Интеллектуальные развлечения. Интересные иллюзии, логические игры и загадки.

Добро пожаловать В МИР ЗАГАДОК, ОПТИЧЕСКИХ
ИЛЛЮЗИЙ И ИНТЕЛЛЕКТУАЛЬНЫХ РАЗВЛЕЧЕНИЙ
Стоит ли доверять всему, что вы видите? Можно ли увидеть то, что никто не видел? Правда ли, что неподвижные предметы могут двигаться? Почему взрослые и дети видят один и тот же предмет по разному? На этом сайте вы найдете ответы на эти и многие другие вопросы.

Log-in.ru© - мир необычных и интеллектуальных развлечений. Интересные оптические иллюзии, обманы зрения, логические флеш-игры.

Привет! Хочешь стать одним из нас? Определись…    
Если ты уже один из нас, то вход тут.

 

 

Амнезия?   Я новичок 
Это факт...

Интересно

ИКЕА – третий крупнейший потребитель дерева в мире; компания ежегодно продает 2 миллиарда шведских фрикаделек.

Еще   [X]

 0 

Уголовный процесс современной России (Коллектив авторов)

Настоящая книга является уникальной по своему жанру. Это не курс уголовного судопроизводства, хотя структура работы отчасти сходна с подобными изданиями. В ее содержании традиционные вопросы уголовного судопроизводства рассматриваются на проблемном уровне, отражающем новые направления в процессуальной науке и правоприменительной деятельности. Освещаются вопросы, получившие в последнее время иное, чем ранее, видение и более глубокую разработку. Книга существенно дополняет учебники по курсу «Уголовный процесс». Подготовлена она авторским коллективом из числа представителей Нижегородской школы процессуалистов и их единомышленников. Для научных работников, преподавателей, аспирантов и студентов, а также практических работников системы уголовной юстиции и всех тех, кому небезразличны проблемы современного уголовного процесса.

Год издания: 2014

Цена: 349 руб.



С книгой «Уголовный процесс современной России» также читают:

Предпросмотр книги «Уголовный процесс современной России»

Уголовный процесс современной России

   Настоящая книга является уникальной по своему жанру. Это не курс уголовного судопроизводства, хотя структура работы отчасти сходна с подобными изданиями. В ее содержании традиционные вопросы уголовного судопроизводства рассматриваются на проблемном уровне, отражающем новые направления в процессуальной науке и правоприменительной деятельности. Освещаются вопросы, получившие в последнее время иное, чем ранее, видение и более глубокую разработку. Книга существенно дополняет учебники по курсу «Уголовный процесс». Подготовлена она авторским коллективом из числа представителей Нижегородской школы процессуалистов и их единомышленников. Для научных работников, преподавателей, аспирантов и студентов, а также практических работников системы уголовной юстиции и всех тех, кому небезразличны проблемы современного уголовного процесса.


А. П. Попов, И. А. Попова, И. А. Зинченко Уголовный процесс: проблемы доказательного права современной России Монография

ПРИНЯТЫЕ СОКРАЩЕНИЯ

1. Нормативные правовые акты1
   Конституция РФ – Конституция Российской Федерации, принята всенародным голосованием 12 декабря 1993 г.
   АПК РФ – Арбитражный процессуальный кодекс Российской Федерации – Федеральный закон от 24 июля 2002 г. № 95-ФЗ
   ГПК РФ – Гражданский процессуальный кодекс Российской Федерации – Федеральный закон от 14 ноября 2002 г. № 138-ФЗ
   КоАП РФ – Кодекс Российской Федерации об административных правонарушениях – Федеральный закон от 30 декабря 2001 г. № 195-ФЗ
   УК РФ – Уголовный кодекс Российской Федерации – Федеральный закон от 13 июня 1996 г. № 63-ФЗ
   УК РСФСР – Уголовный кодекс РСФСР от 27 октября 1960 г. Утратил силу с 1 января 1997 г.
   УПК РСФСР 1923 г. – Уголовно-процессуальный кодекс РСФСР от 15 февраля 1923 г. Утратил силу с 1 января 1961 г.
   УПК РСФСР 1960 г. – Уголовно-процессуальный кодекс РСФСР от 27 октября 1960 г. Утратил силу с 1 июля 2002 г.
   УПК РФ – Уголовно-процессуальный кодекс Российской Федерации – Федеральный закон от 18 декабря 2001 г. № 174-ФЗ
   Закон о полиции – Федеральный закон РФ «О полиции» от 7 февраля 2011 г. № 3-ФЗ
   Закон о прокуратуре – Федеральный закон от 17 января 1992 г. № 2202–1
   Закон об ОРД – Закон РФ от 13 марта 1992 г. № 2506–1 «Об оперативно-розыскной деятельности в Российской Федерации» (по состоянию на 15 ноября 2011 г.)
2. Официальные издания
   БВС (СССР, РСФСР, РФ) – Бюллетень Верховного Суда (СССР, РСФСР, РФ)
   ВКС РФ – Вестник Конституционного Суда Российской Федерации
   РГ – Российская газета
   СЗ РФ – Собрание законодательства Российской Федерации
3. Государственные органы
   ВС РФ – Верховный Суд Российской Федерации
   ГД РФ – Государственная Дума Федерального Собрания Российской Федерации
   КС РФ – Конституционный Суд Российской Федерации
   МВД России – Министерство внутренних дел Российской Федерации
   Минюст России – Министерство юстиции Российской Федерации
   СК РФ – Следственный комитет Российской Федерации
   ФСБ России – Федеральная служба безопасности Российской Федерации
   ФСИН РФ – Федеральная служба исполнения наказаний Российской Федерации
   ФСКН – Федеральная служба Российской Федерации по контролю за оборотом наркотиков
4. Прочие сокращения
   абз. – абзац
   гл. – глава (-ы)
   ОВД – орган (-ы), отдел внутренних дел
   ОРД – оперативно-розыскная деятельность
   п. – пункт (-ы)
   ред. – редакция
   СОГ – следственно-оперативная группа
   ст. – статья (-и)
   утв. – утверждаю
   ч. – часть (-и)

Проблемы, проблемы… (предуведомление авторов)

   Проблемность, противоречия присущи и доказательственному праву. Это и фундаментальные противоречия, например, между задачей установления истины по делу и законодательными ограничениями для процедур ее достижения, и многочисленные частные противоречия в правовых интересах участников состязательного судебного процесса. Однако институты и нормы, составляющие доказательственное право, не должны порождать излишних «хлопот», ненужной «головной боли» ни у правоприменителей, ни у других участников правоотношений, ни у исследователей права. (Последние нередко вынуждены объяснять и комментировать методологически несостоятельные концепции, воплощенные в нормах права). Между тем, УПК РФ, – его погрешности, лакуны, внутренняя противоречивость норм и поразительная нестабильность, – таких надуманных создателями Кодекса и законодателями проблем и противоречий содержит немало, в том числе и в доказательственном праве.
   Проблемы, конечно, разноуровневые. Одни из них носят методологический характер. К таковым мы относим, прежде всего, обсуждение легальной дефиниции доказательств и источников доказательств. (Эта проблема детально анализируется в 1 и 2 главах настоящей работы). Другие – «технический», например, малообъяснимая с позиций здравого смысла запретительная норма об использовании в доказывании «результатов ОРД» (ст. 89 УПК РФ) или использование термина «иные» в наименовании такого источника доказательств как документы. Вне перечня письменных актов, включенного в ч. 2 ст. 74 УПК РФ (заключения, протоколы), его использование в названии самостоятельного информационного источника просто неуместно.
   Существуют проблемы, которые, вероятно, еще только предстоит в ближайшем будущем подвергнуть серьезному обсуждению. Нам представляется, что в их числе – исключительно и излишне «бережное» отношение законодателя к показаниям подозреваемого (обвиняемого), в частности, его праву не свидетельствовать против себя самого. (Характерный пример – название одной из публикаций: «Признание обвиняемым своей вины не является доказательством»2). В то время, как вся мощь наиболее грозного государственного принуждения может быть, по вполне понятным каждому здравомыслящему человеку причинам, обращена против этих лиц, в то самое время, когда в отношении них могут быть осуществлены разнообразные (в том числе, принудительные) следственные действия, а также и оперативно-розыскные мероприятия, к показаниям (даже на конституционном уровне) отношение иное. Мы задаемся вопросами: не нуждается ли в хирургическом вмешательстве законодателя норма (возникшая на волне мощной критики всей правоохранительной системы), содержащаяся в п. 1 ч. 2 ст. 75 УПК РФ? В ней недопустимыми доказательствами названы показания подозреваемого и обвиняемого, данные в отсутствие защитника, включая случаи отказа от защитника, и не подтвержденные ими в суде. В чем истинный смысл запрета, наложенного ч. 4 ст. 173 УПК РФ, на повторный допрос обвиняемого по тому же обвинению в случае его отказа от дачи показаний на первом допросе, без ходатайства об этом самого обвиняемого? В этой норме, полностью отрицающей многочисленные криминалистические рекомендации и данные юридической психологии, посвященные тактике повторного допроса, усматривается лишь глубочайшее недоверие к профессионализму и порядочности следователей и дознавателей. А ведь никто более, чем именно подозреваемый (обвиняемый), пусть и в своей интерпретации, способен обрисовать картину совершенного деяния, в том числе и защищая свои законные интересы.
   Проблемы большей или меньшей значимости выявляют и другие претензии к законодателю.
   Целесообразно ли, скажем, расширять круг обстоятельств, подлежащих доказыванию, за счет таких, которые должны быть установлены далеко не по каждому уголовному делу? (Имеется в виду п. 8 ч. 1 ст. 73 УПК РФ – обстоятельства, подтверждающие, что имущество, подлежащее конфискации в соответствии со ст. 104.1 УК РФ, получено в результате совершения преступления или является доходами от этого имущества, либо использовалось или предназначалось для использования в качестве орудия преступления, либо для финансирования терроризма, организованной группы, незаконного вооруженного формирования, преступного сообщества). Вероятно, им место в криминалистических методиках по расследованию отдельных видов преступлений. В УПК РФ, перечисленное имущество охватывается п. 4 ч.1 ст. 73 УПК РФ («характер и размер вреда, причиненного преступлением»), а специфика его использования в доказывании детально отражена в иных нормах (ст. 81, 82, 165, 299, 307 УПК РФ и др.).
   Еще пример. Гл. 5 УПК РСФСР 1960 г. преобразована в ныне действующем УПК РФ в раздел 3, который разделен на две главы – гл. 10 «Доказательства в уголовном судопроизводстве» и гл. 11 «Доказывание». На наш взгляд, в таком делении не усматривается никаких преимуществ, в каком бы аспекте этот вопрос не рассматривался: ни с позиций удобства пользования нормативным актом, ни с точки зрения законодательной техники, ни, и это главное, в плане содержательном. Наиболее отчетливо этот вывод иллюстрируют нормы, определяющие правила хранения вещественных доказательств и документов, помещенные в гл. 10 УПК РФ (ст. 82 и ч. 3 ст. 84). Хранение названных и других источников доказательственной информации, наряду с их обнаружением, фиксацией и изъятием, составляет содержание деятельности по собиранию доказательств и, следовательно, им место не в гл. 10, а в гл. 11 «Доказывание». Вместе с тем, ни о каком искусственном перемещении норм, регламентирующих порядок хранения вещественных доказательств и документов из одной главы в другую, даже гипотетически, не может быть и речи, поскольку они составляют целостные статьи Кодекса. Напрашивается вывод: эти и подобные им сомнения не возникали, если бы рассматриваемые нормы существовали, как и прежде, в рамках одной главы УПК РФ, которая может быть названа «Доказательства и доказывание». В этом случае, более «удобное» место, нежели существующее в действующем законе, было бы определено и для установленных УПК РФ (ст. 86— 88) правил собирания, проверки и оценки доказательств.
   Ряд интересных и перспективных направлений исследований были выявлены И. А. Поповой в ходе изучения архивных уголовных дел, а также анкетирования дознавателей, следователей, прокуроров и судей Ставропольского и Краснодарского краев3. В их числе: проблема оптимизации уголовно-процессуального законодательства об оперативно-розыскной деятельности; интеграция розыскных начал в досудебное производство. Обращено внимание на серьезную недооценку возможностей использования в уголовном процессе специальных познаний сведущих лиц; ряд негативных последствий широкого внедрения научно-технических средств в уголовное производство. Выводы и предложения авторов по этим и многим другим вопросам легли в основу настоящей книги.
   В книге, обращенной, прежде всего, к студентам и преподавателям, не можем в заключение не уделить, хотя бы в нескольких словах, внимание и проблемам юридического образования. Они, хотя и пребывают, на первый взгляд, за пределами предмета настоящей работы, однако самым непосредственным образом отражаются в процессах, происходящих в законотворческой деятельности, в науке уголовного процесса и в практике уголовного судопроизводства.
   Деинтеллектуазация современного российского общества признается многими. И вовсе не брюзжащими обывателями, рассуждающими на тему «отцов и детей», а людьми сведущими. «В сфере образования, вполне доброкачественного в прошлом, – пишет в своей интересной и мудрой книге В. Т. Томин, – заблуждения уже начинают переходить в действия. Результат налицо – усредненный студент-юрист, равно как и правовед – кандидат наук, с каждым последующим учебным годом становится все слабее. О качестве некоторых докторов наук «болоньевского разлива» стыдливо умолчу»4. Мы, как и многие наши коллеги, разделяем это нелицеприятное мнение известного ученого и педагога. Помимо субъективных высказываний, а они могут быть разнонаправленными (в копилках изречений мудрецов нетрудно отыскать цитаты, применимые к любым ситуациям и концепциям), существуют и более убедительные данные. Так, в рейтингах ведущих университетов мира даже наиболее авторитетные российские вузы никогда не занимали сколько-нибудь заметных позиций. При всем нашем вполне понятном скептицизме к процедуре формирования этих рейтингов, их результаты не могут устраивать ни научное сообщество, ни общественность, ни деятелей из сферы управления образованием, ни студентов5.

Глава 1. Парадоксы доказательственного права

Б. Г. Розовский
   1. В современном правоведении, к немалому огорчению, продолжается давнишняя практика периодической реанимации «проблем», обсуждение которых решительно ничего не меняет ни в законотворчестве, ни в реальном правоприменении. Разве что научной общественности становятся известными воззрения еще одного автора, решающего вопросы, ответы на которые, казалось бы, давно уже найдены. Примерно два десятилетия назад мы считали, что к их числу можно отнести и ряд проблем доказательственного права. Даже количество публикаций о понятии доказательств виделось настолько избыточным, что писать о нем представлялось просто некорректным. Да и легальное определение (ст. 16 Основ уголовного судопроизводства Союза ССР и союзных республик, ст. 69 УПК РСФСР) казалось незыблемым до принятия УПК РФ и новых (либо обновленных) УПК государств, являвшихся республиками бывшего СССР. Не случись этих изменений – львиная доля публикаций элементарно утратила бы источник своего вдохновения.
   Число желающих высказаться множится и в наши дни. Это, конечно, не случайно, и остановить этот процесс невозможно никакими барьерами, а о причинах – зайдем несколько издалека.
   Известно, например, – любой думающий студент, обучающийся по специальности «Юриспруденция», нередко задается вопросом: «Почему уголовный процесс именуется уголовным судопроизводством, ведь производство по уголовному делу осуществляется не только в судебных стадиях?». Затем из книг либо от педагогов он получает ответ: «Потому, что так принято; так, не сговариваясь, договорились говорить и писать. Потому, что судебное разбирательство – основная, центральная стадия уголовного процесса» и т.п6. Аналогичная ситуация складывается и в исследованиях, проводимых в сфере теории доказывания. Любой автор, столкнувшись с этой проблематикой, по понятным причинам спотыкается о дефиницию понятия «доказательство». Именно спотыкается, а не встречается, и причиной тому служат несовершенные формулировки действующего законодательства. А ведь без его скурпулезного определения, научного построения и последовательного использования не могут быть безупречными исследования никаких, даже самых частных вопросов уголовного процесса и криминалистики.
   Вот примеры «архиактуальных» тем, кочующих из одной работы в другую. Обсуждается, скажем, какой ключевой термин уместнее использовать для определения понятия «доказательство» – «сведения», «данные», «фактические данные» или даже «информация»7.
   Или же утверждается, что сущность доказательств может быть постигнута лишь «с точки зрения их использования в качестве средств установления наличия или отсутствия обстоятельств, подлежащих доказыванию по уголовному делу»8 (а что, иначе ее не познать? авт.). Бесконечно дискутируется вопрос о невозможности придания статуса доказательств материалам, полученным в ходе досудебного производства. Немало усилий прилагается для обоснования тезиса о том, что не являются доказательствами «результаты» оперативно-розыскной деятельности9. Дотошно выясняются информационные аспекты формирования следователем доказательств10. Категории «доказательство», «источники доказательств» искусственно помещаются в контекст материалистической диалектики11. Перечень подобных традиционных тем достаточно велик, поэтому правомерно задаться вопросом: каковы же их практические эффекты?
   Критические оценки напрашиваются и относительно конкретных предложений, высказанных по рассматриваемой проблеме. Так, А. Р. Белкин предложил в ч. 1 ст. 74 УПК РФ термин сведения заменить термином информация, а перечень источников доказательств дополнить предметами, несущими информацию об обстоятельствах, имеющих значение для дела12. Нам представляется, что замена ключевого термина в данном случае нецелесообразна. Среди синонимов термин «информация» наиболее уязвим. В ряде аспектов (семиотическом, информационном) он может толковаться как содержательная составляющая сигнала, знака. Также отрицательно мы оцениваем и предлагаемое А. Р. Белкиным дополнение источников доказательств новой группой предметов (?), поскольку они в любой ситуации могут быть классифицированы как вещественные доказательства, документы либо как приложения к протоколам, заключениям эксперта (специалиста) или документам. Более того, автор предлагает включить в УПК РФ два аутентичных определения понятия доказательств – в ст. 5 и в ст. 74. В подобном дублировании нормы, как нам представляется, нет никаких резонов.
   Другой пример научного видения. «Новое понимание сущности доказательств» – такое название дал одной из своих научных статей Р. В. Костенко. Суть предложенной автором «новизны» нам удалось усмотреть лишь в том, что в дефиницию доказательств в уголовном процессе им предлагается включить не только признаки относимости и допустимости содержащихся в соответствующих источниках сведений, но также их достоверность и достаточность13. Не вступая в детальную полемику по представленному мнению, хотелось бы лишь заметить: в анализируемое понятие Р. В. Костенко совершенно напрасно включены категории, составляющие содержание проверки и использования доказательств. Не вызывает сомнения, что достоверность и достаточность доказательств – необходимые атрибуты деятельности по принятию ключевых процессуальных решений, однако понятие доказательств их не поглощает. Хоть так, хоть эдак, но рассуждая подобным образом, мы невольно должны будем прийти к ошибочному выводу о том, что до принятия принципиальных процессуальных решений никаких доказательств в уголовном производстве, в общем-то, и нет.
   Вот еще примеры контекстных авторских позиций. А. Н. Григорьев рассуждает о том, каким образом предметы и следы – вещественные доказательства – могут быть причислены к доказательствам-сведениям14. С. Б. Россинский рекомендует переименовать протоколы следственных и судебных действий в результаты этих действий, поскольку протоколы по своей природе не являются сведениями15. Е. А. Долей предложено более чем спорное законодательное определение понятия источников доказательств16. Примеры подобного рода можно продолжить, однако предпочтительнее сосредоточиться на позитивном изложении материала. Добавим лишь: причина подобной узости угла зрения большинства авторов, в значительной мере, обусловлена тем, что опору своей рефлексии процессуалисты находят лишь в национальным законодательстве.
   2. Прежде всего, необходимо признать факт компаративистского небрежения – живем-то ведь давно не в замкнутом процессуальном пространстве, а мире, в котором все стремительно меняется: не только доктринальные воззрения, но и зачастую опережающее его законодательство (хотя логичнее было бы, чтобы достижения науки опережали законотворчество). Отметим, например, что законодатель Эстонской Республики вовсе отказался от определения в УПК понятия доказательства. Из УПК Грузии, Латвийской и Литовской республик исключены перечни источников доказательственной информации. В п. 23 ст. 3 УПК Грузии 2009 г. доказательства определяются как информация, представленная в суд в установленном законом порядке, содержащие эту информацию предметы, вещи и иные объекты, на основе которых стороны в суде аргументируют свою позицию, а суд устанавливает имеющие значение для дела обстоятельства. В УПК Украины 2012 г. (ст. 84) четко разграничены доказательства как фактические данные и их процессуальные источники: последние четко поименованы как «процессуальные источники доказательств». В ст. 124 УПК Азербайджанской Республики 2000 г. закреплено, что «доказательствами по уголовному преследованию являются заслуживающие доверия улики (сведения, документы, вещи), полученные судом или сторонами уголовного процесса». В ч. 1 ст. 124 УПК Туркменистана 2009 г. включена такая формулировка: «Каждые из любых законно полученных фактических данных по уголовному делу являются доказательствами»17. В ст. 74 УПК РФ в наиболее уродливой, на наш взгляд, форме воспроизведена концепция единства фактических данных и их источников (детально эта позиция будет рассмотрена во 2 главе настоящей работы). А ведь в совсем недалеком прошлом УПК названных государств по понятным причинам содержали аутентичные определения рассматриваемого понятия.
   Анализируя причины и пути проникновения принципиально новых, но поразительно схожих определений понятия «доказательство» в УПК Азербайджанской Республики, Грузии и Туркменистана, мы приходим к мысли: свое начало они берут из одного источника – ч. 1 ст. 142 Модельного уголовно-процессуального кодекса для государств СНГ 1996 г.18
   Указанные и многие другие обстоятельства свидетельствуют, – обращение к традиционным проблемам доказательственного права по-прежнему представляется не только оправданным, но и актуальным (не говоря уж о новейших проблемах, а их предостаточно), однако теория и практика уголовного судопроизводства вправе ожидать от научных изысканий большего – продвижения вперед.
   3. В период, предшествующий подготовке и принятию УПК РФ, а также УПК государств, так называемого ближнего зарубежья, были высказаны альтернативные существовавшему ранее законодательному определению понятия доказательств в уголовном процессе. Так, С. А. Пашин, понимая под доказательствами специально сконструированные правовым способом объекты, определял их как «процессуально оформленные сообщения, документы или иные предметы, которые правомерно используются в судопроизводстве при вынесении процессуальных решений, в особенности приговоров»19.
   В настоящее время украинским исследователем В. П. Гмырко, отрицающим в принципе целесообразность легального закрепления дефиниции понятия доказательств, предложено следующее операциональное его определение: «доказательства – это устные или письменные сообщения лиц, разнообразные вещи (предметы и документы), которые правомерно использовать в суде для отстаивания собственных процессуальных позиций in merito разрешаемых юридических вопросов»20.
   В 2004 г. украинский ученый-процессуалист Б. Г. Розовский выступил с сокрушительной критикой закрепленного в законе исчерпывающего перечня источников доказательств (в УПК РФ это ч. 2 ст. 74). «Законодательное зашоривание, – пишет автор, – лишает следователя и оперативного работника права на творчество, столь необходимое в расследовании преступлений, превращает их в механических роботов. Трафаретная следственная и оперативно-розыскная практика – это прямой путь к стагнации соответствующих отраслей науки, к разоружению ее в борьбе с преступностью»21. Б. Г. Розовский рассуждает о том, что даже граждане, в соответствии с действующим законодательством, вправе защищать свои интересы любыми не запрещенными законом способами, и задается вопросом: почему же следователь, защищая права и свободы потерпевшего, интересы государства, должен ограничиваться только средствами, разрешенными законом? Вердикт Бориса Григорьевича, без преувеличения точен: «исчерпывающий перечень источников доказательств – абсурд»22.
   В отечественной литературе идеи Б. Г. Розовского поддержаны и развиты в работах В. Т. Томина. Автор также считает исчерпывающий перечень источников доказательств, представленный в ч. 2 ст. 74 УПК РФ, не только излишним, но и вредным, поскольку он противоречит свободе оценки доказательств и неоправданно сдерживает потенциальное развитие средств доказывания23.
   Наши суждения по данной проблеме состоят в следующем: представленный в законе перечень источников доказательств универсален. Он позволяет определить процессуально-правовую природу любого носителя доказательственной информации (либо сделать противоположенный вывод о том, что тот или иной объект источником доказательств не является), поэтому и не умаляет ни характеристику самих доказательств, ни природу и правила их оценки, ни развитие криминалистических способов и приемов собирания доказательств.
   В уголовно-процессуальных кодексах встречается немало различных перечней. Большинство из них необходимы. Это, прежде всего, касается статей, содержащих перечни оснований для принятия процессуальных решений. Что же касается перечня источников доказательств, то гипотетически его исключение из Кодекса вполне можно допустить. Его наличие или отсутствие ни на что не влияет, при условии сохранения всех последующих статей и норм гл. 10 УПК РФ. Вместе с тем, согласимся, – в совокупности с гиперболизированными требованиями о недопустимости следственных действий, не предусмотренных Кодексом (ст. 75, 83 и др. УПК РФ), они действительно могут создавать барьеры на пути уголовно-процессуального познания.
   4. Парадоксально, но предметом многолетних дискуссий выступают доказательства лишь в уголовном процессе, и обсуждаются они только специалистами в области уголовно-процессуального права (встречаются исключения). После выхода в свет коллективной монографии Н. Н. Полянского, М. С. Строговича, В. М. Савицкого и А. А. Мельникова «Проблемы судебного права»24 трудно вспомнить другие солидные исследования, посвященные этой проблематике. В итоге, может сложиться впечатление, будто в конституционном, гражданском, арбитражном или административном производстве сущность доказательств какая-то иная. Да, процедурные нюансы, касающиеся способов собирания доказательств, условий их допустимости и т.д., в них непременно существуют и их немало. Однако общее понятие процессуального доказательства (процессуально-правовая природа доказательств в различных отраслях судебного права) всегда одна и та же.
   5. Ранее было показано, что в УПК РФ и ряда других государств включены принципиально (концептуально) отличающиеся друг от друга дефиниции доказательств, а из УПК Эстонской Республики она просто исключена. В этот перечень можно добавить обновленные УПК Республики Молдовы (ст. 93), Республики Беларусь (ст. 88). Законодатели государств, так называемого дальнего зарубежья и вовсе не включают в национальные УПК определения понятий гносеологии и логики. Но означает ли это, что полицейские, следователи, прокуроры и судьи везде в мире, при такой разноголосице или в отсутствие нормативных формулировок, определяющих понятие доказательственных сведений и перечисляющих их источники, испытывают какие-либо трудности или недопонимание в оперировании доказательствами при производстве по уголовным и иным делам? Конечно, нет. Вряд ли также кто-нибудь может указать нам на публикацию о профессионале – отечественном или зарубежном, – который испытал фрустрацию по причине отсутствия доктринального или нормативного определения этого понятия.
   Внимательный читатель может обратить внимание, – в тексте настоящей главы, говоря о проблемах правоведения, мы ни разу не упоминаем о проблемах следственной и судебной практики, и это не случайно. Проведенные в разное время независимо друг от друга исследования в различных регионах РФ и за ее пределами свидетельствуют: дознаватели, следователи, прокуроры и судьи не высказывают никакой озабоченности по поводу преобразования норм, содержащих определение понятия «доказательство»25.
   Исследования, как и предполагалось, показывают, – мнения практикующих юристов абсолютно близки обыденным, повседневным представлениям людей (типа «Земля вращается вокруг Солнца», «Бытие определяет сознание», «Вода закипает при 100℃»), что находит свое выражение в таких factum notorium как «любые события оставляют следы», «мир познаваем» и т.п., а доказательствами служит все то, что позволяет познать событие прошлого.
   «Все то» – это ни что иное как сведения, предметы, документы. Не правда ли – поразительное сходство с определениями понятия «доказательство», включенными в обновленные УПК Азербайджанской Республики, Грузии и Туркменистана?
   Думается, именно такое новое понимание фактов, фактических данных (сведений) имеет в виду А. С. Александров, когда пишет: «Участники доказывания в уголовном суде разделяют мировоззренческие, научные и правовые взгляды, свойственные окружающим людям – современникам. Их картина мира включает в себя как инварианты понимания правовых ценностей, концептов правовой теории, идеологии, так и элементы мифологии, обыденного сознания, других форм культуры»26.
   6. В методологическом обеспечении исследований «природы» нормативного определения понятия доказательств широко привлекаются информационно-познавательный, натуралистический, аксиологический, логический, деятельностный аспекты. А на подходе, вероятно, и иные – лингвистический, психологический, семиотический? Использование достижений, применяемых в различных отраслях знаний, безусловно, важны. Они расширяют возможности научных представлений о правовых явлениях, позволяют выйти за орбиту традиционных представлений. Однако средства и методы «других» наук служат лишь инструментарием в арсенале правоведов. Они не должны заслонять собой традиционные правовые категории. При этом отметим, – разброс мнений, который просто немыслим в других областях процессуальной науки, настолько широк, что возникает вопрос: в чем же здесь заключается истина и какова ей цена, если она столь зависима от нескольких слов, предложенных законодателю, пусть даже весьма авторитетным автором (группой авторов)?
   7. Парадоксально и то, что ученые-процессуалисты, стоящие на одной и той же методологической платформе (естественно, материалистической диалектики) и утверждающие об использовании ими одного и того же подхода – информационно-познавательного, – зачастую приходят к диаметрально противоположенным выводам. Одни – к концепции единства фактических данных и их источников, тем самым, исключая возможность самостоятельного существования диалектических категорий формы и содержания применительно к сведениям (информации) и их объективированным носителям27. Другие (таких большинство) – четко разграничивают эти понятия.28 Третьи считают доказательствами факты29.
   8. Думается, контрпродуктивной является сама идея поиска какого-то единственно правильного и математически точно выверенного значения в самом термине «уголовно-процессуальное доказательство». (Мы настроены думать, что вполне удовлетворительным решением вопроса может быть и постулятивное определение). Достаточно обратить внимание на то, что и законодатель легко заменяет его синонимами в тех заложенных в УПК РФ фразах, в которых, с точки зрения лексических конструкций, более приемлемы другие слова. Например, в ч. 2 ст. 14 УПК РФ использовано выражение «бремя доказывания обвинения и опровержения доводов, приводимых в защиту подозреваемого или обвиняемого, лежит на стороне обвинения». В ч. 4 ст. 235 УПК РФ говорится о бремени «опровержения доводов, представленных стороной защиты». В обоих случаях законодатель употребляет слово «довод» как синоним термина «доказательство».
   Другие примеры. «Протокол должен содержать сведения о факте» (п. 2 ч. 4 ст. 190 УПК РФ); «в заключении указываются факты» (ч. 2 ст. 201 УПК РФ); «обстоятельства, которые участники уголовного судопроизводства просят занести в протокол» (п. 13 ч. 3 ст. 259 УПК РФ). Здесь и во многих других нормах различными словами обозначаются и факты как обстоятельства, и сведения как доказательства. Используя выражение С. А. Александрова можно констатировать, – в самом законе имеет место интуитивное смешение вещей и слов30.
   Заметим, что и в законодательстве о Конституционном Суде РФ, а также в его решениях (равно как и документах ЕСПЧ) не придается «магического» значение понятию доказательств. Предпочтение отдается таким терминам как «материалы», «документы», «доводы».
   Аналогичные лингвистические прецеденты обнаруживаются и в зарубежном законодательстве. Так, в ч. 1 ст. 124 УПК Азербайджанской Республики, в известных нам переводах, доказательства определяются как улики, а в словарях слово sübut (улика) и его синонимы (dəlil и др.) с азербайджанского на русский язык переводятся как «доказательство».
   9. Нельзя обойти вниманием и завоевывающее все большее признание суждение, согласно которому выводы следователя (прокурора) о доказанности совершения преступления конкретным лицом – «это лишь версия обвинения, которую должен «проверить на прочность» – поддержать или опровергнуть суд в состязательном уголовном процессе»31.
   Мнение это с неизбежностью предусматривает деление фактических данных на доказательства «первого» и «второго сорта». Доказательства «второго сорта» (иными словами – «несовершенные доказательства», «предварительный доказательственный материал» либо вовсе «не доказательства») – это материалы, полученные в ходе досудебного производства. Совершенные доказательства («первого сорта») могут быть признаны таковыми судом лишь после прохождения процедуры исследования сторонами.
   Представленное мнение представляется не только привлекательным, но и абсолютно верным применительно к уголовному процессу состязательного типа. То есть процессу, состоящему из деформализованного досудебного полицейского расследования, объединяющего воедино гласные и негласные формы производства, и судебного разбирательства уголовного дела по существу. Для нас остается загадкой, какой резон экстраполировать эту концепцию на российский уголовный процесс смешанного, можно даже сказать – следственного типа.
   Выводы следующие:
   1. Начиная с 1958 г. советская доктрина доказательственного права, волею судеб, стала на путь безоглядной поддержки решения законодателя ввести в процессуальный обиход дерзкую юридическую новеллу – легальное определение понятия «процессуальное доказательство». Историко-политический контекст того времени позволяет судить, что главным последствием этого действия законодателя должно было стать внедрение в массовое правосознание взгляда на процессуальные доказательства как очевидный знак, некий символ чего-то объективно существующего и достоверного. В конечном счете – гарантию достижения объективной истины в уголовном процессе. Не удивительно, что в СССР данная идея приобрела статус condition sine qua non методологического основания всех теоретических, прикладных и законопроектных работ. Из этого следует: базовая идея освящена законодателем, она непоколебима, воспринимается как доктринальная аксиома, а усилия исследователей должны быть направлены на углубленную проработку деталей легального определения (благо, пределов этому занятию нет)32.
   2. Международный же опыт свидетельствует: нигде в мире (включая Россию и СССР до кодификации законодательства 1958–1961 гг.) подобного легального определения в национальных УПК нет33. Уже один этот факт побуждает отойти от ставшего традиционным научного мышления и попытаться посмотреть на ситуацию через призму деятельностного подхода как внеидеологической исследовательской программы.
   Это позволяет сделать принципиальный вывод: гарантийные устремления, которыми вдохновлялся в предшествующие годы законодатель, конструируя нормативное содержание ст. 74 УПК РФ, не могут надлежащим образом реализоваться ни в теории, ни в практике доказывания благодаря методологической ущербности самой идеи легального определения общего понятия «доказательство».
   3. С позиций деятельностного подхода «объективные свойства» доказательств – относимость, допустимость, достоверность, убедительность etc – необходимо рассматривать не как их имманентности (сущностные качества), а как познавательный результат (знание) приложения к ним как объектам деятельности доказывания определенных исследовательских процедур34.
   Есть все основания предложить научную гипотезу (утверждать): в теоретическом плане процессуальные доказательства можно рассматривать как знаковую структуру «погруженную» в процесс их формирования, которое происходит на юридическом материале (свидетельства, документы, вещи). Практикующий юрист, руководствуясь собственной правовой позицией, а также требованиями места, времени и цели, извлекает из материалов то, что ему необходимо (в иной модальности – то, что можно использовать) для решения определенной задачи доказывания «здесь и сейчас», то есть в рамках определенной ситуации деятельности доказывания35.
   Отсюда следует: нет практической и научной необходимости определять в будущем законодательстве единое понятие процессуальных доказательств, равно как и устанавливать исчерпывающий перечень их видов. Важнее закрепить в нормах внятные критерии недопустимости доказательств и определить процедуры их включения в доказательственное обращение. Юридическая природа доказательств – сфера процессуальной доктрины, а оперативное реагирование на проблемы, возникающие в практике доказывания, – домен высшей судебной инстанции.
   Таким образом, перед теорией доказывания стоит методологическая альтернатива концептуального плана: либо оставаться в плену квазитеоретических дискуссий, обусловленных желанием «не поступиться принципами», отстаивая субъективные авторские позиции, либо содействовать разработке деятельностного понимания юридической природы процессуальных доказательств.
* * *
   Итак, принципиальная наша позиция заключается в исключении из УПК РФ ст. 74 (при условии сохранения всех последующих норм, включенных законодателем в гл. 10 и 11 УПК РФ). Однако, трезво оценивая ситуацию, сложившуюся в настоящее время в законотворчестве и в науке уголовного процесса, мы отчетливо понимаем, – подобное изменение в современных условиях абсолютно невыполнимо в силу ряда трудно преодолимых факторов объективного и субъективного характера. Да и с точки зрения законодательной техники оно не вызывается необходимостью. Ясно, что о подобном кардинальном преобразовании речь может идти лишь применительно к будущему УПК РФ.
   В силу вышесказанного, последующее изложение материала в настоящей работе (как и предшествующие наши выступлениях36) строится в традиционном ключе, на основе позитивного права – ныне действующего законодательства России (хотя, конечно, большое внимание в нем уделено и вопросам, касающимся его совершенствования).

Глава 2. Принцип достижения объективной истины в контексте назначения и цели уголовного процесса

1. Постулат объективной истины в науке уголовного процесса
   Существует мнение, что доктринальные воззрения развиваются как бы по спирали: в них зачастую анализируются одни и те же проблемы, но уже на ином, более высоком уровне, с привлечением нового инструментария, дополнительной аргументации. Это суждение вполне применимо и к развернувшейся в теории уголовного процесса дискуссии о специфике и истинности уголовно-процессуального познания; о назначении, цели и задачах уголовного судопроизводства и цели доказывания. Хотя позиции многих авторов, игнорирующих исследования своих авторитетных предшественников, нередко напоминают движение не по спирали, а по иной траектории, например (используя слова поэта), путь кота ученого, который «идет направо – песнь заводит, налево – сказку говорит». Так, лишь в одной из большого числа опубликованных в последние годы работ37 мы встретили использование привлекательных суждений о том, что судебная «истина не нуждается в каких-либо благозвучных эпитетах типа абсолютной, относительной, материальной и т.д. Истина сродни правде. Правда есть правда, она не может быть полуправдой, правдой в относительной степени, правдой объективной и субъективной»38. В отечественной процессуалистике примеры подобного рода отражают устойчивую нигилистическую тенденцию – забвение работ, выполненных в минувшие годы.
   Проблема истинности знаний всегда привлекала внимание исследователей в области судебного права. Трудно также представить себе и практикующего юриста – дознавателя, следователя, прокурора, а тем более судью, – которого не волновали бы вопросы, касающиеся соответствия правовой квалификации деянии фактическим обстоятельствам дела, правильности и справедливости принимаемых им решений. Эти проблемы задевают противоречивые интересы и других участников уголовного процесса, и всех тех, кому небезразлично состояние современной уголовной юстиции.
   Правовую природу уголовного процесса, его базовых институтов следует искать на основе адекватной оценки таких понятий как «назначение», «цель», «задачи» данного вида деятельности39.
   В государствах, находящихся на сопоставимом уровне исторического развития, существуют стабильные правовые явления социального и аксиологического характера, не зависящие от воли законодателя, а также от большей или меньшей точности формулируемых им норм. Так, определяющее цель деятельности назначение уголовного судопроизводства обусловлено потребностью упорядочить общественные отношения, необходимые для реализации норм материального уголовного права. Отсюда и воплощаемая в результате цель уголовного процесса – претворение в жизнь норм материального уголовного права об уголовной ответственности и наказании лица, виновного в совершении преступления. (Хотя, самодостаточность и ценность присуща и самой уголовно-процессуальной процедуре как инструменту разрешения социального (уголовно-правового) конфликта40).
   Достижение указанной цели немыслимо без установления преступления, его раскрытия и изобличения виновного на предварительном следствии, определение виновности и наказания в суде, ограждения невиновного от незаконного привлечения к уголовной ответственности и осуждения. В конкретных условиях цель уголовного процесса реализуется в его задачах. Основные из них также достаточно стабильны, хотя и подвержены зависимости от политического режима государства, осуществляемой им уголовной политики и правовой идеологии. Вряд ли могут быть сомнения в том, что уголовно-процессуальный закон должен применяться так, чтобы виновные были привлечены к уголовной ответственности и подвергнуты справедливому наказанию, а невиновные были ограждены от привлечения к ответственности в законном порядке; что причиненный преступлением вред должен быть максимально возмещен и др.
   Уместно также вспомнить о назначении, целях и задачах более высокого уровня (для уголовно-процессуальной деятельности – внешних), которые сопряжены с укреплением законности и правопорядка, охраной прав и свобод юридических и физических лиц от противоправных посягательств, воспитанием граждан в духе соблюдения Конституции РФ и законов РФ. Ранее эти положения были закреплены в ч. 2 ст. 2 УПК РСФСР. Бессмысленно отрицать их роль и значение в современных условиях.
   Иные качества свойственны доктринальным принципам уголовного процесса. В формулировке принципов в гораздо большей степени проявляются факторы субъективного свойства, поскольку родоначальниками принципов выступают не нормативные акты, какого бы высокого уровня они ни были, а научное знание. В них оценивается современное состояние правовой системы и прогнозируются пути ее развития. В принципах должны воплощаться идеи относительно должного и целесообразного в уголовном судопроизводстве. В конкретных проявлениях нельзя сбрасывать со счетов и личные научные представления и пристрастия авторов (коллективов авторов).
   Под принципом уголовного процесса как отрасли государственной деятельности нами понимается высокой степени общности идея мировоззрения, выраженная в действующем уголовно-процессуальном законодательстве и реализуемая в практике его применения. Воспринятые законодателем правовые идеи обретают качество общеправовых (конституционных) либо отраслевых принципов (судоустройственных, процессуально-правовых, уголовно-правовых и др.).
   Предложенная дефиниция сформировалась под влиянием учения о сущности, содержании и системе принципов уголовного процесса, разработанного В. Т. Томиным, свыше пятидесяти лет творческой деятельности посвятившего данной проблематике.
   В своих последних работах принцип объективной истины определяется автором следующим образом: для принятия окончательных решений по уголовному делу, а также окончательных решений для большинства стадий уголовного процесса (за исключением ситуаций, в которых законом предусмотрено принятие решений, когда объективная истина не постигнута) необходимо уголовно-процессуальное познание объективной истины41. В понятийном плане к этим словам можно лишь добавить: постижение объективной истины в уголовном судопроизводстве является также целью доказывания и единственным основанием разрешения уголовного дела.
   С принятием УПК РФ произошла переоценка взглядов на установление объективной истины. Подавляющим большинством процессуалистов (например, авторами соответствующих разделов учебников по курсу «Уголовный процесс») она, вслед за законодателем, уже не называется среди принципов уголовного процесса.
   С позиции традиционного формально-юридического (т.е. буквального) толкования закона следует признать, что принцип объективной истины в уголовно-процессуальном праве прямо не формулируется. Нормы, содержавшиеся ранее в ч. 1 ст. 20 УПК РСФСР «Всестороннее, полное и объективное исследование обстоятельств дела» в гл. 2 УПК РФ «Принципы уголовного процесса», не воспроизведены. Однако искоренить из Кодекса положения, воплощающие соответствующие идеи, при всем предполагаемом стремлении к этому его создателей, не удалось. Так, в ч. 4 ст. 152 УПК РФ говорится о полноте и объективности расследования при определении места его производства. В ч. 2 ст. 325 УПК РФ – о всесторонности и объективности разрешения дела при рассмотрении судом вопроса о выделении его в отдельное производство. Об объективности вердикта присяжных упоминается в ч. 1 ст. 330 УПК РФ. Предъявляемые к председательствующему в суде требования объективности и беспристрастности закреплены в ч. 6 ст. 340 УПК РФ. Что же касается доктринального толкования понятия и системы принципов уголовного процесса (а именно ему принадлежит определяющая роль), то оно, в нашем понимании, хоть и подлежит вслед за изменением законодательства дополнительному осмыслению («проверке на прочность»), не должно претерпевать кардинальных преобразований.
   Рассмотрение принципа объективной истины мы не случайно начали с характеристики назначения и цели уголовного процесса. Дело в том, что в литературе на этот счет встречаются достаточно неожиданные точки зрения: установление объективной истины провозглашается целью уголовного процесса. Иногда эта идея проскальзывает вскользь или как бы между строк42, но встречаются и специальные ее обоснования. Например, белорусский автор Р. Г. Зорин предлагает законодательно закрепить установление истины в качестве цели уголовного процесса в целом. «Исключить в уголовном процессе цель по установлению истины, – убежден автор, – равносильно прекращению его развития». Отсутствие же познавательной цели, по мнению Р. Г. Зорина, «несет с собой опасность злоупотреблений, возможность наступления хаоса, увеличение недоверия к органу, ведущему уголовный процесс»43.
   Представляется, в этом мнении допущена подмена понятий. С одной стороны (помятуя, что задача есть цель, заданная в определенных условиях), цель подменяется задачей, а с другой – цель одного вида деятельности подменяется целью деятельности другого вида. Нет сомнений в том, что доказывание, цель которого – установление истины, потребной для принятия процессуальных решений (поскольку установление истины – не самоцель), составляет сердцевину уголовного процесса. Однако цель уголовного процесса в целом интересами доказывания не ограничивается. В ней отражаются и другие уголовно-процессуальные институты.
   Под объективной истиной в уголовном процессе принято понимать такое достижение знания дознавателем, следователем, прокурором, судьей об обстоятельствах, входящих в предмет доказывания по уголовному делу, которое по возможности максимально достоверно соответствует тому, что имело место в действительности и в разумных пределах (ибо в материале знания не может не отражаться личность того, кто его формирует) не зависит от индивидуальных особенностей и пристрастий познающих субъектов.
   Заметим, что в паре с абсолютной истиной стоит – противостоит ей – субъективная истина (но не формально-юридическая), а с формальной истиной – материальная.
   В связи с обсуждением истины формальной, вероятно, уместно отметить, что формализация любой отрасли процессуального права (в отличие от формалистики в применении норм права) должна рассматриваться как явление положительное. Элементами процессуальной формы (включая фикции, преюдиции и артефакты) буквально пронизано все уголовное судопроизводство. Так, жесткие требования предъявляются к форме любых доказательств – они должны устанавливаться одним из перечисленных в законе источников (ст. 74 УПК РФ). Формальные правила определены для вида доказательств, с помощью которых устанавливается причина смерти; характер и степень вреда, причиненного здоровью; психическое или физическое состояние обвиняемого, подозреваемого, когда возникает сомнение в его вменяемости или способности самостоятельно защищать свои права и законные интересы и др. (ст. 196 УПК РФ). Типичными примерами заранее установленных в законе формальных правил оценки доказательств могут служить также нормы, закрепленные в ст. 75 («Недопустимые доказательства») и 90 («Преюдиция») УПК РФ. Юридическая фикция «в чистом виде» наличествует в формулировке презумпции невиновности. Встречается фикции и в руководящих разъяснениях Пленума Верховного Суда РФ.
   В более же широком плане заслуживает внимания позиция А. С. Александрова, который пишет: «Судебная истина … представляет собой результат изобретения мысли из речевой фактуры по определенным правилам, основания ее не могут не быть языковыми, а значит формально-юридическими»44.
   Повышенное внимание в современной практике уголовного судопроизводства к условиям допустимости доказательств, в частности, абсолютизация требования о недопустимости использования доказательств, полученных с нарушением федерального закона (ч. 2 ст. 50 Конституции РФ), с неизбежностью влечет за собой укрепление формальных начал в оценке доказательств. Этому процессу в немалой степени способствует также внедрение руководящих разъяснений судов высших инстанций; наличие многочисленных юридических и фактических презумпций; унификация процессуальных актов; не вполне корректная стратегия стороны защиты, состоящая не в опровержении аргументов и фактов, предъявляемых суду стороной обвинения, а в демонстрации недостатков, допущенных в ходе досудебного производства45. Таким образом, в одних своих качествах истина материальна, в других – неминуемо формальна. Кроме того, в условиях многочисленных конфликтных ситуаций, бесконечно противоречивых интересов участников уголовного процесса «объективное», истинное знание не застраховано от проникновения в него лжи и всего того, что можно окрестить субъективизмом. Однако при решении юридически значимых вопросов необходимо стремиться к достижению максимально достоверного знания, обеспечивая этот процесс различными, в том числе и правовыми средствами. Оно не всегда достижимо. Возможны, а в ряде случаев просто неизбежны исключения из этого правила, либо закон прямо предусматривает их допустимость.
   Назовем основные ситуации:
   1. Не достигается цель доказывания по делам о нераскрытых преступлениях. По причинам объективного и субъективного характера, большинство из которых хорошо известны криминологам и практическим работникам системы уголовной юстиции, таких дел, увы, много. Президент РФ В. В. Путин, выступая на ежегодном расширенном заседании коллегии МВД РФ 08.02 2013 г. заявил: «В целом по России остаются нераскрытыми почти 45 % преступлений (44,4 %). Практически каждое второе. Это явный, очевидный факт, свидетельствующий о недостаточно эффективно выстроенной работе органов внутренних дел»46. (Не случайно, противники закрепления в УПК РФ принципа объективной истины любят аргументировать свои позиции с помощью примеров из практики, в которых, наряду со следственными и судебными ошибками, фигурируют случаи неподдающихся раскрытию преступлений).
   Однако реальные трудности в раскрытии и расследовании преступлений не снимают необходимости познания истины и по данной категории дел. Попытки решить такую задачу предпринимаются и в подобных ситуациях, но в условиях недостаточной информационной обеспеченности, изъянов организации и управления, несовершенства нормативной базы, непредсказуемых форс мажорных обстоятельств, низкой квалификации отдельных сотрудников и ряда других причин, они не смогли быть достигнуты.
   Применительно к рассматриваемым положениям высказана точка зрения о необходимости различать две формы объективной истины: «объективную истину – должное» и «объективную истину – реальное». В первом случае под объективной истиной понимаются выводы следователя и суда, которые соответствуют обстоятельствам дела и содержат ответ на основной вопрос о том, кто должен нести ответственность за совершенное деяние. Во втором, – когда установлены не все обстоятельства совершенного преступления, когда разоблачены не все соучастники, а также в случаях прекращения уголовного дела или вынесения оправдательного приговора47. Мнение это нуждается в уточнении. В нем усматривается надуманное преувеличение, поскольку реабилитация обвиняемых (подсудимых) может осуществляться и на основании абсолютно достоверного знания, т.е. познанной истины. Именно поэтому вряд ли уместно подобные примеры объединять со всеми делами о нераскрытых преступлениях. Ну, а с точки зрения принципов уголовного процесса, достижение истины всегда представляет собой «должное», далеко не во всех ситуациях совпадающее с результатами реальной практики.
   2. В силу такой юридической фикции как презумпция невиновности, о неустановленной истине приходится говорить также и в случае прекращения уголовных дел в суде ввиду недоказанной виновности обвиняемого. В данном случае юридическим основанием прекращения дела является непричастность подсудимого к совершению преступления (п. 2 ч. 2 ст. 302 УПК РФ), хотя понятно, что это основание охватывает не только ситуации достоверного установления факта совершения преступления другим лицом, но и случаи недоказанной вины «виновного» субъекта.
   3. Ущемление принципа объективной истины проявляется и в такой юридической конструкции как отказ прокурора от обвинения в суде (ч. 7 ст. 246 УПК РФ). Какими бы аргументами прокурор не обосновывал свой отказ от обвинения, суд, не находя оснований для оправдания подсудимого, обязан прекратить дело. Даже если это решение противоречит внутреннему убеждению судьи.
   4. Похожая ситуация может сложиться и при рассмотрении уголовного дела судом с участием присяжных заседателей. Имеются в виду казусы, в которых судья при постановлении приговора обязан руководствоваться формальной категорией – вердиктом присяжных – вопреки своему убеждению об установленных обстоятельствах дела. Нельзя констатировать, что в данной ситуации судом во всех случаях познана объективная истина в традиционном ее понимании.
   5. Невозможно утверждать о достижении объективной истины также и в ходе рассмотрении дел в особом порядке (при согласии обвиняемого с предъявленным обвинением) – гл. 40, 40.1 УПК РФ. (В особом порядке рассматривается уже свыше 60 % от общего числа дел, направляемых в суд). В отличие от обычного порядка, собранные по делу доказательства в этом случае вообще не исследуются и не оцениваются (ч. 5 ст. 316 УПК РФ). В соответствии с нормами, закрепленными в ч. 7 ст. 316 УПК РФ, судья постановляет обвинительный приговор и назначает наказание, если придет к выводу, что обвинение, с которым согласен подсудимый, обосновано и подтверждается доказательствами, собранными в ходе досудебного производства. Таким образом, судья как бы на веру опирается на доказательства, собранные не им, а другими субъектами в предшествующих стадиях, и соглашается с ними. В теории уголовного процесса подобного рода истина справедливо называется договорной (конвенциональной).
   6. Упрощенные, максимально «свернутые» правила собирания и оценки доказательств, секвестирующие возможности познания, предусмотрены и при производстве дознания в сокращенной форме (гл. 32.1 УПК РФ).
   7. Уместно еще раз вспомнить и о преюдициях, обязывающих суд, прокурора, следователя и дознавателя признавать без дополнительной проверки обстоятельства, установленные вступившими в законную силу приговором или иным судебным решением.
   Наличие в уголовно-процессуальном законодательстве перечисленных институтов и норм логично для модели российского уголовного процесса. Они констатируют факт реального существования в УПК РФ необходимых (презумпция невиновности, преюдиция) или целесообразных (суд присяжных, досудебное соглашение о сотрудничестве, отказ прокурора от обвинения, сокращенное дознание) юридических конструкций, ограничивающих достижение достоверного знания. Однако далеко не только их наличие или, гипотетически предположим, отсутствие в законодательстве, определяют смешанный тип и основополагающие начала (принципы) отечественного уголовного судопроизводства. Поэтому мы солидарны с мнением С. А. Шейфера о том, что, несмотря на допускаемые законодательством ограничения, «стремление управомоченных органов государства установить обстоятельства исследуемого события такими, какими они были в действительности, сохраняет свое значение как ведущая тенденция доказывания, то есть его цель»48. (Подчеркнем лишь, что «тенденция» и «цель» суть принципиально разные категории).
   Именно достаточная всесторонность и полнота знаний, объединенные с «объективностью» познающего субъекта, обеспечивают ее достоверность. А что же еще? (Вступать в полемику об абсолютной истине здесь, думается, неуместно – «имеющий уши, да услышит»).
   Подобного рода понимание цели, на наш взгляд, принципиально не противоречит и международным стандартам доказывания («beyond a reasonable doubt» – отсутствие разумного сомнения), призывающими сочетать степень полноты и достоверности собранных по делу доказательств с их разумной достаточностью49. Такой достаточностью, которая на основе свободной оценки доказательств обеспечивает формирование внутреннего убеждения при формулировке юридически значимых выводов.
   2. Постулат объективной истины и уголовнопроцессуальное законодательство. Бурная и неоднозначная реакция специалистов последовала вслед за размещением на сайте СК РФ законопроекта об объективной истине. Еще ни один закон или законопроект с момента введения в российское уголовное судопроизводство суда присяжных в 1993 г. не вызывал столь многочисленных и противоречивых откликов. Ни одно периодическое юридическое издание не обошло вниманием его обсуждение.
   Укажем на основные новеллы, включенные в данный законопроект:
   1) ст. 5 УПК РФ предлагается дополнить п. 22.1 следующего содержания: «объективная истина – соответствие действительности установленных по уголовному делу обстоятельств, имеющих значение для его разрешения»;
   2) гл. 2 УПК РФ «Принципы уголовного судопроизводства» дополнить ст. 16.1 «Установление объективной истины по уголовному делу». В ее ч. 1 закрепить обязанность субъектов доказывания по принятию всех предусмотренных Кодексом мер по всестороннему полному и объективному выяснению обстоятельств, подлежащих доказыванию, а в ч. 2 – право суда самостоятельно принимать меры к установлению действительных обстоятельств дела, если он сочтет мнения сторон несостоятельными;
   3) ст. 17, 21, 119 УПК РФ дополнить нормами, предусматривающими всесторонность, полноту и объективность исследования всех обстоятельств уголовного дела.
   Законопроект предусматривает также возвращение в уголовно-процессуальное законодательство института направления уголовного дела судом для производства дополнительного расследования. Такую возможность должны предоставить новые нормы ст. 252 и 237 УПК РФ при установлении «неполноты предварительного следствия или дознания, которая не может быть восполнена в судебном заседании»50.
   Сторонники закрепления в законе принципа объективной истины обосновывают тезис о необходимости активного сочетания состязательных начал уголовного процесса с всесторонностью, полнотой и объективностью исследования обстоятельств дела. Полагают, что объективность, полнота и всесторонность – очевидные и необходимые условия уголовного судопроизводства. Что альтернативой истины выступает лишь ложь и обман (хотя истине может быть противопоставлено также и вероятное знание, и более «рафинированная» истина. – И. З.). Что совокупность доказательств, обосновывающих виновность подсудимого, должна исключать какой-либо иной вывод по этому вопросу. Что истинным, с позиций соответствия установленных фактов фактическим обстоятельствам дела, должен быть и оправдательный приговор. Отмечают, что чрезмерно пассивная роль суда не может не сказаться негативно на исходе судебного разбирательства. Что движение к истине – это не только уголовнопроцессуальная проблема, но и вопрос судебной культуры, вопрос морально-этический, нравственный. Подчеркивают, – истина и стремление к ее установлению являются общечеловеческими ценностями. Они необходимы для защиты потерпевших от преступлений и невиновных граждан от незаконного и необоснованного обвинения и осуждения51.
   Противники законопроекта утверждают: цель доказывания заключается не в установлении «виртуальной (словесной) истины», а в разрешении уголовноправового конфликта. Причисляют объективную истину к числу идеологем, главная опасность кроется не в ней самой, а в тех последствиях, которые вытекают из этой концепции. Обосновывают мнение о том, что объективную истину вернуть в УПК РФ невозможно из-за того, что в нем ее никогда и не было, а предлагаемые изменения опасны и вредны для общества и государства и не способны привести к повышению качества предварительного следствия. Что СК РФ решает чисто приземленную задачу, – «вернуть суд de jure в единый строй со следователями и прокурорами, переложив на него ответственность за качество расследования»52.
   Позиции противников законопроекта СК РФ можно проиллюстрировать словами В. А. Лазаревой: «Дезавуировав презумпцию невиновности и состязательность, проект закона … разрушает всю систему взаимосвязанных и сбалансированных принципов53. Мечтая об объективной истине, его авторы предлагают отказаться от надежды на главную гарантию подлинного правосудия – независимость судебной власти, в первую очередь, от позиции и влияния органов предварительного расследования»54.
   Отечественные и зарубежные противники закрепления в законе задачи достижения объективной истины неизменно считают ее рудиментом законодательства эпохи СССР. Так, профессор университета Сент-Луиса (США) Стивен Тейман пишет: «Обязанность принять все предусмотренные законом меры для всестороннего, полного и объективного исследования обстоятельств дела, то есть установить истину, является типичной формулировкой советских времен, которая придает инквизиционный тон всему уголовному процессу»55. Хотя и самому автору должно быть хорошо известно, что концепция объективной истины развилась на основе континентальной смешанной формы уголовного судопроизводства, появившейся после Великой французской революции.
   В арсенале оппонентов широко используется, в принципе, привлекательный и перспективный лингвистический подход к анализу правовых категорий. В современной теории наиболее ярко он представлен в работах А. С. Александрова. «Судебная истина всегда формальна, – пишет автор, – потому что отлита по юридическим формам, изготовлена по лекалам юридического языка».56
   С помощью лингвистического подхода и его средствами обосновывается неприемлемость для «независимого, состязательного правосудия концепции «объективной истины», которая проникнута техницизмом, логизмом и не учитывает человеческой природы судебной истины»57.
   Конечно, господство одной идеологии в эпоху СССР создавало многочисленные барьеры на пути проникновения ряда прогрессивных концепций в исследования проблем доказательственного права. Действительно, уголовное судопроизводство и по сей день в значительной степени зависимо от государства и построено по принципу «одной стороны», где эта сторона – обвинитель, единый в трех ипостасях – следователь, прокурор, судья.58 Однако отечественные процессуалисты и криминалисты никогда не сводили познание в уголовном процессе к «механическому» отражению, к «зеркалу» (хотя, вырванные из контекста цитаты, отрицающие эти положения, наверняка, можно обнаружить в юридических текстах). Напротив, познание всегда рассматривалось ими в единстве практической и мыслительной деятельности. «Мысль рождается из действия, а целенаправленная деятельность, практика, подчинена мысли. – писали Р. С. Белкин и А. И. Винберг. – Процесс познания, в котором обобщаются данные опыта, практики, достигнув ступени науки …, – это уже опосредствованное и обобщенное отражение существенно общих свойств и отношений объектов»59. В наши дни о единстве творческой мыслительной и практической деятельности субъектов доказывания, об общественно-исторической практике как критерии истины, постигаемой в уголовном судопроизводстве, о непосредственном и опосредованном познании событий прошлого через материальные и идеальные следы и можно прочитать в любом учебнике по уголовному процессу и криминалистике.
   Далее. Нет сомнений в том, что обстоятельства, доказательства, факты, само доказывание, мыследеятельность его субъектов и, конечно, законотворчество существуют и осуществляются не иначе как в языковой форме и выражены речевыми средствами. В них естественно господствуют юридическая фразеология, документальные профессионализмы и протокольные криминалистические штампы. Но здесь мы задаемся вопросом: неужели обыденная или какаялибо иная речь (художественная, научная и др.) позволила бы нам точнее составить представление о событиях познаваемого прошлого? Тем более, что речь идет о событиях, оцениваемых правоведами с позиций категорий права. С таким же успехом формальномедицинским, не соответствующим фактическому состоянию здоровья человека можно окрестить и врачебный диагноз пациента, поскольку он отлит по лекалам медицинской терминологии. А допустимо ли, скажем, упрекать экспертов и специалистов в том, что в исследовательских частях своих заключений, а в определенной мере и в выводах, они используют фразеологию из сфер тех профессиональных познаний, которыми обладают? Конечно, нет.
   Думается фразеология юриспруденции, ее речевые стандарты и профессионализмы яснее, лаконичнее и вернее выражают то, что высказано обыденным, повседневным, разговорным языком, а уж тем более другими «измами». Многовековая юридическая практика для этого собственно и создала их таковыми.
   Что касается гносеологии, в частности, теории отражения, равно как и иных подходов (деятельностностного, натуралистического, лингвистического и др.), то они – важнейшие компоненты, но все же лишь инструментарий в арсенале исследователей-правоведов. Не следует, как это нередко случается в уголовнопроцессуальной и криминалистической литературе, подменять им – инструментарием – юридическую проблематику. Более привлекательной нам представляется позиция О. Я. Баева, который пишет о нежелании втягиваться в дискуссию об истине «из-за отсутствия должной философской подготовки и каких-либо притязаний в этом отношении»60. Слова столь авторитетного ученого наводят на мысль о том, что юристам надлежит быть крайне осмотрительными, когда они вторгаются на «чужую территорию».
   Однако более всего настораживает тот факт, что в рамках единого, казалось бы, концептуального подхода к проблемам доказательственного права известными специалистами зачастую делаются диаметрально противоположенные выводы. «Требование о всестороннем, полном и объективном исследовании обстоятельств дела, – пишет О. Я. Баев, – можно отнести лишь к такому профессиональному участнику уголовного судопроизводства, как суд»61. С. А. Шейфер подобное решение считает возвратом к репрессивному, недемократичному характеру УПК РСФСР и предлагает закрепить принцип объективной истины только в качестве одного из общих условий предварительного расследования, не годного для суда62.
   Научную состоятельность дискуссии подрывают и встречающиеся в литературе заблуждения, противоречивые оценки, некорректная аргументация, чрезмерно вольное использование постулатов философии. Примеры подобного рода мы неизменно находим в работах Г. А. Печникова. Вопреки провозглашенному автором приоритету материалистической диалектики в правовых исследованиях, нормы права ставятся им выше или вровень с объективными естественными законами. Г. А. Печников не разграничивает назначение, цель и принципы уголовно-процессуальной деятельности и уголовно-процессуального права. Допускает сравнение «истинности» правовых норм с качеством постигаемого в уголовном процессе знания. Нарочито характеризует современное уголовное судопроизводство и УПК РФ (в изложении автора встречается – «УПК России») не иначе как уголовный процесс и Кодекс состязательного типа. К своим сторонникам причисляет процессуалистов, никогда не считавшихся приверженцами объективной истины в контенте теории отражения63. Примеры можно продолжить.
   Думается, что в российской модели уголовного процесса сосуществуют и взаимодействуют материальные и формальноюридические, объективные а, возможно, и субъективные знания (когда процессуальные гарантии оказываются бессильны обеспечить должный для уголовного производства результат). Но при этом принцип достижения достоверного знания, т.е. стремление к «объективному» установлению юридически значимых обстоятельств такими, какими они имели место в действительности, на всех этапах уголовного процесса как одного из основных специальных (правовых) средств противодействия преступности не должно вызывать сомнений.
   В. П. Гмырко, являющийся одним из рецензентов настоящей книги, написал авторам: «Если быть последовательным и не забывать о законе тождества, то речь можно вести только об истине в ее корреспондентской версии без оформляющих ее сущность прилагательных. Т.е. следует различать истину и иные – вероятностные – продукты доказывания. Это – conditio sine qua non!». Хочется надеяться, что в конечном счете именно такое качество достоверных знаний с его неминуемыми коллизиями и разнообразием мы и имеем в виду.
   Состязательность же не противоречит истине, а служит главной движущей силой на пути ее познания. С позиций назначения, цели и задач уголовного процесса неразумно низводить производство в суде до уровня спортивного состязания, проводимого в присутствии пассивного арбитра. Мы помним – «суд на рассуд, а не на осуд». Но объективность и беспристрастность суда не должна приравниваться к его бездеятельностному равнодушию. (Каковы к этому процессуальные средства – отдельный, особый вопрос). Собранные доказательства должны быть достаточными для формирования убежденности суда в правильности и справедливости принимаемых решений.
   Уголовный процесс – одно из наиболее эффективных правовых средств противодействия преступности. Анализируя его проблемы, невозможно игнорировать и реакцию социума на криминальные злодеяния, безудержную алчность мздоимцев, несмолкаемую уголовную хронику. Обществу остается лишь надеяться на карающий меч правосудия64.
   Конечно, формулируя принципы как доктринальные идеи относительно того, каким надлежит быть современному уголовному производству, мы невольно, в той или иной мере, абстрагируемся от реальных жизненных ситуаций и процедур, которые могут быть значительно сложнее или, напротив, примитивнее. Если, предположим, предварительное расследование стороной обвинения проведено небрежно, неумело, поверхностно, а сторона защиты добросовестно и скрупулезно подготовилась к участию в заседании суда, – велик шанс того, что лицо, совершившее «серьезное» преступление, может избежать заслуженной ответственности и наказания. Либо иная ситуация. Любой дознаватель может вспомнить, с каким «воодушевлением» и пониманием благополучной судебной перспективы отнеслись должностные лица контролирующих и надзирающих инстанций, например, к материалу проверки заявления об угрозе причинения тяжкого вреда здоровью, в котором к протоколу осмотра прилагались красочные фотоснимки, отражающие обстановку места происшествия. Без этих иллюстраций, вероятно, немало усилий было бы положено для принятия решения об отказе в возбуждении уголовного дела. Однако примеры подобного рода не должны затмевать роль принципов в формировании законодательства, правосознания сотрудников уголовной юстиции и правоприменительной практики.
   Наша позиция по вопросу о законодательном закреплении объективной истины заключается в следующем:
   1) категории гносеологии и логики, в принципе не следует отражать в УПК РФ. Однако это благое пожелание сейчас просто трудноосуществимо: наше законодательство, увы, строится по другому сценарию. Поэтому приходится констатировать: как идея мировоззрения относительно должного и целесообразного в уголовном процессе доктринальный принцип достижения объективной истины может быть в большей степени, чем это сделано сейчас, отражен в Кодексе. Можно также согласиться с А. В. Победкиным в том, что каждый дознаватель, следователь, прокурор, судья должны отчетливо сознавать цель своей деятельности и быть нацелены на ее результат65;
   2) от употребления терминов «истина», «объективная истина», являющихся философскими категориями и раздражающих многих процессуалистов, в тексте Кодекса следует воздержаться;
   3) постулат достижения объективной истины не обязательно следует закреплять в гл. 2 УПК РФ «Принципы уголовного судопроизводства». Достойное место он может найти, будучи помещен в гл. 11 УПК РФ «Доказывание».
   С учетом этих соображений можно предложить следующую редакцию ст. 85 УПК РФ:
«Статья 85. Доказывание
   Доказывание состоит в собирании, проверке, оценке и использовании доказательств с целью всестороннего, полного и объективного установления дознавателем, следователем, прокурором и судом обстоятельств, предусмотренных ст. 73 настоящего Кодекса».
   Предлагаемая формулировка и место ее размещения в структуре Кодекса, вероятно, могут, в определенной мере, примирить сторонников и противников закрепления принципа достижения объективной истины в УПК РФ, ведь на смену периоду схоластических дискуссий либо «силовых» методов решения проблемы (почин Следственного комитета РФ) должно прийти время достижения консенсуса. Хотя бы в той части, которая относится к законодательству.
   И в заключение. В связи с инициативой Следственного комитета РФ ряд авторитетных процессуалистов ясно и однозначно выразили свое отношение к возможности возвращения или невозвращения уголовного дела судом для производства дополнительного расследования. Ими предлагается обратить внимание на то, что существует и третий путь, используемый в практике Европейского Суда по правам человека, Конституционного Суда РФ, предусмотренный УПК Украины (ст. 333) и ряда других государств – истребование дополнительных материалов по инициативе суда. В том числе, полученных путем поручения органу досудебного расследования производства определенных следственных (розыскных) действий66. Думается, в этом направлении и следует создавать комплекс норм, регламентирующих указанную проблемную ситуацию.

Глава 3. Доказательства и источники доказательств

В. Г. Белинский
   Доказательства. Формулировка определения этого краеугольного понятия доказательственного права, безусловно, не могла не оказаться в зоне пристального внимания членов рабочих групп по подготовке проекта УПК РФ, а затем и законодателей. Не случайно, как мы уже отмечали в 1 главе, – только в Модельном уголовно-процессуальном кодексе для государств – участников СНГ предлагалось три его варианта.
   Хотя в принципе, закрепление дефиниций в текстах нормативных актов применяются не часто. Тексту закона более свойственны разъяснения терминов, используемых в рамках отрасли права (например, «алиби», «близкие лица», «ночное время», «реплика», «стороны» – ст. 5 УПК РФ67). Не содержалось определение понятия доказательств и в УПК РСФСР 1923 г. Однако, впервые сформулированное в Основах уголовного судопроизводства Союза ССР и союзных республик 1958 г. и, соответственно, воспроизведенное в УПК союзных республик бывшего СССР, оно настолько прочно вошло в структуру отечественного доказательственного права. (Постановка вопроса о его ликвидации применима лишь к будущему законодательству). Создатели УПК РФ, наряду с достаточно типичным при обновлении законодательства редактированием, в статье 69 УПК РСФСР «Доказательства» провели замену ряда ключевых терминов, а именно:
   1) ранее содержавшееся в ее ч. 1 словосочетание «фактические данные» заменено словом «сведения». Новая редакция нормы, составляющая ч. 1 ст. 74 УПК РФ, объяснима и не вызывает возражений. Объяснима она, на наш взгляд, желанием ее создателей приостановить многолетнюю дискуссию о понятии доказательств в уголовном процессе68, дискуссию в среде ученых, научные представления многих из которых складывались до кодификации уголовно-процессуального законодательства 1958–1961 гг.; дискуссию, в которой основным раздражителем служили, казалось бы, простые и ясные слова, составляющие фразу – «доказательствами по уголовному делу являются любые фактические данные (выделено нами – авт.)». Возражений же ч. 1 ст. 74 УПК РФ не вызывает, поскольку слова «фактические данные» заменены синонимом – «сведения». И в разговорной речи, и в специальной литературе слова «сведения», «сообщения», «данные» и даже «информация» используются как тождественные или весьма близкие по смыслу. Так, термин «сведения» применили А. М. Ларин, И. Л. Петрухин и В. М. Савицкий в статье «Доказательства» при конструировании модели Основ уголовно-процессуального законодательства Союза ССР и союзных республик69.
   2) содержавшиеся в ее ч. 2 слова «Эти данные устанавливаются» заменены словосочетанием «Доказательствами являются». В результате, перечисленные за этими словами объекты, – показания, заключения, – вещественные доказательства, протоколы и документы, – изменили свой процессуально-правовой статус. Из источников доказательств, т.е. источников сведений (данных) они трансформировались в сами эти сведения. Причем вовсе и не в «любые сведения», как это записано в ч. 1 ст. 74 УПК РФ, а лишь поименованные в ее ч. 2. Невольно вспоминаются слова немецкого юриста и философа Ю. Г. фон Кирхмана: «Один росчерк пера законодателя – и целые библиотеки превращаются в макулатуру»70. Применительно к рассматриваемой ситуации цитату хочется перефразировать: два слова законодателя и сотни страниц будут исписаны в поисках объяснения и толкования этого изменения и его последствий.
   Уместен вопрос: как же случилось, что при разрушении прежних редакций (ст. 69 УПК РСФСР) и подготовке новых норм (ст. 74 УПК РФ), над сложившимися дефинициями, соответствующими категориями гносеологии, информатики и других наук (документалистики, психологии, семиотики), над формулировками, содержавшимися в авторитетных проектах УПК РФ71, возобладали личные доктринальные представления создателей действующего Кодекса о понятии доказательств в уголовном процессе? Объяснение здесь видится в гиперболизации господствующей в науке уголовного процесса концепции единства фактических данных и их источников. Такого единства, при котором первое понятие поглощает второе.
   После проведенных в ст. 74 УПК РФ изменений в литературе, как и следовало ожидать, возникла разноголосица. Даже в учебниках и учебных пособиях по курсу «Уголовный процесс», в комментариях к УПК РФ, в которых, как всегда было принято считать, излагаются наиболее устоявшиеся концепции, одни и те же положения освещаются неоднозначно. Вновь источники доказательственной информации именуются видами доказательств»72, хотя этот термин логичнее использовать в классификациях доказательств по тому или иному основанию. Вновь встречаются суждения о том, что наряду со сведениями, доказательствами по уголовному делу служат также и достоверно установленные факты, будто сама познанная реальность в каком-либо ином виде кроме как в форме сведений может фигурировать в материалах уголовного дела73. Так, Б. Т. Безлепкин в своих работах пишет: «Фактам нельзя отказать в доказательственной ценности»74. Согласимся, нельзя. Да и как иначе? Ведь именно они (достоверно установленные факты как элементы знания о событии преступления – времени, месте, способе его совершения, виновности лица, форме вины и т.д.) есть ничто иное как обстоятельства, подлежащие доказыванию по уголовным делам, т.е. его – доказывания – предмет (ст. 73 УПК РФ) или же, входящие в пределы доказывания (например, факт недостачи материальных ценностей, алиби). Устанавливаемые доказательствами факты служат основаниями для принятия процессуальных решений. Более того, и фактические данные, и факты – понятия однопорядковые. И первое, и второе есть выраженное в языковой форме (т.е. речевыми средствами) знание.
   Однако более всего настораживают утверждения, что доказательства по уголовному делу – это не любые сведения, а лишь перечисленные в ч. 2 ст. 74 УПК РФ75. Какими бы оговорками эти заявления не сопровождались, в частности, двойственным пониманием доказательства – и как формы, и как содержания, сами по себе они в значительной степени представляют возвращение к теории формальной оценки доказательств. Конечно, исследователи проблем доказательственного права могут придерживаться собственных взглядов, однако при этом не следует создавать теорию «с чистого листа», игнорируя фундаментальные исследования отечественных ученых, проведенные за десятилетие существования УПК РСФСР76.
   Среди процессуалистов можно выделить и тех, кто исходит из легального, т.е. буквального, основанного на тексте закона толковании ст. 74 УПК РФ. Их позиции заслуживают уважения, если они тщательно аргументируют свои оценки, выводы и предложения. Но вот с последними-то не всегда можно согласиться. Так, А. В. Смирнов, найдя слово «источник» в одной из норм УПК РФ («… показания свидетеля, который не может назвать источник своей осведомленности» – п. 2 ч. 2 ст. 75 УПК РФ), возвел его в ранг термина и сделал вывод: источник доказательств – это лица, от которых исходят доказательственные сведения. В их число автором включены субъекты доказывания: лица, имеющие в деле самостоятельный правовой интерес и их представители; физические и юридические лица, представляющие вещественные доказательства и документы; и даже понятые и иные лица, участвующие или присутствующие при производстве следственных и судебных действий77. В данном случае, удачно употребленные (с точки зрения официально деловой стилистики) законодателем слова («источник осведомленности») повлекли за собой искажение информационной и процессуальной природы формирования и восприятия доказательственной информации. Очевидно также, что осведомленность свидетеля обеспечивается не только другими лицами, но и воспринимаемыми ими предметами и документами.
   Ученые-процессуалисты и криминалисты, исследующие проблемы теории доказательств, как правило, утверждают, что в своих исследованиях они опираются на категории гносеологии и информатики. Иначе и быть не может, поскольку доказывание в уголовном процессе осуществляется в соответствии с общими закономерностями познавательной деятельности. Однако, изучение литературных источников, увидевших свет в минувшее десятилетие, показывает, что эти заявления не всегда спасают от неточностей и ошибок. Так, по мнению С. А. Шейфера, новая редакция ст. 74 УПК РФ стала заметным шагом вперед в развитии теории доказательств78. Автор как бы не замечает, что аналогичные шаги почему-то не предпринимаются в других отраслях процессуального права – гражданском, административном и арбитражном. В статьях 55 ГПК РФ, 26.2 КоАП РФ и 64 АПК РФ понятия сведений (данных) и их источников четко разграничиваются. Аналогичные правовые конструкции закреплены и в ряде других отечественных и зарубежных законодательных актах. Так, в ст. 2 ФЗ РФ от 27.07.2006 г. № 149-ФЗ «Об информации, информационных технологиях и о защите информации»79, в котором дано разъяснение понятию правовой информации, она определяется как «сведения (сообщения, данные) независимо от формы их представления». В ч. 2 ст. 88 УПК Республики Беларусь закреплено: «Источниками доказательств являются показания подозреваемого, обвиняемого, потерпевшего, свидетеля; заключения эксперта; вещественные доказательства; протоколы следственных действий, судебного заседания и оперативно-розыскных мероприятий; иные документы и другие носители …»80.
   Новую формулировку ст. 74 УПК РФ нельзя назвать и шагом назад в доказательственном праве. Таким шагом было бы возвращение к периоду действия УПК РСФСР 1923 г., в котором, как отмечалось выше, понятие доказательств не формулировалось, а учеными-процессуалистами предлагалось выводить его из смысла других норм, например, из правила ст. 319 УПК РСФСР – «суд основывает приговор исключительно на имеющихся в деле данных, рассмотренных в судебном заседании»81.
   Не только предпочтительными, но и правильными представляются позиции авторов, разграничивающих понятия доказательств и их источников, и не изменивших своих взглядов после принятия УПК РФ82. Категории доказательственного права не относятся к числу идеологических (хотя, вероятно, можно попытаться в собственных интересах превратить в идеологемы и эксплуатировать в качестве таковых многие правовые понятия). Но в онтологическом и гносеологическом аспектах ничего не изменилось в средствах отыскания истины по уголовным делам. Корректироваться, как известно, могут нормы права и знания о правовых явлениях.
   В повседневной жизни, в соответствии с общенаучными представлениями, вряд ли кого-либо посетят мысли отождествлять газету с опубликованными в ней материалами, ауди-компакт-диск с музыкой, звучащей при его воспроизведении. Ясно, что каждое публицистическое и музыкальное произведение обладают самостоятельной формой и содержанием. Также и названные предметы (газета, ауди-компакт-диск) в информационно-познавательном процессе могут быть охарактеризованы с точки зрения содержания и формы. Применительно же к познавательной деятельности в сфере уголовного судопроизводства, эти очевидные положения интерпретируются иначе. Одним термином «доказательство» предлагается охватить два понятия – и его процессуальную форму, и его содержание. Представляется ошибочным, например, мнение о том, что «ни теоретически, ни практически невозможно отделить сведения о фактах от показаний свидетелей, документов и других средств, в которых они содержатся»83. Практически о таком отделении не может быть и речи. Однако заметим: для правоприменителей, как и для большинства исследователей в области криминалистики, юридической психологии, судебной медицины, правовой информатики и ряда других отраслей знаний, во многих ситуациях вовсе не безразлично, в какой форме и какие объекты выявляются, фиксируются, исследуются и оцениваются – носители доказательственной информации либо сама устанавливаемая ими информация. Достаточно указать, например, на показания, даваемые на незнакомом языке или неразборчивую речь; сложную техническую документацию; ряд признаков и свойств вещественных доказательств, имеющих криминалистическое содержание; недостаточно очевидные для субъектов доказывания формулировки, даваемые специалистами и экспертами и т.д. Теоретически же вычленение какой-либо грани, звена целостного объекта не только в принципе возможно, но и целесообразно. Более того, оно является одним из методологических принципов системных исследований.
   

notes

1

2

3

   Исследование проводилось в рамках (совместной с другими авторами настоящей книги) работы над циклом научных статей по проблемам доказательственного права. См. например: Попов А. П., Попова И. А. Регламентация результатов оперативно-розыскной деятельности в уголовно-процессуальном праве // Вестник Калининградского филиала Санкт-Петербургского университета МВД России. 2013. № 1. С. 7–11; Попов А. П., Зинченко И. А., Попова И. А. Проблемы современного доказательственного права в уголовном процессе // Пробелы в российском законодательстве. 2012. № 6. С. 172–177; Попова И. А. Регламентация участия специалиста в уголовном процессе: проблемы и перспективы // Вестник Калининградского филиала Санкт-Петербургского университета. 2013. № 2. С. 103–107; Зинченко И. А., Попова И. А. Интеграция розыскных начал в досудебное производство (компаративистский подход) // Библиотека криминалиста. Научный журнал. 2013. № 4. С. 19–29; Попова И. А. Регламентация принципа объективной истины в уголовно-процессуальном законодательстве // Вестник Калининградского филиала Санкт-Петербургского университета МВД РФ. 2013. № 3. С. 16–19; и др.

4

5

6

7

8

9

10

11

12

13

14

15

16

17

   1) официальные тексты анализируемых УПК на русском языке парламентами соответствующих государств, естественно, не принимались, поэтому при подготовке статьи использованы переводы других авторов без указания конкретных переводчиков (в ряде изданий они не указываются) либо переводы осуществлялись нами самостоятельно.
   2) уголовно-процессуальное законодательство зарубежных государств рассматривается нами по состоянию на 01.01.2014 г.

18

   Рекомендательный законодательный акт. Принят на седьмом пленарном заседании Межпарламентской Ассамблеи государств – участников Содружества Независимых Государств. Санкт-Петербург, 17.02.1996 г. // Информационный бюллетень. № 10. (Приложение). В основной вариант ч. 1 ст. 142 Модельного УПК для государств СНГ (а в нем есть и два дополнительных варианта) включена следующая формулировка: «Доказательствами являются любые законно полученные судом или стороной сообщения, а также документы и другие предметы, использование которых правомерно для установления обстоятельств, имеющих значение при производстве по делу.

19

20

21

22

23

24

25

   Агутин А. В. Основы уголовно-процессуального доказывания в российском уголовном судопроизводстве: монография / Под ред. В. Н. Григорьева. М.: МАЭП, 2010. С. 191; Погорецький М. А. Функціональне призначення оперативно-розшукової діяльності у кримінальному процесі. Харкiв: РВФ Арсіс, ЛТД, 2007. С. 465; Курдадзе М. З. Пределы доказывания на предварительном следствии. Тбилиси: Сабчота Сакартвело, 1986. С. 44;. Попов А. П., Попова И. А. Проблемы совершенствования норм о представлении предметов и документов как способе собирания доказательств в уголовном процессе // Пробелы в российском законодательстве. 2013. № 1. С. 163–166.

26

27

28

29

30

31

32

33

   Как отмечает заместитель председателя Рабочей группы ООН по произвольным задержаниям В. Точиловский, в принципе, в национальных законодательствах можно найти определения, относящиеся к доказательствам. Так, ст. 401 Federal Rules of Evidence США, а также Rules of Evidence различных штатов США определяют понятие «Относимые доказательства» (Relevant Evidence). «Относимым» является доказательство, способное сделать факт, важный для принятия решения, более или менее правдоподобным, чем при его отсутствии. Что же касается определения самого понятия «доказательство», то можно отметить, что ни уставы, ни процедурные правила международных трибуналов не содержат такого определения. Более того, когда речь идет о материалах, собранных в досудебной стадии, то в процессуальных нормах международных трибуналов/судов вообще не придается особого значения применению термина «доказательство» [21]. Справедливости ради отметим, – определения понятия доказательств, по имеющейся в нашем распоряжении информации, сохранились в УПК трех государств Восточной Европы – Албании, Болгарии и Румынии (sapienti sat).

34

35

36

   Попов А. П., Попова И. А. Регламентация результатов оперативно-розыскной деятельности в уголовно-процессуальном праве // Вестник Калининградского филиала Санкт-Петербургского университета МВД России. 2013. № 1. С. 7–11; Попов А. П., Зинченко И. А., Попова И. А. Проблемы современного доказательственного права в уголовном процессе // Пробелы в российском законодательстве. 2012. № 6. С. 172–177; Попов А. П., Попова И. А. Проблемы совершенствования норм о представлении предметов и документов как способе собирания доказательств в уголовном процессе // Пробелы в российском законодательстве. 2013. № 1. С. 163–166; Попова И. А., Зинченко И. А. Научно-технический прогресс и проблемы совершенствования уголовно-процессуального законодательства // Пробелы в российском законодательстве. 2013. № 2. С. 178–183; Зинченко И. А., Попова И. А. Интеграция розыскных начал в досудебное производство (компаративистский подход) // Библиотека криминалиста. Научный журнал. М. 2013. № 4 (9). С. 19— 29 и др.

37

38

39

40

41

42

43

44

45

46

47

48

49

50

   Постановлением Конституционного Суда РФ от 02.07.2013 г. принято неожиданное и крайне спорное решение. Положения 1 ст. 237 УПК РФ во взаимосвязи с ч. 2 ст. 252 УПК РФ признаны не соответствующими Конституции РФ в той части, в какой они исключают в судебном разбирательстве возможность изменения обвинения в сторону, ухудшающую положение подсудимого. Несогласие с этим решением высказаны, в частности, судьей Конституционного Суда РФ С. М. Казанцевым. (См.: Постановление Конституционного Суда РФ от 02.07.2013 г. № 16-П «По делу о проверке конституционности положений части первой статьи 237 Уголовно-процессуального кодекса Российской Федерации в связи с жалобой гражданина Республики Узбекистан Б. Т. Гадаева и запросом Курганского областного суда» // СЗ РФ. 2013. № 28. Ст. 3881]. Думается, что дискуссия в юридической периодике по этому вопросу не заставит себя долго ждать.

51

52

53

54

55

56

57

58

59

60

61

62

63

64

   Послушаем криминологов. «Сохранение в действующем уголовном законе санкций и назначения наказания, – пишет К. В. Корсаков, – по-прежнему остающихся основным средством общественного реагирования на преступные посягательства и главным инструментом государственного воздействия в сфере противостояния преступности, явно недостаточных для удовлетворения чувства социальной справедливости, заключают в себе реальную угрозу окончательного подрыва общественного доверия и утраты социального согласия» (Корсаков К. В. Модель возмездия в криминологии и уголовно-правовой доктрине. М.: Юрлитинформ, 2007. С. 192).

65

66

67

68

69

70

71

72

73

74

75

76

77

78

79

80

81

82

83

комментариев нет  

Отпишись
Ваш лимит — 2000 букв

Включите отображение картинок в браузере  →