сказала мне открыть глаза. У меня нет возможности обдумать эти очевидные противоречия, и я не могу отвернуться и не смотреть на то, что она хочет мне показать.
   «Тебе нечего бояться, – думаю я. – Здесь не страшнее, чем в любом плохом сне». Но эта мысль меня совсем не убеждает. Она кажется еще менее реальной, чем растворяющиеся обои и книжные полки.
   И вот я смотрю на заросший травой берег покрытого туманом пруда или болота. Свет рассеянный и мутный, и не понятно, то ли это послезакатные или предрассветные сумерки, то ли очень пасмурный день. Над водой – абсолютно гладкой, без морщинки, цвета полированного малахита – плачут большие деревья. Затаившись среди мха и камыша, папоротника и скунсовой капусты, квакают лягушки, а птичий щебет теперь составляет контрапункт голосу Эбби. Она стоит по колено в зеленой воде, и сейчас я вижу, что она не поет. Музыка исходит от скрипки, которую она прижимает к плечу, от смычка и струн и движения ее левой руки по грифу инструмента. Эбби стоит ко мне спиной, но мне не обязательно видеть ее лицо – я и так знаю, что это она. Ее черные волосы доходят до бедер. Только теперь я понимаю, что на ней нет никакой одежды.
   Она вдруг перестает играть и опускает руки вдоль тела – скрипка в левой, смычок в правой. Кончик смычка разрывает поверхность воды, от него бегут концентрические круги.
   – Я надеваю на себя власяницу, чтобы обманывать, – говорит она, и сразу все птицы и лягушки замолкают. – Но вы ведь умная девушка. Вряд ли моя наружность может вас обмануть.
   Ни одного слова не слетает с моих непослушных, сонных губ, но она все равно слышит меня, слышит мой беззвучный ответ – и поворачивается ко мне. Глаза у нее золотые, а не сине-серые. И в сумеречном свете они на мгновение вспыхивают ярким, флуоресцирующим желтым. Она улыбается, показывая острые, как стальные лезвия, зубы, и цитирует Евангелие от Матфея.
   – …А внутри суть волки хищные, – говорит она, но без зла или угрозы в голосе. – Вы видели все, что хотели увидеть, и, наверное, даже больше. – Сказав это, она снова отворачивается и смотрит на туман, окутывающий широкий зеленый пруд. И я тоже смотрю, не в силах ни отвести, ни закрыть глаза. Она выпускает из рук скрипку и смычок; они падают в воду с тихим всплеском. Смычок идет на дно, а скрипка остается плавать на поверхности. И вдруг Эбби встает на четвереньки и прыгает в пруд, а ее волосы начинают по-змеиному извиваться.
   И вот я уже не сплю; я плохо понимаю, где я, грудь горит, как будто я тонула и меня только что вытащили на сухой и безопасный берег. И обои опять всего лишь выцветший ситец, а книжный шкаф – всего лишь книжный шкаф. Часы, лампа и пепельница – все на столике у кровати, на положенных местах.
   Простыня вся мокрая от пота, меня бьет озноб. Я сажусь на постели, прислонившись спиной к изголовью, и мой взгляд сам собой притягивается к окну, – а живу я, кстати сказать, на втором этаже. Солнце еще не взошло, но снаружи все же немного светлее, чем в спальне. И в течение какой-то доли секунды я вижу голову и плечи молодой женщины, четко различимые на фоне фальшивого рассвета. Я также вижу волчью морду и настороженные уши, и это золотое свечение, следящее за мной. Затем она исчезла. Но теперь я точно знаю, что я ищу, – я видела это раньше, давно, еще за несколько лет до того, как впервые встретила Эбби Глэддинг, мокнущую под дождем без зонта.
6.
   В пятницу утром я еду в Ньюпорт. Мне требуется совсем немного времени, чтобы найти то, что я ищу. Оно находится чуть к югу от забора из проволочной сетки, отделяющего Северное кладбище от более старых Общинного кладбища и Исландского погоста. Я сворачиваю с Уорнер-стрит на разбитую грунтовую дорогу, вьющуюся между неровными рядами надгробных камней. Нахожу место, где можно съехать на обочину и оставить машину. На деревьях только начали набухать почки, и их голые ветви резко выделяются на фоне неба – голубого, белого, такого ясного, что при взгляде на него болят глаза. Трава почти везде еще прошлогодняя, бурая от долгих месяцев снега и холода, но кое-где все же виднеются пятна нежной муравы.
   На этом кладбище начали хоронить в 1640-м или около того. Здесь лежат три губернатора колониальной эпохи (один из них – делегат в Континентальный конгресс), а также один основатель род-айлендской франкмасонской ложи, один подписант Декларации независимости, несколько генералов времен Гражданской войны, немало смотрителей маяков и многие сотни негров-рабов, вывезенных из Гамбии и Сьерра-Леоне, Золотого Берега и Берега Слоновой Кости во времена расцвета работорговли, китобойного промысла и торговли ромом. На могиле Эбби Глэддинг стоит пострадавший от времени сланцевый камень, весь заросший лишайником. Но, несмотря на его возраст, неглубоко вырезанную надпись все еще можно разобрать:
   ЗДЕСЬ ПОКОИТСЯ ТЕЛО
   ЭББИ МЭРИ ГЛЭДДИНГ
   ДОЧЕРИ СОЛОМОНА ГЛЭДДИНГА ЭСКВАЙРА
   И МЭРИ СУПРУГИ ЕГО
   ПОКИНУВШЕЙ ЭТОТ МИР ВО 2-Й ДЕНЬ
   СЕНТЯБРЯ 1785 ГОДА В ВОЗРАСТЕ 22 ЛЕТ
   ОНА УТОНУЛА И ОПОЧИЛА И СПИТ
   ЗАХ 13:4 И НЕ БУДУТ НАДЕВАТЬ НА СЕБЯ
   ВЛАСЯНИЦЫ ЧТОБЫ ОБМАНЫВАТЬ
   А вверху надписи, на обычном месте Адамовой головы, вырезано изображение скрипки. Я сажусь на сухую, мертвую траву напротив надгробия. Не знаю, сколько времени я так просидела, – меня возвращает к действительности воронье карканье. Я оглядываюсь. За моей спиной, по направлению к Фэйрвелл-стрит, стоит дерево, все усыпанное крупными черными птицами. Они неодобрительно смотрят на меня, и я воспринимаю это как знак, что мне пора уходить. Мне пора в библиотеку, потому что ответы на последние неясности этой загадки ожидают меня там. Я найду их в старом журнале, или газетной вырезке, или в ветхой церковной книге. Я только знаю, что обязательно найду их, потому что теперь я приблизительно представляю, что произошло двести с лишним лет назад. Однако я покидаю могилу Эбби Глэддинг с неожиданной для меня неохотой. Я не чувствую ни страха, ни потрясения, ни упрямого неверия в эту невозможную историю. Какая-то часть меня отмечает эту странность – то, что я не боюсь. Я оставляю ее одну в ее тесной домовине, охраняемой каркучим вороньем, и иду к машине. Пятнадцать минут спустя я уже в Рэдвудской библиотеке, делаю запрос на все материалы, в которых фигурирует имя Соломона Глэддинга и его дочери Эбби.
   – Как вы себя чувствуете? – говорит библиотекарша, и я спрашиваю себя, что же отпечаталось на моем лице или в глазах, что она сочла нужным задать такой вопрос. – Вам нехорошо?
   – Да нет, ничего такого, – отвечаю я. – Просто поздно легла вчера, не очень хорошо выспалась. Да и, по правде сказать, немного перебрала с выпивкой.
   Библиотекарша с пониманием кивает, и я улыбаюсь.
   – Хорошо. Я посмотрю, что у нас есть, – говорит она и отправляется на поиски, результатом которых становится короткая статья, появившаяся в «Ньюпортском вестнике» в начале ноября 1785 года – всего через два месяца после смерти Эбби Глэддинг. Начинается она так: «Мы получили необычное донесение, в котором сообщается, что в ночь на 3-е ноября, то есть в прошедший четверг, из могилы и гроба было извлечено тело умершей и похороненной молодой женщины. Эксгумация была предпринята по воле отца усопшей, что делает данное происшествие, и так вызывающее недоумение, еще более непонятным». Далее следует описание ритуала, который известен каждому человеку, знакомому с произошедшим в 1892 году инцидентом с Мерси Браун из Эксетера, или с гораздо более ранней эксгумацией Нэнси Янг (лето 1827-го), или с любым другим случаем «обезвреживания» вампира в Новой Англии.
   В сентябре 1785-го местный рыбак обнаружил труп Эбби Глэддинг в Ньюпортской гавани. Было решено, что она утонула. Ее тело было уже сильно тронуто разложением, и я подумала, что, скорее всего, дата на могильном камне – это тот день, когда было найдено тело, а не тот, когда она утонула. По городу расползлись слухи, что дочь Соломона Глэддинга, местного торговца, наложила на себя руки. Молва описывала ее как «особу нрава своеобразного и меланхолического»; незадолго до того она отклонила предложение руки и сердца, исходившее от старшего сына еще одного ньюпортского торговца, Эбенезера Баррилла. Еще поговаривали, – уже гораздо тише и опасливее, – что Эбби занималась колдовством, для чего удалялась в близлежащий к Ньюпорту лес; что в чащобе она играла на скрипке (подаренной ей матерью) и тем самым «призывала лютых волков и других бесов, и те исполняли всякое ее приказание».
   

комментариев нет  

Отпишись
Ваш лимит — 2000 букв

Включите отображение картинок в браузере  →