Интеллектуальные развлечения. Интересные иллюзии, логические игры и загадки.

Добро пожаловать В МИР ЗАГАДОК, ОПТИЧЕСКИХ
ИЛЛЮЗИЙ И ИНТЕЛЛЕКТУАЛЬНЫХ РАЗВЛЕЧЕНИЙ
Стоит ли доверять всему, что вы видите? Можно ли увидеть то, что никто не видел? Правда ли, что неподвижные предметы могут двигаться? Почему взрослые и дети видят один и тот же предмет по разному? На этом сайте вы найдете ответы на эти и многие другие вопросы.

Log-in.ru© - мир необычных и интеллектуальных развлечений. Интересные оптические иллюзии, обманы зрения, логические флеш-игры.

Привет! Хочешь стать одним из нас? Определись…    
Если ты уже один из нас, то вход тут.

 

 

Амнезия?   Я новичок 
Это факт...

Интересно

У австрийцев принято считать, что Гитлер был на самом деле немцем, а Людвиг ван Бетховен (1770–1827) – австрийцем.

Еще   [X]

 0 

Поляна №4 (10), ноябрь 2014 (Коллектив авторов)

Жить не значит столько-то лет есть и пить, биться из чинов и денег, а в свободное время бить хлопушкою мух, зевать и играть в карты… Жить значит – чувствовать и мыслить, страдать и блаженствовать… Живой человек носит в своем духе, в своем сердце, в своей крови жизнь общества: он болеет его недугами, жучится его страданиями, цветет его здоровьем, блаженствует его счастием, вне своих собственных, своих личных обстоятельств.

Год издания: 2014

Цена: 25 руб.



С книгой «Поляна №4 (10), ноябрь 2014» также читают:

Предпросмотр книги «Поляна №4 (10), ноябрь 2014»

Поляна №4 (10), ноябрь 2014

   Жить не значит столько-то лет есть и пить, биться из чинов и денег, а в свободное время бить хлопушкою мух, зевать и играть в карты… Жить значит – чувствовать и мыслить, страдать и блаженствовать… Живой человек носит в своем духе, в своем сердце, в своей крови жизнь общества: он болеет его недугами, жучится его страданиями, цветет его здоровьем, блаженствует его счастием, вне своих собственных, своих личных обстоятельств.
   В. Белинский


Поляна № 4 (10), ноябрь 2014. Независимый литературно-художественный журнал

   Издается с августа 2012 года
   ноябрь № 4 (10) 2014

   Главный редактор
   Олег СОЛДАТОВ, olegs@rusedit.com
   Редакционная коллегия
   Александр ГРИНЧЕНКО, Андрей КОЗЛОВ, Нана ЧАТЫНЯН
   Редакционный совет
   Борис ИЛЮХИН, Татьяна КАЙСАРОВА, Сергей МАГОМЕТ, Михаил САДОВСКИЙ, Игорь ХАРИЧЕВ

Михаил Лермонтов 

Молитва

В минуту жизни трудную
Теснится ль в сердце грусть,
Одну молитву чудную
Твержу я наизусть.

Есть сила благодатная
В созвучьи слов живых,
И дышит непонятная,
Святая прелесть в них.

С души как бремя скатится,
Сомненье далеко —
И верится, и плачется,
И так легко, легко…

Ирина Ивкина
Рассказы

Классовая ненависть

   Раньше ему казалось, что он любил пиво «Охота», русскую водку и вареную колбасу так же искренне, как Брехта с Платоновым. Это было раньше, когда бутылки с красивыми этикетками и французские паштеты стояли на полках магазинов, в которые и заходить-то было неловко. Во-первых, из-за охранника в чистенькой форме и с таким взглядом, словно он намеревался содрать с тебя луковую шелуху. Но главное препятствие таилось в запахах, вырывающихся их отъезжающих дверей. Если не удавалось вовремя перейти на другую сторону улицы и приходилось шагать мимо снующих туда-сюда дверей, запахи тянулись вслед нагруженным тележкам, которые катились к рассевшимся прямо на тротуаре джипам и раздражали похлеще расплодившихся графоманов. Степан Алексеевич проскакивал мимо, стараясь не фокусироваться на движущихся предметах и витающих им вслед ароматах, и с тоской думал о новом соседе.
   Витек все делал с размахом. Купил сразу две квартиры на их лестничной площадке и нещадно пылил и громыхал с ремонтом больше полугода, подстегивая рабочих отборным матом и угрозами то закатать в бетон, то частями спустить в видавшую виды петровскую канализацию, не поддающуюся улучшениям в отдельно взятой квартире. Хамом он не был, сразу, как оформил собственность, обошел соседей с подношениями и невнятными извинениями за грядущие неудобства. Так и являлся каждый месяц с пакетами, подмигивал – мол, немного осталось, уже отделочные работы начали.
   С этих пакетов все и началось. Первый раз Степан Алексеевич с удивлением достал узкую картонную коробку с таинственной Метаксой и быстро открутив крышку, брезгливо принюхался. Продуктовый набор состоял из итальянской салями, полукилограммовой банки красной икры и баночки с каперсами, твердыми зелеными катышками, на вкус оказавшимися то ли прокисшим, то ли протухшим несъедобным дерьмом. Он для верности лизнул Метаксы, но не доверяя ни запаху, ни вкусу, метнулся вниз в продуктовый за поллитровкой и батоном. Утром блевал икрой и с удивлением смотрел на пустую бутылку из-под заграничного напитка, закатившуюся за унитаз. Оклемался быстро, но соседа невзлюбил. Зато салями сразу пришлась по сердцу, впрочем и против икры он ничего не имел – мягонько вышла, ненатужно.
   Ежемесячные подношения Витька не отличались особым разнообразием, разве что иногда Степан Алексеевич с удивлением и даже обидой обнаруживал в пакете то банку простецкой сайры, то листья салата, уже кем-то вымытые и запечатанные в блядский шуршащий пакетик. Примирялся с действительностью только благодаря лежащим рядом икорке, куску красной рыбы и обязательной бутылки чего-нибудь заморского. Он уже знал вкус Курвуазье, грушевой граппы и немецкого пива, название которого так и не смог запомнить. Но подарки слишком быстро кончались, хотя Степан Алексеевич и старался растянуть на подольше, икру банками больше не жрал, и выставлял заходящим изредка приятелям привычную картошку в мундире и, как баловство, селедку с лучком под беленькую.
   Чем ближе подходил срок окончания ремонта, тем больше Степан Алексеевич раздражался на соседа. Витек же, наоборот, норовил подольше задержаться у филолога. Рассматривал корешки книг, стоящих неровными колоннами по всей комнате, задавал каверзные вопросы. Степан Алексеевич с трудом выносил эти дружеские набеги и непроизвольно поправлял соседа в произношении. Витек не обижался и доверительно просил исправлять все ошибки – недоучился, некогда было. Филолог терпел и надеялся на бутылку виски, которую приглядел в супермаркете. Да, начал захаживать в буржуйские магазины, чтобы изучить ассортимент, знать, так сказать, врага в лицо.
   Новоселье длилось двое суток, но соседи не роптали, заблаговременно получив хорошие отступные в виде усиленного продуктового набора и ударной дозы алкоголя. На третьи сутки Витек поскребся в дверь и предложил выпить вместе. Степан Алексеевич совершенно не был расположен к такому повороту, он как раз мучительно размышлял о судьбе народа и пытался впихнуть эти мысли в зарифмованный столбик. Витек протянул руку с бутылкой виски. Гад, – подумал Степан Алексеевич, – жадная гнида, берег для себя, а когда прижало… Но додумать не успел, Витек уже запросто расположился на продавленном диване, отпихнув в сторону серые простыни и оглядывался в поисках стаканов. Степан Алексеевич быстро сгонял на кухню за посудой и заискивающе посетовал на отсутствие закуски. Витек отмахнулся, совершенно игнорируя голодные глаза филолога и, не дожидаясь его, маханул сразу полстакана. Степан Алексеевич присел на табуретку и скучно посмотрел в окно. А Витька вдруг сорвало, словно пусковую пружину.
   Без предисловий, как закадычному другу, начал выкладывать все проблемы. Пустые, не стоящие ничего терзания здоровенного мужика из-за подозрений в измене жены. Сомнений в отцовстве. Витек вдруг заплакал и Степан Алексеевич неожиданно испытал жуткое наслаждение, он ликовал, видя унижение соседа, его слабость. Стал поддакивать и подливать, подливать и кивать, вынуждая к большему откровению, пока Витек вдруг не решился на главное признание. Степан Алексеевич внутренне собрался, готовый услышать что-нибудь небывалое, например, об убийстве трех, а лучше пяти человек, и обязательно с подробностями и слезами раскаяния. Витек торжественно снизил голос и объявил, что пишет стихи. Степан Алексеевич аж побелел, вскочил, опрокинув шаткую табуретку, и визгливо закричал: «Не сметь!».
   Витек опешил. Филолог, захлебываясь от возмущения, продолжал вопить о том, что каждая безграмотная вошь мнит себя писателем, лезет грязными сапогами в поэзию, не задумываясь, что даже прототипом героя быть не может. Не может по определению, потому что не люди, пятизвездочные герои никому не интересны со своими вонючими страстишками. Если он возомнил себя его другом – это утопия, иллюзия, бред. Никогда, никогда он не опустится до дружбы с такими, как Витек, пусть сначала грамоте обучится, манерам, а потом, потом… Витек по-тихому встал и двинулся к выходу. Степан Алексеевич продолжал в возмущении метаться от подоконника к двери, потом налил остатки виски в стакан и, успокаиваясь, медленно, вдумчиво выпил. В комнату вошел Витек, поставил на пол рядом с диваном новую бутылку виски, полную тарелку еще шипящих маслом домашних котлеток и молча вышел.

Макуни

   Декабрь шумел игрушечными штормами, срывал пальмовые ветки и стелил их вдоль тротуаров. Городу необходимо продышаться перед очередным сезоном, совершить очистительные процедуры, чтобы подготовиться к варварской экспансии туристов. Александр Макуни спускался с бульвара Монфлери. Аккуратная бородка, короткая стрижка, франтоватый шарфик, завязанный тугим узлом поверх добротного пиджака, никак не выделяли его среди местных жителей.
   Александр вышел на набережную. Ветер вдруг разом стих. Облака рассеялись и солнце вновь утвердило право моря называться лазурным. Пляжные рестораны зияли пустотами, напоминая брошенных любовниц, пригодных для употребления лишь в жаркие летние месяцы. Пожилая дама пристально следила за горизонтом, изваянием влепившись в один из синих металлических стульев, выставленных вдоль набережной. Мужчина в шортах бежал навстречу, да вдалеке ребенок играл с собакой. Собачонка пружинкой прыгала вокруг малыша, тонко лаяла. Александр прошелся немного вдоль бетонного парапета, пересек бульвар, не опасаясь резко тормозящих автомобилей. Круазет цвел клумбами и белел неожиданными, припорошенными искусственным снегом елками, примостившимися под высоченными пальмами. Рождественские приготовления захватили улицы, витрины, мысли. Уже сияли поздравления, пожелания на новый год разлетались по миру. У Александра тоже были планы, но он намеревался осуществить их еще в этом году. Он не мог проиграть, ставка была слишком высока.

   Лишь раз в жизни Гриша сыграл в карты, лишился сапог, за что был отправлен на гауптвахту. Убедившись, что ему не везет, решил никогда не играть с судьбой, а азарт считал уделом слабых людей. Русским Гриша был не по крови, а по состоянию души. Четвертинка еврейской, четвертинка украинской, а дальше понамешано еще резвей и тоньше. Лишь баба Глаша, всю жизнь прожившая в деревне под Липецком, жизнеутверждающе провозглашала чистую русскую породу, хотя скулы наводили на мысль, что и здесь не без татар обошлось. Бабка по отцу окрестила внука еще в младенчестве, легко преодолев сопротивление родителей. Таскала его в церковь в соседнюю деревню, пока Гришу не осудили на пионерской линейке, опозорили на всю школу. Но бабушка настойчиво вкладывала во внука не только вареники с картошкой, но и свои представления о жизни.
   Бабку Гриша любил, до сих пор не мог примириться с ее уходом. Пожила она вдоволь, а в восемьдесят шесть поскользнулась на свежем ледочке. Тащила полное ведро от колодца в горку, равновесие не удержала и хлопнулась раскрытым от удивления ртом о край луженого ведра. Так и нашли ее соседи с ведром в зубах. Вставная челюсть чудом удержалась на деснах, а баба Глаша умерла, нахлебавшись чистой колодезной водой. Всю жизнь она хвалилась, что только в их колодце бьют заговоренные от всех болезней ключи. Крепкая была, сил хватило Гришку вырастить, когда сын с невесткой погибли в автокатастрофе.
   Гриша сидел за маленьким круглым столиком, выставленным на тротуар рядом с кафе и пил воду маленькими глотками. На этикетке бутылки контуром были обозначены горы. Гриша верил в целительные силы альпийской воды. Еще он верил в справедливость и неизбежность наказания за грехи. Грехов числилось за ним немало, поэтому Гриша регулярно посещал церковь, отмаливал. Даже здесь, в Каннах, он отыскал уютную православную церквушку с пронзительно синими куполами и, чуть смущаясь, отвалил щедрое пожертвование за пару свечек. Помыкался в незнакомом пространстве, но, так и не определившись, сунул свечи в карман пальто и выскочил на воздух. Неотвратимое событие грело кровь и томило предчувствиями неизбежного раскаяния. Ожидание щекотало под языком и наполняло воздух сладостью. Как всегда в голове складывались строчки, готовые вот-вот превратиться в историю.
   Началось все с армии. Он числился лучшим стрелком, а сослуживец Коля, который и подтянуться как следует не мог, расцвечивал свободное время пересказом прочитанных книжек. С тех пор Гриша начал сочинять сам. Книга жила в его голове, мысленно он дописывал некоторые главы, добавлял новых героев. Авантюрно-приключенческий роман уже тянул на трилогию, фантазия подбрасывала все новые детали и повороты. Иногда Гриша чувствовал, что страшно устал и готов бросить это бесполезное занятие, но персонажи не отпускали, требовали продолжения.
   Эмоции и мысли не отражались на лице молодого человека. Бесстрастный взгляд уперся в двигающуюся прямо на него фигуру в модном пиджаке.
   – Александр, – представился неожиданный гость и сел за столик. Гриша молча уставился ему в переносицу. Потом взглянул прямо в глаза. Он часто использовал этот прием, отлично знал, как воздействует на собеседников этот взгляд: заставляет обливаться горячим потом, вынуждает съежиться, и вызывает немедленное желание убежать.
   – Александр Макуни, – все так же спокойно продолжил тот, ничуть не смутившись, и широко улыбнулся.
   – Бесполезно, – раздраженно процедил Гриша, – Я знаю все, что вы мне предложите.
   – Сомневаюсь, молодой человек. Кстати, я навел справки: вы действительно отменный стрелок, заказчики вас ценят, существует даже очередь на ваши услуги. Отчасти я польщен.
   – Плохо, что вы так много знаете. Плохо для вас.
   – Отчего же, пожалуй, это отлично не только для меня, но и вам будет гораздо интереснее. Я не заставлю вас скучать. Мое предложение – уникальный шанс разом избавиться от накопившихся смертных грехов, и впредь не отягощать свою карму или во что вы там верите.
   Гриша хмыкнул, но промолчал. Собеседник поднял вверх указательный палец и проследил, заметил ли официант его призыв. Неприятно было слышать уверенный тон от убегающего зайца, тем более, никуда он не бежал, грелся рядом на солнышке и растирал тонкие, выцветшие пальцы, пытаясь вернуть в них жизнь. Как охотник, Гриша чувствовал промашку, только никак не мог понять, где и как он промахнулся. Мимо небольшая лохматая собачка тянула на поводке мадам в шикарной серой шляпе. Основательный макияж, алые губы, широкий жемчужный браслет на высохшей руке и непременные каблуки свидетельствовали о незаурядной борьбе со старостью, столь свойственной богатым француженкам после семидесяти. Собачка бесцеремонно присела прямо напротив столика, мадам отвела глаза, восторженно вглядываясь в морской горизонт, даже заломила руку на шляпку и кокетливо отставила одну ногу. Но собачонка передумала, резко дернула поводок. Хозяйка потеряла равновесие, чуть не завалилась. Гриша вскочил и успел подхватить кокетку, отпихнув взвизгнувшую собачонку. Мадам сначала растерянно улыбнулась, потом нахмурилась, пробормотала благодарность и гордо удалилась, немного раздраженно подергивая поводок.
   – Ловко. Спасли этому чучелу шейку бедра. Предлагаю идеальное убийство. Ваши заказчики останутся довольны, для полиции вы станете недосягаемы.
   – А сейчас я, по вашему мнению, слишком уязвим? – неприязненно отозвался Гриша. – Странно, что все еще на свободе.
   – Я предлагаю вам больше. Внутреннюю свободу.
   – Любопытный поворот.
   – Есть три условия.
   – О, становится все интереснее, – не удержался Гриша.
   – Ведь ваша фамилия Метелкин?
   Молодой человек передернул плечами: в первый армейский год настрадался за метлу в корне, постоянно мел плац, еще в школе одноклассники звали Метлой. Светка Андулеева публично высмеяла, отвергнув ухаживания, заявила под дружное хихиканье класса, что Метелкиной не станет ни за какие богатства. А он и не предлагал. Тогда мучительно хотелось просто быть рядом и смотреть на непослушные пряди волос, постоянно выбивающиеся из высоко задранного хвоста, стянутого черной резинкой. Она небрежно заправляла локоны за уши и Гриша чувствовал, что его уши в этот момент набирают жар и предательски пылают.
   – Кстати, вы знаете причины, по которым меня собираются того?
   – Меня не интересуют мотивы заказчиков.
   – Конечно, это часть контракта…
   – Мы слишком заболтались.
   – Это лишь начало, Григорий Аркадьевич. Чтобы вам было уютнее продолжить беседу, предлагаю сто миллионов. Евро, конечно. Ваш гонорар также останется при вас, пригодится на оформление бумаг по наследству. Готовы слушать? Сто миллионов!
   – Ну, рассказывайте ваше кино.
   – Распоряжаетесь половиной как угодно, это полностью ваши деньги, вторую половину вкладываете в надежные бумаги и банки, проценты можете тратить, а пятьдесят миллионов вернете через десять лет законной наследнице.
   «Странный этот русский», – Гриша всмотрелся в клиента: невысокий, ладный, абсолютный по виду французик, немного астеничный, говорит без акцента и наносного интонирования, которое обычно очень быстро пробирается в язык уже на уровне конструкций. Сколько он таких перевидал: «Можно я возьму еще пять минут вашего времени?». Бывшие соотечественники почему-то всегда старательно демонстрируют превосходство и вызывают желание удушить прямо на месте своим: «Как это будет по-русски». По виду чистый француз, по разговору русский, фамилия итальянская. А держится так, словно стоит не на пороге смерти, а сразу у врат рая – без сомнений сильный старикашка. Только почему хочет срежиссировать свою смерть, жить что ли надоело, бежал бы подальше. Вон, бабка Глаша, когда отмечали восемьдесят пять, шепнула, что хотела бы до ста дожить, намеревалась это сделать с удовольствием. А этот крепкий, но спешит, не терпится в свой заготовленный раек. Но кто может быть уверен, что не загремит в ад, в кромешную тьму. «Этот уверен», – додумал мысль Гриша.
   – Сразу оговорюсь, история будет с предысторией, необходимо, чтобы вы знали некоторые детали моей биографии, как-никак, формально мы станем родственниками. Кстати, первое условие – вы берете фамилию Макуни. Надеюсь, это не задевает вашей фамильной гордости? Начинается на ту же букву. Инициалы останутся прежними. Мне не нравится, как вы пучите глаза, с вашей профессией я подозревал большую выдержку. Спокойнее. Все будет хорошо.
   Отчасти они были коллегами. Оба терпеливо и настойчиво охотились там, куда их направляли деньги заказчиков. Для успешной охоты нужны крепкие нервы, смекалка и твердый взгляд, взгляд профессионала. Александр чуял добычу за километры, узнавал подлинник по плохонькой черно-белой фотографии, опубликованной в местной газетенке где-то на юге Франции. Часто подобные объявления провинциальных аукционов могли на год освободить арт-дилера от необходимости прочесывать комиссионные магазины, знакомых старушек – наследниц коллекций, прячущих добро по чуланам и крупнейшие мировые аукционы. Когда неизвестный художник, частичные утраты, предположительно середина девятнадцатого века, эстейтмент сто пятьдесят евро оказывался утерянным шедевром, Александр получал несравнимое ни с чем удовольствие. И огромные деньги. Но остановиться не мог – нужно было постоянно кормить зверя, живущего внутри, насыщать его интуитивные прозрения. Это все в прошлом. Теперь сам стал дичью. Но удалось заглянуть в глаза охотнику. Молодому, азартному, увлекающемуся, так напоминающего его самого в молодости.
   Александр не только был лучшим в профессии, он слыл отчаянным маньяком своего дела. Почти тридцать лет проработал штатным реставратором. Когда искусство перешагнуло стены музеев и торговать разрешили не только китайскими тапочками и турецкими куртками, Александр чуть ли не по нюху обнаруживал настоящие вещи. До сих пор считал вершиной карьеры купленный в Симферополе в начале девяностых картон, неразборчиво замазанный маслом разного оттенка серого, кажется за пять долларов. Отсчитывал рублевые бумажки и страшно потел, боялся, что сейчас его схватят за руку, разоблачат, хотя работа явно давно пылилась под потолком магазинчика. На этом Айвазовском он сделал первый капитал и впервые прокатился в Париж.
   Коллекционеры доверяли не только его интуиции и экспертным оценкам. Репутация Макуни была безупречна, ни разу он не нарушил слово, не играл в двойные игры и трепетно хранил секреты заказчиков. Собственная коллекция пополнялась значительными вещами, купленными по случаю за мелочь. Это был его инвестиционный портфель. Излишки доходов он неизменно относил сначала на ипподром, потом пристрастился к букмекерским конторам. Но всегда знал цену азарту, по-крупному не играл. Жена была безразлична к страстям, ее хватало лишь на поддержание дома в порядке. Потом был недолгий период, когда жажда путешествий захватила молодую домохозяйку. Но удовлетворившись Парижем, Лондоном и Барселоной, она уже нехотя посмотрела Рим, прокатилась по Тоскане и плотно осела в московской квартире. Александр был везунчиком. Частенько угадывал номера лотерей, первую тройку лошадей, счет в финале мирового чемпионата по футболу и сумму, которую предложат за Поллока на открывающемся аукционе в Нью-Йорке. Жена с подозрением поглядывала на мужа и предлагала проверить его телепатические способности. С каждым годом она недоумевала все больше – каким образом он догадывался, что сегодня ей бы очень хотелось букет ирисов или те часики, что они видели в антикварном на углу.

   – У меня один праздный вопрос, Григорий Аркадьевич. Жить не страшно, когда постоянно приходится наблюдать, как живое становится мертвым? Да не дергайтесь. Можете не отвечать, не на исповеди. Лиля тоже верила в богов, но почему-то во всех одновременно, видимо, не доверяла ни одному до конца. Поэтому собрала их всех в кучку и молилась сразу группе товарищей. Лиля – это моя жена.

   До конца жизни все звали ее Лилечкой. Впервые Александр увидел ее на ступеньках Московского университета. Она звенела колокольчиком, одним своим присутствием оживляя пространство. Тонкие бесцветные косички дрожали в такт смеху и вся она словно трепетала от порывов ветра, почти бесплотная. В двадцать выглядела на четырнадцать. С ней было надежно и спокойно. Но превратившись в маленькую старушку, она утратила способность радостно резонировать и отгородилась от мира страстью к эзотерике. Чем глубже она погружалась в тексты с магическими ритуалами и изучение правил поведения после смерти, тем сложнее было устанавливать связь земную. Очень скоро она стала походить на взбесившуюся фурию: забросила себя, дом, мужа. Зыркала с дивана, на котором просиживала сутки напролет, обложившись книжками, какими-то таблицами и графиками. Иногда на нее накатывала волна красноречия: пророчества и заклинания неслись с дивана вне зависимости от того, был кто-то еще в комнате или нет. Александр увещевал, грозил, умолял – все напрасно. Поначалу он терпеливо готовил норовистый ужин, ставил свечи на стол и уговаривал хотя бы немного посидеть вместе. Но Лилечка предпочитала засохшие корки, да еще яблоки, огрызки от которых складывала горкой у дивана. Крошками от сухарей было усыпано все лежбище, как стоянка древних людей костями животных. Чтобы отправить ее в душ приходилось грозить пистолетом.
   Пистолет был именной. В один солнечный, летний день отец Лилечки, ссорясь с матерью на подмосковной генеральской даче, распалился и спустил курок. Он всегда хранил патроны в отдельном ящике. Почему пистолет оказался заряжен, так никто и не понял. Отец застрелился через десять минут, когда хрипы жены стихли. Все это время девочка просидела под массивным письменным столом, посасывала кончик тонкой косички и придумывала отговорки для родителей: зачем она трогала папины вещи.

   Александр верил в семью почти с маниакальной настойчивостью. Детдомовское существование вычеркнул, едва переступив порог жестокого мирка, где приходится бороться за существование в одиночку. По подслушанным разговорам нянечек, его мать проживала в соседнем городишке, но никогда он не пытался разыскать ее или хотя бы поинтересоваться как он оказался на попечении государства. Почему был вынужден постоянно драться у сараев с углем, то за половинку украденного у него из-под подушки куска серого хлеба, то за вырванные с мясом пуговицы на рубашке, рукава которой приходилось закатывать, так как они оказывались безнадежно коротки к концу года. Разве можно пережить разодранный в клочья альбом, где он рисовал каждую ночь и презрительное прозвище Маляр. Как смириться, что это его, а не чужая жизнь. Можно только забыть. Лилечка, а потом и родившийся сын Артем стали его цитаделью, его родиной, его всем.

   – Мераб всегда был жмотом. Сколько вам пообещали, сто, двести? Букмекерская контора, где ставка начинается с миллиона евро, вряд ли обеднеет из-за одного зажившегося клиента.
   – Не знаю никакого Мераба, – вдруг разозлился Гриша.
   Около двух лет назад врачи единогласно давали ему не больше трех месяцев. Запущенная история. Александр случайно попал на обследование и вдруг такой приговор. И цепляться уже вроде бы стало не за что. Артем погиб, давно вычеркнут, Лилечка… Как они упустили сына? Почему из милого, смешно поджимающего губки, мальчика он превратился в жестокого циника? Институт бросил, ни на одной работе, куда пытались его пристроить, не продержался. «Закономерно, – размышлял Александр, – когда доступно все за родительские деньги… Я погубил, я…», – в тысячный раз корил он себя. Они начали ссориться довольно давно. Сначала Александр списывал завышенные требования на юный возраст сына. Артем все жестче требовал свою долю в прайде на правах близкого родственника, открыто смеялся в лицо на призывы заняться делом. Действительно, зачем – он уже все подсчитал, и папины капиталы обжигали желанием ими обладать. Все реже Александр вспоминал, как в беспамятстве лез по водосточной трубе на третий этаж роддома, чтобы, тыкаясь в окно обломками гвоздик, впервые увидеть сына и заглянуть в растерянные, счастливые глаза Лилечки. Так хотелось продлить сыну детство, которого сам был лишен, что кажется, так и не позволил ему вырасти.
   Александр хотел жить во что бы то ни стало – надо было завершить дела. В запаснике было несколько серьезных вещей, они ждали своего часа. Из свободных денег оставался миллион с небольшим. Этот миллион он и отнес Мерабу Ставка один к десяти, плюс все справки и заключения экспертов, доказывающие его предопределенность судьбе. Мераб сочувственно покачал головой, принял деньги и тут же, ничуть не смущаясь, пожелал себе удачи и подстраховался, определив срок в полгода. Александр выжил. Безо всяких чудес. Организм не желал сдаваться. Или это все воздух Лазурного берега, куда он тут же отправился. Врачи одобрительно кивали, но указывали на цифры анализов. Следующий прогноз – максимум еще полгода. Мераб сам предложил очередную ставку. Через своих ищеек удостоверился, что диагноз верный и легко взял обратно десять миллионов, но уже на год. Он никак не планировал отдавать сто.
   Мераб, как настоящий мужчина, держал в кулаке и осыпал милостями многочисленное семейство, включая подброшенных кукушатами племянников и троюродных теток, не вышедших замуж. Александр не мог справится с единственным сыном и женой. Все началось с невинных пасьянсов и иголки, болтающейся на длинной нитке. Маятник послушно соглашался, подтверждая наихудшие опасения. Тогда Лилечка еще была способна мелко скандалить и предъявлять претензии. «Я потратила на тебя лучшие годы своей жизни», – вдруг сообщала с дивана, который считала самым безопасным местом в квартире, что выяснилось, конечно же, с помощью иголки, с которой обшарила все углы. «Если они были лучшие, почему жалуешься?» – привычно отшучивался Александр и звал в театр. Жена подозрительно хмурила брови и утыкалась в недавно составленную астрологическую карту, пытаясь разобраться между Домами и Солнцем в Меркурии. С сыном она вообще прекратила общаться, раз и навсегда обидевшись на его замечание о ведьме. Тем не менее, Артем продолжал осаду и вынудил отца купить квартиру прямо над ними: запущенную четырехкомнатную хоромину, стоившую Александру красномордой малявинской бабы, незначительного Юона и нескольких разрозненных рисунков мирискусников, пущенных на ремонт. В тайне Александр надеялся, что женитьба и рождение дочери образумят единственного отпрыска.
   – Какие еще условия?
   – Второе: вы выполняете свой контракт, но не до двадцать пятого, а, скажем, через пять минут после полуночи. Конечно, остаток гонорара вам уже не видать, но и аванс формально вы отработаете.
   – Есть какие-то пожелания? Ну, скажем, пуля в сердце. Или предпочитаете в затылок? Может быть, яд?
   – Безразлично. Творите, фантазируйте, вы же мастер, здесь я не советчик. Итак, вы становитесь моим внебрачным сыном, единственным совершеннолетним наследником. Все бумаги уже готовы, нотариус ждет нас в пять.
   – Почему я?
   – А выбора и нет, собственно. Друзья? Порядочные люди почему-то всегда становятся порядочными прохвостами, когда речь заходит о больших деньгах. В вас есть стержень, глыба. В каком-то смысле, честь… Не злитесь, я не ерничаю. И потом, только вы можете оказать эту услугу. Знаете, вы мне симпатичны, может, потому что тоже сирота…
   – Самостоятельно не справитесь?
   – Сам?… Это же грех!
   – Я помолюсь за вас.
   – Это странно, не верю в богов, но боюсь их возмездия. Я прожил счастливую жизнь. И знаете, понял, что для этого нужно всего три условия. Да, да, вновь всего три: здоровье, интересное дело и близкие, которым можно дарить любовь.
   – Простенько.
   – Да, незатейливо. Особенно, когда не надо беспокоиться о деньгах.

   Когда Лилечка совершенно окопалась в диване и почти потеряла человеческий облик, единственным раздражителем стал пистолет ее отца, до поры хранившийся в дальнем углу шкафа, как семейная реликвия. Она подчинялась только его командам. Сдать ее в больничку не хватало мужества, так и таскал по врачам, с боем вливал лекарства. Она не замечала даже внучку, которую все чаще подкидывали Александру. Молодые развлекались изо всех сил, цементируя пузырьками шампанского расходящиеся швы семейной жизни. Анечка все чаще оставалась с дедом, и с удивлением рассматривала недовольные, злые лица родителей, забирающих ее поутру наверх.
   А ведь когда-то была совсем другая жизнь, светлая, радостная, не всегда легкая, но жизнь. Они поженились, когда им было по двадцать. Оба сироты, хотя за Лилечкой числилась некая армия теток, дядьев и племянников. Их стараниями за ней сохранилась родительская квартира и молодые поначалу странно себя чувствовали в огромных, заставленных антиквариатом комнатах с пустым холодильником на кухне. С тех пор многое изменилось, только все чаще Александр ощущал себя заживо погребенным. Квартира превратилась в склеп с мутными, давно немытыми окнами, лишь внучка – тонкий лучик света и надежды – возвращала веру, что пожил не зря. Артем бесновался наверху, проклинал отца и, хлопнувшую дверью жену, уставшую ждать красивой жизни. Вряд ли Артем тщательно все спланировал. Детские неврозы, переросшие в навязчивые идеи или маниакальное стремление чувствовать себя несчастным – Александр не знал. Зато сын определенно знал, что все проблемы из-за папаши, не желающего делиться миллионами. Отец уже не пускал его на порог, а лишь ежемесячно переводил на счет сумму, которой едва хватало на бензин и пару ужинов с друзьями в любимом ресторане. Жена требовала новую шубку, серьги не хуже, чем у подруги, список постоянно обновлялся. А потом хлопнула дверью и ушла.
   В тот день Лилечка особенно безразлично не откликалась на просьбы позавтракать, умыться. Чертила карандашиком какие-то квадраты, поминала Пифагора и теребила тонкие волосы, давно свалявшиеся колтунами. Внучка сидела на ковре, наряжала кукол, когда Александр уговаривал жену пойти прогуляться, но прежде съесть хотя бы яблоко. Артем наверху в одиночестве пил всю ночь. Вечером был коньяк и опять коньяк, потом оставшаяся с какой-то вечеринки початая бутылка виски, утро он встретил бутылкой шампанского. Шампанское любила супруга, сбежавшая жена, сучка, стерва, не мать, запросто бросила ребенка, прихватила преподнесенные на свадьбу акварели Бенуа. Он не мог определиться, что именно бесило его больше всего. Открыл следующую бутылку шампанского, вышел на балкон. Свесился через перила и бессмысленно смотрел вниз, бутылка выпала из рук. В квартире снизу Александр хватился пистолета, но он исчез из ящика стола. Артем проследил за разбившейся вдребезги бутылкой и, неуклюже переваливаясь следом, выстрелил себе в висок. Лилечка инстинктивно пригнулась от хлопка за окном, зажала уши ладошками.
   Дальше закрутилось еще быстрее. Лилечка вдруг очнулась, восстала из сна, замешанного на астрологии, вуду и других темных знаниях, и обвинила мужа в убийстве единственного сына, ее кровинушки. Александр пытался вспомнить, когда сын заходил в последний раз, и когда пропал пистолет. Совершенно подавленный, он старался успокоить жену, подносил капли. Она отшвыривала протянутую чашку. Кричала целый день, а потом стихла, легла на диван и умерла. Двойные похороны совершенно лишили Александра сил. Но пришлось спрятать тоску поглубже, заняться внучкой. В обмен на лишение невестки родительских прав и любых претензий на Аню отдал ей дачу в Мамонтовке и выделил сумму, способную удовлетворить даже царствующую особу. Похоже, та была счастлива избавиться от обузы в виде пятилетнего ребенка.

   – Вы становитесь опекуном. Анечке сейчас одиннадцать. Она учится в хорошей школе. Это частное заведение с традициями.
   – Конечно, в Англии? – не удержался от иронии Гриша.
   – В Швейцарии. Действительно хорошая школа. Потом пусть сама выберет университет и профессию. Никаких поблажек. Классическое образование – условие получения наследства, либо ей придется подождать еще десять лет. Но она умненькая девочка. Анна получает пятьдесят миллионов, всю недвижимость и мою коллекцию живописи. Я предполагаю, что через десять лет коллекция потянет на серьезную сумму.
   – Насколько серьезную?
   – Не жадничайте, Григорий Аркадьевич. Впрочем, уже можно привыкать к Григорию Александровичу, ха-ха. Надеюсь, она станет чуть богаче вас и это не помешает вашей дружбе, все-таки у нее нет больше родственников.
   – Какое третье условие?
   – Конечно, вы уходите от дел, полностью заметаете следы, не франтите, не привлекаете к себе внимания. Советую пожить в Италии, все-таки ваши предки оттуда. Тихонечко, где-нибудь в Умбрии. Собаку заведите. Только ради бога, не впадайте в сантименты, не ищите других Макуни, наверняка они окажутся какими-нибудь мелкими аферистами. Сидите и думаете, что все это какое-то кино?
   – Нет. Я думаю, что вполне заслужил такой поворот.
   – А вот заслужил ли его я? Ладно, нам пора. Нотариус ждет.
   – Как вы можете мне доверять?
   – Я точно знаю, что выиграю. Выиграю по-крупному.

   Сотрудники конторы в Акапулько в страхе жались по углам, мексиканское лето пылило жаром за витринными окнами, но внутри было еще жарче. Мераб только прилетел из Лиссабона и в гневе громил офис. Бумаги летели со столов вместе с попадавшимися под руки настольными приборами и рамочками с фотографиями. Молоденькая помощница бухгалтера от ужаса залезла под стол, наивно полагая, что стихия пройдет стороной. Он выволок ее, больно вцепившись в плечо, стоял напротив, тяжело дышал, размахивал мохнатыми ручищами и, как будто, сомневался, не прихлопнуть ли козявку прямо на месте. Но она и слыхом не слыхивала о списанных ста миллионах из какого-то европейского банка. Когда пришло сообщение, что заказ выполнен, он возликовал. Мысль о разнице во времени совершенно не пришла ему в голову, за последнюю неделю он заплутал в часовых поясах, перелетая из Москвы в Никосию и дальше. Но, коль в свидетельстве о смерти, выписанным французским комиссаром и подписанном дежурным доктором, стояло двадцать шестое число, сделка была проиграна. Банк, едва начался рабочий день, списал деньги с депозита и перевел их на счет Макуни. Чертова Метла промахнулся со временем, не уложился в сроки контракта. Работа великолепная, не придерешься, он видел фотографии: аккуратная дырочка в виске, в откинутой руке пистолет, в другой зажаты две тонкие свечи – полная иллюзия самоубийства. Может, у него часы остановились? Что за жизнь, никому нельзя доверять.

   Гриша сидел на террасе и беспомощно потирал виски. Оказалось, очень трудно вытаскивать слова, теснившиеся в голове, заставлять героев действовать не только в воображении, но и на бумаге. Как будто они нарочно сопротивлялись, чтобы доставить автору побольше неудобств. Издатель требовал вторую книгу к началу осени. По лужайке носился молодой ретривер Колька, отрывисто лаял, призывая Анечку еще раз бросить мяч. Она смеялась и дразнила собаку. Бросила еще разок, пошла к террасе. Собака уже неслась следом с добычей в зубах, отчаянно размахивая хвостом.
   – Давай вечером в город прокатимся?
   – Хорошо. Только надо закончить главу.
   – Ничего себе скорость! Уже третья?
   – Не успею, не успеваю совершенно.
   – Дядя Гриша, ты всегда так говоришь, а сам строчишь, как будто черновик уже кто-то заранее написал.
   – Кто написал? Ты о чем? – насторожился Гриша.
   – Я шучу. Шучу! Лимонад хочешь?

   Все каникулы Аня проводила у дяди Гриши. Большой каменный дом стоял на высоком холме и лужайка словно висела в воздухе, очерченная по периметру соснами. Их крона походила на плоскую тарелку, доверху наполненную спагетти. За соснами был только воздух и стелящийся по долине туман. Аня любила стоять спиной к дому, всматриваться в далекие горы, там, за границей тумана и представлять, что она дочь богатого синьора, наблюдает за рабочими, которые на телегах свозят камни для замка, который будет парить над всей Умбрией. До Ассизи два часа пешком и дух Франциска Асизсского станет навещать фантазерку, появляясь то из камина в гостиной, то наведываясь в ее маленькую спальню. Правда, дядя уверял, что дом построен графом Конте, поэтому стиль так напоминает французский, и итальянским святым в нем не место. Ане было все равно. Главное, что здесь она счастлива, она дома. Почему-то дядя так и не освоил итальянский, за что местные из соседней деревни звали его il nostro alieno, что означало примерно «наш чужак».
   Когда он остановил выбор на этом заброшенном доме, деревенские сомневались, что хватит терпения восстановить громадину, но Гриша не спешил, два с половиной года снимал комнату в соседней деревне у разговорчивого старика, кивал и улыбался, радуясь, что ни черта не понимает. Реставрацию закончили весной, оглушительной своим великолепием. Наконец-то у него снова был дом. Первым делом Гриша закопал под одной из сосен жестяную коробку из-под чая с бабушкиным прахом, который протаскал по всем общежитиям, съемным квартирам и гостиничным номерам. Выцарапал на стволе жирные буквы: «Глафира Метелкина-Макуни», ничуть не сомневаясь, что бабушка была бы рада новой семье. Теперь Гришу беспокоило только приближающееся совершеннолетие Анечки, вдруг она забудет о дяде, закружится в новой взрослой жизни, и тогда из любимых рядом останется одна собака Колька.

   – Ты грустишь? – Аня поцеловала дядю в макушку и поставила перед ним стакан лимонада. – Разве можно грустить, когда такая красота вокруг!
   – Племянница, ты слишком умна. За тебя! – Гриша стукнул стаканом об ее стакан.
   – За нас, за Макуни! – торжественно провозгласила Анечка, – Знаешь, что я увидела в столе? Пистолет. Настоящий. Почти такой, как был у дедули. Я тогда думала, это игрушка, он часто с бабушкой играл в пистолетик… А я его вытащила и отдала папе. Он очень просил, тоже хотел поиграть…
   – Бедная девочка.
   – Давай его выбросим или закопаем?
   – Согласен. Хватит играть.

Портовая шлюха

   За две недели – два кандидата. Бодрые, уверенные в победе, принимают ее за такую же туристку, вырвавшуюся из экзаменационного ада на море. Оля действительно выглядела измученной студенткой, ну или аспиранткой: руки – веточки, длинная шея, кожа чистая и тонкая, немного прозрачная, словно никогда не видевшая солнца, неуклюжая походка врастопырку. Они славно улыбались и стремительно сокращали ухаживания. Всего недельный отпуск, многое надо успеть: и загар домой привезти, и студентку осчастливить так, чтобы вспоминала потом всю долгую зиму ночи с незабвенным Артемом или Клаусом. Неважно, все равно они назывались вымышленными именами, из озорства, игрались.
   Неожиданно позвонил приятель и радостно заявил, что соскучился и вылетает завтра. Завтра, так завтра, у него хоть глаза серые, почти того оттенка, что она пытается найти. Только бы не испортил все ревностью, как в последний раз. Но история повторилась. Не сдержался, выругался, потом решительно шагнул за порог, споткнулся, оглянулся беспомощно, затравленно. И укатил.
   Оля закрыла дверь и осторожно стянула постельное белье. Уже сутки она мечтала о том, как бухнется одна в чистую, пахнущую стиркой постель. И никто, никто не посмеет трясти перхотью на ее подушки. Расставаться не больно, когда случайным знакомым ты начинаешь представлять спутника, как старинного друга. Когда запросто, в задушевности вечера, под аккомпанемент бутылки вина можно говорить о партнерстве, как об иллюзии, а о браке, как о безумии. Скреплять общность взглядов незначительным поцелуем и еще менее значимым сексом. Андрей отбыл в свои «палестины», и Оля предполагала, что теперь надолго.
   Еще пять дней назад, проснувшись с ним, она, позабыв, что в ночи, грохая чемоданом по лестнице, прибыл гость, так и не пощупала то утро. Зато он ощупал и опробовал всю ее. Не то, чтобы было неприятно, но делить с ним шумную листву и крики гларусов за окном было жаль. Эти надрывались каждое утро: утверждались в своих семьях, заботились о первых появившихся птенцах и напоминали вдруг отрастивших парусные крылья кур, а не черноморских чаек. Жара колыхалась между морем и горами, надвигалось черное. Слева громыхнуло, птицы возбужденно закричали не ко времени и быстро исчезли. Ветер осторожно прокатился по верхушкам деревьев, пробуя стволы на прочность. Потом навалился и начал драть крыши, кроны, подобрался к террасе и легко смахнул пачку сигарет со столика, следом тяжелую стеклянную пепельницу. Грохнуло уже совсем близко и полило. Крупные брызжущие капли вдруг превратились в стеклярус. Градины отскакивали от металлических перил террасы, барабанили по крышам, весело скакали на мраморных плитах. Оля стояла у распахнутой двери и жадно вдыхала. Воздух отчетливо пах арбузом и мятой листвой, его хотелось есть, загребать горстями и глотать, чуть смущаясь от жадности.
   Сны неизбежно упирались в океан и кричащее «Вдребезги!». Оля не поддавалась панике, строго сводила брови, внимательно рассматривая себя в зеркале поутру, и монотонно повторяла: «Пенсионерка должна быть покладистой, но разборчивой, в меру веселой и непременно загадочной!». Пару лет назад театр торжественно проводил ее на отчасти заслуженный отдых. Балерины, вспахивающие сцену, имеют законное право покинуть ее в тридцать пять.
   Театр назывался в городе Большим, но на московского собрата походил лишь с торца – если снять в расфокусе и напечатать на паршивой газетной бумаге. Именно эту часть театра, где поклонники поджидают любимцев у служебного входа, казуистки поддевая конкурентов локтями, Оля не любила больше всего. До самого последнего дня она боялась бабы Шуры, бессменно сидящей у дверей. Эта дородная старушка обшаривала глазами каждого входящего и выходящего так, словно несла вахту на военной базе.
   Иногда вахтерше приспичивало поговорить, но простой вопрос «Какие новости там?» (конечно, она подразумевала неизменные интриги, гарцующие внутри театра десятилетиями, известные ей с такими подлыми подробностями, которые не снились даже худруку) звучал, как приглашение на казнь. Баба Шура подозрительно щурила глаза за толстыми линзами очков и требовательно выставляла замотанную эластичными бинтами ногу, преграждая путь.
   Оля и сейчас помнила день премьеры, где впервые танцевала заглавную партию. Черная, отделанная настоящим страусиным пухом пачка костюма теперь висит на стене вместо картины, как орден былой славы. В один вечер она превратилась в приму, в звезду. В гримерке вспомнила вдруг, что придется идти мимо бабы Шуры. Собралась, приподняла подбородок, но та не позволила выйти просто так: выставила ногу и обнажила редкие, колючие зубы, изрекла: «Поздравляю, соплячка! Иди, иди, но не забудь – не ты первая, не ты последняя. И осторожнее с этими пидарасами с цветами, они их с кладбища таскают. Вон, воют уже от нетерпения. Ну, иди».
   Собирательный образ мужей можно описать одним словом – папаши. Первый был журналистом. Считал себя невостребованным в городе интеллектуалом и сразу взял покровительственный тон. То ли подслушал бабу Шуру, то ли у жены на лбу было написано, но дома частенько называл соплячкой и считал игрушкой, которую заводят только на сцене, а в жизни – бесполезной, никчемной девчонкой, которая даже котлеты крутить не умеет. Вкус котлет она и правда не знала, просто не помнила с тех пор, как в пять лет родители отдали ее в балетную школу.
   Второй муж был значительно старше. В редкие наезды к родителям жены смотрелся внушительнее отца, до сих пор практикующего забытый российский туризм. Отец смущался на обращение Егор Захарович, с сомнением посматривал на молодую семью, неловко шутил. Андрей Валерьевич вздыхал и решительно подводил рукой черту, как бы говоря – слова должны работать и нечего болтать без дела. Он занимал серьезный пост и со дня на день ждал вызова в центр. Карьера жены, похоже, слишком била в глаза и голые ляжки даже в сопровождении Чайковского он воспринимал как личное оскорбление.
   Третий был чудным парнем, но наученный папашей-бизнесменом, отрабатывать командный голос начал на жене сразу же после свадьбы. Решения он тоже принимал в одиночку, даже если это касалось их будущего ребенка. Оля тогда предложила ему и родить, если такой умный, тем более он запланировал и рассчитал не только удобную ему дату появления потомства, но и непременную его мальчуковость.
   Она от них сбегала. Сначала в себя, потом окончательно, без каких-либо выяснений и травмирующих ссор – терпела, терпела, со всем соглашалась, а потом, обычно поутру, тихим голосом объявляла, что это конец. Первый растерялся и долго третировал попытками примирения. Они же не ссорились, недоумевала Оля, просто не получилось совместиться. Второй был рад, что не ему пришлось принимать непопулярное решение, за день оформил развод и уже через неделю сидел в новом кабинете в столице. Отзвонился пару раз, по-родственному поделился успехами выдвижения по партийной линии и забыл о бывшей супружнице навсегда. Когда не совпала в третий раз, поставила себе диагноз холостячки и спокойно ушла из театра.
   Руководство и поклонники пытались возражать, но пенсию уже заслужила и возраст как раз подоспел. Первые уговаривали, вторые требовали остаться и даже организовывали что-то вроде митингов с выдвижением своих прав на наслаждение – наверное, она хорошо танцевала. Сначала было смешно, потом пришлось отсиживаться у подруги в соседнем городишке, чтобы забыли, оставили в покое. Месяца три еще появлялись какие-то статейки, а в местных ток-шоу всерьез обсуждали тему, имеет ли право артист бросать публику, находясь в рассвете сил и таланта. Наконец, обвинив любимицу в эгоизме, переключились на новую приму, столкнувшую лбами мэра города и губернатора.
   Все это совершенно не касалось Оли, потому что неожиданно навалились проблемы. Почти через день скорая – вдруг вскрылась аритмия и проблемы с сердцем. Организм не желал резко менять ритм и пристрастился к докторам в отместку за то, что она изменила станку. Оля возобновила ежедневные упражнения: тело не считало себя живым без изнурительных тренировок. Плюс ко всему, в незначительных официальных сферах или даже в обыкновенной поликлинике стала слышать «Ольга Егоровна». Она бесцельно смотрела в бумаги и не понимала, что это относится к ней, к Оленьке или Ольфее, как звали в театре и дома. Тема отчеств возникла еще во времена второго супружества, но совершенно не затронула тогда Оли. Все эти чиновники, ворвавшиеся в дом и норовящие залезть в постель, чуть-чуть смешили и щекотали воображение Пал Суреновичами, Эрастами Игнатьевичами и прочими несуразностями, но она-то оставалась Олей.
   Теперь же «Егоровна» звучало не просто приговором настигшего возраста, а напоминанием об отце. Заноза кровоточила, вонзалась глубоко в сердце, потом выглядывала не к месту и щекотала веки набухшими слезами. Отец заболел неожиданно и, как сказали врачи, неотвратимо. Недолгие шуршания в Интернете выявили последнюю надежду на нетрадиционные методы лечения в Мексике. На семейном совете под уютным абажуром решили, что с отцом полетит Оля – единственная, кто хоть немного говорит по-английски.
   Городок Тихуана на границе с Калифорнией произвел на прибывших странное впечатление. С одной стороны величественные вздохи Тихого океана и бормотание магов, даже не прикидывающихся врачами, с другой, какая-то разнузданная приграничная вседозволенность с нередкими перестрелками и темными личностями посреди ярких улиц. Отец с благодарностью озирался на экзотические пределы и беспрекословно выпивал четыре литра свежевыжатой бурды из фруктов и овощей, щедро разбавленных сырой бычьей печенью. Кофейные клизмы отменили на второй день, так как его рак резко воспротивился вторжению кофеина. Поджарый массажист, похожий на высохший тростник с болтающейся на тонком стебле крупной головой, ежедневно выбивал из него болезнь, затем полоскал в небольшом бассейне с морской водой и укладывал в шезлонг. Отец посмеивался и говорил, что превратился в ветошь, расстеленную на просушку.
   Во время процедур Оля уходила далеко вдоль пустынного пляжа жаловаться океану. Он дышал у ног и терпеливо, как папа в детстве, успокаивал, мерно накатывая искристыми волнами. Через месяц отец мог съесть в день лишь ложку размолотых в пыль хрящей акулы, запивая выжимкой из кактуса пополам с лопухами. Поглядывал на истекающее соком манго в руках дочери и подмигивал: «Сочное, как моя девочка! А я уже в прах превратился, как эти хрящики». Оля смотрела на отца, на то, как каждый день его становится все меньше и боялась, что в один день он исчезнет прямо у нее на глазах. Знахари не прятали глаза и в который раз объясняли, что это жизнь и она неумолима. Оля все чаще бегала плакать к океану, он молча надвигался и слушал. Накануне смерти вдруг пришло озарение, что именно сейчас она самый счастливый человек, у нее есть мама и папа, и папа, и папа…
   Очнулась она только во Франкфурте на пересадке, от того, что дюжий охранник тянул урну из рук, чтобы поставить ее на транспортер для просмотра багажа. Именно с этого момента она помнила себя. Как проходила кремация и сбор документов и вся та необходимая суета, которая обычно сопровождает смерть в чужой стране, слизалось океаном. Только потом, по прошествии дней и месяцев всплывали вдруг в памяти рваными кусками неожиданные причитания тонкокостного массажиста и бесстрастное лицо чиновника в консульстве. Неизменно с ней оставалось только лицо отца. Его последний взгляд, смотрящий на нее и сквозь нее одновременно и последний разговор и все настолько окончательно последнее, что поверить и принять было невозможно.
   Отец считал дочь шлюхой. Совсем не в ругательном, а в бытовом смысле. В его жизни существовала только одна женщина – ее мать, в кого пошла Оля, он совершенно не понимал. Сначала отчаянно пытался примирить с первым мужем, на второго смотрел с сомнением, но все же надеялся, после третьего демонстративно перестал интересоваться ее личной жизнью. Но любил нежно и истошно, невпопад проявляя привязанность к единственной дочери: то подсовывал запрещенное вкусненькое, то дарил несуразную меховую шапку, беспокоился есть ли дома ее любимый сорт кофе и тратил последние деньги на фрукты зимой для своей девочки.
   Не стало театра, не стало отца. После океана неудержимо тянуло к воде. Городская речка недоразумением тащилась за ней из детства и раздражала своей скорбной неспешностью. Мать решила переехать к сестре в деревню, поближе к могиле, где захоронили запаянную намертво урну. Оля продала квартиру и поселилась в крошечном черноморском городке с райской осенью и пронизывающими весенними ветрами. Летом городишко оживал, разбухал туристами, манил мерцающими страстями, незабываемо короткими встречами. Оля любила бродить по пустынному вечернему пляжу, вдыхать завораживающий запах водорослей и слушать море. А папа был прав. Она и сейчас шляется и порт недалеко, значит, не просто шлюха, а самая что ни на есть портовая. Но теперь она ищет такие же, похожие на светлячков смеющиеся глаза, точеный греческий нос и несносную тягу к справедливости.
   Шагнула на настил вокруг бара, шмякнула на деревяшки сланцами, нагнулась, чтобы стряхнуть песок с ног и замерла, услышав голос. Спина, утвердившаяся на высоком круглом табурете, чуть покачивалась в такт музыке. Бармен поставил на стойку широкий стакан мохито. Она подошла тихонько сзади, хотела просто послушать голос, но мужчина неожиданно развернулся. Шальные, немного пьяные глаза и такая знакомая улыбка. Пляжная сумка выпала из рук, а Оля продолжала стоять столбом и как идиотка улыбалась в ответ. Он притянул за руку и зашептал на ухо. Ничего не разобрала, а уткнувшись в шею, вдыхала родной запах. Она его нашла. Даже если через неделю укатит к жене и детям, сейчас он будет любить только ее.

Анна Галанина 

Левее от фонарного столба

«Чуть южнее севера – Петербург…»

Чуть южнее севера – Петербург,
а восточней запада – Ленинград.
Это стрелка компаса, сделав круг,
повела часами бродить – назад,

где туманней памяти – острова.
Там дома с парадными до сих пор,
и белее снега на Покрова —
свет, летящий сверху в колодец-двор.

В нём и южный ветер тревожно-стыл,
и считать ушедших легко – до ста…
А когда собьёшься – сведут мосты,
и дойдёшь до Аничкова моста…

Поплюёшь в Фонтанку – такая муть…
На коней посмотришь – и всё же, мощь.
И пойдёшь обратно – куда-нибудь,
где чернее вечера будет ночь.

«Всё суета, мой дорогой, всё суета…»

Всё суета, мой дорогой, всё суета…
Твой город – странный, неулыбчивый, и всё ж,
он открывается, когда ты занята —
несёшь свой крест, и что попало, – всё несёшь.

Он принимает. Забирает и даёт —
всё как обычно, дорогой. Но иногда,
кружа Бульварным, вдруг услышишь, как поёт
о чём-то дальнем свиристель на проводах.

И чемодан-верблюд услужливо горбат —
привык летать. Такой вот выдался Пегас…
Везде Арбат, мой дорогой. Везде Арбат —
его штампуют замечательно, на «раз».

И что ни город, – всё один торговый ряд
и небоскрёбы – от велика до мала…
А на Полянке удивительно звонят
колокола, мой дорогой… Колокола.

«Левее от фонарного столба…»

Левее от фонарного столба
и справа от бочонка с рыжим квасом
свернуть туда, где не слышна толпа
и сытый дух московский, дух колбасный.
Вперёд, пока есть силы… Там, пыля,
девчушка жмёт размеренно педали…
А дальше – лес и поле… Нет, поля —
куда ни посмотреть: поля и дали.
И бабушкин, на пять окошек, дом.
А может быть – всех бабушек на свете…
Там дед стучит усердно молотком —
как все деды, за каждый гвоздь в ответе.
И всё взаправду, и наоборот,
и есть чулан, где прячутся потери…
Там домовой за печкою живёт.
Он, может быть, сейчас в меня не верит.

Евгения Перова

Индейское лето

…Сегодня будет дождь, на завтрак молоко,
И падалиц в саду пунктирные эскизы.
Озябшая голубизна легко
Осядет в пыль, на стены и карнизы.

Она омоет дом, отрежет все пути,
Скользнет вдоль изгороди в лихорадке танца,
И будешь ты грустна, что вот, нельзя уйти
И тяжело, немыслимо остаться…

Алексей Цветков
   Индейцы вышли на тропу войны! Они вооружились луком и стрелами, и томагавками, и воткнули в волосы перья горного орла, и раскрасили себе физиономии для устрашения врага. Собственно, индейцев было всего ничего – один маленький мальчик в шортах с вороньим пером в светлых волосах и с разрисованной акварелью мордочкой. Он очень серьезно смотрел на Анну, качавшуюся на качелях в дальнем уголке огромного сада Лифшицев. Качели были старые и немилосердно скрипели. Мальчик появился из кустов малины, росших вдоль соседского забора – наверное, там была дырка.
   – Ты пришел меня спасти?
   – Спасти? – он растерянно заморгал.
   – Ну, ты же храбрый индейский воин Соколиный глаз? Нет?
   – Я Оцеола, вождь семинолов!
   – Ну вот! А я прекрасная семинолка, и меня взяли в плен индейцы племени сиу! Ты меня спасешь?
   Так они познакомились. Димке-Оцеоле было всего десять, Анне – почти двадцать. Она училась в «Пятке» – в художественном училище памяти 1905 года – и дружила с Соней Лифшиц. Дружила – это мягко сказано: Лифшицы приняли ее, как родную – пригрели, приласкали, присвоили себе. Они были такие! Софья Леопольдовна, бывший врач-кардиолог – огромная, пышная, курила, как паровоз, и виртуозно материлась. Ее сын Валентин Аркадьич, Сонин папа, преподавал в университете историю средних веков. А Маргарита, Сонина мама, была высокой, тоненькой и трепетной – дышала «духами и туманами» и пребывала в постоянной несколько меланхолической задумчивости – Маргоша, очнись, наконец! Несмотря на хрупкость, Маргарита Михайловна была прекрасным стоматологом, и рвала зубы безо всякого трепета. Анна ее побаивалась – все казалось, сейчас скажет: открой рот! Соня пошла в бабушку – такая же крупная, громкоголосая, с непослушной копной рыжеватых кудрей, она все время пыталась похудеть и без конца пробовала какие-то невообразимые диеты: то питалась одними яблоками, то, наоборот, требовала мяса.
   Анну они приняли сразу же, как только Соня первый раз привела ее домой – как будто она была подобранным уличным котенком, озябшим и голодным. Впрочем, почти так и было. Папа Анны умер в одночасье, когда ей еще не было четырнадцати. Посреди ночи вдруг страшно закричала мама, Анька прибежала, вызвали скорую, но скорая не довезла – он умер по дороге. Папу Аня обожала. Она не понимала, как он мог так с ней поступить?! Папа, папочка! Всем – характером, внешностью: черными прямыми волосами, зелеными чуть раскосыми глазами и высокими скулами – она была похожа на отца, как будто он сделал ее самостоятельно, без помощи мамы. Маму Аня не то, чтобы не любила, нет – мама есть мама! Но… как-то снисходила к ней что ли. Главным был папа! Самым лучшим, самым умным, самым красивым. А мама казалась слишком простой, недалекой и не очень-то и красивой рядом с ним. И зачем он на ней женился?
   Маленькая Аня иной раз воображала себе совсем другую маму – прекрасную, как… как Людмила Чурсина! Ей очень нравилась Людмила Чурсина. Мама была совсем не такая – маленькая, полненькая, кудрявенькая, краснощекая. И вот теперь папа умер, и она осталась с мамой. А мама… мама как-то потерялась. Аня это сразу поняла. Сначала все плакала, потом даже запила было, но Аня этого ей не позволила – еще чего! У нее все валилось из рук, и Ане пришлось научиться всему – и готовить, и убираться, и шить, и не давать маме плакать. Последнее получалось плохо – Аня как-то ожесточилась, и напрасно мама подъезжала к ней с поцелуями и причитаниями. Это из-за нее умер папа! Из-за нее – убеждала себя Анна и не поддавалась. Так они и жили – в состоянии холодной войны. А в один прекрасный день оказалось, что мама… беременна! Она прятала глаза, краснела – но живот уже лез на нос, и отпираться было бессмысленно. Ане стало противно. Она не могла даже прикасаться к матери, ее мутило от запаха ее тела, одежды, раздражали все эти ванночки и кроватки, ползунки и пинетки, заполонившие их квартиру.
   – Я не буду нянчить твоего ребенка, даже не надейся! – сказала она жестко, и мама испуганно съежилась.
   – Анечка, но это же твоя сестра…
   – Ко мне это не имеет никакого отношения!
   Но куда она делась! Конечно, помогала – нянчилась с крохотной Наташкой, стирала, ходила за детским питанием, и все это с раздражением, с ненавистью к матери, с отчаяньем: надвигались выпускные экзамены, в классе у всех были какие-то романы, а она, вместо того, чтобы бегать на свидания, стирает грязные пеленки! Наташка была забавная – когда не орала, конечно. Но Аня не расслаблялась – еще чего, будет она умиляться над этой чужой девчонкой. Какая она ей сестра! Нет, она сама никогда не будет такой, как мать, никогда – такой слабой, зависимой от мужчин, такой обыкновенной! Анна не такая, как все, нет – она художница, яркая, необыкновенная личность, она пробьется! Пробьется.
   Она легко поступила в училище, легко вписалась в богемную жизнь и гордо ходила в рваных джинсах и собственноручно расписанной майке, придерживая непослушную папку с этюдами тонкой рукой в бисерных браслетах. Как только появилась возможность, она ушла из дома. Сначала вместе с одной из девочек снимала комнату в загаженной коммуналке, а потом ее пригрели Лифшицы, и Анна считала это незаслуженным подарком судьбы.
   Она старалась быть полезной, как только могла – старательно мыла посуду, связала для Софьи Леопольдовны немыслимой красоты шаль, а Маргарите сделала необыкновенные бусы из персиковых косточек и остатков рассыпавшегося кораллового ожерелья. Соньке она поправляла рисунки и шила удивительные наряды, в которых та совсем не выглядела толстой. Но они любили ее просто так, ни за что, и шали с бусами тут были ни при чем. Валентина Аркадьича она немного побаивалась – то, чем он занимался, было совершенно ей недоступно: история средних веков, с ума сойти! Она никогда не могла запомнить ни одной даты и вообще плохо себе представляла, когда они были, эти средние века.
   Здесь, на даче, было хорошо – старый дом, запущенный участок, недалеко пруд. Аня с Соней валялись в саду с книжками, ходили купаться, смотрели кино в летнем кинотеатре, писали пейзажики и натюрмортики, варили варенье из черной смородины, шили какие-то наряды на старом ручном Зингере, играли в мяч и бадминтон, потом Валентин Аркадьич сделал им стол для пинг-понга.
   Иногда, когда вся семья была в сборе, а никого из гостей не случалось – Софья Леопольдовна любила, чтобы вокруг толпился народ, и все время кто-то приезжал с визитами – когда оставались только свои, Валентин Аркадьич или Маргарита читали вслух на веранде. Так они прочли воспоминания Коровина, и Аня подозревала, что книжка выбрана была специально для нее – глушь ты нерадиофицированная, говорила ей часто Сонька и заставляла читать нужные, по ее мнению, книжки. Библиотека у них была огромная и дома, и на даче, и все книги серьезные, никакого бульварного чтива, хотя Софья Леопольдовна обожала детективы и почитывала тайком не только Сименона и Жапризо, но и разваливающиеся книжонки с красавицами и головорезами на мятых обложках – где она их только брала!
   – Какую чушь ты читаешь, мама! – ворчал Валентин Аркадьич, а Софья отвечала прокуренным басом:
   – В моем преклонном возрасте, мой дорогой, мне позволены любые безумства!
   Девчонки подружились с соседской Иркой, сестренкой Оцеолы – та была лет на пять их помладше и сердилась на маленького Димку, что он ходит за ними хвостом. А он ходил и таращил на Анну свои огромные серые глаза с длинными ресницами, и слушал ее, разинув рот, – Ирка первая догадалась и стала его дразнить: влюбился, влюбился! Он страшно обижался, лез драться, а девчонки хохотали.
   Год от года Димка подрастал, начал стесняться, не давался обнять, а когда ходили на пруд, так выкомаривал на тарзанке, что Аня боялась, как бы он не грохнулся с высоты – а ведь все для нее! Грохнулся он с качелей – старая веревка оборвалась, и он со всего маху упал на жесткую землю, разбил локоть, коленку и даже заработал легкое сотрясение мозга – врач велел лежать в темной комнате и не делать резких движений. Димка лежал, голова слегка кружилась, его подташнивало – он был преисполнен горя: Анна уезжает, и он не увидит ее до будущего лета! Вот возьму и умру, – думал он мрачно, – тогда узнаете! Он представил себе, как лежит, бледный и прекрасный, а Аня плачет над ним, и ее горячие слезы льются ему на грудь… Дальше он представить не успел, потому что вошла настоящая Аня – веселая, пахнущая солнцем и бархатцами: в косу она вплела цветы.
   – Как ты тут, вождь семинолов? Бедный! Выздоравливай! Вот тебе от меня подарочек!
   Она дала ему маленький этюдик: два яблока на зеленой скатерти. Димка молчал, только смотрел на нее во все глаза.
   – Ну, что ты?
   Она нагнулась – он с ужасом смотрел, как приближаются ее смеющиеся глаза, потом зажмурился – и поцеловала его. Когда он пришел в себя, в комнате витал ее запах, но самой Анны уже не было. Димка потрогал пальцами свои губы – вот сюда, сюда она его поцеловала! Его переполняло чувство какого-то жуткого восторга, невыносимого счастья, и радостного отчаянья, если оно бывает радостное. Пожалуй, я доживу до следующего лета, подумал он.
   Но следующее лето принесло сплошные разочарования. Все началось еще весной. За зиму Димка страшно вытянулся и чувствовал себя совсем взрослым – еще бы, почти четырнадцать! У него ломался голос, мучили бесконечные прыщи и смутные эротические фантазии, в которых он, впрочем, не продвигался дальше поцелуев. Теоретически он представлял себе, что должно следовать за поцелуями, но это казалось ему совершенно невероятным: неужели и правда взрослые проделывают все эти штуки? И ему придется? Брр!
   Была необычайно дружная весна – цвело все сразу: вишня, черемуха, боярышник, сирень, жасмин, яблони, в саду благоухали ландыши, и воздух, настоянный ароматами, казался густым, как сироп. Лифшицы собирали гостей – у Софьи Леопольдовны был юбилей, и Димка маялся с утра, зная, что Анна непременно приедет. Он пошел за водой к уличной колонке и увидел ее – Анна шла рядом с высоким седым мужчиной, который нес ее этюдник и охапку красных роз. Анна в темно-бордовом длинном платье с распущенными волосами была прекрасна, как никогда, и Димка сунулся было к ней, но она даже не повернула головы – не заметила, так занята была разговором с этим седым мужиком. Ледяная вода лилась ему на ноги, он не чувствовал. Жизнь, только что казавшаяся такой замечательной, остановилась – словно захлопнулась крышка сундука, и он, Димка, остался внутри.
   К Лифшицам он идти не хотел. Но пошел. Анна, заметив его, улыбнулась и равнодушно чмокнула в щеку – как ты вырос, совсем большой! Весь вечер он следил за ней – за ней и Сергеем, так звали этого седого. Он видел их насквозь, всю их игру, все эти взглядики, улыбочки, нечаянные прикосновения – видел и умирал от отчаянья.
   Заснуть он не мог. Посреди ночи вышел в сад, залитый лунным светом, пролез в дыру в заборе и замер: на качелях кто-то был. Еще не видя, он знал кто это: они целовались и шептались, обнявшись, один раз Анна тихо рассмеялась – Димка не мог, не мог этого вынести! Не мог. Он вернулся к себе, постоял на балконе – внизу, словно зачарованный, белел сад, луна смотрела с неба и, чтобы добить его окончательно, вдруг запел соловей, потом второй, подальше. Димка сел на пол и заплакал от горя, безнадежности, любви, из-за невозможной красоты этой весенней ночи, созданной специально для того, чтобы целоваться, сидя на старых качелях.
   Больше он не плакал никогда в жизни.
   …Анна с трудом вылезла из вагона – рюкзак, этюдник, сумка, да еще куртку она зачем-то взяла, жара стоит страшная, а она с этой курткой! И как только смогла добраться до вокзала! В состоянии аффекта, так что ли это называется? Пока ехала сорок минут в электричке, весь «аффект» кончился, и как теперь тащить все это барахло, было не понятно. Идти, конечно, недалеко, но уж больно жарко! Ну да ладно. Она успела дойти как раз до поворота, когда кто-то преградил ей путь:
   – Анна? Аня!
   Она подняла глаза – господи, это еще кто? Он стоял против солнца, и Анна никак не могла разглядеть – кто-то высокий, светлый.
   – Я тебе помогу! – он потащил с нее рюкзак, она отпрянула.
   – Да ты не узнаешь меня? Я – Дима!
   – Дима? Димка?! – Анна так удивилась, что он беспрепятственно отобрал у нее всю поклажу. Наконец она его разглядела:
   – Боже мой, Димка! Какой ты огромный! Дай я тебя поцелую!
   Он покраснел, но нагнулся и подставил ей щеку – господи, колючий!
   – Ты что, уже бреешься?
   – Ань, мне двадцать лет, ты что!
   – Двадцать лет! Не может быть!
   Всю дорогу она косилась на него – надо же, какой! Высоченный, загорелый, вырос – не узнать, только глаза все те же – серые, в обводке длинных темных ресниц. Он проводил ее до дома, натаскал воды, принес целый тазик яблок и слив, и не оставалось ничего другого, как напоить его чаем. Он смотрел на нее и светился от радости, и Анна все время невольно улыбалась – такой он был юный, крепкий, чистый, как будто только что из упаковки.
   – А ты чего на ночь глядя на дачу? – спросила она, но Димка толком не ответил, а стал рассказывать ей про свадьбу Ирки – замуж собралась, представляешь?!
   Не мог же он сказать ей, что вовсе и не приехал, а как раз бежал на электричку в Москву, но, увидев Анну, передумал. Какое счастье, что он не уехал вчера, с родителями! Какое счастье, что опоздал на предыдущую электричку! От одной мысли, что он мог пропустить Анну, у Димки холодели руки. Месяц! Целый месяц она будет здесь! А может, и два! Он тут же решил, что не поедет в Москву, ни за что. Еще чего! Но Анна как-то очень ловко выспросила у него, где он учится, как, зачем и почему, а врать он не умел – так что, черт побери, придется завтра тащиться в институт, но вечером!.. Вечером он вернется сюда и тогда…
   Что, собственно, тогда, Димка не знал. Все – тогда.
   Когда Димка ушел, Анна разобрала вещи, походила по дому, с любовью оглядывая знакомые уголки – Софьи Леопольдовны уже три года как не было в живых, без нее Лифшицы почти не ездили на дачу, и дом слегка одичал. Она решила, что будет жить наверху, в Сониной мансарде. Потом прошлась по заросшему саду – яблоки и сливы падали на траву, исходя соком, и вокруг вились злые осы, надсадно жужжа.
   Анна дошла до забора, где в зарослях малины была дыра к соседям – от старых качелей не осталось и следа. Вместо них купили качели-диванчик под тентом, и Софья Леопольдовна в последние годы возлежала там с детективом и миской смородины. Диванчик стоял напротив веранды, а здесь, на том самом месте, где Сергей впервые поцеловал Анну, вовсю разросся жасмин. На малине еще попадались поздние ягодки, Анна задумчиво собрала их и положила в рот. Сердце щемило – все-таки шесть лет вместе! Или семь? Нет, шесть…

   Шесть лет назад Сергей сел напротив нее в электричке – успел в последнюю минуту – и сразу занял все пространство своими длинными, затянутыми в джинсы ногами. Совершенно седой, он не выглядел, тем не менее, старым – скорее рано поседевшим мальчишкой с пронзительно голубыми глазами и голливудской улыбкой. Он тоже, почти не скрываясь, разглядывал ее – Анна была в новом платье, собственноручно вышитом и украшенном аппликацией – ей удивительно шел темно-бордовый цвет. Пестрый шнурок с бисером она повязала по волосам и такой же – на запястье. Рассмотрев ее, он опять улыбнулся, сверкнув белоснежными зубами – надо же, ямочка на щеке, удивилась Анна – и произнес длинную тираду по-английски. Анна вытаращила на него глаза: иностранец? Улыбка-то вполне американская! И ответила, сознавая неуклюжесть своего школьного английского:
   – Сорри! Ай эм нот андестенд! Он засмеялся и перевел:
   – Какая неожиданность встретить здесь, на российских просторах, прекрасную женщину индейского племени!
   Анна тоже засмеялась:
   – А вы видели индейских женщин?
   – Да, мне довелось побывать в резервации.
   – И что, я так похожа на индианку? – Анна прекрасно знала, что похожа, и всячески подчеркивала это сходство, подбирая одежду и украшения в этническом стиле.
   – Очень! Волосы, высокие скулы, разрез глаз, смуглая кожа – настоящая скво! Вы – художница? – он заметил этюдник.
   – Да. А вы?
   – Я? Немножко – журналист, немножко – переводчик, немножко – писатель. Всего понемножку.
   – И путешественник?
   – О да. А у вас совершенно необыкновенные глаза! Они так меняют цвет: то зеленые, как трава после дождя, то светло-коричневые, как каштаны! И ободки вокруг радужки…
   Анна видела, что он кокетничает с ней, но как-то так, несерьезно – искусство ради искусства. Потом ее вдруг осенило – рядом на сиденье лежал букет темно-красных роз, дышавших густым, знойным ароматом. Наверняка!
   – И давно вы знакомы с Лифшицами? Он удивился:
   – Как вы… Откуда вы знаете?!
   – Догадалась по букету. Софья Леопольдовна любит такие розы.
   – Так вы тоже к ним?!
   – Да. – Анна кивнула на свой букет, точно такой же, лежавший наверху на багажной полке, и протянула ему руку:
   – Ана.
   Он взял ее руку и задержал в ладонях, потом поцеловал и отпустил, с неохотой, как ей показалось:
   – Надо же, какое совпадение! Я – Сергей. Анна – красивое имя, библейское.
   – Нет, Ана. С одним «н». Индейское имя.
   – Индейское? И что же оно означает?
   – Ну, вы же знаток индейской жизни, скажите сами!
   – Женщина с глазами цвета каштана, упавшего на мокрую после дождя траву…
   – Красиво! Но длинно… Так они познакомились.
   Пока шли пешком до дачи Лифшицев – Сергей нес ее этюдник и цветы – разговаривали о чем-то необязательном: какие погоды стоят, вы заметили; да, в этом году все цветет сразу, так редко бывает; а сколько же лет Софье Леопольдовне исполняется нынче; я думаю, сто пятьдесят; ну, столько не живут; а как прекрасно сохранилась…
   Но главный разговор шел между слов – взглядом, вздохом, улыбкой, движением брови, взмахом ресниц было сказано так много, что слов уже и не требовалось. Все время, проведенное у Лифшицев, Анна чувствовала натяжение той прочной невидимой нити, что так внезапно связала их между собой – и он чувствовал тоже, она это видела. Она не влюбилась в Сергея, нет! Она его… узнала. Вот, это было правильное слово: узнала. Словно компасная стрелка ее сердца, повернувшись, указала: вот он, твой северный полюс.
   «Ты лишь вошел – я вмиг узнала, вся обомлела, запылала, и в мыслях молвила: вот он!» – нет, я не Татьяна Ларина, думала Анна. «Вмиг узнала» – это да, но «обомлела, запылала» – это не про меня. У нее было ясное знание и холодная уверенность – она должна быть с этим мужчиной, несмотря ни на что. А посмотреть было на что – Анна осторожно навела справки, потихоньку расспросив Сонечку, Маргариту Михайловну, Софью Леопольдовну и даже Валентина Аркадьевича.
   Картина вырисовывалась своеобразная:
   – Он такой обаятельный, правда? Жуткий бабник, знает кучу языков, пишет в «Москоу-ньюс», все время где-то путешествует (это Сонечка).
   – Несчастный человек, перекати-поле, талантливый, несомненно, но жизнь как-то не сложилась, не встретил подходящую женщину (это Маргарита).
   – Ой, деточка, взрослый мужик, а ни кола, ни двора, одно шило в заднице, женился рано, да неудачно, но хорош, хорош, не отнимешь (это Софья Леопольдовна).
   Валентин Аркадьевич, как настоящий историк, оперировал не эмоциями, а фактами: оказалось, что отец Сергея был гражданином Франции, но работал на СССР в ООН, потом вместе с семьей приехал в Россию, где и остался. Сергей с братом детство и раннюю юность провели в Европе и Америке, оба учились здесь в МГУ, где Валентин Аркадьевич с ними и познакомился. А какая была семья! Все на матушке держалось, на Александре Григорьевне – как ее не стало, развалилось все, отец не сумел удержать. Измельчание! Да, измельчание…
   Как интересно, подумала Анна. Отец-то – шпион, не иначе!
   Интересно – это для нее было главным. Со сверстниками, с этими предсказуемыми мальчишками, ей было не интересно, хотя она и прошла через парочку романов с юными непризнанными гениями, похожими друг на друга, как близнецы-братья, при полном внешнем несовпадении: один был белокожий рыжий красавчик с античным профилем, другой – меланхоличный очкарик, слегка похожий на молодого Кайдановского.
   Глядя на страсти, кипевшие среди ее друзей, Анна слегка недоумевала, из-за чего весь этот сыр-бор? Она еще ни разу не влюблялась, да особенно и не верила, что способна. Еще чего! Терять голову из-за мужчины? Да никогда – пример собственной матери был слишком показателен. Секс ее тоже разочаровал – да ну, ерунда какая-то. Ничего интересного. Целоваться ей еще нравилось, а все остальное…
   

комментариев нет  

Отпишись
Ваш лимит — 2000 букв

Включите отображение картинок в браузере  →