Интеллектуальные развлечения. Интересные иллюзии, логические игры и загадки.

Добро пожаловать В МИР ЗАГАДОК, ОПТИЧЕСКИХ
ИЛЛЮЗИЙ И ИНТЕЛЛЕКТУАЛЬНЫХ РАЗВЛЕЧЕНИЙ
Стоит ли доверять всему, что вы видите? Можно ли увидеть то, что никто не видел? Правда ли, что неподвижные предметы могут двигаться? Почему взрослые и дети видят один и тот же предмет по разному? На этом сайте вы найдете ответы на эти и многие другие вопросы.

Log-in.ru© - мир необычных и интеллектуальных развлечений. Интересные оптические иллюзии, обманы зрения, логические флеш-игры.

Привет! Хочешь стать одним из нас? Определись…    
Если ты уже один из нас, то вход тут.

 

 

Амнезия?   Я новичок 
Это факт...

Интересно

У акул иммунитет к раку.

Еще   [X]

 0 

Новоросс. Секретные гаубицы Петра Великого (Радов Константин)

автор: Радов Константин категория: Попаданцы

НОВЫЙ фантастический боевик от автора бестселлеров «Оружейник» и «Миноносец»! Гениальный изобретатель на службе Петра Великого модернизирует Россию, как боевую машину или артиллерийскую систему, дабы петровские преобразования и войны обошлись меньшей кровью. Но после ссоры с царем попадает под арест и в опалу…

Год издания: 2015

Цена: 109 руб.



С книгой «Новоросс. Секретные гаубицы Петра Великого» также читают:

Предпросмотр книги «Новоросс. Секретные гаубицы Петра Великого»

Новоросс. Секретные гаубицы Петра Великого

   НОВЫЙ фантастический боевик от автора бестселлеров «Оружейник» и «Миноносец»! Гениальный изобретатель на службе Петра Великого модернизирует Россию, как боевую машину или артиллерийскую систему, дабы петровские преобразования и войны обошлись меньшей кровью. Но после ссоры с царем попадает под арест и в опалу…
   Как ему выжить в застенках Петропавловской крепости и вырваться из ссылки? Сможет ли он доказать свою полезность Империи в баталиях против турок, персов и кавказских горцев? Удастся ли ему разгромить османский флот в Керченском проливе и «прорубить окно» в Крым и Новороссию на полвека раньше срока?


Константин Радов Новоросс. Секретные гаубицы Петра Великого

   В оформлении переплета использована иллюстрация художника П. Ильина

   © Радов К., 2015
   © ООО «Издательство «Яуза», 2015
   © ООО «Издательство «Эксмо», 2015

Глава 1. De profundis

   В чем Россия безнадежно уступает иным государствам – так это в части тюремного устройства. Особенно если говорить о тюрьмах для благородных узников. Бастилия! Тауэр! Семибашенный замок! Вслушайтесь в эти гордые имена. Или взять Пьомби в Венеции: сие узилище таким образом примыкает к Дворцу дожей, что из властительских палат можно перейти туда или обратно, совсем не выходя под вольное небо. Знатные люди, разошедшиеся во мнениях с правителями, могут скучать там долгие годы. У нас же после скоротечного розыска виновные отправляются либо в Сибирь, либо на плаху. Едва успели вывезти из Трубецкого бастиона тело несчастного царевича и водрузить на колья головы его сторонников, как обер-комендант Михаил Осипович Чемезов вновь занял помещения под провиант. С появлением надобности – опять освободил. Бочки и рогожные кули вытаскивали наружу у меня на глазах. Самые камни доставшегося мне каземата, казалось, провоняли кислой капустой и гнилым луком. Уж лучше бы самая мрачная темница: как-то недостойно сидеть запертым в провиантском чулане. Валяясь на соломе, словно исторгнутый из грядки порченый овощ, мудрено сохранить высокий строй мыслей и не превратиться в жалкую тварь, озабоченную лишь сохранением своей никчемной жизни.
   Будущее мое терялось в тумане. Отказавшись, вопреки царскому приказу, вернуть помещикам принятых в ландмилицию беглых мужиков, я выказал тем самым прямое неповиновение. По букве воинских артикулов за это полагалась казнь. Однако столь суровое обращение с иностранным подданным отпугнуло бы других наемников, привлечение коих в русскую службу обходилось государю недешево. К тому же слишком много значительных прожектов держалось на мне. Так что вероятность смерти не следовало преувеличивать, хотя совсем исключить было нельзя. Петр – он такой. Сначала отрубит голову, потом в уста поцелует. Это у него запросто. Стало быть, шансы – как в бою.
   Розыск по делу затянулся, чего в силу простоты и очевидности преступления никто не ожидал. А вот пожалуйте – стоило государю запереть опального приближенного в крепость, как вдогонку посыпались доносы. Господи, какого только вздора в них не было! Обиднее всего показалось утверждение Ефима Никонова, что его подводное судно доселе не построено лишь из-за чинимых мною препятствий. Генерал-майор Гинтер, помощник Брюса, не преминул воспользоваться случаем, чтобы возложить на меня вину за неудачи со сверлением пушек. Поверить подобным упрекам – так выйдет, что граф Читтанов ничем, кроме строения пакостей, не занимался, а без его вредоносного вмешательства российская артиллерия давно бы достигла недосягаемых высот совершенства. Как только Яков Вилимович позволил подчиненному нести этакую чушь?! Уж он-то человек благородный, происходящий от королей… Хотя, по правде сказать, происходящий через бастарда – поди докажи, что предок подлинно королевской крови, кто там при его зачатии свечку держал…
   Впрочем, приходила и такая мысль, что доносы могли инспирировать друзья специально для моего спасения от казни. Вердикт военной коллегии не вызывал сомнений, но артикулы намеренно составлены с избытком жестокости, чтобы дать возможность монарху регулярно выказывать милосердие. Смертный приговор требует утверждения государем. Если бы светлейший и его клевреты успели провести суд быстро, пока царский гнев не остыл, – опасность потерять голову была бы весьма велика. Чем больше затяжка, тем вернее разум царя возобладает над чувством и соразмерно на большее смягчение приговора можно рассчитывать. Пока коллегия разгребала вылитое на меня дерьмо – Петр укатил в Лифляндию, и угроза отодвинулась: он не конфирмовал судебные решения заочно и уж тем более не позволял казнить высокопоставленных лиц в свое отсутствие.
   Теперь оставалось ждать. Ждать и надеяться. Два или три месяца – срок немалый. Со слов Головина ведомо было, что раньше государь не вернется. Мучили бесплодные думы о том, как глупо я позволил себя обыграть. Ссора с царем явно была подстроена, понять это задним умом труда не представляло. Кто постарался? Вряд ли Меншиков: многие предупреждали об опасности со стороны князя, но… Слишком тонко для него. Данилыч прямолинеен и нагл, изучать слабые стороны противника – ниже его достоинства. А здесь чувствовался умнейший интриган, способный читать меня, как открытую книгу. И государя тоже.
   Пока Петр был молод, излишества по части вина и женщин сходили без последствий – но с возрастом стали дурно влиять на здоровье и заметно нарушать душевное равновесие. Когда развратная Авдотья Чернышева наградила любимого монарха малой венерической неприятностью, кнута отведали многие, кто в иных обстоятельствах отделался бы словесным выговором. С тех пор проблемы со стороны телесного «низа» периодически у него повторялись. Враги, несомненно, знали, насколько легким на гнев бывал государь в такое время, и выбрали подходящий момент, чтоб донести о неисполнении указов. Столь же безошибочно они взяли в расчет мое упрямство при защите своих людей.
   В общем, на дворцовом паркете прославленного генерала побили, как младенца. С таким изяществом, что даже не угадаешь, чьей рукой нанесен удар. Светлейший имел причины меня ненавидеть, но манера действий не отвечала его обыкновениям. Толстой или Головкин? У этих коварства хватило бы, только с какой стати? Чем я им навредил? Вторжение в компетенцию возглавляемой Толстым коммерц-коллегии – да, планировал, однако узнать об этом ему было неоткуда. Предположение, что старый дипломат способен вычислить мои шаги из общих соображений, награждало его сверхъестественной проницательностью, подобающей разве Богу или дьяволу. Впрочем, Петр Андреевич если в чем и уступал врагу рода человеческого, то совсем немного. Погубить меня просто так, на всякий случай, или для угождения Меншикову – с него сталось бы.
   Всякий, кто стоит достаточно близко к трону, должен быть готов отстаивать свое положение. В этой борьбе человек, занятый делом, обязательно проиграет тому, кто любит власть ради самой власти и сопряженных с нею корыстных преимуществ. Проиграет просто по недостатку досуга для интриг. Глядя на разрушенную карьеру ретроспективно, из тюремного каземата, я удивлялся не тому, что свалился в пропасть, а тому, как долго судьба меня миловала. Слишком многим наступил на ноги, проталкиваясь в первые ряды. Спасало до поры лишь благоволение государя да покровительство князя Ромодановского. Пока Федор Юрьевич был жив, призрак его витал надо мной, подобно ангелу-хранителю, – однако за три года, прошедшие после смерти, рассеялся и перестал внушать страх.
   Холодную весну сменило серенькое петербургское лето. Предвестием загробной праздности влачились бессмысленные дни, еще мучительней – одинокие ночи. Жизнь проходила мимо.
   Кстати, о призраках. Однажды, утомившись бороться с бессонницей, я заметил, что противоестественный полуночный свет, сочащийся из крохотного оконца под потолком, словно избегает угла, в коем сгустившийся мрак, казалось, скрывал нечто в своих недрах. Никто живой не мог бы проникнуть в темницу незамеченным, без лязга железных засовов – мне почти удалось себя убедить, что это всего лишь игра больного воображения, достойная старых баб и не подобающая боевому офицеру, – но непонятный страх продолжал сковывать члены. Даже глядеть во тьму не хватало духу. Ощущение чужого присутствия стало нестерпимым.
   – В-ваше В-в-высочество?
   Голос тонкий и дрожащий. Господи, неужели это мой?! Волна стыда прокатилась по жилам, преобразившись в гнев на собственное малодушие и подбросив на ноги, подобно стальной пружине. Страх пропал с первым сделанным шагом – впрочем, сие не помешало с тревогой коситься поутру на подозрительный угол. Глупое суеверие, что души принявших насильственную смерть привязаны к месту гибели, не имеет оснований – иначе поля сражений кишели бы ими. Однако… Почему бы мыслям и страстям человеческим не иметь вещественным носителем некую тонкую эманацию, способную какое-то время существовать отдельно от породившей ее персоны? Не ведаю, подлинно ли несчастный царевич окончил земное поприще в этом самом каземате. Напрасно я стал бы добиваться ответа у своих стражей – им под жестокою казнью запрещено говорить с узниками. Зато покойный царевич на долгое время стал верным, хотя и безмолвным, моим собеседником.
   – Нет, дорогой мой Алексей Петрович! Не буду покаянных грамот писать, даже не уговаривай. Сам посуди: ты разве недостаточно каялся?! И что, помогло тебе это? Прикажешь от батюшки по заповеди Господней прощения ждать?! Молчишь? То-то же! Нет ему дела до Христа. И никому нет на Руси. Сказано: человек – образ и подобие Божие. А коли так – которые людьми торгуют, они-то чье подобие суть? Иуды Искариота?!
   Вот скажи, друг мой разлюбезный… Прости фамилиарность, но у вас там, наверно, – без чинов? Ну, слушай: общепризнано у христиан, что большой грех – держать единоверцев в рабстве. Разве на негров сие правило не распространяют. Магометане, и те… Да, я им враг непримиримый – но справедливость следует отдавать даже врагам. Они правды держатся: раб, принявший магометанский закон, получает волю. Только у нас… Да черт с ней, с Венецией! У нас – значит в России. Так вот, У НАС ни один блюститель веры не видит морального препятствия тому, чтобы продать такого же русского, православного человека на уездном базаре прямо с воза. Ни один сукин сын не видит! И церковь – мало того, что не осуждает, – САМА рабами владеет.
   Знаешь, чего я боюсь?
   А ведь боюсь взаправду! Понимаешь, вот жители Содома и Гоморры… Уверен, они даже не задумывались о греховности своей жизни. Привыкли. Не одним днем обычаи установились. Жили по старине. Вдруг ка-а-ак шар-р-рахнет!
   Сколько нам времени на покаяние да исправление отпущено, никто не знает. Скажу одно: коли Бог есть и правит миром, а мы от сей неправды не отстанем – России несдобровать. Ну а ежели Его нет… Несдобровать тем боле!

   Днем разум вроде бы сохранял ясность, но в сумеречные часы не раз приходило ощущение, что призрачный мой визави вот-вот ответит. Что делали экспедиторы Тайной канцелярии, подслушивая монологи, обращенные в пустой угол? Выискивали крамолу в словах опального генерала или докладывали начальству о помрачении его ума? А ты, любезный читатель, – тоже, небось, вертишь перстом у виска? Попадешь в мое положение (не приведи, конечно, Господь!) – уверен, что не начнешь вести светские беседы с тюремными мышами и тараканами?
   Дни складывались в месяцы. Лето проминовало. Царь должен был давно вернуться из Риги – но обо мне, похоже, забыли. Однажды грохот пушек и отсветы отдаленного фейерверка достигли моего чулана в неурочный день. Война шла своим чередом: кто-то одержал новую викторию, а я мог только гадать о подробностях оной.
   Несколько дней спустя ржавые петли завизжали веселей обычного, и глядящий деревянным идолом караульный офицер молча показал рукою на выход. Казнь или милость?! Узникам никогда не говорят заранее. Царь любит устраивать театр на эшафоте: обычно помилование объявляют, когда голова преступника лежит на плахе, а палач размахнулся для последнего удара. Или даже так: лезвие топора со свистом опускается, сокрушая невинное бревно рядом с виновной шеей – и только после сего жертва слышит о смягчении приговора.
   Однако эшафот, похоже, откладывался. Не успели уняться кружение головы от бескрайнего неба над головой, опьянение от свежего воздуха и восторг от капель дождя на щеках – уже пришли. Двое конвойных солдат замерли у двери снаружи, другая пара сопроводила в присутствие и стала обочь, сторожко косясь на меня. Сидящий за столом секретарского вида невзрачный субъект не повел бровью и не поднял глаз от бумаг. Выждав достаточно времени, чтобы дать опальному вельможе прочувствовать собственное ничтожество перед ним, грозным вершителем судеб, он пробормотал что-то невнятное себе под нос. Я улыбнулся ответно с невольным дружелюбием, коим встречаешь каждое живое существо после месяцев одиночного заключения. Тайный канцелярист оскалился, подобно бешеной крысе:
   – Ты чего, слышишь плохо?! Отвечай, вор, когда тебя спрашивают! Не то под кнутом говорить будешь!
   Бледная кожа пошла розовыми пятнами – от гнева, что перед ним не трепещут. Слипшиеся сосульки белобрысых волос выбились из-под дешевого парика.
   Там, куда указывал немытый палец с обгрызенным ногтем, действительно висел прикрепленный к потолку корабельный блок – атрибут усовершенствованной дыбы. После смерти князя Федора Юрьевича новомодные инвенции не обошли и пытошное дело.
   Какое-то время я глядел на исходящего злобой экспедитора с недоумением – ну не готов был ответно разозлиться, и все тут! Механизм души без употребления ржавеет, надобно раскрутить его о других людей, чтобы вернуть способность производить те или иные чувства.
   Допросчик мой, утратив надежду застращать взглядом, перешел к словам:
   – Ведомо нам из доношений многих людей о богопротивном чародействе и чернокнижестве, посредством коего ты на государево здравие злоумышлял, имея с диаволом действительное обязательство…
   Медленно, как тяжелая чугунная болванка, накалялась ярость. Рассеянный взгляд мнимого чародея скользил по бритому кадыку чиновника. Схватить за горло, может быть, и получится – но удавить преображенцы не дадут. Фузею у солдата отнять? Не выйдет, ослаб сидючи-то… Корм идет из одного котла с гвардейцами – а сил нету… В чем причина? Отравление миазмами, по Сильвию де ла Боэ, или же слабость идет от недостатка моциона, как считал Джироламо Меркуриали?
   Ну ни хрена себе обвинения! Чародейство при действительных сношениях с дьяволом по артикулам означает костер. Правда, статья эта мертвая: не припомню случая, чтобы кого-нибудь за то сожгли… Как бы ради меня ее не оживили! О покушении на здравие государево – что и говорить. Колесование, без послаблений!
   Вот интересно, а что вдруг мои враги засуетились? Отсечение головы их уже не устраивает – или вопрос с помилованием решен, и они боятся мести? Правильно боятся: дайте только выбраться отсюда… Христианское милосердие? Правила чести? Забудьте! В турецкой войне мне не мешали подобные ограничения – а эти господа хуже турок. Намного хуже!
   Чего там писарченок из Тайной канцелярии от меня хочет?
   – Говори, вор!
   – Обращайся ко мне «ваше сиятельство», если желаешь получить ответ. Достоинство графа Священной Римской империи даже государь Петр Алексеевич отнять не может. А сие означает, что верховный суд надо мной принадлежит имперскому сейму в городе Регенсбурге.
   – С-с-е-е-йму!.. На дыбе тебе будет сейм, твое хуятельство!
   Он еще долго и гнусно сквернословил, однако легко было догадаться, что перейти от угроз к делу допросчик при всем желании не может: не дозволено. Все это пахло обманом и подвохом. Да что там пахло – воняло, как в гошпитали для скорбных животом! Привести узника в бешенство и заставить броситься врукопашную – а там стража его вправе и насмерть прибить. Сам виноват окажется!
   Ловушка примитивная, но едва не сработала. Ночью в каземате сосчитал, сколько будет дважды два: все стало понятно. Шведы воевать не могут, потому что у них денег нет. Мир означает амнистию. Судя по всему, мирный трактат либо уже ратификован, либо проходит последнюю шлифовку перед высочайшим одобрением. Вытерпеть еще немного, и государь меня простит. А я его? Не знаю, посмотрим. Большого дурака свалял, что не подготовил запасную позицию за границей – теперь, ежели уехать из России, придется все с нуля начинать.

   Человек предполагает… Усталость и тяжесть в груди, давно меня угнетавшие, день ото дня усиливались; к ним прибавились боли в суставах, начали кровоточить десны. Видал такое прежде – цинга! Нет худа без добра: сонная апатия, сопутствующая этой болезни, помогала стоически переносить неприятельские потуги добавить мне новую статью. Навесят колдовство? Чушь, колдовства не бывает. Сожгут? Пусть – хотя бы согреюсь перед смертью! Ночи становились все холоднее. Зарывшись в гнилую солому и натянув всю свою одежду, я стучал зубами при самой легкой прохладе… Если амнистия задержится – зиму не переживу. Еще полгода назад переносил такую погоду без малейших неудобств – здоровья хватало…
   К цинге прибавился сухой, злокачественный кашель, через неделю перешедший в кровохарканье. Начался жар, лихорадка помрачила разум. Сколько дней минуло в полубреду? Бог знает… В моменты просветления посещала мысль, что мне, всего скорее, из крепости не выйти, – но не вызывала протеста. Люди смертны. Раньше или позже – не все ли равно? Жизненные силы иссякли.

   Освобождения не помню. Или очень смутно. Куда меня тащат? Оставьте наконец в покое, мучители! Худая телега влачится по непролазным осенним лужам. Щелястый потолок из некрашеных досок, стены не лучше – отовсюду дует. Гарнизонная гошпиталь? Важный немец щупает пульс. Вроде бы раньше его видел, и даже помнил, как зовут… Неважно, черт с ним! Из-за спины доктора слышны мучительные стоны: схватившись руками за живот, корчится на постели долговязый детина в исподнем. Усатый подлекарь подносит ему ипекакуану, заставляет пить. Я счастливей соседа: на мою долю достается рюмка лауданума. Блаженное забытье растекается по членам…

   …Тусклая лампада над соседней кроватью не в силах разогнать мрак. Из-под казенного одеяла торчит мосластая нога, бледная, как у битой курицы. Остальное загораживают две плотных спины.
   – Отмучился. А с тем что делать будем? Коли он тут залежится – как бы беды не нажить. Дохтур-то чего сказал?
   Меня здесь совершенно не берут в расчет. Обсуждают, словно я уже мертвый и это моя нога торчит из-под грязного одеяла.
   – Ежели в двух словах и по-русски – сказал, что не жилец. А нас винить будет не за что: на все Божья воля.
   – Да я не о том, Иван Карлыч. Надо евонное сиятельство поскорее с рук сбыть. Не то, боюсь, кое-кто из сильных людей, наоборот, недоволен будет…
   – Чем, господин комендант?
   – Да хоть тем, что он тут, а не на погосте. И потом, по указу-то государеву ему что приказано?
   – Дальние деревни, безвыездно.
   – Вот видишь!
   – Так ведь не довезти, помрет в дороге.
   – Сам же говоришь: Божья воля? Помрет – стало быть, пора приспела. Тем паче, коль не мы повезем. Завтра похлопочу, тут один парнишка о нем справлялся.

   – Куды прешь, чухна немытая?! По харе давно не получал?!
   Пятятся кони, хлобыстнутые по мордам, наш возница шустро соскакивает наземь, кланяется в ноги, ломая шапку, – а вожжи не забывает придерживать. Его шутейно, через тулуп, вытягивают плетью по спине. В окружении верховых слуг проносится, расплескивая снежную слякоть, золоченая карета шестериком. Большой чин едет. На парочке, запряженной в простую кибитку, поперек пути такому не суйся!
   Мужик рукавом утирает щеку от грязи, провожает кавалькаду опасливым взором и снова утверждается на облучке, ловя задницей пригретое место. Молодой парень рядом со мною шепчет вдогонку карете витиеватое морское ругательство. Возница резко его обрывает:
   – Нишкни, Илюха! Здесь тебе не Аньстердам!
   – Знамо дело, Питер – мать его через пресвятую троицу – бурх!
   – Ну и чем те Питер не ндравится? Тут тоже жить можно! Намедни была свадьба у Головиных – так всем прохожим по чарке наливали!
   Я на мгновение просыпаюсь от апатии:
   – У кого свадьба?
   – Так эта… Иван Михайлович за вдового князя Трубецкого дочку выдавал.
   – Которую?
   – Да как же ее… Эту… Ольгу Ивановну!
   Он втягивает голову в плечи, чрез всю крестьянскую толстокожесть понимая, что смолол лишнее и можно крепко получить по загривку; но мне никогда не нравился обычай карать дурных вестников. Да и сил нету.
   Н-да. Была у меня невеста.
   Давным-давно. Тысячу лет назад, наверно.
   Дай Бог ей счастья с Трубецким. Сенатором и князем. У которого внукам скоро в полк записываться. Чью фамилию носит бастион, где меня держали полгода. А я боялся, что стар для нее!
   Похоже – мне в самом деле пора.

   – Поворачивайся, Александр свет Иванович – изволь откушать… Молочка горячего, с медом… Вот сало медвежье топленое: давай-ка пей, пока не застыло…
   – Когда ж вы от меня отстанете, ироды! Дайте хоть помереть спокойно. Пожил, пора и честь знать.
   – Нет, миленькой, – не время тебе. Когда Илюшка-внучок только привез твою милость, и впрямь смертушка в головах стояла. А теперича хочь маленько, но назад отшагнула. Так мы ее шаг за шагом, да и спровадим!
   – Зачем?
   – Зовет она тебя, значится… К себе манит… Не слушай проклятую! Тебе, батюшка, жить долго надо.
   – Не хочу.
   – Великий грех и адская гордыня – от Божьего дара отказываться. А окромя того… Я ведь, сущим младенцем бывши, застал ишшо блаженной памяти государя Михаила Феодоровича, о здравии его в церквах возглашали… Сочти, сколько лет на белом свете прожил. И во всю свою жизнь не слыхивал, чтобы кто перед царем за мужиков заступался!
   – Дозаступался – сам видишь, чем дело кончилось.
   – Понятно, оболгали тебя бояре.
   – Уймись, дед Василий. Сам я виноват. Глупость сгоряча сделал: себя погубил, а проку никакого.
   – Прок есть: зачтется сие перед Господом!
   – Вот и я думаю, что пора к Господу. Или кто там за него. Да не огорчайся так. Хочешь, выпью твои снадобья, хоть и воняют. Все равно от них ни добра ни худа не будет.
   Старик с юношеской резвостью устремляется к печке: главное правило его фармакопеи, что все должно быть горячим. Он тощ и малоросл. Легок, как сухая щепка. Надо же – Михаила помнит! Стало быть, ему не меньше восьмидесяти. Может, и врет. Обычно крестьяне столько не живут: раньше израбатываются. Впрочем, не похоже, чтобы он сильно усердствовал за сохою – даже в молодости. Скорее знахарь, чем пахарь. Травознатец, шарлатан, немножко колдун (когда приходский поп отвернется). Встречаются такие мужички, нехватку телесной силы восполняющие хитростью. Внучок у него покрепче телом, но ум унаследовал. В Амстердам у меня попал за успехи в школе – а вообще-то семью не слишком хорошо знаю.
   Вот и пришло наказание за мою доброту.
   – Пей, миленькой: не гляди, что запах, – медвежье сало, оно завсегда духовитое. Чем крепше дух, тем больше в ем пользы! Этакое доброе лекарство тебе сам дохтур Быдлов не пропишет! Ищо барсучье от легошного недуга помогает. А уж самая сила – волчье! Погоди, по первотропу тебе волка затравим, гладкого да жирного! Да в баньке с травами пропарим, лихоманка-то и уйдет.
   – Кого пропарите, волка?
   – Его-то зачем? Тебя, боярин. Супротив грудной болести лучше баньки ничего нету.
   Сопротивляться дедову напору нет сил. Ладно, черт с ним – банька так банька… Может, согреюсь: даже у печки, под двумя одеялами, меня бьет озноб. Могильный холод от крепостных камней пробрался в кости.

   Банька ли помогла или несчастный волк погиб не даром – но недели через две я впрямь окреп до такой степени, что стал подниматься с постели и при чужой поддержке мог пройти несколько шагов. Кашель по-прежнему рвал горло, однако кровь в мокроте пропала. Тело казалось чужим: костлявое, с дряблой и бледной до синевы кожей в цинготных кровоподтеках. Душа была не лучше. Все, к чему стремятся люди, чего я сам с неукротимой силою добивался: чины, богатство, слава, любовь женщин, – казалось вздором. Неопрятная борода с густою проседью, отросшая за время бедствий, состарила меня с лица лет на двадцать: привык считать себя молодым, а теперь видел в зеркале битого жизнью пожилого бродягу. Староста пытался подъехать с хозяйственными делами, но был безжалостно отшит:
   – Егорушка… Решайте одни, своим сходом. Как по весне приговорили меня к топору, имущество отписали на государя. Вас – в том числе. Так что Его Величество, царь Петр Алексеич, переменив мне участь на дальние деревни, просто позабыл, что деревень-то никаких у меня нету. Сам же отнял. Значит ли указ о ссылке, что сим имение в прежние руки возвращается, или мы с вами просто соседи… Не снизошел он до объяснений.
   – Мы за тобою, Александр Иваныч, хотим остаться…
   – Да кто же вас спрашивать станет?! И корысти никакой. Прежде я мог своих крестьян прикрыть от приказных или от соседей – теперь ничего не могу. Живите как умеете.
   Ни мыслей, ни сильных чувств. Растительная жизнь. Даже обида или желание отомстить не появлялись. В промежутках между приступами кашля рассеянно разглядывал узоры годовых колец на струганых досках, словно выискивая в них тайный смысл. И вот однажды снова, как в крепостном каземате, кожей ощутил чужой взгляд. Неужто призрак царевича последовал за мной из Петербурга в Бекташево?
   Прикрыл глаза, постарался не шуршать периной. Да, кто-то есть на чердаке. Не мыши: те не сопят. Чу! Шепот. Не привидения, живые. Как минимум двое.
   Может, по моим следам послали тайных убийц? Глупости. Сто раз могли отравить, если бы хотели.
   Опять наверху шорох… Удаляется… Ушли. Никого нет.
   Беспокоить деда Василия или его невестку Алену, которая за мной ухаживала, почему-то не хотелось. Воры, убийцы, соглядатаи? Плевать на всех. Терять все равно нечего. Жизнь? Такая жизнь хуже смерти.
   Несколько дней спустя наваждение снова возникло. Тетка Алена, унося миски после завтрака, неплотно прикрыла дверь: из этой щели и тянуло, как сквозняком, любопытством.
   Медленно, чтобы не спугнуть, повернул голову – но только успел заметить мелькнувшие за дверью рыжие вихры, да босые пятки пробарабанили по доскам.
   Дети!
   Притворился спящим. Минут через пять за порогом горницы снова начались чуть слышные шевеления.
   – Эй, ребятишки!
   Тишина. Кажется, даже не дышат. Но не убежали.
   – Меня не надо бояться. Я детей не ем: они невкусные.
   Молчат. Не иначе обдумывают: правда или врет?
   – Заходите ко мне. Не стойте у порога, из сеней дует.
   Осторожно, готовый каждое мгновение дать деру, вкрался конопатый парнишка лет двенадцати. Из-за спины вожака глядит другой, помельче.
   – Вы чьи?
   – Мамкины.
   – А кто у вас мамка? Алена?
   – Не-а, Настасья.
   Выясняю, что это потомство старшего внука деда Василия: мужик ходил валить лес для моего завода, там простыл и помер. Старшего из сирот зовут Епифан, другого – Харя. Харлампий, значит. Мальчишки, в свою очередь, желают знать мои планы:
   – Ты когда помрешь?
   – Не знаю. Скоро, наверно. Вам зачем знать?
   – Погоди хоть до Рождества… Не то нас опять учиться загонят!
   Ну да, конечно! Школа так и квартирует в моем доме – я в нем за шесть лет недели не прожил. Теперь, похоже, застрял на весь остаток жизни.
   – Что, не любишь учиться?
   – Учиться-то ладно… Левонтий больно драться горазд: как треснет по башке линейкой! А то за волосы схватит и мордой по столу возит… Ежели еще браги напьется – тогда совсем… Это учитель наш, Левонтий-то.
   – Знаю, сам его ставил. Только не думал, что он драчун и пьяница.
   – А правда, ты с самим царем задрался?
   – Ты что, дурной? С царем драться нельзя, он помазанник Божий. Так, поругался малость.
   – Как поругался, по-матерну?
   – Да нет, обычными словами.
   – Тогда ничего! Мы тоже с мамкой ругаемся, а потом миримся: она у нас добрая. А царь – добрый?
   – Как сказать… Видишь ли, ему сильно добрым быть нельзя. Слушаться не станут. Каждый начнет свое делать, вразнобой – и пропадет государство!
   – Знамо, нельзя без набольшего. А с турками ты дрался?

   Назавтра испуганный и трезвый учитель стоял во фрунт у моей постели, послезавтра – возобновил занятия. Зачем полумертвому изгнаннику дом в восемь комнат? Половины с лихвой хватит. Опасения крестьян, что соседство беспокойных детей помешает выздоровлению любимого помещика, – полный вздор. После учебы целая толпа ребятишек набивалась в горницу, чтобы послушать о былых сражениях. Голоса надолго не хватало: кашель душил. Но я ни за что бы не отказался от этих разговоров. Огоньки азарта в мальчишеских глазах, протянувшаяся между нами тонкая ниточка понимания – вот, пожалуй, и все, что держало меня по сю сторону земной поверхности. Воля к жизни пробудилась. Снова, как в детстве, умелый рассказчик вел за собой слушателей, по произволу заставляя смеяться или плакать, и, если телесно они оставались сыновьями своих отцов (кто-то, возможно, и чужих – неважно), духовно это были уже МОИ дети. Придет время – позову, и они пойдут за мною, бросив безутешных родителей.
   К Рождеству я не только не помер, но весьма окреп – достаточно, чтобы скрасить Настасье вдовью долю. Дед Василий, полагаю, обо всем догадывался – но не подавал виду. А внутренно, думаю, торжествовал, глядя, как больной выздоравливает. Его интригу вычислить было легко: он сделал на меня ставку. Или на милость государя, если угодно. Если опальный генерал получит назад свои чины и богатства – семья, служившая господину опорой в бедствиях, сможет рассчитывать на очень большую награду. По крестьянским меркам, просто сказочную. Внук старого хитреца так далеко в будущее не заглядывал, а просто был верен без расчета. Посланный в Петербург под претекстом лесоторговых дел, Илья постарался разведать обстановку в верхах и передать, кому следует, мои приветы. Большинство тех, кого я считал друзьями или вывел в хорошие чины, притворялись, что впервые слышат мое имя, – но нашлись исключения. Тоненькая пачка тайных писем была как живительный глоток воздуха погибающему от удушья. Оказывается, Михаил Голицын, в коллегии вотировавший казнь, ибо «Артикул воинский» не оставлял иного исхода, приватным образом ходатайствовал перед государем о помиловании. То же самое – Брюс, немедленно по возвращении из Ништадта. Генерал Миних, второй человек в польской армии, коего посол Долгоруков совсем было сманил в русскую службу, после известия о моем осуждении делал вид, что не помнит прежние беседы с князем. Европейские газеты судьбу генерала Читтано ставили в предостережение всем безумцам, желающим служить царю. Репутация Петра как нанимателя падала, многолетние усилия Матвеева шли прахом. Без моих торговых партнеров явно не обошлось: столь дружное выступление памфлетистов стоит немалых денег. В общем, не так грустно, как прежде казалось.
   Вторым планом шли новости политические – и для всех, кроме меня, уже не слишком новые. Условия мирного трактата с Швецией, описание торжеств и принятых государем титулов. Как хорошо, что я в этом не участвовал! Если б уже не сидел в крепости – наверно, не преминул бы туда отправиться прямо из-за праздничного стола, не вынеся дурновкусия вздорных претензий в сочетании со столь же отвратительным пойлом. «Император Всероссийский»… Какая гнусность!!!
   Любому невежде известно, что императорский титул – наследие древних и предполагает, в дополнение к военному могуществу, обладание одной из мировых столиц: Римом или Константинополем. Соответственно императоров может быть два: западный и восточный. Один титул присвоила венская монархия, имея на то сомнительные исторические резоны и не имея Рима. Другой – вакантный. Что должен был сделать Петр, чтоб заслужить его?
   Господи, ну неужели столь очевидные истины нужно объяснять?! Не может быть православного императора, пока Константинополем владеют турки! Это против всех правил и традиций. Вы полагаете, традиции можно ломать? Да на здоровье! Объявите себя богдыханом деревни Козявкино или архиепископом цыганского табора! Государю можно, а вы чем хуже?
   У африканских дикарей высшим почетом пользуются воины, кои носят ожерелье из клыков собственноручно убитого льва. Представьте, что какой-то хитрозадый арапчонок, испытав силы в поединке с царем зверей, решил: а ну его, здоровый слишком… Вон у дороги дохлая свинья валяется; вырву у нее зубы, подточу на камне, чтобы походили на львиные, и будет издали не отличить…
   Новый царский титул во всем подобен был этому ожерелью.

   Пока один из нас исходил бессильной внутренней злобой на свежеиспеченного императора, другой мялся у порога.
   – Что еще, Илюша?
   – Все… Все, что осталось от вашего имущества, господин генерал. – Он протянул какой-то кирпичик, завернутый в плотную бумагу. – Из компанейской конторы в Тайную канцелярию все выгребли. А там… Платье по себе разобрали, бумаги – служителям, на растопку. Даже бухгалтерские книги увезли! Одна эта маленькая уцелела, в щель завалилась.
   Я осторожно развернул листы.
   Чудом спасшийся из бесстыжих грабительских лап, в моих руках лежал кодекс Леонардо.

Глава 2. Подняться из глубин

   – Не тычь пальцем. Сия книжка дороже целого дома стоит. Ну, ежели знающий человек будет оценивать.
   – Как же ее городские не украли? Они что, совсем дураки?
   – Близко к тому.
   – А ты нас колдовать по ней научишь?
   – Перестань глупости молоть! Колдовство…
   Я не договорил, зашедшись кашлем. Вот уж зараза так зараза! Цинготные пятна давно исчезли, и плоть на костях стала нарастать – однако при малейшем усилии или при попытке повысить голос перхал мучительно и тяжко, с одышкой и хрипом. И все же не стану хулить рецепты деда Василия: казенная медицина меня совсем приговорила, а старый знахарь не дал помереть. Вдобавок пациент вошел во вкус. Резкий запах от растопленного волчьего сала начал, по непонятному капризу больного обоняния, нравиться. Теперь тетка Алена каждый день, отрубив от висящей в кладовке мерзлой звериной туши два-три фунта мяса, готовила по моим указаниям бифштекс. На английский манер, с кровью. Правильнее, наверно, «вольфштекс» – ибо говядина тут ни при чем. Деревенские охотники с готовностью угождали прихотям графа, что было нетрудно по изобилию хищников в окрестных лесах и не стоило мужикам ни копейки. Волчатину даже собаки не едят, боятся. Одна беда: клеймо колдуна при таком рационе вам точно обеспечено.
   Маленькая старинная книга увенчала сию репутацию. Крестьяне рассуждают прямолинейно. Переплет черного цвета? Значит, чернокнижество! А уж после того как по деревне расшептали о человеке с крыльями летучей мыши, на страницах изображенном… Кем может быть это существо, если не дьяволом, рисованным прямо с натуры?
   Среди народов более религиозных – не миновать бы мне беды. Но русского мужика даже скрести не надо, чтобы под тонким слоем православия обнаружился замерзелый язычник. На нечистую силу он смотрит с практической стороны: какую бы от нее получить пользу? Казачьи байки о поездках верхом на черте вполне выражают сие отношение.
   А уж ребятишки… Материнские запреты, пусть подкрепленные прутом по заднице, не в силах одолеть детское любопытство. Отцы, может, и сумели бы найти более весомые аргументы – но они далеко. Это в других имениях мужики отсыпаются зимою за летнюю страду, подобно медведям. Бекташевские – все на промыслах, начиная с подростков тринадцати-четырнадцати лет. Кто не попал на корабли и заводы – те в лесу. От Осташкова до Твери, а по другую сторону водораздела – на Ловати, Мсте и Луге больше двадцати пильных мельниц в аренде у здешних жителей. Снабдить их материалом – работа на всю зиму.
   Ну а школярам моя горница словно медом намазана. Учителя они сроду так не слушали. Ум и память нараспашку, как корабельный трюм, – грузи что хочешь. Грех такой момент упускать.
   Кто сказал, что крестьянам науки без пользы? Вот, геометрию взять – самонужнейшее для земледельца искусство! От астрономии, может, прямой корысти нет – зато интересно! Механика… Тут уж любопытно мне самому: сумею ли научить медведя ходить по канату? Ну ладно, медвежат… Разумеется, всех – не выйдет. Туп или плохо стараешься – поди прочь. Кто выдержит – так и быть, расскажу о дальних странах…
   Но главный магнит, конечно, – «колдовская» книга. Чтобы разок заглянуть, в лепешку расшибутся. А я взял за правило даже на глупые вопросы отвечать всерьез и толком. Вот и приходится (не впервые уже) рассказывать о машине Леонардо и объяснять ее непригодность:
   – Кто скажет, почему не бывает птиц величиною с лошадь?
   – Господь не сотворил!
   Это Кузя, сын здешнего дьячка: у него на все готовые ответы.
   – А вот и сотворил! – Епишка не любит, когда кто-то умнее его. – В Ындейских странах есть такая птица, что слона подымает – жрет она их, слонов-то! Забыл, как зовется… А у нас слоны не водятся, она бы тут с голодухи околела!
   – Сказки это все: ты хоть раз слона видел?
   – Дед Василий видел! На Москве, когда персицкий царь нашему подарки присылал…
   Дети не умеют держать тему. Возвращаю разговор от слонов к птицам и рассказываю о галилеевских правилах подобия для конструкций: «Чем больше она по размерам, тем менее будет прочна». То же самое здесь: отношение веса к площади крыльев и сечению мускулов, оными повелевающих, имеет предел.
   – Так что, видите, никакая тварь весом больше пуда летать не может. Что, непонятно? Да очень просто: или тяжела окажется, или кости слишком непрочные. А человеческое тело еще и неподходящим образом устроено. Силы в руках маловато. У птиц мышцы крыльев знаете, какие толстые! Курицу когда-нибудь ели?
   Отвечают вразнобой. Епишка глубоко задумывается. Видно: если ел, то давно. Уже не помнит. Это еще село богатое, им весь уезд завидует. Правда, богатство не ложится ровно: полдюжины ушлых мужиков снимают сливки с нынешнего процветания, остальным достаются крохи.
   – Ладно, по-другому объясню. Тащи два стула с высокими спинками. Ставь сиденьями от себя на расстоянии вытянутых рук. Чуть поближе. Вы двое на них сядьте. Теперь берись за верх спинок и попробуй на руках крестом повиснуть. Нет, пола ногами не касаться!
   – Дай, я!
   Другой мальчишка отпихивает неудачника – у него тоже не выходит. Останавливаю готовую начаться свалку.
   – А ну, тихо! Всех выгоню. Бывают очень сильные люди, которые могут удержаться. Но недолго. На один вздох. А если б у вас на руках были крылья – для полета надо силы еще больше. Представьте: поднимать свое тело при каждом взмахе.
   Вообще-то я очень сильно упрощаю. Человеческая рука примерно аршин длиной, средняя же точка крыла, если взять птичьи пропорции и увеличить площадь пропорционально весу… В общем, плечо рычага намного удлинится.
   – Так птицы не все время крыльями машут – вот коршун, бывает, кружит…
   Кто-то из детей встрял – да тут же и замолчал, смутившись. Зря стесняется: сказал по делу.
   – Правильно. Только прежде, чем кружить, надо на эту высоту подняться. Помашешь крылышками-то.
   – А ежели подыматься не на крыльях? Привязать их к хребтине, влезть на сосну, да и прыгнуть?!
   Это опять Епишка: хочется быть на виду.
   – Давай, одним дураком меньше станет.
   Соседский паренек – не помню, как зовут. У них постоянное соперничество.
   – Ну-ка, не задираться! На завтра вам обоим задача – добыть птицу. Не курицу. Чтоб летать умела. Чем крупней, тем лучше.
   – Ворону можно?
   – Годится. Можно даже двух. Первую – живую и невредимую. Другую будем мерить: нужно развернуть крылья, обвести и сосчитать площадь в дюймах. По клеточкам: помните, как я учил?
   – Ага!
   – И еще, кто сможет, гирьки для весов найдите. Хотя бы одну, любую. Полный набор сами сделаем – покажу как. И весы сделаем. У кого-нибудь батька корзины плетет?
   – У меня!
   – Принеси пучок лозы – чтобы сухая была, но не ломкая. Не бойтесь, не на розги. Еще надо аршин тонкого полотна, суровую нитку, иглу и тонкую бечевку. Кто добудет?
   – Я!
   – Нет, я!
   – Тащите оба, лишко не будет. Теперь ступайте, отдохнуть хочу.

   Разумеется, человек своею силой взлететь не способен. Слишком мало в нас мускулов, слишком много дерьма. Так что корысти от сих изысканий быть не может. Но в теоретическом смысле предмет интересный. Люди давным-давно научились запрягать воздушную стихию. Силой ветра можно молоть зерно, пилить доски, путешествовать – если угодно, вокруг света! Только тайна полета в руки не дается, хотя нет недостатка в усилиях ее раскрыть. Лет десять назад прославился на всю Европу португальский патер Лоренцо де Гусман. Не знаю, как устроен воздушный корабль, им придуманный, – однако достоверно известно, что бумажная модель сего корабля взлетела под потолок королевского дворца прямо на глазах изумленного Жуана Пятого. То-то и оно, что модель. Получив щедрую субсидию и профессорское звание, обещанное королю большое судно этот поп так и не построил. Англичане рассказывали: какой-то молодой швед, приезжавший учиться в Лондон, тоже занимается подобными изысканиями – результатов, впрочем, не видно.
   На следующий день огорошил мальчишек вопросом:
   – Воздушных змеев делать умеете?
   И началась потеха! Иногда наука отличается от баловства только измерением и расчетом, а внешней разницы нет – объяснять сие деревенской публике бесполезно. Блажит боярин, в детство впал… Бог с ними, пускай болтают что угодно! Одна печаль: в позапрошлом году мои помощники мерили силы, действующие в потоке на фигуры, подобные рыбьим плавникам, – и где теперь тетради с этими записями? Тоже на растопку пошли? А как пригодились бы! Плавник, крыло, парус – все они друг другу сродни…

   Что бы со мною стало, если б не ребятишки да не научные забавы? Задохнулся б собственной злобой и помер от разлития желчи! Отплатить врагам той же монетой возможности не представлялось. Заниматься мелкими практическими делами после масштабов, к коим привык, – неинтересно. Уж лучше витать в эмпиреях, пока не найдется веская причина вернуться на грешную землю. Во всю зиму ни одной попытки сдернуть меня с облаков не припомню. Можно бы ожидать, что власти постараются как-то определить положение ссыльного, учинить за ним надзор, назначить провиантское и денежное содержание. Ни шиша подобного! Судя по всему, уездное начальство само ничего решать не дерзало, указаний же сверху не получило. А откуда им взяться, указаниям? До декабря месяца высшие государственные чины пребывали в беспробудном пьянстве, празднуя окончание многолетней шведской войны. Недостаток усердия Петр принял бы за личную обиду. Гвардейские офицеры следили, чтобы все были веселы и не пренебрегали угощением: домой никого не отпускали до глубокой ночи. С установлением зимнего пути двор, дипломатический корпус и генералитет переехали в Москву – и богатырский загул пошел по второму кругу! Только Великим постом прочухались. Обо мне бы и тут не вспомнили, если б не огненная машина. В машкерадной процессии на Масленицу ей отвели почетное место, и что же? Расписные деревянные кони с рыбьими хвостами, блистающими жестяной чешуею, грозно пускали пар из ноздрей – но повозка не ехала. Петербургский мастер, сопровождавший оную, убоялся наказания и пустился в бега. Брюс, получив порцию высочайших матюгов, обиделся – и доложил, что мимо самого инвентора толку не будет.
   Государь хмыкнул и грозно блеснул очами – однако ничего не сказал, вроде как даже на мгновение задумался. Изучивший тончайшие оттенки царской мимики генерал-фельдцейхмейстер счел сие благим знаком и негласным позволением вступить в корреспонденцию с изгнанником.
   Иногда невинный вопрос о здоровье звучит (для людей понимающих) победным гимном, внушая надежду на скорое окончание гонений и возврат к полноценной жизни. Послание Якова Вилимовича, краткое и формальное, было исполнено тайного смысла: читать его следовало исключительно между строк. Но после первого приступа радости оно повергло меня в глубокую задумчивость.
   Хочу ли я вернуться на государеву службу? Вот вопрос, на который не находилось ответа. Быть пешкой в чужих руках… Ну пусть не пешкой – фигурой… Важной фигурой… Движущейся лишь по предначертанным линиям…
   Вот уж хрен, ваше Императорское Величество! Только игроком!
   Доселе подобная дилемма не возникала, ибо собственные мои упования близко совпадали с целями государя. И пути достижения оных не представляло труда согласить. В безумстве тайной гордыни я мнил себя даже не слугой – соратником и единомышленником Петра.
   Ему же требовались исключительно холопы.
   Всяких чинов холопы, от землепашца до фельдмаршала. А кто неправильно свою должность понимает – того рано или поздно поставят на место. Так и меня щелкнули по носу, чтоб лишку о себе не воображал. Хорошо щелкнули, чуть не убили. Что ж теперь, нагнуться и сунуть шею в ярмо?
   Что отписать Брюсу?

   Не знаю, чем кончились бы раздумья, не появись в моем уединении внезапный гость. Раз на горку, где я запускал воздушных змеев с мальчишками, прибежал посланец от деда Василия. Обрадовал: дескать, чужой человек приехал и желает говорить со мною. Не офицер, не приказный – по виду скорее купец. Так оно и оказалось. Рожа знакомая, где-то встречались раньше. Поглядев обалдело, как имперский граф снимает овчинный тулуп и разматывает драные онучи, купчина смутился. Чуть не клещами из него вытянул, что хотел-то он денег!
   Откашлявшись после приступа смеха, спросил приезжего:
   – Какие деньги, любезный?! Не помню, чтоб у тебя занимал.
   – Так господин генерал…
   – Больше не генерал. Обращайся «господин граф» или «ваше сиятельство».
   – Так господин сиятель, дозволь сказать…
   – Насмехаешься или просто дурак?
   – Дурак, эт точно! Пятьсот рублев как псу под хвост сунул – в ваше кумпанство вложил…
   – Ну и что? Моя часть взята в казну, но купецкие-то доли государь отнимать не станет. Получишь обратно свои деньги, еще и с прибылью.
   – Шиш! Говорят, не положено нашему брату…
   – Ну-ка, рассказывай все по порядку…
   Всего и по порядку купец не знал – но того, что порассказал, хватило. Едва закрылись за мной крепостные врата, на ладожском заводе появился новый управляющий. Какой-то Онуфрий Шпилькин. Не из моих людей: человек никому не известный, выскочил как чертик из табакерки. Кто протолкнул его через Берг-коллегию в отсутствие Брюса? Кто рекомендовал потом государю? Бог весть. Десять против одного, что без генерал-губернатора сие не могло сделаться. Ни у кого, кроме Меншикова, просто влияния бы не хватило.
   Из конторы Шпилькин всех, кто мешал, выставил. Посадил своих. Запретил им раскрывать цифры перед вкладчиками. Но… Среди денежных людей дураков мало, а шило из мешка всегда вылезет. По осени обнаружились убытки. Стоимость паев начала падать, коллегия запретила их перепродажу. Продавать стали тайно, курс упал до трети номинала. Без солидных денежных добавок дело грозило рухнуть, а где их найти? Государство истощено войною, компаньоны и старые-то норовят убежать…
   – Тебя как зовут?
   – Троебесовы мы. Второй гильдии Анфим Троебесов.
   – Если желаешь, Анфимушка, свои деньги вернуть – завтра скажу тебе, что делать. Несколько писем отвезешь да поговоришь с кем следует. Надо открыть государю императору глаза на это воровство.
   – Как скажешь, ваше сиятельство…

   До светлейшего не дотянуться – так хоть подручных его взять в оборот. Может, ниточка и дальше потянется… Носят они ворованное наверх, точно носят! Если хорошенько прижать, все расскажут! Еще важней другое. Вложенный в дело запасный капитал Тульского полка дан мне в распоряжение, можно сказать, под залог чести – теперь эти кровью добытые деньги растаскивают крысы в человечьем облике.
   Ревизии на заводах, перемена управляющих – все идет через Брюса. Однако по доброй воле Яков Вилимович против Меншикова воевать не станет. Он человек честный, но не до безумия же! Значит, на него надо нажать. Кто-то должен донести государю о служебных упущениях касательно моего завода…
   Найти, кто затаил вражду или метит на президентское место? Нет, такой интригой издали управлять не удастся. Можно не сдержать в желаемых пределах. Пожалуй, страх потерять деньги – достаточный мотив. Надо раздувать скандал среди вкладчиков. Там есть серьезные люди, им прямая корысть бороться за мое возвращение.
   Уместно ли самому напрашиваться в заводские начальники или лучше ждать, пока позовут? Ладно, это частности. Потом решу. Не срочно.

   Воистину, моя деревня становилась оживленным местом: едва скрылась из глаз Анфимова кибитка, на смену купцу прискакал курьер из Петербурга. Кому еще понадобился бессчастный изгнанник, да так скороспешно, что обыкновенная почта не годится? Ни за что не угадаете: коллегии иностранных дел! Грозная депеша требовала срочно отозвать корабль «Святой Януарий» из Медитерранского моря. Совсем охренели! В сильных выражениях высказав эту мысль посланцу, все же велел хозяйке накормить его обедом и разобрался помаленьку, в чем дело.
   Оказывается, прошлой весною весть о моем аресте застала судно в Данциге, куда капитан, неаполитанец Лука Капрани, зашел на пути из Ливорно для поправки такелажа. Жители итальянского юга знают, что такое верность – но она у них имеет исключительно личный характер. Ни государство, ни торговая компания не заменят вассалам сюзерена. Несмотря на присущую ему горячность, Лука быстро понял, что из крепости меня не вытащить, и посчитал свои обязательства исчерпанными. Скинув товар по дешевке местным евреям и списав на берег нескольких матросов, пожелавших вернуться в Россию, капитан приказал поднимать якорь. Единственным свидетельством дальнейшего пути оказалась запись датской таможни в Кронборге.
   По прошествии времени русские консулы и агенты в Италии стали получать известия о причастности соотечественников к бесчинствам, творящимся окрест. Быстроходный и прекрасно вооруженный корабль наводил ужас на турецких купцов, с христиан же требовали плату «за охрану от магометанских пиратов». Капитан умело ходил по краю закона: вменить ему разбой, контрабанду или вымогательство никак не удавалось. Узнав, что судно числится за русской железоторговой компанией, вице-король Неаполя Вольфганг фон Шраттенбах пожаловался в Вену. Оттуда кляузу переслали в Петербург – но в компанейской конторе не спешили заявить права на «Януария» и кивали в сторону опального графа Читтано.
   Опасения были понятны: ну как возмещение заставят платить? А то и соучастие припишут. Я от души веселился: кажется, мне готовы подарить прекрасный корабль с экипажем – стоит лишь согласиться, что он мой! Со стороны Луки препятствий ждать не приходится, капитан будет счастлив!
   Кстати: не попроситься ли в Италию, лично унять шалунов? Вполне может случиться, что царь отпустит. Можно и так уйти, если к лету здоровье вернется: до литовской границы двести верст лесом. Пожалуй, стоит сдержать язвительные речи и запросить с компании письменный отказ от «Януария» в мою пользу. Будет запасной вариант на случай неудачи с заводом.

   Так моя жизнь наполнялась многоразличными возможностями: на руинах былого прорастало будущее. Требовались только ум, воля и терпение, чтобы добиться плодов. С опозданием, но просачивались в сельскую глушь вести о государственных делах: поворот Петра в сторону Персии не был для меня секретом. Что делается на заводе, я знал в подробностях. Немало бекташевских парней и мужиков работало в Тайболе. Стоило выказать интерес к тамошним делам – жалобы на новое начальство хлынули потоком.
   Если отбросить наивные преувеличения и сложить со сведениями, полученными из Англии, картина получалась простая. Все началось с утечки средств из оборота. Не такой уж большой в масштабе компании. В чей карман – надлежит разбираться особо. Для возмещения управляющий решил поприжать работников и урезать им плату. Особенно некоторым.
   Иногда говорят: незаменимых людей не бывает. Ну, если не глядеть на ущерб, который понесет дело, – можно и так считать. Среди многих сотен мастеровых на заводе нашелся бы десяток или два таких, что потеря каждого сразу бы стала заметна. А исчезни они разом – машины остановились бы. Так что у меня иные работники, стоящие у печей и плющильных валков, получали жалованье, достойное штаб-офицера. Кроме денег, и обращение было уважительное.
   Шпилькин, однако, счел все это вздором. Ну не кретин ли?!
   Конечно, побеги случались и при мне, но только вальщиков леса и углежогов. Что за беда: пригонишь новых мужиков, и будут работать! Теперь в бега потянулись люди обученные и выпестованные, прошедшие шлифовку мастерства на заводах Кроули. Легко догадаться, кто их привечал. Чем хуже оборачивались дела на берегах Ладоги, тем больше мастеров бежало к Демидовым. Кстати, сия семейка всегда состояла в прекрасных отношениях с Меншиковым.
   Участились поломки. Подозреваю, работники нарочно ломали машины, чтобы отдохнуть: вместо трех или четырех перемен их ставили в две. При работе с раскаленным металлом столь напряженный режим – свыше человеческих сил.
   В довершение бед, этот невежда не рассчитал с подвозом сырья. Или, наоборот, рассчитал слишком хорошо? Не исключаю, что ему поручили уронить дело как можно ниже и подвести завод под демидовскую руку. Короче говоря, трофейное шведское железо как раз кончилось, а с уральским другая печаль: Вышневолоцкий канал еще не восстановили. Все решалось на зимнем пути.
   Прежние годы я гонял на сей промысел своих крестьян, успевая перекинуть от Торжка до Новгорода достаточно металла за умеренную плату. Теперь ямщики-новоторы стакнулись между собой, задрали цены втрое и не пускали чужих. Сторонних артельщиков, желающих подрядиться, сермяжные монополисты били смертным боем. Куда смотрели власти? Так я ж говорю: хмель у иных только к Страстной неделе выветрился.

   Анфим не подвел: нашлись люди, кои довели сию картину до государя. Яков Вилимович тоже отработал, как планировалось. А царь… Конечно, ему многое можно поставить в упрек – но мастерство и деловую хватку он ценить умеет.
   Столь долго жданная мною бумага писана была коротко и невнятно: «Нужные исправления в заводе, что у деревни Тайболы, генерал-майору Читтанову сделать повелеть. Быть по сему. Петр». С точки зрения правильности делопроизводства – черт те что, а не документ! Где указы об отмене для меня ссылки, о возвращении чинов? Ну, раз государю угодно поименовать генералом – значит, генерал. А кавалерию Андреевскую – моль поела? И что с имениями? Короче, все по-русски. То ли дело немцы: вот, придворные голштинского герцога решили учредить общество для веселого провождения времени с употреблением горячительных напитков. Знаете, с чего они начали? Составили регламент на восемь листов, который в процессе пьянства неукоснительно соблюдали! У нас же любые попытки устроить регулярное государство обречены. Мозги не так устроены. Нарушения регулярства идут с самого верху. По указу о единонаследии Петр обязал службой только старших дворянских сыновей – а зимою двадцать второго года устроил смотр недорослей и под страшными карами приказал собрать всех. Без формальной отмены указного порядка. Ну не пришло в царскую голову, что прихоти самодержца могут ограничиваться хотя бы его же прежними распоряжениями!
   Впрочем, письмо Брюса отчасти возместило косноязычие указа. Мой великодушный защитник и ходатай добился от царя обещания вернуть долю в заводе, если дело пойдет на лад. Насчет железоторговой компании – пока ничего. Как прикажете выводить завод в прибыль, не контролируя сбыт? Положение, будто у добра молодца из сказки: изволь до восхода солнца дворец построить, иначе голова с плеч!
   Спешить было невозможно, ибо начиналась распутица: подтаявший, блестящий ледяными кристаллами весенний снег таял под лучами весеннего солнышка, словно вражеская пехота под огнем. Ручейки весело журчали; пройдет неделя, другая – и эти воды, наполнив русла рек, примут и понесут до самой Астрахани царскую флотилию, назначенную в персидские земли. Взяв старое ружьишко у Егора-старосты, я целыми днями бродил по окрестным холмам под видом охоты – однако не добыл ни зверя, ни птицы, в задумчивости милуя даже тех, что сигали прямо у меня из-под ног.
   Бог с ними, пусть живут! Вот двуногие некоторые мне мешают… Но и тех не стану убивать: это было бы признанием, что силой ума их одолеть не способен. Нет, пусть пройдут по моему пути, испытав на себе те же муки! Придет их срок, наступит время ими заняться. А сейчас нужна решительная виктория в коммерческой войне с превосходящим неприятелем.
   Много людей потеряно: одни разбежались, другие склонили головы перед врагом. Илья, когда зимою ездил обновлять связи, уведомил уцелевших, чтоб не пропадали. Дескать, его сиятельство жив, и служба найдется. Теперь я собирал всех. Кроме того, изрядная пачка писем отправилась за море, ибо судьба кампании наполовину решалась там. Требовались неординарные тактические ходы.

   Июнь был в разгаре, и солнце жарило, как в Крыму, когда видавшая виды ладожская сойма пришвартовалась у заводского причала. Вместе со мной на дощатый настил выпрыгнуло всего полдюжины сопровождающих – но каждый испытанной верности. Оборвали вскинувшихся сторожей: «Шапки долой – генерал прибыл!» Управляющего Шпилькина в конторе не оказалось. Вольно расположившись за своим столом, приказал найти и представить. Брюс разрешил поступать с ним по усмотрению, однако без истязаний. Поглядев на опухшую от сна, засиженную мухами рожу, отправил под арест в «холодную» и пошел по мастерским. Жизнь еле теплилась. Водяные колеса стояли.
   – Buon giorno, Eccellenza! – С искренней радостью на лице подбежал Гвидо Морелли, из бывших венецианских подмастерьев, приехавших со мной через Лондон несколько лет назад. – Мы уже не надеялись…
   Он замялся.
   – Черт побери, что тут творится?! Почему не работаете?
   – Железо кончилось, Eccellenza! Приводим в порядок машины…
   – Какой может быть порядок, когда завод ржавеет без движения?! Где другие мастера?
   – Из итальянцев я один остался. Марко открыл часовую мастерскую в Петербурге, остальные совсем уехали. Русских тоже половина разбежалась. Если бы знать, что вы вернетесь…
   – Собери всех. Главных мастеров – через час в моем кабинете. Простых работников – через два часа на площади перед конторой.
   Они собрались раньше. И не в кабинете, а за моей спиною – хвостом. Я шел, а хвост увеличивался. Звучали доклады о состоянии машин, запасах угля, наличии работников… Четко, без сантиментов, как в бою. Наконец, картина сложилась во всех подробностях. Пришли в контору.
   – Значит, жалованье на три месяца запаздывает?
   – Уже больше, господин генерал! Такие гроши, и то не могут…
   – Что убавили, знаю. Все исправим, но не сразу. По-первости придется затянуть пояса: деньги, что упыри из завода выпили, вернуть навряд ли удастся. Даже если найти виноватых.
   – Понятно, судейские – тоже люди.
   – Вот именно. У меня нет ничего, в долг без заклада не дадут. Хотите денег – надо их заработать.
   – Так ваше превосходительство, работать-то нечем! Вторую седмицу железа нет – и подвоза, сказывают, до зимы не будет.
   – Не до зимы, а пока под Демидова не ляжем. – Худой высокий парень встрял без спросу. Совсем молодой, хотя и другим еще тридцати нету.
   – А ты кто будешь – что-то не помню?
   – Иван Онучин, у Ковригина в подмастерьях был на полосовом стане. Теперь там за главного остался.
   Парень выглядел толковым. Доложил почти с военной выправкой, разве каблуками не щелкнул.
   – Значит, Ваня, все наши трудности понимаешь? Ну, рассказывай.
   – Слушаюсь. Гужом в летнее время столько груза не перевезти, потому что кони у крестьян в работе. Зимой можно, но дорого. Канал без воды стоит – и простоит, сколько Демидовым надо: Михайла Сердюков, главный по водяным работам, у них в зятьях. На Олонце железа мало наделали, мы выбрали его дочиста еще весною. Больше взять негде.
   – Резонно. Все так думают?
   Мастера зашевелились, переговариваясь вполголоса. Вперед никто не вылез. Я им улыбнулся, как взрослый – милым, но несмышленым детям:
   – Будет вам железо. Дня через три – первая партия, немного. Через две недели – в изобилии.
   – Откуда, господин генерал?!
   – Из Швеции.
   – Дак… Война ж кончилась, грабить-то нельзя… Разве купить ежели, за деньги… Ваше превосходительство, вы ж говорили – денег нет!
   – Их в самом деле нет. Железо это я не покупал, оно не мое. Оно англичанина Джона Кроули, моего компаньона. Джон купил у шведов и прислал для переделки в гвоздевой пруток. Корысти меньше, чем с уральского, но сейчас не до жиру. На хлеб сумеем заработать. Еще одна приятность – Никите Демидычу показать козью морду. Старик думает, что прищемил нам причинное место – а теперь почувствует, что прищемил-то себе!
   Народ оживился, послышались смешки.
   – Ладно, пошутили и будет. Слушайте, что делать…

   К Петрову дню раскрутили дело до половины прежнего оборота – менее чем с половиной прежних работников! Ради такого успеха пришлось свернуть и строительство листобойни, и опытовую мастерскую, а всех, кого можно, поставить к печам. Я и сам в охотку орудовал кузнечными клещами: на целый день силы не хватало, а часа на четыре – вполне. Бывшего управляющего и конторщиков тоже поставил в работы: нечего в «холодной» прохлаждаться. По разбору дела, Шпилькин оказался не злодеем, а дурачком. Впрочем, дурачком с хитрецой – бывает такая порода человеческая. Удержать на прямом пути хорошо поставленный промысел, приносящий доход с надежностью машины для битья монет, подобным людям не под силу – зато они с феноменальной проницательностью видят, где можно украсть по мелочи. Пока экспедиторы Тайной канцелярии искали измену в моих бухгалтерских книгах… Вот, кстати, любопытно: кто их надоумил оные книги утащить, а потом пустить на растопку? Не верю, что заплечных дел мастера это сами придумали. Им незачем.
   Восстановили учет по выпискам, присланным из Англии моим торговым агентом Джошуа Уилбуром – и все дурацкие хитрости вышли наружу. Только об одном воришки молчали, как старовер на допросе: кому деньги носили наверх? Тому, кто поставил на хлебное место, само собою – но сие назначение явно выглядело результатом тайной интриги.
   Убедившись, что добром ответа не добьешься (а истязать негодяев Яков Вилимович запретил), отправил падшее начальство в арестантскую команду. Сей отряд мелких татей держали при заводе по традиции, заведенной еще покойным князем-кесарем, и употребляли для самых грязных и тяжелых работ. Там приняли новиков с радостью. Можно сказать, с распростертыми объятиями. Недели хватило, чтоб молчуны сделались говорливей базарных баб. Правда, их признания не привели на высоты, о коих мечталось: звучали имена близких к Меншикову, но явно второстепенных персон. Отправил допросные листы в Берг-коллегию, копии в Сенат. Недостаточно, чтобы свалить противника – но усложнить ему жизнь и проредить свиту вполне возможно. Не стоит пренебрегать мелкими кровопусканиями. Борьба придворных партий больше напоминает утомительную осаду, чем скоротечную полевую баталию.

   Итак, первая стычка после постыдной конфузии выиграна. Бодрости и сил достаточно для продолжения. Дым железогрейных печей не повредил моим легким – напротив, заводской жар словно выжег остатки гнездящейся в них заразы. Прогуливаясь после обеда под могучими соснами, нарочно сохраненными рядом с заводом, или выходя в озеро на парусной лодке, я обдумывал дальнейшую диспозицию. Ключевой пункт коммерческой войны с Демидовыми – торговая компания. Пользуясь налаженной системой сбыта, железные короли могут пустить свой товар в Англию мимо меня. Отказываясь от сотрудничества, они, конечно, кое-что теряют – однако при их богатстве могут относиться к потерям снисходительно и терпеть хоть до скончания века. Кстати, один из беглых мастеров вернулся с Урала и поведал, что на тагильских заводах с великим поспешением строят большой вальцовочный стан. Пустят в работу – можно вообще не у дел остаться.
   За время моей опалы петербургская контора перешла под руку компаньонов-соперников, торговая флотилия – тоже (исключая лучший и новейший корабль, присвоенный капитаном), но сбытовую сеть в Англии не составит труда отцепить от демидовской упряжки и перевести на себя. Там заправляют – в Лондоне Уилбур, а в Бристоле Мишка Евстафьев, прикованные ко мне личной преданностью и жестокими долговыми обязательствами. Почему они не воспользовались устранением хозяина, чтобы пуститься в вольное плавание, подобно Луке Капрани? Это отчасти вопрос темперамента. Человек, проводящий дни над бухгалтерскими расчетами, как правило, более осторожен, чем влезший на корабельные шканцы bandito napoletano. Отчасти же дело в том, что крупный торговец зависит от поставщиков, и тут ничего не поделаешь: Никиту Демидыча объехать непросто.
   Достроить нарушенные звенья торговой цепи возможно. Фрахт английских судов ничуть не дороже, чем эксплуатация собственных. Умножить выработку железа на олонецких заводах… При наличии денег – исполнимо, хотя не очень выгодно: руды плохие. Главная проблема – каким образом две враждебных компании станут делить жалованную государем монополию на вывоз? Жалованную когда-то мне, но… Слишком многое произошло с тех пор, есть масса казуистических зацепок для бесконечной тяжбы. А еще – соперничая, мы будем сбивать друг другу цены, вместо согласной защиты своих интересов перед иностранцами. Как ни крути, надо с Демидовыми договариваться. Надо. Две трети металла в России производят они, это неубиваемый козырь.
   Эх, если бы Господь прибрал старика… Ну не на месте он со своей фанатической жадностью и суровым деспотизмом. Собственное дело переросло основателя, при таких масштабах нужно быть гибким. Вот Акинфий гораздо современнее, с ним бы мы поладили. Текущее управление давно в руках Акинфия, однако в стратегических вопросах отец его сохраняет за собой последнее слово.

   Каждое утро я имел обыкновение на четверть часа собирать главных мастеров. Раз в неделю устраивал более длительные посиделки, с чаепитием и обсуждением долгосрочных задач. Как на военном совете, первыми заставлял говорить младших: за глупости не бранил, а старался косвенно навести на правильные мысли. Спросите, для чего отвлекать подчиненных от сиюминутных дел заботами, явно превосходящими их компетенцию? А как еще прикажете растить людей, на которых готовишься в скором времени переложить изрядную часть собственных обязанностей? Пусть учатся думать, без этого ничего не выйдет.
   – Положим, сделают на Урале еще один завод, как у нас. Если станем друг другу коммерцию подрывать, кто осилит?
   – Мы, конечно!
   – Почему? Давайте считать, что ума и сил у здешних работников с демидовскими поровну. Какие преимущества мы имеем?
   – Так можем работать беспрерывно, Александр Иванович! У нас-то воды всегда хватает, а там – на полгода, край.
   – А еще? Или, ежели хотите, – в чем у них сила?
   – Хлеб на Урале дешевле. Задельная плата может быть вполовину меньше.
   – Значит, баш на баш? Или еще что-то есть?
   – …
   – Ладно, подумайте на досуге. Ты хочешь сказать, Ваня? Давай.
   – Везти оттуда долго. Я понимаю, что сырое железо или вальцованное – все равно везти, но ведь никогда не угадаешь точно, какого сорта сколько потребуется. Допустим, прутка сделают лишко, а полосы не хватит… Ну, ошиблись торговые приказчики!
   – Правильно рассуждаешь, давай дальше.
   – Исправить ошибку сколько времени потребуется? С Уральских гор товар спускают раз в год, когда на реках половодье. Потом до Питера целую навигацию его тащить. Это в лучшем случае, если канал у Вышнего Волочка будет работать. Потом он зиму пролежит, пока море откроется. Значит, самое меньшее – полтора года.
   – Ай, молодец! Сообразил! А у нас?
   – От месяца до двух в навигацию… А зимой может быть и полгода, даже с хвостиком. Значит, господин генерал…
   – Не надо, сейчас не на службе.
   – Значит, Александр Иванович, мы можем делать тот сорт, которого не хватает, и продавать дороже обычного! Если бы иметь оба завода под одной рукой… Еще лучше третий поставить, прямо в Англии! Хотя бы маленький. Чтобы моментально, за неделю, на спрос ответствовать…
   – Маленький – неприбыточно. А большой долго еще не вытянем. Может, когда-нибудь потом… Сейчас дело может и так обернуться, что нам Англию совсем закроют. Что делать будем? Жить али помирать?
   – Ну, вы скажете тоже… Жить-то будем. Но пло-о-охо… Здесь ведь такую цену на наш товар не дадут?
   – А на какой дадут? Что выгодней делать? С учетом, что железа мало получаем и задорого?
   – Стоил чтоб подороже, в расчете на пуд. Самим гвозди рубить. Или… Только ж вы листобойню делать не велели…
   – А знаете, ребята, почему не велел? Кого к молотам-то поставим? Чтобы лист выходил ровным, работнику сколько лет учиться надо? И не всякого выучишь. Такое умение – не в голове, а в руках.
   – Как же тогда? Вы ведь, Александр Иванович, уже придумали, наверно?
   – Мало ли что я… Вам тоже Господь зачем-то разум дал. Думайте! Через две недели чтобы все представили свои пропозиции. Каждую дельную мысль – оценю в деньгах.
   Действительно, я размышлял над новыми способами. Вальцевать лист, по рассказам Джона Кроули, пробовал еще дедушка Амбруаз со своим компаньоном. Дело не пошло. Другие попытки (в их числе и мои) тоже не удавались: раскаленная заготовка остывала тем скорей, чем она тоньше, при малейшей заминке дорогие машины клинило и ломало. Но если верхний вал сделать достаточно тяжелым, можно цапфы жестко не крепить: он сможет плющить железо одним своим весом. Литейные опыты в погоне за секретами Дарби внушили уверенность, что правильный цилиндр в сотни пудов изготовить возможно. Запас водяной силы на Тайболе неограниченный. Греть металл посильнее и увеличить скорость – авось получится! Соблазн велик: до шести рублей пуд идет листовое железо. Если же оловом его залудить по саксонскому способу… Еще дороже станет! Петербург строится прямо на глазах, а белую жесть на кровлю пока от Августа везут.
   Другая идея тоже очевидна. Мы в огромных количествах гоним пруток и отправляем в Англию, где он расходится по гвоздоделам-надомникам. Тысячи их стучат молотками в своих каморках, снабжая половину Англии и добрую долю Америки гвоздями из нашего железа. Так почему бы самим не занять соседнюю ступень? Это ремесло особых умений не требует, инструмент прост и дешев, а мужикам зимою все равно делать нечего. Если Демидовы одержат верх в тяжбе за монополию на экспорт – такой товар и по России прекрасно пойдет, вытесняя изделия грубой кузнечной работы.
   Более того, вспомнилось давнее путешествие в Швецию, мастерская Полхаммара… Кстати, он получил от короля дворянство и переменил фамилию на Полхэм. Но это неважно. Важно, что его заведение – настоящий кладезь остроумных механических приспособлений. Кое-что я беззастенчиво позаимствовал, когда готовился делать оружие против соотечественников изобретателя. В остальном подражать не стал. Знаете почему? Машины, без участия человека изготовляющие детали часовых механизмов, поражают воображение – но приносят убытки! Слишком сложно. Часто ломаются. Умелые, дорогие мастера требуются для ремонта и настройки. Без постоянной королевской субсидии Полхэм бы разорился.
   Значит ли это, что полуголодный работяга с молотком и зубилом – лучше, чем сложная машина? Когда как. Во время уединенных прогулок в моем воображении нарисовалось нечто в полхэмском духе. Нехитрый аппарат, протягивающий проволоку и отрубающий одинаковой длины кусочки с заостренным концом. Шляпку можно вручную расплющить, а во многих случаях и вовсе без нее обойтись. Один оборот ручки – один гвоздь. Правда, с железом могут быть сложности: придется часто точить режущие кромки. Не лучше ли начать с меди? Она мягче, а медные гвозди адмиралтейство закупает в изрядных количествах.
   Сии прожекты долго оставались умозрительными, главным образом из-за катастрофической нехватки людей и денег. К осени стало чуть полегче. Работников часть из бегов вернулась, надеясь получить зажатое прежним управляющим жалованье. Оно было во всеуслышание обещано, хотя без указания срока, по возможности. Покамест оплата давалась со дня моего прибытия, вроде как с чистого листа. В первую очередь выручка шла на закупку металла: шведского, олонецкого, тульского…. Мужики верили и терпели, потому что и собственный мой обиход в сторону роскоши нимало не уклонялся. Раз объявились крикуны, призывающие бросить работу, – но их быстро заткнули. Наивные: если начальник предпочитает действовать добрым словом – думают, у него кнута для смутьянов не найдется?
   Под кнутом вскрылось постороннее наущение как источник смуты. Кому-то очень не нравилось, что дело идет на лад. Легко догадаться кому. Представлялось вероятным, что соперники имеют шпионов на моем заводе. То есть он, конечно, не мой – в смысле собственности… Вот добавочные причины медлить с новшествами. Зачем дарить инвенции, сулящие большие деньги, алчным Демидовым или неблагодарному царю? Если все, сделанное мною здесь, оценить в золоте… Обоз потребуется! Тогда почему в кошельке у меня такая необыкновенная легкость?
   Кстати, исполнит Петр обещание вернуть долю в капитале или нет? Есть много благовидных способов увильнуть. Одно скажу: если он ожидает униженных просьб, то совершенно напрасно. Не дождется! Хочет прибытков от экспорта железа – должен понять, что без Читтанова моментально все разворуют или просто погубят из глупости и лени. Воевать для него больше не стану. Я служил царю верой и правдой, а этот ублюдок меня чуть не убил, скотина коронованная. Шиш ему теперь, а не служба.

Глава 3. От скудости к богатству

   – Невзгоды не прибавляют здоровья, Ваше Императорское Величество. А для военной службы оно зело потребно. Осмеливаюсь просить об абшиде.
   Монаршие усы недовольно топорщатся. На августейшем носу след от очков. Печать усталости на челе. Морщин с прошлой, дотюремной, встречи изрядно прибавилось. Скоро старость, но царям абшида спрашивать не у кого. Исключая Бога.
   – В Италию собрался или здесь останешься?
   – Как будет угодно Вашему Величеству. Устроенное мною дело без надлежащей заботы погибнет. Было бы жаль.
   Петр на секунду задумался. Цапнул ручищей со стола погасшую трубку, сунул в рот холодный чубук, бросил. Тихо, как привидение, возник услужливый юноша и утащил курительный снаряд.
   – Завод забирай. Но с условием, чтоб выкупил казенную долю.
   – Вопрос в цене и рассрочке. А с торговой компанией что? Одно без другого неприбыточно.
   – Коли останешься, твоего у тебя никто отнимать не станет. Даже наоборот: свою треть уступлю. Тысяч за пятьдесят.
   – Я слышал, Демидовы за нее пятнадцать предлагают… И этого, по моему разумению, как бы не лишко: что там имущества-то? Полдюжины ветхих галиотов да три избы на Васильевском острове?
   – Вы что с Демидычем, сговорились? Глядите у меня!
   – Государь, нет нужды сговариваться, чтобы узреть очевидное. У компании оной самое ценное – экспортная привилегия, а до конца ее действия меньше года осталось. Изволит Ваше Императорское Величество продлить сию льготу – цена одна, нет – другая. И еще. Мне была жалована двадцатилетняя монополия на вальцовку железа. Этот указ не исполняется.
   Рассказ об уральских поползновениях усугубил недовольство Петра.
   – Так ты чего просишь: тагильский стан разорить?
   – Зачем? Пусть платят мне с каждого пуда металла, через него пропущенного. Можно натурой, то бишь тем же самым металлом – это ежели вопрос по вывозу благоприятно решится…
   – Ладно…
   Царь принял у денщика раскуренную трубку, затянулся, выдохнул. Усмехнулся глазами, заметив, как меня перекосило – после болезни я терпеть не мог табачный дым, хотя раньше, случалось, покуривал за компанию во время официальных пьянок.
   – Ладно, ступай. Кондиции с Яковом обсудишь. Скажи ему, чтоб составил промеморию: я рассмотрю.

   В лице Акинфия Демидова Россия лишилась превосходного дипломата. Этот мужик с плечами молотобойца – плотный, будто сам отлитый из чугуна, – вопреки внешности, очень умен. Он тонко понимает момент, когда следует прекратить безнадежные атаки и встать на путь переговоров. Не успели мы с Брюсом (невзирая на дружбу, жестоко от имени царя торговавшимся) согласовать условия выкупа казенной доли, как что-то почуявший «чугунный принц» объявился в Петербурге. Дальше игра пошла уже втроем. Эфемерные коалиции то с одним, то с другим противником, поиск варианта, способного устроить всех, – прошло недели три, пока согласие было найдено. С Демидовым у меня, при всех противоречиях, общий интерес был: загнать в Европу сколько возможно уральского железа. Как делить выручку от этой коммерции – здесь начинались разногласия. Однако вполне преодолимые. Для пользы дела я даже отказался от роялти за вальцованный металл, в обмен на соглашение о гарантированных поставках оного по твердой цене. Не время мелочиться: прошедшей осенью Вышневолоцкий канал пустили в ход, теперь многолетние запасы полосового железа, мертвым грузом осевшего в верхневолжских городах, стало возможно доставить на Ладогу. Дешево доставить – это важно.
   С Брюсом (вернее, стоящим за его спиною Петром) трудностей оказалось больше. Ссылаясь на острую нужду в деньгах, царь требовал завершить выкуп в нереальные сроки: год или два. Ожидаемая прибыль заведомо не покрывала требуемых сумм, привлекать же кредитные средства представлялось опасным. Бог знает, какие новшества в законах воспоследуют на другой день после оплаты (да-да, конечно, совсем без ведома царя, откуда ему знать…) и не придется ли даром бросить выкупленные активы, вернув казне. Требовались гарантии. Без них выкупная операция выглядела просто похабно – как шарлатанский способ выдавить из меня побольше серебра. Здесь нашлась почва для стачки нашей с Акинфием; государю пришлось свой превосходный аппетит на деньги ввести в разумные рамки.
   От экспортной монополии мы отказались, посчитав более выгодным вернуться к уплате фиксированной пошлины с пуда. Без этого груза железоторговая компания резко полегчала. Казенную треть поделили пополам – после этого у меня и у партнеров-соперников оказалось по пятьдесят процентов. Ладожский завод их по-прежнему не интересовал: вероятно, положение младших компаньонов Демидовым казалось зазорным. А еще при покупке заводов или иных маетностей они твердо держатся правила: покупать дешево. Никогда не дают настоящую цену. Пришлось выкуп государевой доли взять на себя, постаравшись под благовидным предлогом увеличить рассрочку сколько можно.
   Благовидный предлог имелся в наличии, пожалуй, даже не предлог – вполне веская причина требовать послаблений. За время моего отсутствия почти половина работников разбежалась. А в силу действующих у нас порядков людей надлежит сначала купить, только потом поставить в работу. От уплаты им жалованья сие не избавляет! Эта цена крепостных составляет громадный перерасход для русского заводчика, в сравнении с его соперником из Европы. Представьте конские бега, в коих одна из лошадей стреножена – действие рабства на коммерцию примерно такое же.
   Раз государство препятствует вольному найму – пусть предоставит льготы, способные возместить сию невыгоду. Вот мысль, которую я старался довести до Брюса, а через его посредство – до царя. Иногда же, злоупотребляя расположением собеседника, срывался в праздные рассуждения о государственном порядке.
   – Знаешь, Яков Вилимович, наши попытки догнать Европу напоминают погоню галеры за парусной эскадрой. Гребцы изнемогают от трудов, подгонялы-кнутобойцы тоже все в мыле, капитан охрип от ругани – а дистанция не сокращается. Или сокращается, пока штиль. Но только подует ветерок – мы опять безнадежно отстаем. Так и будет, пока не установим паруса, сиречь благоприятные коммерческим промыслам законы.
   – Александр Иванович! Ты же знаешь, насколько болезненно воспринимает благородное сословие любой намек на ограничение владельческих прав. Веди себя, наконец, как разумный человек: делай, что в твоих силах, и не мечтай о невозможном.
   Упрек в неразумии был явно несправедлив: я отнюдь не пренебрегал возможным. Жаль только, что эти возможности произрастали на большой беде.
   Летом двадцать второго года был сильный недород. Несколько месяцев спустя люди начали мереть от голода. На дороги выплеснулись тысячные толпы бродяг и нищих. Народ массою бежал в Литву; драгунские полки на границе не могли остановить беглых, даже стреляя по ним, как по неприятелю. Разбойничьих шаек развелось великое множество: у самого Петербурга от них проезду не стало. Столичные немцы шепотом рассказывали друг другу несусветные ужасы: будто бы шайка числом девять тысяч, под командою отставного полковника, собирается сжечь город дотла и перебить всех иноземцев. Полагаю, число разбойников преувеличили стократ, чин атамана – пропорционально.
   Для меня в этом хаосе имело смысл, что государь позволил ингерманландским помещикам ожилять беглецов на своих землях, возмещая прежним владельцам за мужчину по десять, за женщину по пять рублей. Цена весьма льготная, главное же – имелась возможность выбрать, кто пригоден в заводскую работу. Купив деревню, состоящую в паре полуразвалившихся хижин, я уже к началу весны вписал туда, по бумагам, душ пятьсот (может, и больше – точного числа не помню). Мог бы набрать тысячи, да кормить было нечем. Указав принимать в дальнейшем только грамотных либо владеющих ремеслами, отправил приказчика в Данциг скупать хлеб, чтобы с началом навигации поставить на его перевозку все компанейские галиоты. Единственный раз вышла такая оказия, что петербургские цены стояли намного выше польских.
   Окрестные чухонцы страдали от голода в равной мере. Которые не были еще розданы помещикам – искали, за кого бы заложиться, или продавали собственных детей. Дешево. Случалось, и даром отдавали: чтоб только новый хозяин кормил. Годовалых младенцев предлагали великое множество, по пятьдесят копеек за душу – только куда их девать? Шансов выжить без материнской заботы у них почти нет, а подушное платить за каждого придется, живого или мертвого. Так и вспомнил брошенных псам грудничков на Богуславском шляхе. Детишек постарше – покупал. Раздавал в заводские семьи, обещая бабам рубль с головы, если через год будут живы.
   Самая погибель крестьянская после недорода бывает на следующий год: в конце весны – начале лета. А у меня к этому времени хлебные запасы имелись в изобилии. Моралисты и филантропы бросят упрек: дескать, воспользовался народною бедою… Ну и что? Зато спас скольких?! Да, небескорыстно! Зато с лихвой возместил и бегство мастеровых, и конфискацию имений. Да, в заводском поселке парусиновых шатров стало больше, чем изб. Зато любые мои коммерческие затеи оказались обеспечены рабочими руками с излишком. Да, нужда заставила прибегнуть к займам у английских банкиров – но это было меньшее зло.
   При избытке работников отпуск товара вскоре превысил все, что было до опалы, и продолжал увеличиваться. Новые задумки тоже оказались удачны: главное, лист у меня пошел. Пошел сразу. Не такой тонкий, как у саксонских мастеров, – но вполне приемлемых кондиций. Ничего, дайте срок: саксонцы свой промысел сотню лет ведут! А мой способ только что родился. Погодите хоть сотню недель – тогда посмотрим.
   Множество мелких улучшений удалось сделать в способах работы. По совести надо признать, что прежние потуги вести десять дел разом были не совсем успешны. Как в баталии – нужна концентрация сил для главного удара. Теперь, не отвлекаясь службой или посторонними инвенциями, я сосредоточился на коммерции – и результат не замедлил явиться. Завод, менее года назад находившийся при последнем издыхании (примерно как его хозяин, когда выпустили из крепости), набрал хороший ход: стотысячные суммы прибытков не казались недостижимыми. Временные перебои даже кое в чем пошли на пользу. Чтобы войти на английский рынок, нам приходилось занижать цены. Теперь запасы на заморских складах разошлись, чувствовалась нехватка нашего товара – покупатели с готовностью платили дороже. Во всем можно найти светлую сторону.
   Через коллегию я исходатайствовал прощение капитану и команде «Святого Януария». Царь не капризничал – он ценил опытных моряков. Был в русском флоте капитан Карл фон Верден: ежели его историю описать в романе, сочинителя ботфортами закидают. Представьте, что вспомогательное судно посреди ночи атаковано с лодок, и вдруг молодой штурман узнает в одном из неприятелей, рвущихся на абордаж, – ни много ни мало – вражеского монарха собственной персоной! Бывает такое? Дальше воинственная сказка сменяется сентиментальной. Раненый штурман попадает в плен, а неприятельский государь любезнейшим образом уговаривает беднягу перейти в свою службу, с повышением в чине! Бред невероятный, скажет взыскательный читатель и будет по-своему прав. Поживи в России при Петре, отвечу я ему, не такое увидишь!
   Во всяком случае, два года занятий контрабандой и мелким разбоем в медитерранских водах не представляли в глазах царя серьезного проступка. Скорее наоборот, шли в заслугу – вроде успешного экзамена. Разбивали-то турецких подданных. Во время будущей войны такой опыт несомненно пригодится. Затруднение оказалось лишь в том, что Луку и его корабль не могли найти: я, грешным делом, начал подумывать, что они погибли или попали в плен к магометанам.
   Отсутствие самых опытных моряков было особенно обидно в момент, когда на два корабля, во всем подобных «Януарию», требовались команды. «Св. Зосима» и «Св. Савватий», почти готовые накануне моего ареста, долго потом стояли на баженинской верфи без рангоута. Мокли под дождем, рассыхались под солнцем, мерзли под снегом – и вот теперь, по внесении мною недоплаченных денег, были окончены и переданы приказчикам торговой компании.
   Однако людей с великим трудом хватило на одно судно.
   Необученные крестьяне, привлеченные верным куском хлеба, имелись в избытке – но они, по опыту, не должны составлять более половины состава. Иначе трудности плавания становятся чрезмерными. Лишившись теперь возможности обращаться к царю напрямую, я попытался зайти через генерал-адмирала.
   – Федор Матвеевич, ведомо мне о неувязках с выплатой жалованья по флоту. Не сочтет ли государь уместным в мирное время передавать часть матросов и морских офицеров на торговые суда – с тем чтобы при угрозе войны оные моряки возвращались по первому зову?
   – Александр Иваныч, в спокойное время – может, и сочтет. Только Бог весть, когда сего спокойствия дождемся. С английским королем отношения хуже некуда, чуть не война. С турками – тоже на грани. А сколько народу довелось на Волгу и в Астрахань услать, лучше не спрашивай. Оставь надежду, у меня кругом некомплект.
   Так что по весне соловецкие чудотворцы разлучились: из Архангельска в Лондон, а оттуда в Петербург ушел один «Зосима». «Савватий» же остался в порту, чтобы неспешно набрать и обучить команду.
   Эти трудности, связанные с ростом коммерческих оборотов, благополучной картины в общем не портили. Но почему-то чем лучше шли дела, тем меньше было мира в моей душе. Еще недавно для счастья хватало сознания, что остался жив и на свободе. Теперь вольный воздух перестал пьянить – и наступило похмелье. Днем дела отвлекали, но по ночам становилось так тоскливо, что впору завыть на луну. Волчатины переел, что ли?
   Чужеродность моя в санкт-петербургском обществе стала не просто заметна, а прямо разительна. Совсем обойтись без посещения города не удавалось, но я ограничил поездки в столицу сухим деловым визитированием необходимых персон. Большинство остальных делали вид, что незнакомы, – а возможно, чистосердечно меня не замечали. В этих кругах человек, утративший расположение государя, никому не интересен. Даже деньги не придадут ему вес.
   Взамен простые мужики на улицах часто узнавали мою карету и кланялись – бывало, что и по-старинному, в ноги. Популярность объяснялась просто. Предмет ссоры с государем, повлекшей мою опалу, не составлял тайны – да и как удержать солдата, чтоб не рассказал приятелю? Через три дня историю знала вся гвардия, через неделю – весь Петербург. Передавали из уст в уста с украшениями, с пиитическими вольностями в духе народных сказок: персонаж, сотворенный народной молвой, мало походил на оригинал. Он, скорее, отвечал извечной крестьянской мечте иметь защитника от «злых бояр» у царского трона. Сия химера причиняла много неудобств. Из самых безнадежных дыр земли русской потянулись ко мне просители. Такое порой рассказывали – спаси, Христос! И чем я мог им помочь? Превратить свое сердце в ночной горшок для слива народного горя? Притомившись объяснять, что потерял всякий вес в государстве, разыскал отставного подьячего-крючкотвора и назначил ему от себя жалованье за то, чтобы служил путеводителем крестьян по кругам канцелярского ада. Как ни странно, он принял службу с охотой: вероятно, рассчитывал перед смертью искупить грехи, не потратив на подкуп небесного воинства ни алтына – наоборот, еще заработав на добрых делах.
   Этим и ограничилась помощь. Ни в коем случае не стоило идти на поводу у мужиков, навязывающих мне должность заступника. Не стоило хотя бы затем, что сие угрожало сделать графа Читтанова центром кристаллизации общего недовольства – а недовольных Петром было достаточно во всех сословиях. Наивно думать, что подобная конспирация могла ускользнуть от взгляда Тайной канцелярии.
   Если б я мог немедля распрощаться с этой печальной страной – то непременно так бы и сделал. Но начинать в Европе с нуля, на пустом месте? Года не те. Пока достигнешь нужных степеней богатства, жизнь кончится. Надо потерпеть несколько лет. Следовать неукоснительно плану – и деньги вскорости, с будущего лета, начнут плавно перетекать в Англию. Точнее – в Уэльс, на берег Бристольского залива, где пора начинать плести третий узел гигантской сети для уловления золота, наряду с Приладожьем и Уралом. Лондон не годится: там пришлось бы вступить в соперничество с компанией Кроули – при очевидных преимуществах на стороне любезного друга Джона. К тому же коммерция западного побережья больше ориентирована в сторону Вест-Индии, которая меня как раз и интересует.
   Увидит Петр, что не пропаду без его службы! Отнять у Меншикова наворованное и выпереть за границу – на что бы он сгодился? Ну, случись война, может, приняли бы кавалерийским полковником. А по мирному времени – разве только в лакеи, благодаря росту и стати. И то до первой покражи.

   Обида на царя отчасти умерялась тем, что мое любимое детище, богородицкую ландмилицию, он разорять не спешил. Полагаю, булавинский бунт ему был памятен – а здесь не какие-то воровские казаки: двадцатитысячный корпус, обученный правильному строю. Стоило хорошенько подумать, прежде чем ущемлять военных поселенцев. Тем более в Азове не обреталось людей, в достаточной мере облеченных царским доверием. Федор Матвеевич Апраксин давно уже числился правителем губернии лишь номинально, вице-губернатор Колычев был отозван и подозреваем в присвоении семисот тысяч казенных рублей, а сменивший его Петр Измайлов, обер-комендант крепости Осеред, по молодости да неопытности мог и дров наломать.
   Понятно, что в таких обстоятельствах надлежало послать ревизора с обширными полномочиями. Только кого? Вельможи высших рангов покидать столицу не любят: возраст к путешествиям не располагает, вдобавок на каждом целый Монблан многоразличных государственных обязанностей, которые не бросишь. Надежные люди из молодых тоже все при деле – да и не так их много, сказать по совести. Первоначально сия комиссия была сказана Ягужинскому – но Павел Иванович уже достаточно завельможничался, чтобы найти способ таковую беду избыть. Потом праздновали победу над Швецией, потом в Персию ходили… Только по возвращении из похода государь вспомнил, что собирался ревизовать сделанное мною на юге, и послал бригадира Александра Румянцева, принадлежащего к самому ближнему его кругу. Мужья царских метресс – почти члены семьи.
   Раньше в России был обычай – в знак особой милости царь жаловал боярину шубу со своего плеча. Петр завел новый: стал жаловать б…й с царского, кхм… В общем, амбициозным и небрезгливым офицерам открылись блестящие возможности для карьеры. Справедливости ради следует заметить, что девки все были отменные: крепкого телосложения и бойкого нрава. У Петра в этом смысле здоровый, не испорченный цивилизацией, вкус.
   Волокита с ревизией сыграла в мою пользу. Когда Александр Иванович приехал на линию, тучи с турецкой стороны сгустились такие, что возвращать воинских людей в холопство не решился бы и самый алчный помещик. А ведь всего за полгода многие думали, что Персия, как спелый плод, свалится прямо в руки! Князь Борис Куракин писал царю из Гааги: «…великая слава имени вашего еще превзошла в высший тот градус, что никоторому монарху чрез многие секули могли приписать. Правда же желюзия не убавляется от многих потенций, но паче умножается о великой потенции Вашего Величества; но что могут делать? Токмо пациенцию иметь».
   Переломным пунктом стало убиение князя Александра Бековича Черкасского. Сей крещеный кабардинский княжич, из аманатов, воспитанный наравне с родными детьми в семье Голицыных, был одно время вице-губернатором казанским, а потом возглавил новосозданную Астраханскую губернию. Главная должность его состояла в укреплении русского влияния по обе стороны Каспийского моря – здесь он добыл для царя немалые авантажи. Сразу по окончании турецкой войны Петр поручил Александру Бековичу войти в коммуникацию с Хивой, и только набег Бахты-Гирея, вкупе с открывшейся среди калмыков шатостью, заставил отложить до лучшего времени безумный поход. Уняли ногаев и калмыков – начались междоусобия в Кабарде. Можно спорить, насколько уместно было применять русские войска для истребления кровников рода Бекмурзиных – но имейте в виду, что князь совершенно потерял бы уважение соплеменников, если б не вмешался в пользу родни. О подданстве кабардинцев пришлось бы забыть.
   Пока Черкасский приводил родину предков под царскую руку, в Хиву через пустыню отправился подполковник Франкенбек – и сгинул со всем отрядом. Сведения о его гибели крайне разноречивы: известно, что отрезанную голову бедного немца хан Ширгазы послал Абул-Фейзу бухарскому, хвастаясь, что одолел «франкского бека»; но отделена она от живого подполковника, или же от хладного трупа – остается спорным. Один казак, бежавший из хивинского плена, уверял, что главный начальник умер от лихорадки.
   Когда царь лично, предводительствуя сильною армией, явился на каспийских берегах, враги России на тысячу верст окрест пережили острый приступ медвежьей болезни. Но чем сильнее был испуг – тем гнуснее рожи, состроенные этими обезьянами по миновании оного. Резонно полагая, что внутреннее государственное устроение важней завоеваний на Востоке, Петр уделил Персии полгода и вернулся домой. Турецкие клиенты сменили испорченные подштанники и начали пресерьезно рассказывать, что русский падишах бежал с Кавказа, убоявшись храбрых джигитов. Самые бесстрашные рассказчики даже хвалились, что причинили гяурам сильнейшую конфузию! Султанские министры благосклонно кивали, не веря новоявленным союзникам ни на акче. Однако нашлись те, кто поверил, – и наместник пророка заслуженно их опасался.
   Спросите кто? Магометанская чернь турецкой столицы! Люди могут быть умны и милосердны поодиночке – но, соединившись в толпу, превращаются в безмозглого и жестокого зверя. Даже в христианских странах. Можете представить, как выглядит народный бунт у турок!
   Угождая мнению улицы, султан сделал ряд воинственных жестов в сторону России – и обнаружил, что народ его обожает, а европейские державы готовы помочь. Английский король – возможно, даже деньгами. Как же отказаться от такой благодати?
   Тем временем губернатор князь Черкасский, вместе с генерал-майором Матюшкиным, овладел городом Баку и подошел к Шемахе, заявленной русской дипломатией как одна из главных целей похода. Именно в этом городе взбунтовавшиеся против персов лезгинцы побили и ограбили русских купцов, зарезав триста душ и причинив восточной торговле ущерб на полмиллиона. Предводители горцев – Дауд-бек и Сурхай-хан Казикумухский – враждовали между собой, разошедшись во мнениях, кому владеть завоеванным. Кроме того, Сурхай старался хранить нейтралитет в отношении русских и османов, его же соперник навязывался в подданные Ахмеду Третьему, как портовая шлюха – в подружки богатому торговцу. При виде русских полков он выразил согласие изменить халифу и стать вассалом царя. Однако во время переговоров князь Александр и его свита были изменнически зарезаны. Численно превосходящие силы лезгинцев атаковали русский лагерь. Матюшкин отбил все атаки – но, не имея в достатке провианта и фуража, принужден был отступить не без урона и с потерей части артиллерии.
   Новая волна фанатизма, ставшая следствием сей конфузии, далеко перехлестнула воинственный порыв, вызванный отъездом Петра на север. Стократ преувеличенные слухи о поражении неверных, подобно пожару, пронеслись по всему магометанскому миру. Правда, Сурхай-хан заявил, что действия Дауда – харам, сиречь бесчестье. Тот ответствовал, что русские сами напали на мусульман, желая захватить ворота крепости и впустить свои войска; а кроме того, обмануть неверных собак ничуть не предосудительно и даже похвально – пророк, дескать, ничего не имел против военных хитростей. Порта приняла Дауд-бека в подданные, к огорчению соперника, признав за ним Ширванское ханство. Неприятели обнаглели до последней крайности, влияние наших гарнизонов простиралось теперь не далее дистанции выстрела от укреплений приморских городов.
   К северу от Кавказских гор дела обстояли не намного лучше. Утверждая в Кабарде власть царя (и своих родственников, как его представителей), астраханский губернатор обидел слишком многих. Князья Кайтукины, Мисостовы, Атажукины издревле считали себя выше потомства Бекмурзы Джамбулатова, имели сотни, если не тысячи, верных людей и готовились отстаивать свое положение. Многие бежали в крымские улусы, дабы заручиться поддержкой хана Саадет-гирея или его близкого родственника и смертельного врага кубанского султана Бахты-Гирея. При первом же известии о шемахинской конфузии пятеро князь-Александровых братьев только тем и спаслись, что успели укрыться с семьями и вассалами в русских крепостях на Тереке. Их победители с увлечением резались между собою.
   Со стороны Крыма умножились набеги на линию – не мелкими шайками ногаев, а крупными, дисциплинированными (в пределах возможного у крымцев) отрядами. Ханские полководцы, почти не скрываясь, обучали таким манером молодых воинов. Так что Румянцев, прибыв ревизовать ландмилицию, был весьма обеспокоен. Ни одного поселенца прежним владельцам не отдал. Более того – написал государю, что надобно усилить оборону драгунскими полками.
   Кстати, об Александре Бековиче. Мне иногда кажется: судьба ему была погибнуть от предательства. Взрастившая князя фамилия Голицыных больше, чем любая другая в России, пронизана рыцарственным духом. Родное кабардинское племя тем же самым отличено среди кавказских народов. Люди о других судят по себе: поклялся враг на Коране, он и поверил. А верить в таких делах нельзя. На Востоке – точно. Да и на Западе, пожалуй, тоже.

   Оставаясь лишь сторонним наблюдателем азиатской политики, я в это самое время готовился отбыть в Европу. Получая дозволение у Брюса (как заводчик, подведомственный Берг-коллегии), прочел во взгляде начальника явственный укор. Улыбнулся ответно:
   – Яков Вилимович, чем недоволен?
   – Душа не болит за армию? Не думаешь, что мог бы здесь пригодиться?
   – Кто и где мог бы пригодиться – пусть государь император думает.
   – А сам что же, думать перестал?
   – Нет. Но научился молчать, когда не спрашивают. Желаешь знать мое мнение – изволь. Любые завоевания в Персии лишены смысла, пока Черное море недоступно и проливы закрыты. С точки зрения государственной экономии – пустая трата ресурсов, и без того недостаточных.
   – А возможность зайти против Порты с другого бока ты, Александр Иванович, ни во что ставишь?
   – Меньше, чем ни во что. Этот бок у нее толстокожий, слишком далеко от жизненных центров. Размен войск невыгоден: обременяющим царскую казну регулярным полкам контрбалансируют местные силы, которые султану не стоят ничего. Или очень мало. Лезгинцы, кумыки, войска провинциальных азиатских пашей… Ни один оттоманский стратег не сумел бы их с толком использовать против России, если б мы сами не влезли в эту вселенскую задницу. Для стратегического обхода турок Кавказ непригоден, сия идея порочна…
   – Ступай к черту, коли вздумал государя Петра Алексеича порочить!
   – Не ругайся, mon general. Я, может, неудачно выразился; на самом же деле политику Его Величества не осуждаю. У него могут быть иные расчеты – да и государство, в конце концов, его, а не мое. Но ты же сам спросил… Кому другому и отвечать не стал бы.
   – Да уж, лучше помалкивай. Умный человек и военачальник отменный – а мысли у тебя… Как бродяги беспашпортные, безо всякого порядка блуждают.
   – Сам не пойму, чего они строем не ходят – вроде полжизни в военной службе провел.
   – И впредь не зарекайся. Чует мое сердце, насчет задницы ты не совсем не прав. Во всяком случае, дерьмо разгребать кому-то придется. Не пропадай из виду, отписывайся через резидентов.
   – По мере возможности. Не беспокойся, Яков Вилимович. Вернусь. Куда деваться: у меня тут имущества на сотни тысяч.

   Прогуливаясь по шканцам «Святого Зосимы», идущего в галфвинд на траверзе Гангута, я перекатывал в уме сказанное Брюсом. То ли генерал-фельдцейхмейстер собирается протежировать в смысле возврата на службу; то ли, наоборот, предупреждает: вольно гулять не получится, готовься снова в упряжку! Сие зависит от неприятельских успехов – и от репутации генерал-майора Читтанова, как мастера именно азиатской войны.
   Честно говоря, хотелось бы иной славы. Собратья по оружию (исключая разве Апраксина) ставят меня не слишком высоко, ибо не с тем неприятелем воевал. Шведы в их мнении – враг первосортный, турки – поплоше, татары совсем ни во что считаются. Победам над ними разная цена.
   Сам я, при всем уважении к шведской армии, не вполне с таковой расценкой согласен. Война в странах Востока требует от полководца не меньшего искусства. Вернейшее доказательство – Прут, когда вчерашние победители Карла чуть было не очнулись от самодовольства в турецком плену. Неприятельская иррегулярная конница не годна к прямому бою – однако снабжение армии и поддержание коммуникаций превращаются, благодаря ее действиям, в нетривиальную задачу. Пешие лезгинцы, обстреливающие русские колонны в горах из засад, – тоже не подарок. У самого каспийского берега преимущество за нами, но попытка отойти от него и поставить под свою власть внутренние земли имеет сомнительные шансы на успех. Нужны федераты из местных племен для заполнения пространства. Иначе, раздергав полки поротно для противодействия мелким шайкам абреков, мы лишимся превосходства армии европейского образца над равночисленною толпой: при столкновениях малых отрядов оно нивелируется. Магометанский фанатизм и рукопашные умения получают авантаж над дисциплиной и маневром.
   Матюшкин и Левашов, стоящие во главе Низового корпуса, – справные генералы. Не призовые рысаки, а настоящие рабочие лошадки. Только вот умение учинить ордер баталии в этой войне значит меньше, чем политические таланты. Князю Черкасскому оных не хватило; боюсь, что нынешние командиры в искусстве находить союзников еще послабей окажутся.
   Что делать, если Петр неотменно пожелает назначить меня в Персию? Упорствовать в отказе? Так ему загубить мою коммерцию – плевое дело. Ближайшие три или четыре года против царя не стянуть. Потом, при правильном распоряжении доходами, я стану почти неуязвим. Компания прорастет в Европу, и выпадение отдельных звеньев не сможет погубить ее. Наложит государь жадную руку на ладожский завод – отделю в свою пользу заморскую часть, а русский металл заменю шведским либо испанским. Не самый выгодный вариант. Но в том-то и дело, что когда он возможен – никто и не посмеет руки протягивать!
   – Илья!
   – Слушаю, ваше сиятельство!
   Внук деда Василия, взятый мною в секретари, деликатно скучал на палубе в ожидании, когда понадобится.
   – Поднимись ко мне. Ты в Лондоне сколько был?
   – Год и три месяца. И в Амстердаме два с половиной.
   – Аглицкой речью хорошо владеешь? Let’s speak. Подзабыл я этот язык последние годы. А сказать правду, толком и не знал никогда. Будешь моим учителем, покуда в пути.

Глава 4. Европейские встречи

   Старый пастух не отвечает. Глаза светятся из-под дырявой шляпы непонятною злобой. Глядит (пеший на конных) свысока.
   – Are you deaf?
   – Meea navidna caw zasawzneck.
   Закрывши рот и тронув каблуком конское брюхо, поворачиваюсь к спутнику:
   – Михайла, что он сказал?
   – Бог его знает, ваше сиятельство! Чухна здешняя, не желает по-людски говорить.
   Отъехав несколько миль от берега, мы с Мишкой Евстафьевым (бывшим моим крепостным, а ныне – бристольским торговым агентом) заблудились в тумане. Единственный встречный туземец, пастух кельтского племени, не жаловал язык ненавистных англосаксов. Даже по странам света не сориентироваться – а то бы нашли дорогу к морю…
   Ставить в Уэльсе завод для вальцовки железа, по внимательному расчету, все же оказалось невыгодно: лучше возить из России. Поденная плата была здесь впятеро выше уральской и втрое – сравнительно с моим заводом. Разумеется, и жизненные припасы дороже.
   Обработка корнуоллской меди – другое дело. Мастерская в духе Полхэма, со сложными машинами и малым числом искусных мастеров, обещала неплохие прибытки. Британское Адмиралтейство охотно покупает медные гвозди. Если же в казенные подряды, как нередко бывает, чужака не пустят – есть частные верфи, есть Франция и Голландия. Брест и Сен-Мало ближе Лондона. Амстердам дальше, но ненамного.
   Дело, однако, хлопотное. Рудник, угольная шахта, медеплавильня, вальцовочная мастерская, волочильная… Ладно, склады и морской причал уже построены для торговли железом. Владелец шахты уверял, что найти ее очень просто. Может, и просто – тому, кто в детстве бегал по этим зеленым холмам, неразличимым один от другого, как гуляющие по ним валлийские бараны!
   – Ваше сиятельство! Слышите?
   – Что, Миша?
   – Вроде колокол: не пойму, в какой стороне…
   – Ш-ш-ш, тихо! Вроде там. Это, должно, в приморской деревне. Сквозь туман кораблям сигнал подают.
   Через полчаса прогулка без дорог и без языка благополучно завершилась. Позже я убедился: в селениях, расположенных на берегу, все говорят по-английски. Внутри страны… И говорят, и понимают – исключительно когда это им нужно. С чужаками изображают друидов времен Цезаря.
   Ни прибрежных, ни внутренних жителей нанимать в свои работы не хотелось. Патентное право, конечно, штука хорошая – но не абсолютно надежная. Если же надо хранить, кроме секретов мастерства, еще другие… Допустим, понадобится обойти таможенное законодательство или провернуть аферу наподобие шведских купферталеров… В общем, мастеровые должны быть русскими – и в высшей степени лояльными мне. Еще немаловажно: русский готов работать за такие деньги, за которые англичанин даже с койки не встанет.
   Британские власти препятствий чинить не будут. Платишь аренду, налоги, соблюдаешь законы – привози кого угодно, хоть самоедов. А вот царю может не понравиться.
   Предположим, несколько десятков заводских парней смогу отправить сюда под претекстом учебы; что придется переменять их через три-четыре года – не беда. Ну а если захочется дело расширить?
   Правда, есть на свете русские люди – но не подданные царя. Разумею жителей польских и литовских владений. Послать вербовщиков, как при начале войны. Через месяц или два новобранцы начнут прибывать партиями. Эти годны будут только в черную работу – разве постепенно выучатся. Если окажется, что затесались беглецы из России (коих тысячи ушли в Литву только нынешний год) – пусть сами берегут свою тайну.
   Бристоль близко, но не рядом: без нужды в город не побегаешь. Еще чем хорош Бристоль, так это православным храмом. В Лондоне тоже есть – но там он построен иждивением русского посольства. Лондонский батюшка с самого начала, пренебрегая достоинством сана, потихоньку шастал к резиденту и обо всем доносил. Здешняя церковь – для греческих матросов, и священник в ней грек, а поставление имеет от Константинопольского патриарха. Не прямо, конечно. Через какую-то из архипелагских епархий.
   Стало быть, дух ублаготворить возможно. Теперь плоть… Нельзя молодых мужиков держать без женщин. Безобразия начнутся, от беспричинных драк до содомии. Выехать за границу с женой – такая роскошь не для простолюдинов. Может, и выпустят, но посмотрят косо. Дескать, вернется ли? В любом случае большинство будет холостых. Решение напрашивается: девиц и вдов на побережье громадный избыток. Мужчины ведь ходят в море и не всегда возвращаются. Но кой-какие тонкости надо продумать, чтобы заводской поселок остался изолированным анклавом, из которого мои секреты наружу не выйдут. Нужна такая же сплоченность, как была у покойного Абрахама Дарби.
   Кстати, наследники Абрахама этот дух единства не удержали. Ричард Форд, новый управляющий, нарушил заложенные основателем традиции и стал выгадывать деньги, недоплачивая работникам. Появились обиженные. Железный строй командиров и рядовых утратил прежнюю несокрушимость. До экспирации патентов Дарби еще лет пять, однако принадлежащий семейству способ литья сделался довольно широко известен. Я убедился, что воспроизвел оный правильно, и если не достиг колбрукдельского качества – то лишь по причине худших свойств чугуна, которым располагал.
   Сразу по прибытии в Англию (за пару недель до блужданий в кельтских холмах) пришлось отдать дань светским обязанностям, визитируя всех, кто не позабыл меня в дни бедствий. Кроули, верный друг и компаньон, охотно продлил обоюдовыгодный договор на поставки. Леди Феодосия, занятая материнскими обязанностями, не освятила бельэтаж нового дома в Гринвиче своим присутствием, и беседа шла в чисто мужской компании. После обязательной прелюдии о погоде и политике (две темы, коими пользуются англичане, когда поговорить надо, а сказать нечего) коснулись действительно интересных вещей.
   – Знаете ли, Your Illustrious Highness: я всегда считал, что лягушатники в нашем ремесле ничего не смыслят. Но, кажется, нет правил без исключений. Вам случайно месье де Реомюр не знаком?
   – Только через его сочинения, сэр Джон. Встречаться в Париже не доводилось: подобно многим философам, сей разносторонний и талантливый естествоиспытатель предпочитает сельскую глушь столице.
   – Представьте, он занимается в своем замке опытами с железом, и весьма любопытными. – Хозяин особняка сделал жест дворецкому. – Чарльз, те французские книги, лежащие на моем столе… Принесите их.
   Судя по книжным названиям, опыты в самом деле представляли интерес: «Искусство превращения ковкого железа в сталь», «Искусство умягчения литого чугуна». Джон, от коего не укрылось мое желание немедленно уткнуть нос в трактаты, довольно усмехнулся:
   – Позвольте подарить вам сию безделицу.
   – Спасибо, дорогой друг! Я не чувствовал бы больше признательности, даже получив в подарок целое имение! На свете нет ничего ценнее знаний.
   Значительная часть приемов, описанных в книгах, не составляла тайны для мастеров; но вот, скажем, отжиг чугуна до мягкого и однородного состояния – это новшество, и весьма нужное! Еще важнее попытка привести в систему знания о железе и выстроить теорию, объясняющую изменения свойств изменениями состава. Правда, свести многообразие примесей в металле к соли и сернистым частицам – вряд ли возможно. Тут уважаемый исследователь натуры маленько заврался. Меня охватило желание непременно встретиться с Реомюром, тем более что имение Бермондьер, где он обитал, находилось сравнительно недалеко – чуть более двадцати лье от ближайшего французского порта. Впрочем, поездка в Бристоль – более срочная, а являться незваным не слишком любезно. Лучше начать с переписки.
   За время блужданий по Уэльсу и Корнуоллу окончательно дозрело желание поставить ученого себе на службу. Предложить, к примеру, субсидию на сложные и весьма недешевые опыты… Однако личной встречи сей план не пережил: Рене Антуан де Реомюр, наследник многих поколений вандейских нотариусов и таможенных сборщиков, оказался богат, бескорыстен и одержим идеей поднять именно французские железоделательные промыслы. Ну что ж… мои промыслы тоже в некотором роде французские, сам-то я старый парижанин…
   – Вне всякого сомнения, ваши опыты открывают новую эпоху в металлургическом искусстве. До сих пор любые улучшения достигались мучительным методом проб и ошибок: ползком, если угодно. Вы первый сумели подняться до общей теории и взглянуть на дело с высоты орлиного полета разума. Хотя, возможно, некоторые мелкие подробности при таком взгляде и ускользают.
   Реомюр не позволил себя купить на нехитрый комплимент и атаковал ответно:
   – О, вы преувеличиваете, высокорожденный граф! Я всего лишь скромный естествоиспытатель, и если сумел подметить несколько общих закономерностей, это еще не революция в науке. Мне представляются гораздо более значимыми те успехи, которые сделали в последние годы русские железные заводы, не в последнюю очередь – благодаря вам. Еще недавно никому бы в голову не пришло, что Россия может стать соперницей шведов на европейских рынках.
   – Она бы сделала сии успехи и без меня. Возможно, несколько позже. Рано или поздно естественные преимущества страны, необыкновенно богатой топливом, были бы реализованы. Что касается шведов, нам до них очень далеко: по количеству железа, ввозимого в Англию, мы уступим нынешний год как минимум впятеро. Испанских и немецких экспортеров действительно потеснили.
   – Это уже прекрасное достижение для державы, лишь недавно вступившей на путь цивилизации. Очевидно, что предназначение России с ее беспримерными лесными богатствами – служить источником металлов для всей Европы, а возможно, также и для Востока. По мере возвышения потребностей Швеция будет вынуждена уступить первенство. Только на американском континенте может найтись достаточно ресурсов, чтобы оспаривать будущую монополию царя.
   – Полагаю, борьба между великими державами за американские колонии может крайне обостриться, если ваше пророчество достигнет королевских умов. Однако подобный оборот, скорее всего, представляет дело времен отдаленных…
   Ценой изрядных усилий удалось перевести беседу обратно на изыскания моего собеседника – что ж, труды оказались не втуне! Последним предметом его интереса были способы изготовления белой жести, причем наши с ним идеи поразительно совпадали: Реомюр тоже пришел к убеждению, что железо для получения ровного листа следует вальцевать. В сравнении с ковкой, это удесятеряет производительность и, кроме того, позволяет обойтись меньшим числом опытных мастеров. Зачистка и травление перед ванной с расплавленным оловом, приемы уменьшения расхода последнего, финишная полировка – все сие служило предметом внимания пытливого ума моего собеседника, и следовало ожидать значительных улучшений на каждой стадии. Ох уж эти идеалисты! Ни малейшего сомнения не оставалось, что ученый опубликует результаты опытов для всеобщей пользы: он с негодованием отверг бы самое щедрое предложение, если б я вздумал купить его инвенции и оставить в тайне для одного себя. Единственное преимущество, воспоследовавшее из нашего знакомства, – взаимное обещание обмениваться новшествами в письмах; сим сохранялась надежда сделаться если не монопольным, то по крайней мере первым применителем открытий Реомюра.
   В беседе я немного слукавил. По весу экспортированного железа Россия и впрямь уступала Швеции пятикратно. Однако по стоимости оного – уже гораздо меньше. И виделась верная надежда в ближайшие годы соперников догнать. Желаемая картина будущего в моем уме сложилась. Семейное дело Демидовых и компания Кроули – два коммерческих гиганта, господствующих в масштабе своих стран и превосходно дополняющих друг друга. У одних выплавка металла, у других изготовление железных товаров. Между ними – ваш покорный слуга как связующее звено. Если царь Петр и король Георг (которые один другого стоят) не учинят какую-нибудь очередную пакость, довольно скоро моя компания перерастет партнеров. Тех и других. А значит, подчинит себе и создаст предпосылки для формального объединения. При благоприятном течении дел родится левиафан с капиталом, равным бюджету небольшого государства, – поменьше, конечно, чем сообщества ост-индских торговцев, но вполне способный вести собственную партию в европейском оркестре.
   Ведь что такое, в сущности, деньги – и зачем они мне? Это отчеканенные в металле знаки власти. Они позволяют обладателю побуждать других людей делать то, что надобно ему. Нынешний мир у меня восторга, мягко говоря, не вызывает: значит, нужны средства, чтоб его изменить.

   От замка Бермондьер до Парижа – не более пятидесяти лье. Двести верст, российскою мерой. Мог ли я удержаться? И зачем удерживаться? Как любил говорить один из друзей моей юности, студент-теолог: лучше согрешить и покаяться, чем каяться, что не согрешил. Реомюр с присущей французам любезностью одолжил мне карету, послал слугу приготовить сменных лошадей по дороге – я домчался до столицы не более чем за два дня. Знаете, чем интересен Париж? Он всегда разный. Кто не умеет чувствовать тончайшие нюансы человеческих душ, тот не поймет. Вот, скажем, Лондон. Уедете из него на десять лет, вернетесь – дух будет прежним. Деловой настрой, круговращение богатства, продуманная до мелочей сословная иерархия. Англичанин самодостаточен. Завидев королевскую карету, он машет шляпой и кричит «ура», потом возвращается к своим бухгалтерским книгам. Будь на месте короля обряженное в ганноверский мундир соломенное чучелко, это бы ничего не изменило.
   Во Франции не так. Парижане вращаются вокруг трона, подобно планетам вокруг солнца. Не только двор и аристократия, как за проливом, – весь народ, до низов. Возможно, английских королей когда-то связывали с подданными схожие мистические нити – пока их не обрубил топор палача, укоротивший помазанника Божьего на голову.
   Парижское общество чутко улавливает флюиды, истекающие из дворца, от монарха, а если король по малолетству не способен задавать тон – от регента. Семь лет Франция стремилась к вершинам свободы и вольнодумства (по мнению других, погружалась в бездны кощунства и разврата), и вдруг прошлой зимой умерла престарелая мать дюка Орлеанского – принцесса Елизавета-Шарлотта. Регент, коего почитали чудовищем безнравственности, оказался любящим сыном, с душою настолько нежной и ранимой, что впал в глубокую безысходную печаль (которая впоследствии свела его в могилу). Разлитое в свете настроение походило на то, которое иногда овладевает гуляками и развратниками с глубокого похмелья.
   Пожалуй, единственным из моих знакомых, кого не затронуло сие духовное поветрие, остался аббат де Сен-Пьер. Исключенный из Академии за трактат, осуждающий покойного Людовика Четырнадцатого, он претерпел гонение со стойкостью ветхозаветного пророка и ни в малейшей мере не сбавил тон, проповедуя свои филантропические фантазии. Не помню, у г-жи Тансен или в другом салоне, беседа как-то раз коснулась книги, получившей в прошлом году блестящий успех. Под видом простодушного недоумения приехавшего в Париж персиянина в ней осмеивались многочисленные нелепости религии и государственного устройства.
   – Если угодно, граф, могу вас познакомить с автором.
   – Он не обидится, что вы раскрываете его инкогнито? Вероятно, у него были причины издать роман в Голландии, к тому же анонимно?
   – О, это давно уже не секрет. Барону де Монтескье незачем скрываться: если излагать смелые мысли изящно и весело – никто не сочтет книгу опасной. Буквально на днях король назначил ему пенсию в триста семьдесят пять ливров.
   – Что, за эту сатиру?
   – Ну, Его Величество не обязан отчитываться, за что. Скорее всего, он и в глаза не видел сию книгу: хотя король объявлен совершеннолетним, круг его чтения определяет воспитатель аббат Флери.
   – Понятно: значит, у барона нашлись почитатели, стоящие близко к трону.
   – Вы совершенно правы.
   В доме Шарля Эно, президента палаты расследований Парижского парламента и талантливого литератора, атмосфера отличалась от дамских салонов. Здесь бывали почти исключительно мужчины, как правило – с серьезными умственными интересами. Несколькими месяцами позже сии собрания стали проводить в определенные часы по субботам и называть, в английской манере, клуб Антресоль. Из моих старых знакомых, завсегдатаем мансарды на Вандомской площади был виконт Болингброк, получивший прощение от короля Георга, но не вернувший прежнего политического влияния. Теперь он Лондон чередовал с Парижем. Сходство наших с ним житейских ситуаций способствовало укреплению дружбы. Большинство гостей президента были очень молоды, и я, пожалуй, впервые ощутил опасение отстать от быстротекущей умственной жизни. Впрочем, Сен-Пьер, двадцатью годами старше меня, казался самым неукротимым из всех юношей.
   Рассуждая о государственном устройстве, автор «Персидских писем» однажды удивил меня суждением, что Салический кодекс в некоторых отношениях выше римского права. Не будучи юристом, я тем не менее решительно вступился за Юстиниана против Хлодвига. Барон возразил:
   – Завоевателей Галлии нельзя считать варварами в полном смысле: их закон свидетельствует, что не только знать, но и простолюдины пользовались у франков немалой свободой. Римляне утратили этот дар богов; полагаю, именно потому империя пала.
   – Вполне возможно. Такой колосс не мог быть побежден внешней силой – только внутренней слабостью.
   – Скажите, граф, а российское государство тоже родилось из завоевания, как большинство европейских, или сложилось иначе?
   Я задумался.
   – Изначальная русская история темна и баснословна. Что касается Московского княжества, оно обязано своим величием завоевателям-татарам.
   – Какой резон усиливать врага?
   – Дело в том, что московские князья показали себя самыми верными рабами татарских ханов. За это им были переданы обязанности по сбору дани. Выгода взаимная: припугнув татарами, из народа можно было выжать несравненно больше, чем без них. Какая часть денег действительно попадала в Орду, мне неизвестно.
   Присутствующие сдержанно улыбнулись: отец хозяина дома, довольно бодрый еще старик, был генеральным откупщиком. Кто-то попытался домыслить за меня:
   – Следовательно, цари освободились от азиатского владычества, поскольку не захотели делиться добычей…
   – Можно сказать и так. Когда междоусобицы ослабили прежних хозяев, Москва отказалась платить. Понадобились столетия войн, чтобы добиться этого на деле. Старинное пресмыкательство великих князей перед татарами изгладилось из памяти. Но склад государства не изменился. Иногда создается впечатление: русская знать билась с иноземными захватчиками только затем, чтобы занять их место в отношении к простому народу.
   – И как вы полагаете, граф, сможет ли эта страна когда-нибудь усвоить европейские принципы права?
   – Почему нет? Русский народ изначально европейский и христианский. Конечно, рецепция не произойдет так быстро и просто, как хотелось бы. Даже если бы царь понимал преимущества римского права, указами тут вряд ли добьешься многого: только постепенным ростом образованности и богатства.
   Разговор перескочил на богатство. Многие высказывались с большим знанием дела. Следует заметить, что именно в таких беседах становится очевидна главная причина предпочтения, оказываемого французами туркам: торговля с ними приносит доход несравненно больший, чем с русскими.
   Впрочем, ужасная чума, поразившая Марсель в двадцатом году и погубившая две трети населения, привела к серьезному спаду. Мои усилия ввести провансальских негоциантов в Черное море пропали зря: им стало не до расширения коммерции. Зато о выгодах собственной торговли со странами Востока я задумывался все чаще.
   Если даже Европа начинает испытывать трудности с топливом для своих доменных печей, что прикажете делать жителям Египта или аравийских пустынь? Или Персии, тоже почти безлесной? Им остается только покупать железо: почему в таком случае не у меня?
   Соперниками могут быть мои земляки-венецианцы, торгующие немецкими изделиями, или индусы, чей товар добирается до турецких владений. Но те и другие занимают позиции, которые легко обойти. Превосходные булатные клинки, украшенные золотой насечкой индийские ружья, дорогая штирийская сталь – пусть продаются и покупаются, как прежде. Не интересуюсь. Луженый лист или гвозди (и вообще все, что дешево и может изготовляться en masse) – вот это мое. Не вижу, кто или что помешает мне сбывать сих товаров на сотни тысяч ежегодно. Царь может ввести эмбарго на продажу металла враждебной Турции, или султан запретит отдавать русским мусульманское серебро – не беда. Никто не собирается торговать напрямую, без подставных лиц. Возможно, даже целых подставных компаний. Найдутся у меня и люди с опытом контрабанды в медитерранских гаванях.
   Еще ранней весною я приказал венецианцу Франческо Марконато, пять лет назад оставленному в Англии для учебы, а больше – для шпионства за своими и чужими, отправиться в Италию на поиски «Святого Януария» и его команды.
   Так вот, команду он нашел.
   Судьба корабля, насколько удалось понять из сбивчивого письма Луки Капрани, оказалась печальна. Однажды ночью, пока матросы развлекались на берегу, он сгорел до ватерлинии прямо в порту Ливорно. Капитан, на грани безумия от великой потери, проклинал и самого себя за беспечность, и нового вице-короля неаполитанского Михеля Фридриха фон Альтханна вкупе со старым герцогом тосканским Козимо Третьим, коих подозревал в подкупе негодяев, спаливших судно. Более хладнокровный Франческо сообщил, что Лука позволил втянуть себя в политику, тайно перевозя оружие для строящих заговоры земляков. Ничего удивительного, если «Януарий» сгорел. Впрочем, нельзя исключить более простой вариант: возможно, вахтенные перепились и стали курить где не следует.
   Смирив гнев, я написал капитану, что дам отслужить вину, если он будет вести себя как мужчина, и вызвал погорельцев в Остенде, куда собирался в ближайшее время.

   Английские газеты уже давно трубили о страшной угрозе правам и свободе британцев, исходящей из этого городка. Император Карл Шестой соизволил даровать свое высокое покровительство устроенной во Фландрии компании для торговли с Ост-Индией. Семь директоров были назначены для ведения дел, готовился выпуск акций: шесть тысяч паев по тысяче флоринов каждый. Дело выглядело серьезным, не чета бесславно лопнувшему пузырю «Южных морей». Фламандские негоцианты уже совершили десятка полтора плаваний на восток, основали две фактории в Индии и одну – в Китае. Ныне разрозненные начинания собирались подвести под общую крышу.
   Ну и почему бы имперскому графу не стать акционером Императорской индийской компании? Момент в высшей степени удачный. Конечно, с большими деньгами можно перекупить долю в старых компаниях: английской или голландской – но там цена неразумно велика. Могут возникнуть и препятствия, связанные с подданством. Здесь же меня готовы принять с радостью: жалованный титул свидетельствует о благосклонности императора и связях в высших сферах. В противность аристократическим снобам, негоцианты предпочитают новизну старине.
   Ничто не благоприятствует коммерции сильнее, чем дружба с властями. Штатгальтером южных Нидерландов считался Евгений Савойский (впрочем, не покидавший Вену), а фактически правил глубоко ему преданный Эркюль-Луи Туринетти, маркиз де При. В Брюсселе я не упустил представиться маркизу и намекнуть в беседе, что графским титулом более всего обязан принцу Евгению.
   Подписка имела успех: шесть миллионов собрали за полдня. Де При, услышав о моем участии, недовольно поморщился: его патрон с самого начала противился прожекту, не желая обострять отношения с морскими державами. Однако император на сей раз поддержал другую партию. Предвестие немилости? Истинное отношение Карла к лучшему фельдмаршалу империи ни для кого не было секретом, однако до сих пор коронованный педант терпел стареющего героя, не желая прослыть чудовищем неблагодарности.
   В ожидании несчастного Луки и его команды, добиравшихся из Ливорно, стоило воспользоваться случаем и свести дружбу как с новыми компаньонами, так и с чинами имперского правления сей отдаленной от Вены провинции. Брюссель для меня, в некотором смысле, город не чужой: когда-то, давным-давно, я его сжег. Не в одиночку, конечно, – в составе французской артиллерии, по приказу маршала Виллеруа. Это был мой дебют на военном поприще: немало времени прошло с той поры, когда шестнадцатилетний артиллерийский ученик снаряжал мортирные бомбы, а потом с детским жестоким любопытством разглядывал пылающие здания. Впрочем, городская ратуша на Гран-плас устояла, а расчищенным французами пространством горожане воспользовались, чтобы пристроить к ней два дополнительных крыла.
   Атмосфера не благоприятствовала светским досугам. Маркиз де При, утверждая в новоприобретенных землях власть императора, стяжал открытую ненависть аристократии, избалованной слабым правлением испанских королей. Даже некоторые из его подчиненных заняли сторону местной знати; самый видный из них – генерал-фельдцейхмейстер граф де Бонневаль, великолепно себя показавший в последней войне с турками. Обе партии я интересовал лишь как потенциальный рекрут в междоусобной борьбе: убедившись в моем нежелании принимать чью-либо сторону, они почти перестали замечать пришельца. Единственное исключение – Бонневаль, с коим мы сдружились на почве обмена военными воспоминаниями. Он не оставлял попыток наставить приятеля на верный путь.
   – Пойми, Александр, – внушал собеседник (мы обращались по-солдатски, на «ты») – права благородного сословия святы! Устанавливать произвольные налоги даже Его Императорское Величество не вправе…
   – Клод, вы тут привыкли к вольностям и льготам в своей Европе: царя Петра на вас нет! Поверь, после многих лет службы ему – то, что здесь именуют несносным тиранством, кажется детскими шалостями.
   – Если не сопротивляться угнетению, мы скоро превратимся в таких же рабов, как царские подданные. Сколько славы стяжал принц Евгений воинскими подвигами, столько же позора принесут ему нынешние попытки уравнять дворян с сервами…
   Мой новый друг обладал прекрасным даром убеждения – но его аргументы годились для тех, кто родился во дворце. У меня слишком хорошая память, и слишком многое в этих краях побуждало вспомнить бесприютную юность. Вспомнить привилегии высокорожденных задниц перед нетитулованною головой. Вставши на позиции простолюдинов, можно найти у тирании множество достоинств. Знаете, кого из прежних русских царей народ до сих пор помнит и любит? Ежели не знаете, легко догадаться: Иоанна Васильевича, кого же еще!
   Судя по некоторым последующим шевелениям вокруг, Бонневаль оказался не единственным слушателем резких суждений о царе. Поговорку о стенах, имеющих уши, иногда стоит понимать буквально. Иначе непонятно, с какой стати мне в единомышленники стали набиваться явные мерзавцы. Некий аббат, с именем столь же невзрачным и незапоминающимся, как и его внешность, беспрестанно отиравшийся в приемных важных людей, испросил у меня аудиенцию и зашел издалека, начав толковать о благотворительности. Моего терпения хватило ненадолго.
   – Святой отец! Я приехал из страны, которая многократно беднее Брабанта или Фландрии. Не вижу причин раздавать деньги, добытые для меня русскими работниками, здешним нищим. Если даже мной овладеет mania religiosa, жителям Нидерландов не стоит вставать в очередь на раздачу милостыни.
   – Ваше сиятельство, можно сделать и так, чтобы ваши пожертвования достались русским, гонимым несправедливой властью…
   – О-о-о! Вот это уже интересно…
   Первая мысль была о староверах – хотя вообразить, чтоб они приняли иезуитское покровительство, трудновато. Теряясь в догадках, я из чистого любопытства попросил аббата устроить встречу с его подопечными.
   Это оказались мазепинцы. Точнее, орликовцы – по избранному в турецких владениях новому гетману. Ходили слухи, что некоторые из них перебрались в Швецию, другие в Саксонию. Теперь вот и до Брюсселя добрались.
   – И почему ж вы думаете, панове, что я стану вас кормить?
   – Ясновельможный граф, вы ведь тоже за европейскую вольность, против московской кабалы…
   – Ах вот оно что! Теперь понятно, зачем пан Орлик татар на Украину водил: чтоб малороссиян из оной кабалы в Европу вытащили! На аркане. Добром-то, глупые, не желают! А их там ждут, в Польше особливо… Хлопами величают, быдлом…
   – Неправда, иных и офицерскими чинами жалуют…
   – Только главных иуд. А говорить от имени Европы… Будь у Искариота столько наглости, как у вашего гетмана, – купил бы на свои сребреники пергамента и написал еще одно Евангелие. Ступайте вон, пока целы.

   Плохой выбор, но между изменой и деспотизмом я предпочту деспотизм. Свобода ничего не стоит без чести. Лука Капрани, прибывший наконец во Фландрию, наверняка бы со мной согласился. На него жалко было смотреть.
   – Ваше сиятельство, прикажите умереть за вас…
   – Не надо умирать. И каяться не надо. Вернешься из Индии – прощу. Принимай «Савватия», он в Амстердаме. Матросов перетасуем: вместе решим, кто с тобой пойдет, а кто здесь останется.
   – Из Индии?
   – Или из Китая. Директоры будут решать: корабль у новой восточной компании в аренде. Может и купят, по рассмотрении. Так или иначе, идти за мыс Бона Эсперанца.
   – Если «Святой Савватий» будет их – не поставят своего капитана?
   – Мое слово имеет вес. К тому же хороших моряков не хватает катастрофически. Генеральные Штаты грозят всем голландцам, которые будут иметь дело с соперниками, публичной поркой, а осмелившимся ходить в страны Востока на чужих судах – смертной казнью. Британское правительство тоже приняло меры.
   – Ну, эти всегда вели себя по-свински. Считают своими все моря от Зунда до Гибралтара…
   – Разве не до мыса Финистерре?
   – Могут и за мысом корабль обшарить: бывали случаи в нынешнее мирное время. Если мы и дальше собираемся возить железо в Ливорно – не лучше ли из Архангельска, в обход их поганых островов?
   – Не получится. И вообще, тебе выходить из Остенде ближайшей зимой. Об этом заботься.
   – Позабочусь, ваше сиятельство. А еще… Знаете, я каждый день молил Деву Марию, чтобы смягчила сердце императора Петра и он освободил вас.
   – Сердце? Хм, сердце… Его больное место – кошелек. Полагаю, он меня выпустил только потому, что нужда в деньгах отчаянная. Помощников, умеющих облегчать казну, у него довольно. Тех, кто способен оную наполнять, гораздо меньше.
   – Ах да, еще о деньгах… Ваше сиятельство желали найти применение своим кораблям на время зимы: в Медитерранских морях это вполне возможно.
   – Каким образом?
   – У греков и прочих левантинцев суда большей частью мелкие и не слишком мореходные. Зимой они из гаваней носа не кажут. Фрахт из Ливорно в турецкие порты дорожает.
   – А крупным судам зимняя навигация насколько опасна?
   – Англичане ходят. Зимнее время и от пиратов спокойней.
   – Тебе видней: сам пиратствовал. Ладно магометан, а греков-то зачем разбивать?
   – Так они ведь тоже грабят турок и христиан без разбора. У острова Патмоса, где я промышлял, – самые отчаянные негодяи там и обитают. Не считая самосцев, те еще хуже.
   – Стало быть, летом разбивал разбойников и грабил грабителей, а остальное время… Ты где прятался, когда корабль найти не могли? Не иголка все же.
   – Есть места. У африканского берега, у албанского. А всего лучше – остров Лампедуза.
   – Погоди-ка, он же необитаемый. И пресной воды нет.
   – Зато бухта отличная. Воду приходится из других мест привозить, это верно. Дожди редки даже в сезон и сразу впитываются: камень очень пористый.
   – Значит, источников не нашли. Колодец копать не пробовали? Не на берегу, а ближе к середине острова? Сколько он шириною?
   – Пол-лиги, в самом широком месте – лига.
   – Должна быть вода. Просто не искали как следует, лентяи.
   Безводный и безлюдный остров, пользующийся дурною славой (там часто прятались от непогоды берберийские пираты), известен был каждому венецианскому мальчишке. А вот пригодность бухты для семисоттонных кораблей – нежданная радость! Глава сицилийской фамилии Томази именуется «principe di Lampedusa», однако сей княжеский титул представляет скорее словесную побрякушку, чем действительное право владения. Ни один настоящий монарх не заявлял своих прав на бесполезный клочок суши. Сейчас этим рано заниматься, но на будущее – запомню. Может получиться неплохая корабельная стоянка. Конечно, если воду найти.
   – Лука, вот еще что. Тебе, полагаю, Франческо не понадобится на Востоке?
   – Обойдусь.
   – Вот и хорошо. Корабли пойдут в Китай, Индию и Аравию. Мне нужны верные люди в разных местах.
   – Он же не моряк.
   – Устрою судовым лекарем: ужели при случае кровь пустить не сумеет?
   – С легкостью! Что кровь, что кишки выпустить – этому парню раз плюнуть.
   – Замечательно. Там, вполне возможно, практика будет.

Глава 5. Между Индией и Азовом

   Что сказать: удивил меня Куракин! И развеселил. Позвал на чашку кофею и завел речь… Вот именно! Дескать, не помогу ли ему коммерцию с этим островом завести. Много лет обретаясь в Гааге, ни малейшей склонности к торговым аферам он доселе не выказывал.
   – Там же покупать совсем нечего, кроме красного дерева да ракушек какой-то особой породы. А отвезти твоего, как говоришь, приказчика навряд ли кто из капитанов согласится. Потому что не по пути.
   – Значит, не хочешь пособить, Александр Иваныч?
   – Хочу, княже! Но не могу. Ты, небось, поглядел на карту – «ага» сказал! «Как раз на дороге в Индию!» Не тут-то было. Пускаешься в дальнее плавание – забудь, что прямая линия кратчайшая.
   – Неужто, дорогой граф, ты решил Евклида опровергнуть?
   – Не я, а творец мира сего. Ветры морские в такую геометрию закрутил – спаси и помилуй! В индейских морях они дуют строго по регламенту, не как у нас, дураков. От Бона Эсперанца курсом норд-ост не ходят! По крайней мере опытные капитаны. Сначала идут на ост, лиг этак тысячу, только потом к норду забирают.
   – Зачем не сразу к норду?
   – Чтоб не получить ветер в морду! Извини, морская поговорка. На обратном пути угол отчасти срезают, но к Мадагаскару попадают только неумехи и неудачники, поелику тем, кто слишком уклонился к весту, приходится потом лавировать.
   – По-твоему, мимо острова никто морем и не ходит?
   – Ходят, но мало. Только в Йемен, вот за этим. – Я приподнял тонкую, как бумага, чашку с божественным напитком. – И совершенно верно ты изволил заметить, что мимо. Стараются обойти подальше. Ибо пиратское гнездо.
   На лице Куракина легкою тенью промелькнуло борение страстей: открыть карты или продолжить игру втемную? Он задумчиво поглядел в окошко. С голландских небес изливался бесконечный осенний дождь. Я еще отхлебнул из чашки. Хорош кофеек у князя! Надо ему помочь.
   – Борис Иванович, мы с тобой люди военные и тайны хранить умеем. Так имей решпект хотя бы к чину: в дураки меня не верстай. В России только одному человеку могла прийти на ум коммуникация с Мадагаскаром, и этот человек нам с тобой хорошо известен. Тебе даже сродни, как свояк по первой жене.
   Дипломат с тревогой оглянулся, но слуга, минуту назад подходивший поворошить угли в камине, уже ушел.
   – Как ты узнал?
   – Ex ungue leonem. Льва узнают по когтям! А то, что морская вольница, когда англичане стали ее на реях развешивать, принялась покровителей искать, – давно не секрет. С конца испанской войны ко всем монархам в Европе стучатся. Безуспешно. Никто не берет под свою руку. Почему, сам знаешь.
   – Поодиночке можно бы принять на службу…
   – А они пойдут? Собственно, раньше-то им кто мешал?
   Посол, думаю, не хуже меня чувствовал непрактичность идеи государя. Умный и смелый слуга, иной раз он даже спорил с хозяином – но неуклонно исполнял его волю, если убедить не удавалось. Даже когда внутренне был не согласен. Я тоже лишь однажды нарушил это правило…
   Сейчас просто так отказать нельзя. Куракину не останется ничего, кроме как переложить вину на меня. А царский ум пойдет по накатанной дорожке – и шиш я в Россию больше попаду! Разве в Якутск или Березов. Одно спасение: предложить лучший способ проникновения на Восток, нежели мадагаскарская авантюра.
   Собеседнику надоела пауза:
   – Откуда ты, Александр Иванович, такие тонкости навигации в восточных морях ведаешь? Или твои моряки не обо всем докладывают?
   Похоже, князь усмотрел в моем молчании намерение что-то скрыть.
   – Мои там пока не бывали.
   – А чьи бывали?
   – Известно чьи. Ост-Индской компании.
   – Дорого?
   – Смотря что. Матросские россказни о морских приключениях – кружка пива. Копии судовых журналов и комитетских бумаг – вот это дорого. Очень. Добавочный кредит взял в Лондоне под залог товара. Но все расходы надеюсь оправдать.
   Куракин понимающе улыбнулся:
   – Значит, покупаешь тайны у англичан за английские же деньги?
   – Да уж не за русские: в России двадцать процентов интересу ломят, а здесь или в Лондоне можно по пяти сторговаться. Если обеспечение надежное. Так вот, насчет тайн. Готов делиться – при условии, что на сторону не уйдут. Делиться бесплатно. Но кое-что взамен попрошу. Знаю, что Его Величество к тебе прислушивается…
   – Сам, сам доложишь…
   – Не буду. Государь горяч, и я тоже. Случается, от избытка сердца уста глаголят… всякое. А ты даже горькие истины в изящную дипломатическую форму облечь умеешь.
   – И что за гадость ты мне предлагаешь в сию форму упаковать?
   – Первое, что Россия собственным флотом до Западных и Восточных Индий добраться не может.
   – Чем тебе нехорош русский флот? Шведов побеждал…
   – Вот видишь, князь, и тебя заело. А представь, государю сказать? Хорош флот, вполне хорош – для той цели, под которую строился. Хорош на шведов. Хорош для Балтийского моря. Ежели дальше… Ну, досюда, по крайней нужде, дойдут кораблики. Еще вдесятеро дальше – извини, Борис Иванович! Англичане смеются над шведами и датчанами: мол, балтийская лужа им впору. Доля истины в сих насмешках есть.
   – Над нами тоже смеются?
   – Нет, над нами рано. Одно дело, когда взрослый детина спотыкается, другое – младенец, вчера сделавший первый шаг. Но если не обретем уверенную поступь – начнут.
   – А обретем – постараются ноги переломать.
   – Как водится. Все морские державы прошли через это. Так вот, я хочу сказать простую истину, которую любой военный моряк – какого бы флота ни был – почтет ересью. Линейные корабли и фрегаты для дальних океанских плаваний не годятся.
   – Это еще почему? Что же годится-то?
   – Ты на военном судне когда-нибудь был? Не на шканцах, не в капитанской каюте – а на нижней палубе?
   – Что там особенного?
   – Там матросы спят. В две перемены, по четырнадцать дюймов в ширину на брата. В этакой тесноте полмесяца потерпеть можно. Месяц – уже с трудом, болезни начинаются. На второй месяц становятся повальными. Плавание в Индию занимает полгода в один конец.
   – Постой, граф! Мы всю морскую науку взяли у англичан и голландцев, они в дальние моря ходят и доселе живы.
   – Ходят торговые суда, коих у нас почти совсем нет. Военные – очень редко, и с такими потерями в людях, что просто беда. На торговце народу меньше по крайней мере впятеро. Пространства довольно, хотя без излишества. Вода, провиант, амуниция – не стоит и говорить, насколько легче снабжение.
   – Убавить команду на любом фрегате – то же и выйдет.
   – Сразу не выйдет. Всех переучивать придется: малым числом с парусами совсем иначе работают. И вообще, суда для боя и для дальнего плавания… Как бы сказать… Эти два предназначения совмещаются плохо. Лучше изначально, на верфи, закладывать особую породу корабельную.
   – Вот теперь понял, к чему клонишь. Ты ведь о своих судах?
   – Между прочим, «Савватий» – лучший корабль у Остендской компании. И самый большой. Другие – тонн по двести-триста. Только один на шестьсот, в Гамбурге достраивается.
   – Вижу, что о собственной компании для индийского торга возмечтал. Да с монопольными правами. Подумай, сколько будет завистников: не боишься?
   – С завистниками охотно поделюсь. Если деньги вложат. Люди, в чьем содействии нуждаюсь, тоже не пожалеют. Будет ли монополия, неважно – соперники из русских купцов, где они? Большие деньги стоят на кону. Очень большие. И казне хватит, и всем остальным.
   Борис Иванович взглянул испытующе. Я улыбнулся:
   – В Остенде у меня смешная доля: один процент. Когда люди переймут необходимый опыт…
   – Есть у кого?
   – Там служат якобиты, ходившие на компанейских судах. На «Савватии» из них штурман и еще трое. Остальная команда: русских чуть меньше половины, неаполитанцев треть, немного немцев и всякой портовой изгари, вплоть до малайцев. Сии нации никто не зрит себе соперниками, учиться дают. Посему вторая весть для Его Императорского Величества: за несколько лет можно выучить моряков, коих не страшно будет посылать вокруг света.
   – Петр Алексеевич так долго ждать не будет.
   – Если беременную принуждать, чтобы разрешилась пораньше… Впрочем, на все его царская воля. Теперь просьба: люди нужны. Хотя нет, не так: он поймет превратно и даст, которых не жалко. Нужна привилегия нанимать, кто мне годен: матросов и навигаторов. Обдумать кондиции для кончивших курс Морской академии. Ежели до Рождества состоится о них высочайшая резолюция – успею пристроить на суда, уходящие в феврале.
   – В Индию?
   – И в Китай тоже. А неугодно государю – не буду настаивать.

   Через неделю, исполняя обещание поделиться английскими коммерческими тайнами, я передал князю Куракину обширную промеморию, рисующую правдивую и соблазнительную картину восточной торговли. Самому интересно было составлять: неожиданные связи открывались. К примеру, зависимость военной мощи морских держав от поставок индийской селитры. Смогла бы Британия обеспечить хоть четверть потребности флота в порохе внутренними средствами? Сомневаюсь. А Голландия? Хитрые бюргеры накапливали ценное сырье в мирные годы, продавая во время войн буквально втридорога – с прибылью в двести процентов! Только чай умножает деньги в близкой пропорции; всяческие ткани (в которых я к тому же не разбираюсь) – гораздо меньше. Кстати, в России пороха почти всю войну не хватало, и Матвеев, помню, хлопотал о покупке селитры у тех самых голландцев! Царя это должно зацепить.
   Стараясь, в видах проникновения на Восток, пополнить русскими моряками экипажи фламандских судов, я не забывал о своей главной коммерции. Со сбытом железа продвинулся неплохо. Потеснил шведов в обоих Нидерландах, даже в Льеже встал твердой ногой. Для тех, кто не знает здешних особенностей: расторговаться в Льеже с таким товаром – все равно что привезти дрова в лес и продать с прибылью. Надо подстраиваться под запросы местных мастеров, чтобы поставлять именно такой металл, который идет в работу.
   С завода писали, что лужение по способу Реомюра испробовали: результаты отменные, белая жесть выходит лучше саксонской. Распорядился делать в запас, а сразу в продажу не пускать. В торговом соперничестве внезапность нужна не меньше, чем на войне; да и не помешает сначала перед царем похвастаться.

   Пока я занимался в Европе коммерцией, на южных границах России дела оборачивались все хуже. Восьмидесятилетнему хану Аюке сил недоставало, чтоб удержать в дрожащих старческих руках власть над калмыками. Его старший сын и соправитель Чакдоржап прошлым годом помер. Оставшись без пригляда старших, внучата степного патриарха передрались меж собой: Дондук-Омбо с двадцатитысячным войском принялся разорять улусы чакдоржаповых детей. Где могли спастись побежденные? В крымских владениях, конечно! На Кубань потянулись тысячи кибиток. Ногаи тоже воспользовались смутой и во множестве выбежали из-под калмыцкой власти. Между тем старый мой неприятель Бахты-Гирей, прозванный соплеменниками «дели-султаном», сиречь бешеным, вопреки прозванию показал себя расчетливым политиком. Женившись на черкесской княжне, сей лихой джигит обрел поддержку ее воинственных родственников. Приняв бежавших с русской стороны степняков, он стал главою многочисленного войска из черкес, ногаев, калмыков и казаков-некрасовцев. Тех, которые помнили экзекуцию за прошлый набег, вождь успокаивал: дескать, Шеремет-паша умер, а Шайтан-паша то ли казнен, то ли за границу бежал – теперь бояться некого. Так по крайней мере рассказывали перебежчики.
   С появлением новой враждебной силы война полыхнула сплошным тысячеверстным пожаром от Шемахи до Азова. Ахмед Третий имел основания радоваться: он в этом формально не участвовал и всегда мог отговориться своевольством вассалов, а русские войска на юге оказались связаны. Петр попал в положение медведя, разорившего даже не улей – ибо сладостей в недрах Кавказа не обреталось, – а осиное гнездо. Терпеть больно, а бежать стыдно. Передавить злобную мелюзгу? А ты ее поймай сначала! Выказывать бессилие опасно: крымцы давно точат сабли и кормят коней, им днепровские городки поперек горла. Без воли султана по-крупному воевать вряд ли посмеют – но ведь Ахмед и его визирь Ибрагим-паша тоже поглядывают, не даст ли царь слабину. Оплошает – быть войне!
   По крайней мере одно преимущество перед Россией турки имели: полную казну. Ибрагим отрубил столько вороватых рук и хитроумных голов, что изрядная часть налогов стала достигать оной. Раньше там всегда было пусто – один Аллах ведает, с каких времен. Ходили слухи: султанское величество по ночам вместо гарема заглядывает в сокровищницу любоваться блеском золота. А у нас? Полный финансовый крах: в военной службе задержка жалованья приближалась к году, в гражданской – превосходила этот срок. Усиливаясь свести бюджет, Петр урезал на треть плату офицерам и чиновникам (кроме военных иноземцев), но дефицит не одолел. И это при том, что по всей Руси стон стоял от беспощадного взыскания податей!
   Нелепость новой налоговой системы вышла наружу. Обычно деньги собирают с тех, у кого они есть; вздорная идея разложить содержание войска по душам, не глядя, у кого что имеется за душой, обернулась бы голодной смертью для сотен тысяч семей, если бы крестьяне своей волей не делили бремя по силам. Собирать подать при посредстве самих воинов оказалось не более уместно и удобно, чем резать хлеб шпагой: и стол пошкрябаешь, и сам порежешься, и шпагу испортишь. Не всякий завоеватель так бесчинствовал в покоренной стране, как русская армия – в собственной.
   Самый же тяжкий порок нового устройства (уж не знаю, какое затмение ума посетило государя, что он о том не подумал) – неправильное расположение сил на случай войны. Полковые дистрикты плотно нарезаны вокруг Москвы, где народу погуще, а к югу от Воронежа – пустота. Надо как раз наоборот, чтобы ландмилицию, казаков и гарнизоны надежно подпереть полевыми войсками. Писал я из Азова, в последнее пребывание там… Может, критикой любимого царского замысла отчасти себе и навредил? Ослабил доверенность Петра. Если б, как все, громко восхищался его мудростью и глубокомыслием – мог бы Господь чашу сию и мимо пронести.
   При такой диспозиции армия обречена потерять несколько месяцев на утомительные марши, а инициатива в первой кампании заведомо отдается неприятелю. Еще хуже, что нет уверенности – не взбунтуются ли доведенные до крайности поселяне, как только полки покинут места постоянного расквартирования. Хоть вовсе их на войну не выводи!
   К счастью, турки не торопились к бою: только грозили покамест. Оставалось время взяться за ум. Князь Михаил Голицын, назначенный командовать украинским корпусом, уже несколько месяцев сидел в Киеве, потихоньку стягивая войска из срединных губерний. Вести о России будили странное чувство: так иногда у выжившего после ампутации солдата начинает болеть отрезанная рука или нога. А у меня с уходом из службы будто ампутировали часть души. Манкируя неотложными денежными делами и перелагая оные на плечи помощников, я уносился мыслью в причерноморские степи. Проигрывал в уме варианты действий, как шахматную партию. Знакомый азарт горячил кровь. Драться хотелось. Раз уж война далеко – может, поблизости какой противник найдется?

   Что меня сильно раздражало – это английские газеты. Насколько лондонские писаки считали нужным уделить внимание державе Петра, настолько они становились во враждебную позицию к ней. Русских рисовали самыми черными красками; симпатии всецело принадлежали туркам. Секрет пристрастности крылся не слишком глубоко: его то и дело выбалтывали простодушные памфлетисты, рассуждая о возможном соперничестве по части доставки в Европу азиатских товаров, ежели царь сумеет утвердиться в Персии.
   На мой взгляд, восточные дела оснований для зависти вовсе не давали. Для опасений, что весь персидский шелк пойдет через Астрахань – тем более. Где появляется русский чиновник, там торговля мрет, задавленная поборами и мелочными придирками. Меня спасал от «крапивного семени» генеральский чин – но простым купцам, подобной защиты не имеющим, приходилось кисло. Теперь оказалось, что британское государство тоже не без греха: в парламенте раздавались голоса, требующие вовсе пресечь коммерцию с Россией и даже отобрать у нее балтийские провинции.
   Я регулярно посещал Англию по делам (от фламандского побережья до Лондона лишь двести верст водою, при благоприятном ветре – сутки пути). Откуда сей яд истекает, было понятно. Однако, хотя ост-индцы всех подавляли богатством и активитетом, враждебность отнюдь не имела общего характера. Со времен Тюдоров существовала Московская компания, кровно заинтересованная в дружбе с царем. Семейство Кроули, через пятерых замужних сестер связанное с влиятельными аристократическими кругами, тоже не стоило сбрасывать со счетов. Наконец, Адмиралтейство не желало остаться без русской пеньки, леса и парусины. Составить пророссийскую партию нашлось бы из кого. Но некому. Третий год в Лондоне отсутствовал резидент, после того как молодой Михаил Бестужев-Рюмин сделал политическую бестактность и был выставлен вон заносчивыми англичанами, словно нашкодивший мальчишка.
   Пришлось его службу брать на себя. Директоры Московской компании – старомодные джентльмены, торгующие коноплей и кожами, – не обладали шустростью ост-индских собратьев, однако необходимость инспирировать газеты не отрицали. Средства готовы были выделить. Джон Кроули тоже не подвел: не только деньгами поучаствовал, но и взял на себя связи с Адмиралтейством. Как монопольный поставщик якорей, он имел большое влияние в этом ведомстве. Вскоре пашквилям, изображающим царя так, словно он кушает печеных младенцев на завтрак, стали давать отпор – перегибая палку в другую сторону, но все же, на мой взгляд, более правдиво. Понимая, что к газетерам приличное общество относится в согласии с поговоркой «собака лает – ветер носит», я почел нужным употребить и более серьезный калибр. Слова продажных писак – мелкая картечь ближнего боя. Слова людей, коих ни за какие деньги не купишь, – многопудовые бомбы. Но ввести этих людей в бой… Тут нужно политическое искусство. Тем более когда ведешь дело с духовными лицами.
   Мысль, что они мне понадобятся, первый раз явилась еще в Уэльсе, при обдумывании, как быть, если мои мастеровые восхотят жениться на местных девицах. Останутся жены в своей вере или им позволено будет перейти в православие? Поскольку англикане, отвергнув папистские новшества, не увлеклись крайностями лютеранства, по догматике и обрядности они ближе к православным, нежели все прочие европейцы. Более того, со времен революции Вильгельма Оранского в здешней церкви образовалась многочисленная фракция «неприсягающих», то бишь не признающих короля главою иерархии. Среди них экуменические идеи чрезвычайно сильны. Вот уже несколько лет «неприсягающие» вели переговоры с петербургским Синодом и восточными патриархами о соединении церквей.
   Епископ Кэмпбелл, наиболее авторитетный в этом кругу, выглядел аристократом. Впрочем, он им и был, принадлежа к старинной шотландской фамилии, одной из самых влиятельных в своем отечестве. Его великолепная латынь сразу располагала в пользу собеседника. Отдав дань непременным формальностям, я перешел к делу.
   

комментариев нет  

Отпишись
Ваш лимит — 2000 букв

Включите отображение картинок в браузере  →