Интеллектуальные развлечения. Интересные иллюзии, логические игры и загадки.

Добро пожаловать В МИР ЗАГАДОК, ОПТИЧЕСКИХ
ИЛЛЮЗИЙ И ИНТЕЛЛЕКТУАЛЬНЫХ РАЗВЛЕЧЕНИЙ
Стоит ли доверять всему, что вы видите? Можно ли увидеть то, что никто не видел? Правда ли, что неподвижные предметы могут двигаться? Почему взрослые и дети видят один и тот же предмет по разному? На этом сайте вы найдете ответы на эти и многие другие вопросы.

Log-in.ru© - мир необычных и интеллектуальных развлечений. Интересные оптические иллюзии, обманы зрения, логические флеш-игры.

Привет! Хочешь стать одним из нас? Определись…    
Если ты уже один из нас, то вход тут.

 

 

Амнезия?   Я новичок 
Это факт...

Интересно

В Китае больше людей говорят по-английски, чем в США.

Еще   [X]

 0 

Самый длинный день. Высадка десанта союзников в Нормандии (Райан Корнелиус)

Классическое произведение Корнелиуса Райана, одного из самых лучших военных репортеров прошедшего столетия, рассказывает об операции «Оверлорд» – высадке союзных войск в Нормандии. Эта операция навсегда вошла в историю как день «D». Командующий мощнейшей группировкой на Западном фронте фельдмаршал Роммель потерпел сокрушительное поражение. Враждующие стороны несли огромные потери, и до сих пор трудно назвать точные цифры. Вы увидите события той ночи глазами очевидцев, узнаете, что чувствовали сами участники боев и жители оккупированных территорий. Автор опирается на многочисленные документальные источники: записи военных журналов, телефонных переговоров, рапорты.

Год издания: 2004

Цена: 99.9 руб.



С книгой «Самый длинный день. Высадка десанта союзников в Нормандии» также читают:

Предпросмотр книги «Самый длинный день. Высадка десанта союзников в Нормандии»

Самый длинный день. Высадка десанта союзников в Нормандии

   Классическое произведение Корнелиуса Райана, одного из самых лучших военных репортеров прошедшего столетия, рассказывает об операции «Оверлорд» – высадке союзных войск в Нормандии. Эта операция навсегда вошла в историю как день «D». Командующий мощнейшей группировкой на Западном фронте фельдмаршал Роммель потерпел сокрушительное поражение. Враждующие стороны несли огромные потери, и до сих пор трудно назвать точные цифры. Вы увидите события той ночи глазами очевидцев, узнаете, что чувствовали сами участники боев и жители оккупированных территорий. Автор опирается на многочисленные документальные источники: записи военных журналов, телефонных переговоров, рапорты.


Корнелиус Райан Самый длинный день Высадка десанта союзников в Нормандии

   Всем, кто в день «D» был там, посвящается.
* * *
   Поверь мне, Ланг, все будет решено в первые двадцать четыре часа вторжения… От успеха или неудачи союзников зависит судьба Германии
Фельдмаршал Эрвин Роммель своему адъютанту, 22 апреля 1944 года.

Предисловие
День «D», вторник 6 июня 1944 года

   Операция «Оверлорд» (высадка союзных войск в Европе) началась в ноль часов пятнадцать минут 6 июня 1944 года, который навсегда войдет в историю как день «D». В ноль пятнадцать отряды специально отобранных десантников из 101-й и 82-й воздушно-десантных дивизий США покинули доставившие их самолеты и вступили на освещенную лунным светом землю Нормандии. Пять минут спустя в 50 милях[1] от них высадились десантники из 6-й британской воздушно-десантной дивизии. Это был головной отряд, в задачу которого входило обеспечение последующей высадки парашютистов и планеров с пехотой.
   Воздушно-десантным войскам союзников предстояло захватить и удержать объекты до высадки морского десанта на нормандском побережье в районе пяти плацдармов: «Юта», «Омаха», «Золото», «Юнона» и «Шпага». Пока парашютисты вели ночные бои, самая большая в мировой истории армада кораблей приблизилась к плацдармам – почти пять тысяч кораблей, на которых находилось свыше двухсот тысяч солдат, матросов и морских пограничников. В первой волне морского десанта, который вышел на берег в шесть тридцать утра, участвовало несколько тысяч человек. Действия десанта поддерживала массированная бомбардировка авиации и морской артиллерии.
   То, что вам предстоит прочесть, не история войны. Это судьбы людей, которые сражались в составе союзников; тех, кто им противостоял, и мирного населения, которое невольно было вовлечено в кровавые события дня «D», который стал началом конца бесноватого Гитлера, мечтавшего покорить мир.

Самый длинный день
Высадка десанта союзников в Нормандии





Часть первая
Ожидание

Глава 1

   Унылое сырое июньское утро пришло в маленькую деревню Ла-Рош-Гийон, которая за почти двенадцать веков не изменилась и стояла на берегу излучины Сены на половине пути между Парижем и Нормандией. Веками это было место, которое путники проходили не задерживаясь. Единственной примечательностью был замок – имение герцогов Ля-Роше, – который скрашивал однообразие пейзажа. Замок выделялся на фоне гор за деревней, мирная жизнь которой скоро будет нарушена.
   В то серое утро массивная каменная кладка замка блестела, покрытая росой. Было почти шесть часов утра, но на двух внутренних дворах замка никого не было. За воротами начиналась дорога, ведущая в деревню, которая в этот утренний час также была пуста. Ставни на окнах домов, крытых красной черепицей, были затворены. Ла-Рош-Гийон внешне казалась вымершей, но за закрытыми ставнями жили люди, которые ждали звона колокола.
   В шесть часов каждое утро колокол церкви Святого Самсона, построенной в XV веке, напоминал прихожанам о святой Марии. В мирное время жители при первых ударах колокола обычно крестились и совершали молитву. Но в тот день утренний звон означал конец комендантского часа и начало 1451-го дня немецкой оккупации.
   Ла-Рош-Гийон была переполнена патрулями и часовыми. Одетые в плащи, солдаты стояли у обоих ворот замка на блокпостах, на въезде и выезде из деревни, в будках у подножия известняковых холмов и на руинах башни, которая стояла на самом высоком холме рядом с замком. Отсюда пулеметчикам удобнее всего было следить за каждым передвижением в самом оккупированном населенном пункте на территории захваченной Франции. Среди пасторальных окрестностей деревня Ла-Рош-Гийон была похожа на тюрьму: на каждого из 543 жителей деревни приходилось более трех солдат и офицеров. Одним из офицеров был фельдмаршал Эрвин Роммель, командующий группой армий «В» – самой мощной группировки на западном фронте Германии. Штаб Роммеля находился в Ла-Рош-Гийон.
   Здесь на пятый, критический год Второй мировой войны Роммелю предстояло готовиться к самому безнадежному сражению в своей карьере. Под его командованием находилось более полумиллиона солдат, которым предстояло оборонять простиравшееся почти на 800 миль побережье от противоприливных дамб Голландии до омываемых водами Атлантики берегов полуострова Бретань. Главные силы Роммеля – его 15-я армия – были сосредоточены на берегу Па-де-Кале в районе самого узкого места пролива, разделяющего Англию и Францию. Ночь за ночью бомбардировочная авиация союзных войск наносила по этому району удары. Обезумевшие от бомбежек ветераны 15-й армии с иронией рассказывали: им казалось, что передохнуть от бесконечных налетов можно только в расположении 7-й армии в Нормандии, куда, по их мнению, бомбы не падали.
   В течение месяцев войска Роммеля, защищенные береговыми зарослями и минными полями, находились в состоянии ожидания в бетонных укрытиях. Но на свинцовых водах пролива кораблей не было видно. Все было спокойно. В то пасмурное воскресное утро из Ла-Рош-Гийон тоже нельзя было обнаружить признаков вторжения союзных войск. Началось 4 июня 1944 года.

Глава 2

   Роммель в одиночестве сидел в комнате на первом этаже, которая служила ему кабинетом. Он работал за массивным столом эпохи Ренессанса. Рабочее место освещала только настольная лампа. Комната была высокая и просторная. Одна из стен была украшена гобеленом. На другой висел портрет герцога Франциска, писателя и проповедника XVII века, одного из предков современных герцогов. С портрета в золоченой раме надменно смотрел бывший владелец замка. На отполированном паркетном полу беспорядочно стояло несколько стульев. Окна комнаты были занавешены толстыми шторами. Больше в помещении ничего не было.
   Кроме самого Роммеля, в кабинете не было ничего, что принадлежало фельдмаршалу. Не было фотографий его жены Луизы-Марии и его пятнадцатилетнего сына Манфреда. Не было вещей, напоминавших о его великих былых победах в пустынях Западной Африки, не было безвкусного фельдмаршальского жезла, которым великодушно наградил его Гитлер в 1944 году (золотой жезл был длиной 18 дюймов, весил 3 фунта,[2] был покрыт красным бархатом и увенчан орлами и черной свастикой). Роммель лишь однажды брал его в руки – в день награждения. В комнате не было даже карты с нанесенной оперативной обстановкой. Легендарный «Пустынный лис» был, как и прежде, скрытен и неуловим; он мог в любую минуту покинуть комнату, не оставив после себя никаких следов.
   Несмотря на то что Роммель выглядел старше своих лет (ему было пятьдесят один), он по-прежнему был полон энергии. Никто в группе армий «В» не мог припомнить, чтобы Роммель спал больше пяти часов. В это утро он встал, как обычно, раньше четырех утра. Сейчас он с нетерпением ждал шести часов, когда должен был состояться завтрак с руководством штаба, после которого ему предстояло отбыть в Германию.
   Это должно было быть его первое посещение дома за много месяцев. Он собирался ехать на машине, потому что Гитлер сделал полеты на самолете для генералитета практически невозможными, настаивая на том, чтобы самолет обязательно был трехмоторным и сопровождался истребителями. Роммель, который вообще летать не любил, намеревался за восемь часов добраться до Ульма на своем большом черном «хорьхе».
   Роммель с нетерпением ждал момента, когда тронется в путь, но решение ехать домой далось ему нелегко. На его плечах лежала огромная ответственность за предотвращение вторжения союзников на континент. Третий рейх сотрясали катастрофы и поражения. Дни и ночи тысячи бомбардировщиков союзников совершали налеты на Германию. Советские войска уже были на территории Польши, части союзников стояли у ворот Рима; повсюду противник теснил и бил войска вермахта. Германия еще не была повержена, но вторжение союзников могло и должно было стать решающим сражением. На карту была поставлена судьба Германии, и никто лучше Роммеля не понимал этого.
   Но в это утро он собрался ехать домой. Он так долго мечтал провести в Германии несколько дней в начале июня. Было немало причин, почему он мог сейчас съездить домой; кроме всего прочего, ему необходим был отдых, хотя сам себе он в этом не признавался. Несколько дней назад он позвонил своему начальнику, престарелому фельдмаршалу Герду фон Рундштедту, командующему Западным фронтом, и попросил разрешения на поездку. Разрешение было дано немедленно. Затем он прибыл в штаб Западного фронта в Сен-Жермен-ан-Ле, недалеко от Парижа, чтобы оформить отъезд. Фон Рундштедт и его начальник штаба генерал-майор Гюнтер Блюментрит были шокированы внешним видом Роммеля. Блюментрит потом будет не раз вспоминать, что Роммель выглядел «усталым и изношенным… ему был необходим отдых в кругу семьи».
   Роммель безумно устал от постоянного стресса. С самого первого дня приезда во Францию в конце 1943 года он находился в состоянии страшного, едва переносимого напряжения, постоянно решая вопрос, где и когда ожидать вторжения. Пребывание на побережье, как и для всех, кто там был, было для Роммеля испытанием сил. Ему приходилось ставить себя на место союзных войск, пытаться проникнуть в их замысел: как они начнут наступление, где будут высаживаться и самое главное – когда.
   Только один человек знал, в каком напряжении жил Роммель. Своей жене Луизе-Марии он доверял все. Менее чем за четыре месяца он написал ей более сорока писем и почти в каждом письме излагал новый вариант высадки союзных сил.
   30 марта он писал: «Март заканчивается, англо-американские войска не атакуют… Начинаю думать, что между ними нет доверия и понимания».
   6 апреля: «У нас напряжение растет день ото дня… Возможно, недели отделяют нас от главных событий».
   26 апреля: «Моральное состояние в Англии плохое… Одна забастовка следует за другой… Призывы «долой евреев» и к миру становятся все громче… Это не та ситуация, при которой можно начинать рискованное предприятие».
   27 апреля: «Сейчас мне кажется, что британцы и американцы не могут объединиться для решения своих задач».
   6 мая: «На горизонте не видно ни англичан, ни американцев… С каждым днем мы сильнее… Я почти уверен в нашей победе… Может быть, это произойдет 15 мая или в конце месяца».
   15 мая: «У меня нет больше возможности обстоятельно инспектировать войска… потому что никто не знает, когда начнется вторжение. Мне кажется, что до начала событий здесь осталось несколько недель».
   19 мая: «Возможно, мне придется вступить в дело раньше, чем думал… Я сомневаюсь, что появится возможность провести несколько дней в июне вне места службы. В данный момент это представляется невозможным».
   Но возможность представилась. Одна из причин, которая позволила Роммелю покинуть расположение своих войск, была его собственная оценка намерений союзников. Ему был представлен недельный рапорт группы армий «В». Это была детальная оценка обстановки, которая к середине следующего дня должна была быть направлена в штаб фельдмаршала Рундштедта (по немецкой военной терминологии «OB-West»). Оттуда, после соответствующей обработки, рапорт становился частью полного отчета о театре военных действий, который направлялся в штаб Гитлера (OKW).
   Из рапорта Роммель уяснил, что силы союзников «находятся в высокой степени готовности» и наблюдается «увеличение потока сообщений, направляемых французскому Сопротивлению». Но далее говорилось, что «предыдущий опыт свидетельствует о том, что указанные факты не следует обязательно рассматривать как прелюдию к скорой попытке вторжения…».
   В данном случае Роммель при оценке обстановки сделал неправильный вывод.

Глава 3

   В кабинете начальника штаба, который находился прямо по коридору за кабинетом Роммеля, тридцатишестилетний адъютант командующего капитан Хельмут Ланг готовил утренний доклад. Роммель привык знакомиться с последними данными рано утром, чтобы потом за завтраком обсудить их со своим штабом. Но сегодня доклад не содержал ничего особенного; по всему фронту было спокойно, за исключением обычных ночных бомбардировок в районе Па-де-Кале. Сомнений не возникало: продолжительные бомбардировки указывали на то, что союзники выбрали берег Па-де-Кале для десантирования.
   Ланг посмотрел на свои часы. Было начало седьмого. Они должны тронуться ровно в семь. Путешествие обещало быть приятным. Ехать должны были без охраны; только две машины: самого Роммеля и вторая, принадлежащая полковнику Гансу Георгу фон Темпельхофу, который должен был ехать вместе с ними. Командиры частей, через расположение которых они должны проезжать, как всегда, не были предупреждены. Роммель не любил лишней суеты и парадности, ненавидел щелканье каблуками, рапорты, эскорты на мотоциклах, ожидавшие его на въезде в каждый город, и вообще все, что отнимало время. Они предполагали прибыть в Ульм около трех часов дня.
   Как всегда, для Ланга возникала проблема: что заготовить для ленча. Роммель не курил, пил редко и мало заботился о еде, иногда даже забывая поесть. Часто, когда они с Лангом отправлялись в дальнюю поездку, Роммель на предлагаемом меню обеда часто писал карандашом крупными буквами: «Обычный полевой обед». Иногда он еще больше дезориентировал Ланга, когда говорил: «Если ты добавишь к этому пару отбивных, я возражать не стану». Внимательный Ланг никогда не знал, что заказать на кухне. В это утро, кроме термоса с бульоном, он заказал сандвичи. Он исходил из предположения, что Роммель наверняка забудет о ленче.
   Ланг вышел из кабинета и пошел по отделанному дубовыми панелями коридору. Из комнат доносились звуки голосов и стук пишущих машинок. Штаб группы армий «В» был загружен работой. Ланг постоянно удивлялся, как герцог и герцогиня, которые занимали верхние этажи, могли спать в таком шуме.
   В конце коридора Ланг остановился перед массивной дверью. Он деликатно постучал, повернул ручку и вошел. Роммель не поднял головы. Он так погрузился в бумаги, что не заметил, что его адъютант вошел в комнату. Ланг знал, что лучше не беспокоить Роммеля, и замер в ожидании.
   Роммель оторвал глаза от бумаг и сказал:
   – Доброе утро, Ланг.
   – Доброе утро, фельдмаршал, – произнес Ланг и протянул доклад. Затем он вышел из комнаты и стал ждать начальника за дверью, чтобы сопровождать его на завтрак. Этим утром фельдмаршал казался очень озабоченным. Ланг, который знал, каким импульсивным и переменчивым бывает Роммель, начал сомневаться в реальности предстоящей поездки.

   Откладывать поездку Роммель не собирался. Он собирался встретиться с Гитлером, хотя точной договоренности о встрече еще не было. Все фельдмаршалы имели право на аудиенцию у фюрера, и Роммель позвонил своему старому другу, генерал-майору Рудольфу Шмундту, адъютанту Гитлера, и попросил о встрече. Шмундт предложил провести встречу между шестью и девятью часами. У Роммеля было правило, чтобы никто вне его штаба не знал о его встречах с Гитлером. В соответствующем журнале в штабе Рундштедта была сделана запись о том, что Роммель проведет несколько дней дома.
   Роммель был абсолютно уверен, что может сейчас покинуть свой штаб. Май был позади, а это был самый подходящий месяц для атаки союзников. Роммель был уверен, что высадки не будет в течение ближайших недель. Он был так уверен в этом, что даже определил срок окончания программы возведения препятствий. На его столе лежал приказ для 7-й и 15-й армий. В нем говорилось: «Необходимо принять все меры к тому, чтобы закончить строительство препятствий, которые сделали бы высадку противника во время отлива возможной только ценой огромных потерь с его стороны… Работы продолжать ускоренными темпами… Об окончании доложить мне к 20 июня».
   Роммель, как и Гитлер и все немецкое руководство, полагал, что вторжение может начаться одновременно с наступлением на Восточном фронте или сразу после начала летнего наступления Красной армии. Они знали, что советское наступление не начнется раньше конца июня по причине поздней весны.
   На западе уже несколько дней стояла плохая погода, и прогноз обещал дальнейшее ухудшение. Данные на пять утра, подготовленные главным метеорологом люфтваффе в Париже полковником Вальтером Штобе, прогнозировали усиление облачности, сильный ветер и дождь. Даже сейчас над проливом скорость ветра составляла от 20 до 30 миль в час, и Роммелю представлялось маловероятным, чтобы союзники рискнули начать операцию в течение ближайших дней.
   Даже в Ла-Рош-Гийон погода за ночь изменилась. Напротив стола, за которым работал Роммель, находилось два окна, доходящие до пола, которые выходили в сад, где росли розы. Но сейчас сад нельзя было бы назвать розовым – повсюду валялись лепестки роз и сломанные ветки. Перед рассветом с Ла-Манша налетел шторм, который захватил французское побережье.
   Роммель открыл дверь кабинета и вышел в коридор.
   – Доброе утро, Ланг, – сказал Роммель, как будто еще не виделся со своим адъютантом. – Все готово к отъезду?
   Вместе они пошли завтракать.
   Раздались звуки колокола церкви Святого Самсона. Казалось, каждая нота отстаивала свое право звучать в борьбе с завыванием ветра. Было шесть часов утра.

Глава 4

   Между Роммелем и Лангом были простые неформальные отношения. Они были постоянно вместе на протяжении месяцев. Ланг начал служить у Роммеля в феврале, и не проходило дня, чтобы они не делали инспекционных поездок. Как правило, в половине пятого утра они уже мчались на максимальной скорости в какую-нибудь отдаленную часть. Часть могла находиться в Голландии, Бельгии, Нормандии или Бретани. Решительный и пунктуальный фельдмаршал не тратил попусту ни одной минуты. «Сейчас у меня есть только один враг, – говорил он Лангу, – и этот враг время». Чтобы выиграть время, Роммель не жалел ни себя, ни своих подчиненных. Так было начиная с ноября 1943 года, когда Роммель оказался во Франции.
   Той осенью фон Рундштедт, отвечающий за оборону всей Западной Европы, обратился к Гитлеру с просьбой о подкреплении. Вместо этого, ему прислали делового, смелого и амбициозного Роммеля. Появление Роммеля с директивой проинспектировать береговую фортификацию, которую Гитлер пропагандировал как «Атлантический вал», с последующим докладом результатов поездки лично фюреру в OKW, не могло не уязвить самолюбия аристократичного шестидесятивосьмилетнего командующего Западным фронтом.
   Униженный и расстроенный приездом более молодого Роммеля, фон Рундштедт обращался к нему Marschall Bubi (в переводе «маршал-пацан»). Рундштедт спросил фельдмаршала Вильгельма Кейтеля, не является ли Роммель его преемником. Кейтель ответил: «Не выдумывайте, при всех способностях Роммеля он не годится для такой работы».
   Сразу по прибытии Роммель произвел беглый осмотр «Атлантического вала». То, что он увидел, потрясло его. Только в некоторых местах железобетонные оборонительные сооружения были готовы: в главных портах, устьях рек и выше Гавра до Голландии. В других местах сооружения находились на различных стадиях строительства, а в ряде мест строительство еще не начиналось. В целом «Атлантический вал» и в нынешнем состоянии представлял труднопреодолимое препятствие. Там, где работы завершили, на валу были установлены орудия крупного калибра. Но их количество не устраивало Роммеля. Для того чтобы отразить внезапное нападение, не хватало практически всего, а такое нападение, как помнил Роммель на основании событий годичной давности, когда он потерпел поражение от Монтгомери в Северной Африке, обязательно произойдет. Поэтому, на его взгляд, «Атлантический вал» был просто фарсом.
   Два года назад вал едва ли существовал вообще.
   Вплоть до 1942 года Гитлеру и всем нацистам победа казалась настолько очевидной, что строить фортификационные сооружения вдоль береговой линии необходимости не было. Свастика висела повсюду. Австрия и Чехословакия были заняты еще до начала войны. Польша была поделена между Германией и СССР в 1939 году. С начала войны не прошло года, а страны Западной Европы стали падать одна за одной, как гнилые яблоки. Дания была оккупирована за один день. Норвегия была покорена не сразу, но всего за шесть недель. Затем в течение мая и июня за двадцать семь дней без всяких дипломатических усилий гитлеровские части вторглись в Голландию, Бельгию, Люксембург и Францию; на глазах изумленного мира скинули британцев в море в Дюнкерке. После разгрома Франции оставалась одинокая Англия. Какая же была необходимость строить «вал»?
   На Англию Гитлер не напал. Его генералы толкали его к этому, но Гитлер выжидал, полагая, что британцы сами попросят о мире. Время шло, и ситуация резко изменилась. С помощью США Британия стала постепенно приходить в себя. К тому времени, когда Гитлер уже глубоко вторгся в СССР, он обнаружил, что побережье Франции не является более трамплином для дальнейшего наступления. Побережье стало уязвимым местом в его обороне. К осени 1941 года он стал говорить своим генералам о необходимости превращения Европы в «неприступную крепость». А в декабре, когда США вступили в войну, фюрер объявил на весь мир, что создаст «…пояс из гигантских фортификационных сооружений, начинающихся от Киркенеса на норвежско-финской границе… до Пиренеев на французско-испанской границе… Это мое непреклонное решение – сделать здесь фронт непреодолимым для любого противника».
   Это была похвальба. Не вдаваясь в подробности, видно, что длина береговой линии, начинающейся у Северного Ледовитого океана на севере и заканчивающейся в Бискайском заливе на юге, составляет почти 3 тысячи миль.
   Даже напротив Британии, в самом узком месте пролива, защитных сооружений не было. Но для Гитлера оборонительная линия стала навязчивой идеей. Генерал-полковник Франц Гальдер, впоследствии начальник Генерального штаба, хорошо помнил, как Гитлер первый раз излагал свою фантастическую схему. Гальдер, который никогда не простит Гитлеру его отказ напасть на Англию, принял идею Гитлера прохладно. Он допускал строительство фортификационных ансамблей, «если они вообще нужны, вдали от береговой линии, вне досягаемости корабельной артиллерии», так как в противном случае войска будут скованны и прижаты. Гитлер метнулся к столу, на котором лежала карта, и целых пять минут исступленно кричал, колотя кулаком по карте: «Бомбы и снаряды будут падать здесь, здесь, здесь и здесь, перед валом, за валом, на вал, но внутри сооружений войска будут целы! Потом они выйдут из укрытий и вступят в бой!»
   Гальдер ничего не сказал, но понял, как и другие генералы из Верховного командования, что, несмотря на опьяняющие победы рейха, фюрер боится второго фронта, боится вторжения.
   Работы по укреплению береговой линии продвигались медленно. В 1942 году, когда ход войны уже начал меняться не в пользу Гитлера, британские коммандос стали совершать рейды на территорию «неприступной» Европы. Позже была проведена самая кровопролитная операция, в которой участвовало свыше пяти тысяч канадских десантников, высадившихся в Дьеппе. Это была прелюдия к вторжению. Оперативные службы союзников хотели выяснить, насколько надежно немцы защищают порты. Потери канадцев составили 3369 человек, из них 900 убитыми. Их рейд оказался катастрофически неудачным, но Гитлер был страшно напуган. Он громил своих генералов за то, что «Атлантический вал» еще не готов, и кричал, что строительство нужно вести с «фанатической» скоростью.
   Так и стали делать. Тысячи подневольных рабочих трудились день и ночь. Были вылиты миллионы тонн раствора. Было израсходовано так много цемента, что во всей захваченной Гитлером Европе его не хватало для выполнения других работ. Заказы на стальные элементы конструкций невозможно было выполнить в предполагаемые сроки, и инженерам приходилось обходиться без них. Дело доходило до того, что у некоторых орудийных башен отсутствовал механизм поворота и орудия могли стрелять только в одном направлении. Материалов требовалось так много, что на строительство «Атлантического вала» были частично использованы материалы со старой французской линии Мажино и немецкой линии оборонительных сооружений (линии Зигфрида). К концу 1943 года, несмотря на то что сооружение вала было еще далеко до окончания, на строительстве работало более полумиллиона человек, и завершение вала превращалось в грозную реальность.
   Гитлер сознавал, что вторжения на континент союзных сил не избежать, и теперь перед ним вставала другая проблема: найти дивизии для защиты построенных укреплений. На Восточном фронте протяженностью 2 тысячи миль дивизии вермахта исчезали одна за одной под беспощадными атаками Красной армии. В Италии, которая вышла из войны после вторжения на Сицилию, необходимо было держать многотысячный контингент. Гитлер был вынужден укреплять свои силы на западе за счет неординарных перемещений и перегруппировок. Призыву подвергались старики и дети, перебрасывались остатки дивизий с Восточного фронта, формировались части из «добровольцев» (состоящие из поляков, венгров, чехов, румын, югославов, две русские дивизии, собранные из пленных, которые предпочитали воевать на стороне нацистов, а не сидеть в лагерях). Участие этих образований в боях было маловероятно. Ими просто затыкали дыры. Но боеспособные части, в том числе и бронетанковые, у Гитлера были. К моменту дня «D» таких насчитывалось до 60 дивизий.
   Не все дивизии были полностью укомплектованы, но Гитлер все еще надеялся на «Атлантический вал». На самом деле надеяться не стоило. Даже Роммель, который воевал на других фронтах, где потерпел поражение, был шокирован, когда увидел, в каком состоянии находятся фортификационные сооружения. Во Франции Роммель не был с 1941 года. Он, как и многие другие генералы, верил гитлеровской пропаганде и полагал, что укрепления почти готовы.

   Его уничижительная оценка состояния «вала» не явилась неожиданной для командующего Западным фронтом фон Рундштедта. Он с такой оценкой был согласен; впервые их мнения совпали. Старый мудрый Рундштедт в 1940 году совершил успешный фланговый обход линии Мажино, который привел к крушению Франции. Для него гитлеровский «Атлантический вал» был «просто блеф… больше для немцев, чем для противника, который благодаря своей агентуре знает о вале больше его создателей». Вал сможет выполнить роль «временного препятствия», но не может остановить наступление союзных войск. Фон Рундштедт считал, что противодействовать начальной стадии высадки невозможно. Его план заключался в том, чтобы отвести свои части от побережья, а затем атаковать войска союзников после их высадки. Он был уверен, что это будет самый подходящий момент, когда союзные войска будут вынуждены вести боевые действия на изолированных плацдармах без надлежащего снабжения.
   С такой теорией Роммель не был согласен. Он считал, что сорвать высадку противника можно единственным способом: встретить его на берегу. У противника не будет возможности подтянуть подкрепления, и его можно будет разбить с помощью массированного применения авиации и артиллерии.
   Все имеющиеся силы от пехоты до бронетанковых частей должны находиться в полной готовности и быть сосредоточены на побережье или вблизи него. Его адъютант хорошо помнил день, когда Роммель изложил свою стратегию. Они тогда стояли на пустынном берегу, и маленький, несколько полноватый маршал в большой теплой шинели со старым шарфом на шее величественно расхаживал по песку.
   В руке он держал маршальский черный жезл с серебряным набалдашником, с которого свисала кисть из черных, белых и красных нитей. Роммель показал жезлом на песок и сказал: «Война будет выиграна или проиграна на этих песках. У нас есть единственный шанс остановить врага: сделать это, пока он в воде и пытается выбраться на берег. Подтянуть сюда резервы противник не сможет, и это обстоятельство не стоит даже обсуждать. Главная линия обороны будет проходить здесь… Все, что у нас есть, должно быть сосредоточено именно здесь. Поверь мне, Ланг, первые двадцать четыре часа вторжения будут решающими для союзников и Германии. Это будет самый длинный день».
   Гитлер в целом одобрил план Роммеля, и с тех пор фон Рундштедт стал для Роммеля номинальным начальником. Роммель выполнял указания фон Рундштедта, только если они совпадали с собственными представлениями Роммеля. Проводя такую политику, он часто использовал один и тот же аргумент: «Фюрер дал мне исчерпывающие указания». Он не говорил таких слов надменному фон Рундштедту, а аргументировал ими свою позицию перед начальником штаба Западного фронта генерал-майором Блюментритом.
   При поддержке Гитлера и невольном согласии фон Рундштедта («Этот богемский капрал Гитлер, – негодовал командующий Западным фронтом, – как всегда, принимает решения против себя») Роммель смог полностью переделать существовавшие планы защиты от вторжения.

   Всего за несколько месяцев Роммель коренным образом изменил картину. На всех участках побережья, где могла быть вероятна высадка противника, он приказал своим солдатам и трудовым батальонам возводить различные препятствия в виде заостренных металлических и деревометаллических конструкций, бетонных конусов и других сооружений, которые устанавливали ниже уровня воды при отливе. Между препятствиями устанавливали мины. Там, где мин не хватало, применяли снаряды, наконечники которых были направлены в сторону моря и могли взрываться от одного прикосновения.
   Необычные изобретения Роммеля (большинство из них он сконструировал сам) были простыми и эффективными. Их назначение состояло в том, чтобы остановить или уничтожить транспортные средства с личным составом противника до того момента, пока береговая артиллерия пристреляет свои орудия. В любом случае, считал Роммель, противник понесет большие потери, еще не достигнув берега. Более полумиллиона указанных препятствий было установлено вдоль линии побережья.
   Но Роммель, любивший доводить все до совершенства, не был этим удовлетворен. На песчаном берегу, прибрежных террасах, в оврагах и на дорогах, ведущих к берегу, он тоже приказал устанавливать мины. Мины были всех возможных типов, от больших противотанковых до «пружинных», которые взлетали в воздух и разрывались на уровне пояса. Более пяти миллионов таких мин было уже установлено. До начала высадки Роммель рассчитывал установить еще шесть. Вообще же Роммель планировал защититься от вторжения с помощью 60 миллионов мин.[3]
   Позади миллионов мин и препятствий в бетонных дотах и блиндажах, в траншеях, опоясанные рядами колючей проволоки, сидели в ожидании солдаты Роммеля. С этих позиций уже пристрелянные стволы артиллерии были направлены в сторону моря и линии берега. Некоторые орудия располагались на берегу в замаскированных под обычные домики бетонных укрытиях и были нацелены не в сторону моря, а вдоль берега, чтобы вести огонь вдоль «волн» десантирующегося противника.
   Роммель повсюду внедрял новую технику. Там, где не хватало пушек, он применял ракетные установки и многоствольные минометы. В одном месте у него на вооружении были даже миниатюрные танки-роботы, которые прозвали «Голиаф». Они управлялись оператором из укрытия, несли более полутонны заряда и должны были, достигнув берега, взрываться в гуще десантирующегося противника.
   В арсенале Роммеля было новое оружие, прототипом которого были используемые в древности емкости с расплавленным свинцом, который выливался на атакующих, – автоматические огнеметные установки. В разных местах вдоль линии обороны были смонтированы системы трубопроводов, которые шли от укрытых цистерн с керосином и выходили на поросшие травой поля, лежащие за линией берега. Одного нажатия кнопки было достаточно, чтобы атакующие части противника были охвачены пламенем.
   Роммель позаботился о том, как встретить десант, который мог приземлиться на планерах. За линией фортификационных сооружений все низкие места земли были затоплены, а на возвышенностях были установлены столбы, соединенные проволочными растяжками, прикосновение к которым приводило в действие мины и фугасы.
   Роммель подготовил кровавую встречу атакующим. Никогда еще в истории войн не строилось такой мощной обороны. Но Роммель все еще не был доволен. Он хотел больше дотов, больше мин, больше пушек и больше войск. Более всего он хотел бронетанковых дивизий, которые находились бы в резерве на значительном удалении от побережья. С такими дивизиями ему удалось одержать немало славных побед в пустынях Северной Африки. Но сейчас, в этот решающий период ни он, ни Рундштедт не могли использовать эти дивизии без согласия Гитлера. Фюрер держал бронетанковые соединения под своим контролем. Роммелю необходимы были хотя бы пять дивизий, готовых контратаковать противника в течение первых часов после высадки. Был только один способ получить их: встретиться с Гитлером. Роммель часто говорил Лангу: «Тот, кто будет последним, с кем говорил Гитлер, выиграет сражение». В это пасмурное утро в Ла-Рош-Гийон, собираясь отправиться в Германию домой, Роммель, как никогда, был настроен победить.

Глава 5

   У него была нервная работа. Кроме того, что он был офицером разведки 15-й армии, он еще был командиром единственного на весь фронт контрразведывательного подразделения. Основой подразделения была служба радиоперехвата, состоящая из 30 человек, которые посменно круглосуточно дежурили в набитом чувствительной радиоаппаратурой бетонном бункере. Их задача была слушать. И ничего больше. Но каждый из 30 человек свободно владел тремя языками, и не было слова или сигнала азбуки Морзе, исходивших от союзников, которых они не понимали.
   Команда Мейера была так опытна, а аппаратура так чувствительна, что они могли слушать радиопереговоры, ведущиеся из джипов военной полиции в Англии на расстоянии более 100 миль. Это сильно помогало Мейеру, поскольку американская и британская полиция, ведя переговоры во время сопровождения колонн, позволяла Мейеру составить список дивизий, дислоцирующихся в Англии. Но уже продолжительное время подчиненные Мейера не могли перехватить ни одного разговора. Для Мейера это было сигналом того, что на радиосвязь был наложен запрет и ждать вторжения осталось недолго.
   Вместе с другими данными, которыми располагал Мейер, молчание помогало составить представление о планах союзников. Мейер все делал правильно. Несколько раз в день он просматривал перехваты, надеясь встретить что-то подозрительное, необычное и даже невероятное.
   В течение ночи один из его подчиненных и перехватил нечто невероятное. Послание представляло собой телеграфное сообщение, которое гласило:
   «СРОЧНО ДАННЫМ АГЕНТСТВА NYK ЭКСТРЕННАЯ СВЯЗЬ ЭЙЗЕНХАУЭРА СООБЩАЕТ ВЫСАДКЕ ВО ФРАНЦИИ».
   Мейер был ошарашен. Первым порывом было сообщить в штаб. Затем он успокоился и понял, что правдой это не могло быть.

   Это не было правдой по двум причинам. Во-первых, на всем фронте обороны не было отмечено никакой активности. Если бы произошло нападение, то он сразу же узнал бы об этом. Во-вторых, в январе адмирал Вильгельм Канарис, впоследствии шеф германской разведки, сказал ему о двойном сигнале, который должен был стать сигналом для подполья о предстоящей высадке союзников.
   Канарис предупредил, что союзники будут передавать в адрес подполья сотни посланий в течение месяцев, но только несколько из них будут касаться дня «D». Остальные будут посылаться в качестве дезинформации. Канарис конкретизировал задачу: Мейер должен перехватывать все сигналы, чтобы не пропустить самый главный.
   Мейер поначалу отнесся к словам Канариса скептически. Ему казалось безумным делом заниматься ловлей только одного послания. Кроме того, он знал по собственному опыту, что берлинские источники информации были недостоверны в девяноста случаях из ста. У него было много доказательств. Союзники снабжали всех немецких агентов от Стокгольма до Анкары «точными» данными о месте и времени высадки, но среди них не было хотя бы двух согласующихся.
   Но на этот раз, понял Мейер, Берлин был прав. В ночь на 1 июня, после месяцев прослушивания, была получена первая часть послания союзников, как предупреждал Канарис. Оно не было похоже на сотни других закодированных фраз, которые сотрудники Мейера прослушивали в течение предыдущих месяцев. Ежедневно по Би-би-си после выпуска новостей передавали шифрованные сообщения на французском, голландском, датском и норвежском языках, предназначенные для подполья. Большинство этих посланий были непонятны Мейеру. Его даже раздражало, что он не может расшифровать такие фразы: «Троянская война не состоится», «У Джона длинные усы», «Сабина подцепила свинку и желтуху». Но сообщение, которое последовало за девятичасовыми новостями вечером 1 июня, было тем, которое Мейер понял очень хорошо.
   Рихлинг внезапно хлопнул ладонями по наушникам, потом сорвал их и бросился из бункера к Мейеру. Он ворвался к командиру и произнес: «Поступила первая часть послания».
   Вместе они вернулись в радиобункер, где Мейер прослушал запись. Все так и было; это было послание, о котором предупреждал Канарис: первая строка песни «Chanson d'Automne» («Осенняя песня») на слова французского поэта XIX века Поля Верлена. В соответствии с информацией, полученной от Канариса, эта строка Верлена должна быть передана «в первый или пятнадцатый день месяца… и является первой частью послания, предупреждающего об англо-американском вторжении».
   Другой частью послания должна быть вторая строка стихотворения Верлена, «Blessent mon coeur d'une langueur monotone».[5] Когда эта строка прозвучит, то (как говорил Канарис) «вторжение начнется в течение сорока восьми часов… Отсчет времени нужно вести начиная с ноля часов следующего за передачей дня».
   Сразу после прослушивания записи первой строки из Верлена Мейер проинформировал начальника штаба 15-й армии, генерал-майора Рудольфа Хоффмана.
   – Первое послание получено, – сказал он Хоффману. – Сейчас что-то должно произойти.
   – Вы уверены? – спросил Хоффман.
   – Мы записали его, – ответил Мейер. Хоффман немедленно объявил тревогу в 15-й армии.
   Мейер тем временем сообщил по телетайпу в OKW, затем протелефонировал в штаб Рундштедта («OB-West») и в штаб Роммеля (группа армий «В»).
   В OKW послание получил генерал-полковник Альфред Йодль, шеф оперативного управления. Материал остался на столе у Йодля, он не объявил тревогу. Он предположил, что это сделал Рундштедт; Рундштедт же решил, что приказ издали в штабе Роммеля.[6]
   На всем обороняемом побережье только одна армия была приведена в повышенную готовность – 15-я. 7-я армия, удерживающая побережье Нормандии, ничего не знала о послании, и тревогу в ней не объявили.
   Вечером 2 и 3 июня первая часть сообщения транслировалась снова. Это обеспокоило Мейера. В соответствии с его информацией послание должны были передать только один раз. Ему оставалось предположить, что повторение было сделано для большей надежности получения информации адресатом (Сопротивлением).
   Через час после повторного послания, переданного вечером 3 июня, проскочило сообщение телеграфного агентства о высадке союзников во Франции. Если предупреждение Канариса было точным, то сообщение агентства должно быть ошибочным. После минутной паники Мейер решил, что доверять следует Канарису. В тот момент он чувствовал себя усталым, но почти счастливым. Приближался вечер, и тишина вдоль всей линии фронта свидетельствовала о том, что он прав.
   Теперь оставалось ждать получения второй половины послания, которое могло поступить в любой момент. На Мейере лежала страшная ответственность. Отражение вторжения союзных войск, жизнь сотен тысяч его соотечественников, само существование его родины зависели теперь от скорости, с которой он и его служба воспримут второе послание и оповестят фронт. Мейер и его подчиненные должны быть готовы как никогда раньше.
   Пока Мейер находился в ожидании, в 125 милях от него командующий группой армий «В» собирался отбыть в Германию.

Глава 6

   Фельдмаршал Роммель намазал медом тонкий кусок хлеба с маслом. За завтраком сидели блистательный начальник штаба генерал-майор Ганс Шпейдель и несколько штабных офицеров. Формальностей не было. Шел непринужденный разговор. Завтрак был похож на семейный, когда во главе стола сидит старший. Каждый из офицеров был отобран Роммелем лично, и они были ему многим обязаны. Каждый из них ставил перед Роммелем вопросы, решение которых Роммель мог найти на аудиенции у Гитлера. Роммель говорил мало. Он просто слушал. Роммель посмотрел на свои часы.
   – Господа, – сказал он неожиданно для всех, – мне пора.
   Водитель Роммеля Даниэль стоял рядом с «хорьхом», машиной фельдмаршала, у главного входа. Роммель, кроме Ланга, взял с собой в поездку полковника Темпельхофа. Машина полковника должна была ехать сзади. Роммель пожал руки всем штабным офицерам, сказал несколько слов начальнику штаба и занял свое обычное место рядом с шофером. Ланг и полковник Темпельхоф устроились на заднем сиденье.
   – Можно ехать, Даниэль, – сказал Роммель.
   Машина медленно сделала круг по двору замка, проехала ворота, миновала два ряда подстриженных лип и у деревни свернула налево, на главное парижское шоссе.
   В Англии было восемь часов утра (часовая разница возникала в результате перехода Британии на летнее время). Главнокомандующий силами союзников Дуайт Эйзенхауэр крепко спал после бессонной ночи в своем трейлере, стоявшем в лесу. Прошло уже несколько часов с того времени, как по телефону, с помощью связного и по радио из его штаба было отправлено зашифрованное сообщение. В то время, когда Роммель встал, Эйзенхауэр принял судьбоносное решение: отложить на двадцать четыре часа высадку войск в связи с неблагоприятной погодой. Если погодные условия будут нормальными, днем «D» должно стать 6 июня, вторник.

Глава 7

   С того момента, как они покинули Плимут прошлой ночью, конвой, двигаясь со скоростью меньше 4 миль в час, преодолел уже более 80 миль.
   В любую минуту Хоффман ожидал атаки подводной лодки, или авиации, или того и другого вместе. Кроме того, он ждал встречи с минными полями по мере того, как они все дальше входили в воды, контролируемые противником. Всего в 40 милях впереди лежала Франция.
   Он был молодой командир. Менее чем за три года он вырос от лейтенанта до капитана корабля. Он был необычайно горд тем, что ведет этот великолепный конвой. Но, глядя в бинокль, он понимал, что они являются прекрасной мишенью для противника, как застывшая на воде утка для охотника.
   Впереди шли минные тральщики, 6 небольших катеров, которые двигались уступом и тралили море, каждый справа от себя, с помощью специальных длинных тросов, которые при контакте с миной взрывали ее. За тральщиками следовали силуэты эсминцев охранения. А за ними, насколько хватало взгляда, растянулся конвой: длинный караван из неуклюжих десантных судов с тысячами солдат, танков, пушек, автомобилей и боеприпасов. На каждом из перегруженных судов на корме был прикреплен противовоздушный аэростат. Защитные аэростаты под ветром отклоняли суда в одну сторону, и создавалось впечатление, что весь конвой был загружен пьяными докерами.
   Это было то, что мог видеть Хоффман. Когда он прикинул расстояние от одного судна до другого и умножил его на число судов, получилось, что конец этого фантастического морского парада должен был находиться еще в Англии, в порту Плимут.
   И это был только один конвой. Хоффман знал, что десятки таких конвоев уже находятся на одном уровне с ним или должны покинуть Англию в течение дня.
   Этой ночью все они должны сойтись в заливе Сены. К утру этот гигантский флот, состоящий из 5 тысяч кораблей, должен был обеспечить высадку десанта на берегах Нормандии.
   Хоффман с нетерпением ждал этого момента. Конвой, который вел он, вышел раньше, потому что у него был самый длинный маршрут. Его конвой переправлял 4-ю дивизию США, которой предстояло высадиться на продуваемые ветрами песчаные пляжи восточной части Шербурского полуострова, имевшие кодовое название «Юта». В 12 милях от «Юты» на юго-восток, напротив деревень Вьервилль и Кольвилль, на изогнутой в виде полумесяца береговой линии находился плацдарм под кодовым названием «Омаха», где предстояло десантироваться 1-й и 29-й дивизиям.
   Капитан «Корри» надеялся увидеть в проливе другие конвои, но в поле его зрения ничего не было видно. Он не беспокоился. Где-то недалеко от него в сторону Нормандии должны были идти другие конвои, перевозящие войска к двум плацдармам. Хоффман не знал, что из-за плохих погодных условий Эйзенхауэр прошлой ночью отправил не все конвои.
   Внезапно на мостике зажужжал телефон. Один из офицеров подошел к нему, но Хоффман, который был ближе, снял трубку первым.
   – Мостик, – сказал он, – капитан слушает. Минуту он слушал молча, затем сказал:
   – Вы абсолютно уверены? Приказ был повторен?
   Хоффман еще слушал некоторое время, потом положил трубку. Это было невероятно: пришел приказ повернуть конвой обратно в Англию; причин указано не было. Что могло произойти? Неужели высадка откладывается?
   Хоффман посмотрел в бинокль на идущие впереди тральщики; они курса не изменили. Не изменили курса и эсминцы, идущие за его кораблем. Получили ли они приказ? Прежде чем предпринять что-то, Хоффман решил сам прочитать приказ. У него не должно быть сомнений. Он быстро спустился в радиорубку на нижнюю палубу.
   Радист 3-го класса Бенни Глиссон не ошибся. Он показал капитану радиожурнал и сказал:
   – Я дважды все проверил, чтобы не произошло ошибки.
   Хоффман быстро вернулся на мостик.
   Теперь его задачей, как и задачей других эсминцев, было как можно скорее развернуть конвой. Поскольку Хоффман был во главе, он был обязан позаботиться сначала о флотилии тральщиков, идущих в нескольких милях перед ним. Он не мог связаться с ними по рации, потому что переговоры были запрещены. Хоффман отдал команду:
   – Машины, полный вперед! Подойти к тральщикам. Сигнальщик, к прожектору!
   Пока «Корри» шел полным ходом вперед, Хоффман смотрел назад на другие эсминцы, которые, маневрируя, начали разворачивать конвой. Переговариваясь с помощью световых сигналов, они делали невероятно ответственную работу. Хоффман понимал, что они находятся в опасной близости от Франции – всего каких-то 38 миль. Не засекли ли их уже? Будет невероятно, если им удастся уйти незамеченными.
   Внизу в своей рубке Бенни Глиссон каждые пятнадцать минут пытался поймать зашифрованное послание о том, что высадка отложена. Для него это была бы самая плохая новость, потому что она подтвердила бы его худшие подозрения: немцам стало известно о высадке. День «D» перенесен, потому что немцы вычислили его? Бенни не мог видеть всей картины подготовки конвоев, которые загружались во всех бухтах, портах и заливах, начиная от Ленд-Энда до Портсмута, и которые смогли отправиться в путь незаметно для разведывательных самолетов люфтваффе. Если поворот конвоя был связан с другой причиной, это означало, что у немцев будет больше времени, чтобы обнаружить армаду союзников.
   Двадцатитрехлетний радист переключил радиоприемник на волну Парижа, на которой вещала немецкая пропагандистская радиостанция. Он хотел послушать сексуальный голос Аксис Салли. «Берлинская ведьма», как ее уничижительно прозвали, исполняла популярные мелодии.
   У Бенни не было времени послушать ее раньше, потому что нужно было записать шифровку со сводкой погоды. Когда он закончил перепечатывать сводку, зазвучала первая песня программы Салли. Бенни сразу узнал начало популярной в дни войны песни «Прими мой вызов». Но песня была на новые слова. По мере того как Бенни слушал, подтверждались его самые плохие подозрения.
   Этим утром около восьми часов он, как и тысячи моряков и солдат, которые морально готовили себя к вторжению в Нормандию 5 июня, должны были слушать леденящие душу слова:
Будь смелым и иди сюда,
Рискни приблизиться поближе,
Тебя оставит похвальба,
Эффект дешевый навсегда
Оставь, а голову склони пониже.

Будь смелым и отправься в путь
И захвати мои владенья,
Вся ваша пропаганда – муть,
Коль смел ты, отправляйся в путь,
Приму тебя без сожаленья.

Глава 8

   В длинном зале, оклеенном золотистыми обоями, находилась «сцена», на которой разворачивались важные события. На одной из стен висела гигантская карта Английского канала. Каждые несколько минут две вольнонаемные девушки с помощью стремянки передвигали на карте условные знаки, показывающие положение каждого из возвращающихся конвоев. Офицеры из различных служб союзных войск, разбившись на группы, молча наблюдали за изменением обстановки. Внешне они выглядели спокойными, но их напряжение трудно было скрыть. Дело было не только в том, что конвои должны были совершить маневр перед самым носом у противника и вернуться в Англию по минным проходам, но и в том, что должен был появиться другой враг – шторм. Для тихоходных десантных судов, перегруженных личным составом и техникой, шторм мог стать катастрофой. В данный момент скорость ветра на канале достигала 30 миль в час при высоте волны в 5 футов, а прогноз предсказывал ухудшение погоды.
   Шли минуты, и карта показывала, что приказ о возвращении выполняется. Линии из знаков на карте шли в направлении Ирландского моря, разделялись перед островом Уайт и направлялись в порты и гавани юго-восточного побережья Англии. Для некоторых конвоев этот путь мог занять целый день.
   Положение каждого конвоя и даже каждого корабля можно было определить взглянув на карту. Но две единицы – подводные лодки-малютки – на карте показаны не были. Казалось, они исчезли.

   Перископ поднялся из воды в одной миле от французского побережья. В переполненной рубке на глубине 30 футов лейтенант Джордж Онор сдвинул на затылок фуражку и сказал: «Так, джентльмены, давайте взглянем на море».
   Джордж припал к резиновому наглазнику, повернул перископ и, когда капли воды стекли с объектива, увидел панораму еще не проснувшегося курортного городка Уистрем, находящегося на берегу дельты реки Орн. Картина была такой близкой, что Онор видел дымки растапливаемых каминов, а на дальнем плане взлетающий из аэропорта Карпике вблизи Кана самолет. Увидел он и своих противников. Немецкие солдаты неторопливо работали, совершенствуя оборонительные сооружения на простирающихся в обе стороны бесконечных песчаных пляжей.
   Для двадцатишестилетнего лейтенанта королевского флота это был незабываемый момент. Оторвавшись от перископа, он сказал лейтенанту Лайонелу Лайну, находившемуся на лодке в качестве навигационного эксперта: «Взгляни, мы почти у цели».
   Вторжение началось. Первый корабль и первый человек сил союзников был у берегов Нормандии. Прямо перед «Х-23» находился британско-канадский сектор. Лейтенант Онор и его команда ощущали значимость этого дня. 4 июня, но четырьмя годами раньше, в 200 милях от этого места 338 тысяч британцев были эвакуированы из порта Дюнкерк.
   На «Х-23» для пяти специально отобранных англичан это был особый момент. Они были британским авангардом, которому предстояло открыть путь во Францию для тысяч своих соотечественников, которые должны были последовать за ними.
   Пять человек, теснящихся в многоцелевой кабине, были одеты в резиновые водолазные костюмы. Они были снабжены тщательно изготовленными фальшивыми документами, которые давали им возможность пройти самый строгий контроль на берегу. У каждого были удостоверение личности с фотографией, продовольственный аттестат и другие бумаги. Документы были сделаны на случай, если лодка утонет или экипаж должен будет ее покинуть. Тогда подводники будут пытаться, добравшись до берега, войти в контакт с французским Сопротивлением.
   Миссия «Х-23» была самой рискованной. За двадцать минут до часа «Н» ей, как и ее «сестре» – «Х-20», находившейся в 20 милях от нее, предстояло всплыть на поверхность и выполнять роль маяков, обозначая зону высадки британско-канадского десанта: три участка берега, имевшие кодовые названия «Шпага», «Юнона» и «Золото».
   Лодки должны были действовать по тщательно разработанному плану. После всплытия нужно было включить автоматические радиомаяки, которые посылали сигналы под водой для приема подводными принимающими устройствами. Флот, переправляющий британские и канадские войска, должен был ориентироваться на эти радиомаяки.

   На каждой лодке имелась телескопическая мачта высотой 18 футов, на которой был установлен небольшой, но мощный световой маяк, способный распространять свет на расстояние более пяти миль. Если свет был зеленым, это означало, что лодка находится на правильной позиции, если нет – свет должен быть красным.
   Вдобавок ко всему план предусматривал наличие на каждой субмарине надувной резиновой лодки, также снабженной световым сигналом. Лодка должна была встать на якорь недалеко от подлодки ближе к берегу. Такая навигационная система должна была позволить десантным судам определить места высадки с большой точностью.
   Ничто не было упущено. Даже то, что маленькая подлодка могла быть протаранена десантным судном. Во избежание этого над подлодкой следовало поднять большой желтый флаг. То, что флаг может стать отличной мишенью для немцев, Онора не пугало. Он намеревался поднять еще и белый, военно-морской. Онор и его команда были готовы к обстрелу артиллерии, но они не должны были подвергать себя опасности затонуть, будучи протараненными.
   Все снаряжение было упаковано и находилось внутри «Х-23». Два «лишних» члена экипажа – навигационные эксперты – также находились на борту подлодки, экипаж которой по штатному расписанию составлял три человека. В кабине невозможно было ни сесть, ни встать. Кабина имела высоту 5 футов и 8 дюймов, ширину – 5 футов и длину около 8 футов. В кабине было жарко и душно. Атмосфера постоянно ухудшалась, и ничего нельзя было сделать до того, как они смогут всплыть, но это могло произойти не раньше наступления темноты.
   Даже днем на прибрежном мелководье была опасность встретиться с патрульным самолетом или катером, пока они находились на перископной глубине.
   Глядя в перископ, лейтенант Лайн отметил несколько ориентиров: уистремский маяк, городскую церковь и шпили двух церквей в лежащих в нескольких милях деревнях Лангрюн и Сент-Обен-сюр-Мер. Онор оказался прав. Они были почти у цели, до которой оставалось менее одной мили.
   Онор испытал облегчение от того, что они вышли почти на цель. Они преодолели очень опасный путь. Они прошли 90 миль от Портсмута почти за два дня, и большую часть времени шли сквозь минные поля. Теперь осталось дойти до цели и лечь на дно. Операция «Гамбит» начиналась успешно. Про себя Онор думал, что выбрал бы другое кодовое название. Хотя молодой капитан не был суеверным, но его шокировало, когда он узнал, что слово «гамбит» означает жертву пешки в начале партии.
   Онор еще раз взглянул в перископ на работающих на берегу солдат и подумал, что завтра в это время там будет сущий ад. «Перископ вниз», – скомандовал Онор. Находясь под водой и не имея радиосвязи с базой, Онор и его команда не знали, что вторжение отложено.

Глава 9

   К одиннадцати утра на Канале задул сильный ветер, а на побережье Британии отделенные от всего мира войска вторжения мечтали о том, чтобы оно скорее началось. Их мир теперь ограничивался местами концентрации: кораблями и аэродромами. Они были отделены и от знакомой им Англии и неизвестной Нормандии. Изоляция войск от остального мира вызывалась соображениями безопасности. В остальном мире текла обычная жизнь. Люди делали рутинную работу и не знали, что сотни тысяч солдат, летчиков и моряков ждут приказа, который должен стать началом конца Второй мировой войны.

   В городе Летерхед, в графстве Сюррей, худощавый пятидесятичетырехлетний учитель физики выгуливал свою собаку. Леонард Сидней Дэйв был человеком тихим и за пределами узкого круга людей был мало кому известен. Но одинокий Дэйв развлекал такое количество публики, которое не снилось кинозвезде. Он и другой школьный учитель, Мелвил Джонс, заставляли миллионы людей решать ежедневные кроссворды, которые они составляли для утреннего выпуска лондонской «Дейли телеграф».
   Вот уже более двадцати лет Дэйв являлся главным кроссвордистом «Телеграф», и его непростые вопросы раздражали и развлекали миллионы людей. Некоторые любители кроссвордов уверяли, что кроссворды в «Тайме» потруднее, но поклонники Дэйва отвечали на это, что он никогда не повторяет вопросов. Этим Дэйв особенно гордился.
   Дэйв был бы очень удивлен тем, что он со 2 мая является объектом пристального внимания Скотленд-Ярда, а именно отдела контрразведки МИ-5. Уже больше месяца его вопросы в кроссвордах вселяли ужас в сотрудников различных служб Верховного командования союзных войск.
   В это утро отдел МИ-5 решил с ним побеседовать. Когда он вернулся домой, то застал у себя двух мужчин. Дэйв, как и многие, знал о существовании МИ-5, но что им от него нужно?
   – Мистер Дэйв, – сказал один из его нежданных посетителей, – в течение прошлого месяца в кроссвордах «Телеграф» появилось много слов, которые были кодовыми названиями операций войск союзников; можете нам объяснить, что заставило вас их использовать или, иначе говоря, откуда вы их взяли?
   Дэйв еще не успел дать ответ, а человек из МИ-5 вытащил из кармана газету и сказал:
   Дэйв понятия не имел, о какой операции идет речь, поэтому он даже не был смущен или обижен заданными вопросами. Это было обычное слово, которое можно встретить в любом учебнике истории.
   – Но откуда мне знать, – сказал Дэйв, – какое слово может быть использовано как кодовое, а какое нет?
   Двое сотрудников контрразведки вынуждены были с этим согласиться. Но почему тогда все кодовые слова появились в течение одного месяца? Один за другим они начали перечислять вопросы из кроссворда. Например, в газете от 2 мая был вопрос: «Один из Соединенных Штатов». Ответ был «Юта». Ответ на вопрос «Краснокожий на берегах Миссури» был «Омаха».
   В кроссворде за 30 мая 11-м по горизонтали был вопрос: «Это растение является питомником». Ответ был «Шелковица» – кодовое название двух искусственных гаваней, которые должны были быть сооружены на некотором расстоянии от побережья. Ответ на вопрос 15 по горизонтали в кроссворде, опубликованном 1 июня: «Он и Британия владеют одним и тем же», был «Нептун», что являлось кодовым названием действий на море при вторжении.
   Дэйв не мог объяснить использование этих слов. Он мог только сказать, что указанные слова могли появиться и полгода назад, а случившееся можно назвать «фантастическим совпадением».

   Происходили и другие странные вещи. Три месяца назад в Чикаго, на центральной почте, прямо на сортировочном столе, неожиданно открылся небрежно запечатанный конверт, из которого выпали подозрительные документы. По крайней мере десяток сортировщиков увидели страницы, содержащие материалы, касающиеся операции «Оверлорд».
   Сотрудники службы безопасности скоро заполнили все помещения здания. Сортировщикам было велено забыть о том, что они видели. Адрес, указанный на конверте, привел к одной девушке. Она не могла объяснить, почему ей были отправлены такие документы, но узнала почерк. Документы были отправлены назад в Лондон, в штаб американской группировки войск. Причиной происшествия была ошибка сержанта, который ошибочно написал на конверте адрес своей сестры в Чикаго.

   Упомянутый инцидент можно было рассматривать как незначительный, но в штабе союзных войск узнали, что германской разведке абвер стал известен кодовый смысл слова «Оверлорд». Один из агентов по имени Дьело, более известный в абвере как Сисеро, в январе передал в Берлин соответствующую информацию. В Берлине Сисеро поверили: он работал в Турции в британском посольстве.
   Но Сисеро не смог раскрыть главный секрет плана «Оверлорд» – время и место реализации дня «D». Секрет тщательно скрывался вплоть до конца апреля. В него были посвящены только несколько сотен офицеров. Но потом, несмотря на предупреждение об активизации германской агентуры на Британских островах, два старших офицера по неосторожности разгласили информацию. Одним из них оказался американский генерал, который за коктейлем в одном из лондонских отелей сказал своим военным коллегам, что вторжение произойдет не позднее 15 июня. В другой раз (где-то в Англии) полковник, командир батальона, в кругу гражданских лиц высказался еще более определенно. Он сказал, что его ребята проводят тренировки для того, чтобы захватить плацдарм, расположенный в Нормандии. Оба офицера были понижены в звании и сняты со своих должностей.[10]
   Но сейчас в воскресенье 4 июня Верховное командование получило еще один страшный удар, связанный с утечкой информации, который не шел ни в какое сравнение с утечками предыдущими. Ночью телетайпистка агентства NYK решила самостоятельно потренироваться на телетайпе, чтобы увеличить скорость печатания. По ошибке перфорированная лента с результатами ее упражнений была запущена перед обычным утренним коммюнике из СССР. Ошибка была исправлена через тридцать секунд, но было уже поздно: в США прочли информацию:
   «СРОЧНО ДАННЫМ АГЕНТСТВА NYK ЭКСТРЕННОЙ СВЯЗИ ЭЙЗЕНХАУЭРА СООБЩАЕТ ВЫСАДКЕ ВО ФРАНЦИИ».
   Опровергать сообщение было уже поздно. Вся гигантская машина была приведена в действие. Теперь, по мере того как погода с каждым часом ухудшалась, невиданная в истории армада морских кораблей ждала решения генерала Эйзенхауэра. Подтвердит ли он 6 июня как дату начала операции или из-за погоды на Канале, самой плохой за последние двадцать лет, снова решит отложить день «D».

Глава 10

   В двух милях от Саутвик-Хаус, в котором располагался штаб военно-морских сил, в мокром от непрекращающегося дождя лесу стоял тяжелый, весом более трех тонн, командирский трейлер. В скромно обставленном помещении генерал Эйзенхауэр должен был принять самое важное в жизни решение. В Саутвик-Хаус условия обитания были несравненно лучше, но американец чувствовал, что должен находиться как можно ближе к причалам и портам, в которых происходит погрузка его дивизий. Несколькими днями раньше он приказал оборудовать временный полевой штаб, состоящий из нескольких палаток и трейлеров, которые называл «цирковыми фургонами».
   Его прицепной дом состоял из трех маленьких помещений, служивших спальней, гостиной и кабинетом. Кроме того, в конструкцию фургона были вписаны весельная лодка, миниатюрная телефонная станция, биотуалет и с одного конца закрытая стеклом смотровая площадка. Генерал редко использовал гостиную и кабинет. Совещания он предпочитал проводить в одной из соседних палаток. Жилой вид имела только его спальня. Рядом с койкой на столике лежала стопка вестернов, а на стене висели фотографии его жены Меми и сына Джона – двадцатиоднолетнего кадета Вест-Пойнта.
   Из своего трейлера Эйзенхауэр командовал почти трехмиллионной армией союзников. Более половины составляли американцы – около 1 миллиона 700 тысяч солдат, моряков, летчиков и береговой охраны. Около миллиона в союзной армии было британцев и канадцев. Кроме того, были части, укомплектованные французами, норвежцами, поляками, чехами и голландцами. Никогда раньше американец не имел в своем подчинении столько войск разных национальностей. Никогда на нем не лежала такая страшная ответственность.
   Трудно было себе представить, что этот выходец со Среднего Запада, загорелый, с обаятельной улыбкой, совершивший головокружительный взлет и обладающий неограниченной властью, является Верховным главнокомандующим. Другие знаменитые командиры верхнего эшелона были легко узнаваемы, потому что носили все положенные знаки отличия. Эйзенхауэр же был к ним равнодушен и, кроме четырех генеральских звезд, ленточки на нагрудном кармане и эмблемы SHAEF (Верховное командование экспедиционных сил союзников), никаких отличительных знаков не носил. Даже в его трейлере мало что напоминало о его должности и положении: не было ни флагов, ни карт, ни наград, ни фотографий, надписанных знаменитыми посетителями, которые часто его посещали. Но зато в спальне рядом с койкой стояли три телефона. Красный – для засекреченной связи с Вашингтоном, зеленый – для прямой связи с Уинстоном Черчиллем в его резиденции на Даунинг-стрит, 10 и черный – для связи с начальником штаба генерал-майором Вальтером Беделом Смитом и другими службами Верховного командования.
   По черному телефону Эйзенхауэр получил уже немало тревожных известий, по нему же передали срочную информацию агентства о высадке в Нормандии. Получив информацию, он ничего не ответил. Его военно-морской адъютант, капитан Гарри Батчер, потом вспоминал, что его начальник только поблагодарил звонившего. А что еще можно было сделать?
   Четыре месяца назад в приказе, изданном комитетом начальников штабов в Вашингтоне и адресованном Эйзенхауэру, было сказано: «Вам надлежит вторгнуться на Европейский континент и совместно с вооруженными силами других государств провести операции, имеющие целью захват центра Германии и уничтожение ее вооруженных сил…»
   Так в одном предложении были сформулированы цели и задачи. Но союзным силам в целом предстояло провести не просто операцию. Эйзенхауэр формулировал это как великий поход – поход, целью которого было раз и навсегда покончить с чудовищной тиранией, ввергнувшей мир в кровавую бойню и поработившей более 300 миллионов человек. (В действительности в то время никто не мог даже представить масштабов варварства нацистов; никто не знал о миллионах, исчезнувших в газовых камерах и крематориях Генриха Гиммлера; о миллионах людей, вывезенных с родины на принудительные работы, значительная часть которых не вернулась домой; о миллионах, замученных до смерти; о заложниках; об умерших от голода.) Предстояла великая военная кампания, в результате которой нужно было не только победить в войне, но и уничтожить нацизм как явление, а вместе с ним покончить с эрой первобытной дикости и жестокости.
   Но для этого было необходимо, чтобы вторжение имело успех; в случае провала операции разгром Германии если бы и состоялся, то через много лет.
   Для подготовки вторжения такого масштаба необходимо было тщательное планирование, которое продолжалось более года. Еще задолго до того, как Эйзенхауэр был назначен на свою должность, небольшая группа английских и американских офицеров под руководством британского генерал-лейтенанта Фредерика Моргана разрабатывала основы предстоящей операции. Они имели несколько отправных точек, несколько исторических прецедентов, но перед ними стояло бесконечное количество вопросов. Где нужно проводить высадку и когда? Сколько дивизий необходимо задействовать в операции? Если необходимо иметь X дивизий, то будут ли они обучены и подготовлены к дню Y? Сколько нужно иметь транспортов, чтобы доставить их на континент? Какова должна быть огневая поддержка с моря и сколько нужно кораблей охранения? Откуда должны выходить корабли, нужно ли использовать силы, находящиеся на Тихоокеанском и Средиземноморском театрах военных действий? Сколько необходимо аэродромов, чтобы обеспечить вылет тысяч самолетов, необходимых для атаки с воздуха? Сколько времени потребуется для создания необходимых запасов вооружения, боеприпасов, транспорта и каково должно быть их количество, чтобы обеспечить не только первую успешную атаку, но и дальнейшее развитие наступления?
   Это были только некоторые вопросы, на которые предстояло ответить разработчикам операции. Были еще тысячи других. В конечном счете их работа, увеличиваясь в объеме и видоизменяясь, привела к возникновению плана «Оверлорд», который осуществлялся под началом Эйзенхауэра. Он предполагал использование людских и материальных ресурсов в количествах, ранее никогда не привлекавшихся для проведения одной операции.
   Подготовка была невероятной по масштабам. Еще до того, как план принял окончательную форму, в Англию начали стекаться войска и техника. Скоро в маленьких английских городках и деревнях стало столько американцев, что местные жители сбивались со счета. Все пабы, отели, кинотеатры, танцевальные залы и рестораны были переполнены военными из всех союзных стран.
   Повсюду, как грибы, вырастали аэродромы. Для массированного воздушного нападения были построены в дополнение к существующим еще 163 военно-воздушные базы. Сооружение новых аэродромов было остановлено, когда расстояние между восьмым и девятым соединениями военно-воздушных сил оказалось таким малым, что среди экипажей возникла шутка: могут ли они взлетать и садиться, не задевая друг друга крыльями? Все порты были забиты кораблями. Начинала формироваться гигантская армада из кораблей сопровождения – почти 900 единиц от линкоров до патрульных катеров. К весне конвои доставили более двух миллионов тонн различных грузов, их было так много, что пришлось проложить дополнительно 170 миль железнодорожных путей.
   К маю Англия напоминала огромный арсенал. В лесах были скрыты горы боеприпасов. В полях и на открытых участках земли рядами стояли танки; тягачи, джипы, бронетранспортеры, грузовики и медицинские машины – общим числом более 50 тысяч. По краям полей располагались зенитные орудия и гаубицы. Было собрано огромное количество различных материалов и конструкций – от разборных казарм до полевых аэродромов, а также землеройная техника – от бульдозеров до экскаваторов. В центре таких открытых «складов» располагались крытые помещения, где хранилось продовольствие, одежда и медицинское оборудование – от таблеток против морской болезни до 124 тысяч госпитальных коек. Но больше всего впечатляли долины, в которых рядами стояли новые паровозы (около тысячи единиц) и почти 20 тысяч вагонов и цистерн, которые должны были заменить разрушенный после вторжения парк французской железной дороги.
   В ожидании скорого применения стояла новая военная техника: плавающие танки, танки, оснащенные огромными барабанами с бревнами, предназначенные для преодоления противотанковых рвов; танки с цепными минными тралами, плавающие многозарядные ракетные установки. Вероятно, самыми невероятными изделиями были две искусственные гавани, которые предстояло установить на нормандском побережье. Это было инженерное чудо. Они были едва ли не основным секретом всей операции «Оверлорд». С их помощью предполагалось обеспечивать постоянный приток живой силы и техники в течение первых критических недель боев до захвата портов. Гавани носили название «Шелковица» и начинались с наружных стальных волнорезов. За ними шел ряд из 145 гигантских бетонных конструкций разной величины, которые устанавливались на дно и образовывали второй внутренний ряд защиты от волн. Самое крупное бетонное сооружение было похоже на положенный на бок пятиэтажный дом, в котором располагались зенитные установки. Внутри этих гаваней могли разгружаться транспорты типа «либерти», чей груз затем баржами доставлялся к побережью. Более мелкие суда должны были разгружаться на металлических пирсах, откуда груз по понтонам должен был доставляться на берег. Для более надежной защиты от волнения моря перед «Шелковицами» предполагалось установить дополнительный ряд бетонных заграждений. Каждую из искусственных гаваней по размерам можно было сравнить с таким портом, как Дувр.
   В течение всего мая личный состав и снаряжение перемещались в районы портов и мест погрузки. Самой главной проблемой был масштаб этого движения, но с помощью военной полиции и руководства британской железной дороги все было перевезено в заданные сроки.
   Все железнодорожные узлы были забиты составами. Автомобильные колонны можно было встретить на всех дорогах. Дома в городках и деревнях были покрыты пылью от колес и гусениц. Тишину весенних ночей нарушал рев двигателей и лязг танковых гусениц. Повсюду был слышен американский говор; казалось, что солдаты задают один и тот же вопрос: «Далеко ли еще до этого чертова места?»

   В течение одной ночи в местах погрузки вырастали городки из разборных казарм и палаток. Солдаты спали на койках, уставленных в три и четыре яруса. Душ и туалеты находились на значительном удалении, и перед ними выстраивались длинные очереди. В столовые очереди достигали четверти мили. Американцев было так много, что в обеспечении питания было задействовано около 54 тысяч человек, 4500 из которых были недавно обученные повара. В течение последней недели мая войска и снаряжение начали грузить на транспорты и десантные суда. Их время пришло.
   Почти в течение всего 4 июня Эйзенхауэр находился один в своем трейлере. Он и его штаб сделали все, чтобы высадка прошла успешно и с наименьшими потерями. Но теперь, после многих месяцев политической и военной подготовки, успех операции «Оверлорд» зависел от стихии. Над ней Эйзенхауэр не был властен. Он мог только ждать, когда погода улучшится. Но в любом случае он должен был мгновенно отдать приказ о начале операции или отложить ее. Успех операции зависел от его решения. И никто не мог принять это решение вместо него. Вся ответственность лежала только на нем.
   Перед Эйзенхауэром стояла трудная дилемма. Еще 17 мая он решил, что днем «D» должен быть один из дней июня: 5-е, 6-е или 7-е. Метеорологические исследования показали, что два благоприятных для высадки погодных явления должны быть использованы именно в эти дни: поздняя луна и сразу после рассвета малая вода.
   Лунный свет был необходим парашютистам и десанту на планерах; из 101-й и 82-й американских, а также 6-й британской воздушно-десантных дивизий во время их приземления. Но условием их внезапной атаки было темное небо во время их переброски. Поэтому поздний восход луны был обязательным условием.
   Войскам, которые должны были десантироваться с моря, был необходим отлив, чтобы видеть прибрежные заграждения, возведенные Роммелем. От прилива зависело время, необходимое для десантирования. Требования к метеоусловиям становились еще более жесткими, если учесть, что для обеспечения высадки последующих волн десанта в тот же день уровень воды также должен быть низким.
   Действия Эйзенхауэра были скованы этими двумя критическими факторами: низкой водой и наличием луны. Уровень моря сокращал число дней месяца, пригодных для десантирования, до шести, но три из них были безлунными.
   Но это было не все. Генерал должен был принимать во внимание много других обстоятельств. Всем службам необходим был длинный световой день и хорошая видимость для определения места высадки, точного определения целей кораблями и авиацией, для исключения возможного столкновения, которое было весьма вероятно, когда в заливе Сены будут маневрировать 5 тысяч плавающих средств. Далее необходимо, чтобы море было спокойным. Кроме того, что шторм мог повредить суда, он мог вызвать морскую болезнь и сделать войска небоеспособными еще до того, как они высадятся на берег. В-третьих, необходимо, чтобы со стороны моря дул слабый ветер, который должен унести туман и выявить цели на берегу. И наконец, нужно было, чтобы в течение трех дней после дня «D» стояла тихая погода, позволяющая выполнить необходимые работы и закрепиться на берегу.
   Никто из Верховного командования не верил, что в день высадки условия будут благоприятными, и меньше всех Эйзенхауэр. Он постоянно общался со своей метеослужбой, чтобы понять и оценить факторы, которые дали бы ему возможность принять правильное решение. Но согласно прогнозам его метеоролога шансы на то, что в Нормандии в любой из определенных ранее дней будет приемлемая погода, равнялись одному к десяти. Но в это ненастное воскресенье, когда Эйзенхауэр в одиночестве сидел в своем трейлере, вероятность прихода подходящей погоды была практически нулевой.
   Из трех возможных дней июня он выбрал пятый с тем расчетом, чтобы была возможность перенести высадку на 6 июня. Если бы он назначил вторжение на 6-е число, то в случае отправки конвоев и необходимости затем их вернуть, неизбежная дозаправка могла сделать невозможной высадку 7 июня. Тогда возникало два варианта. Можно было отложить день «D» до 19 июня, когда должна быть малая вода, но тогда воздушный десант должен будет действовать в темноте – 19 июня не будет луны. Альтернативой было отложить высадку до июля, но ожидание было бы таким длительным, что, по словам Эйзенхауэра, «об этом даже страшно подумать».
   Мысль о том, что вторжение нужно отложить, представлялась такой страшной, что даже самые осторожные генералы из окружения Эйзенхауэра предпочитали начать операцию 8 или 9 июня. Они не могли представить, как более 200 тысяч человек, которым уже известно об операции, могут неделями находиться на кораблях и аэродромах в изоляции без риска утечки информации о месте и времени вторжения. Даже если секрет не будет разглашен своими, самолеты-разведчики противника наверняка зафиксируют гигантское скопление флота или план станет известен германским агентам. Для всех перспектива переноса даты начала операции казалась ужасной. Но Эйзенхауэр был единственным человеком, который должен был принять решение.
   Верховный главнокомандующий подошел к двери трейлера и сквозь раскачивающиеся на ветру верхушки деревьев взглянул на затянутое тучами небо. Иногда он выходил на воздух и, прогуливаясь по дорожке рядом с трейлером, непрерывно курил – высокая, слегка сутулая фигура, руки в карманах.

   Во время таких прогулок он обычно никого не замечал, но сегодня ему встретился один из корреспондентов, аккредитованных при его штабе, – Мерилл Ред Мюллер из Эн-би-си.
   – Пойдем пройдемся, Ред, – сказал неожиданно Эйзенхауэр и, не дожидаясь ответа, продолжал двигаться своим энергичным шагом. Ред нагнал его, когда он почти скрылся в лесу.
   Это была странная прогулка. Эйзенхауэр едва ли вымолвил слово. «Он был полностью занят своими мыслями, с головой ушел в свои проблемы. Было похоже, что он забыл, что я рядом», – вспоминал Мюллер. Мюллер хотел задать Верховному много вопросов, но не задал их. Он почувствовал, что это будет неуместно.
   Когда они вернулись в расположение лагеря, Эйзенхауэр простился с корреспондентом и стал подниматься по легкой алюминиевой лестнице к двери трейлера. В этот момент Мюллеру показалось, что «он так согнулся под грузом проблем, как будто каждая из четырех звезд на каждом погоне весила тонну».
   Около половины девятого вечера в библиотеке в Саутвик-Хаус собрались командующие войсками и начальники штабов. Это была просторная комната, в которой стояло несколько стульев, два дивана и покрытый зеленым сукном стол. Вдоль трех стен стояли книжные полки из темного дуба. Книг было немного, отчего помещение казалось почти пустым. На окнах висели двойные шторы для светомаскировки, но в этот вечер шторы не заглушали шум дождя и ветра.
   Разбившись на группы, штабные офицеры негромко разговаривали. Начальник штаба Эйзенхауэра генерал-майор Вальтер Бедел Смит беседовал с курившим трубку заместителем Эйзенхауэра главным маршалом авиации Теддером. Рядом сидели командующий морскими силами союзников адмирал Рамсей и командующий военно-воздушными силами главный маршал авиации Лей-Меллори. Только один из собравшихся, как вспоминал Смит, был одет не по форме – ироничный Монтгомери, который должен был командовать высадкой в день «D». На нем был простой свитер с глухим воротом. Собрались генералы, которые должны были довести до своих войск приказ Эйзенхауэра. Сейчас двадцать высших офицеров ждали прибытия Верховного главнокомандующего и начала совещания, которое должно было начаться в девять тридцать, когда должна поступить последняя метеосводка.
   Ровно в девять тридцать в дверь вошел Эйзенхауэр. На нем была полевая форма темно-зеленого цвета. Когда он поздоровался, на его лице мелькнула хорошо знакомая всем широкая улыбка, которая исчезла, как только он открыл совещание. Не было необходимости кого-либо вводить в курс дела. Все прекрасно понимали серьезность момента и важность решения, которое предстояло принять.
   В комнату вошли три метеоролога, возглавляемые полковником королевских воздушных сил Стаггом.
   Когда Стагг начал доклад, воцарилась мертвая тишина. Он коротко обрисовал погоду за предыдущие двадцать четыре часа, а затем тихим голосом произнес:
   – Джентльмены, ситуация резко и неожиданно изменилась…
   Все взоры устремились на Стагга, надеясь, что он сообщит им что-то ободряющее.
   – Новый погодный фронт движется в направлении Ла-Манша и в течение ближайших нескольких часов очистит небо в районе предполагаемой высадки десанта. Такая погода продержится весь следующий день, вплоть до утра 6 июня, после чего атмосферные условия станут непригодными для десантирования. В течение указанного периода заметно ослабнет ветер, и небо будет достаточно чистым, чтобы проводить бомбометание ночью 5 июня и утром 6-го. К полудню небо будет покрыто толстым слоем облаков. Из доклада Эйзенхауэр понял, что будет улучшение погоды, но улучшение, которое продлится чуть больше двадцати четырех часов.
   После окончания доклада метеорологов засыпали вопросами. Уверены ли они в точности своих предсказаний? Не могло ли быть ошибки? Сверили ли они свои данные с другими источниками? Есть ли вероятность того, что погода снова начнет улучшаться после 6 июня?
   На некоторые вопросы метеорологи не могли дать ответ. Они все проверили и перепроверили, и оптимистичны настолько, насколько причудлива сама погода. Они ответили на вопросы, на которые могли дать ответ, а затем ушли.
   В течение следующих пятнадцати минут Эйзенхауэр и его генералы совещались. Принятие решения зависело от адмирала Рамсея. На плацдармах «Юта» и «Омаха» предстояло высаживаться американцам под командованием контр-адмирала Корка, которому нужно было отдать приказ выйти в море не позднее чем через полчаса, если операция «Оверлорд» должна начаться во вторник.
   Рамсея волновал вопрос дозаправки. Если силы Корка двинутся позднее, то в случае вынужденного возврата флота у него не будет времени повторно достичь побережья в среду 7 июня.
   Эйзенхауэр предложил высказаться каждому из присутствующих. Генерал Смит полагал, что высаживаться нужно 6-го: это игра, но ее нужно принимать. Теддер и Лей-Меллори опасались, что предсказанная погода недостаточно хороша для работы авиации. Это значит, что десант не получит надлежащей поддержки с воздуха и операция выглядит рискованной. Монтгомери высказал решение, которое принял накануне, когда
   5 июня как день «D» был отложен.
   – Я предлагаю – вперед, – сказал он.

   Теперь все зависело от Эйзенхауэра. Настал момент, когда только он мог принять окончательное решение. В затянувшемся молчании он взвешивал все возможные варианты. Генерала Смита поразил вид Верховного главнокомандующего. Он сидел уставясь в стол, сжав перед собой кулаки. Шли минуты. Кто-то говорил потом, что прошло две минуты, кто-то – пять. Наконец Эйзенхауэр поднял голову. Лицо его было напряжено. Он медленно произнес:
   – Я уверен, мы должны отдать приказ… Он мне не нравится, но что делать… Я не вижу другого выхода.
   Эйзенхауэр встал. Он выглядел уставшим, но напряжение на его лице спало. Шестью часами позже, во время ознакомления со сводкой погоды он еще раз подтвердит свое решение – 6 июня будет днем «D».
   Эйзенхауэр и другие участники совещания покинули помещение. Нужно было скорее приводить в действие гигантскую машину. В тишине библиотеки застыли облака табачного дыма, полированный пол отражал мерцающее пламя камина, часы, стоящие на камине, показывали 9.45.

Глава 11

   Было около десяти вечера, когда рядовой Артур Шульц, по прозвищу Голландец, из 82-й воздушно-десантной дивизии решил выйти из игры. Играли в кости, и он никогда столько не выигрывал. Играть начали, когда объявили, что до высадки осталось не более двадцати четырех часов. Игра началась у палатки, затем играли под крылом самолета, а когда вошли в раж, то перешли в ангар, который еще до них был превращен в гигантскую казарму. И здесь игра не стояла на месте, а путешествовала по коридорам, образованным рядами двухъярусных коек. Голландец был игрок выдающийся и выигрывал постоянно.
   Сколько он выиграл, он и сам не знал. Но пачка из рваных долларов, английских фунтов и оккупационных франков тянула не меньше чем на 2500 долларов. Это было больше, чем он когда-нибудь видел за двадцать один год своей жизни.
   Физически и морально он уже был подготовлен к прыжку. На аэродроме были организованы службы всех конфессий, и Голландец, как и подобает католику, исповедался и причастился. Теперь он точно знал, что делать с выигрышем. Он мысленно прикинул расклад. Он оставит тысячу долларов в строевой части, чтобы забрать их, когда вернется в Англию. Еще тысячу долларов он отправит матери в Сан-Франциско, чтобы она половину сохранила, а половину потратила. Оставшуюся часть Голландец предполагал прогулять в Париже, когда они туда доберутся.
   Молодой парашютист чувствовал себя прекрасно. Он обо всем позаботился. Но что-то не давало ему покоя. В это утро ему пришло письмо от матери. Когда он разорвал конверт, из него выпали четки прямо к его ногам. Он быстро поднял их и, чтобы не смогли поиздеваться ехидные товарищи, кинул их в мешок для мусора.
   Теперь воспоминание о четках вдруг поставило вопрос, который он сам себе никогда не задал бы. Что он делал, играя в такое время? Он посмотрел на пачку купюр, зажатых в руке, – денег было больше, чем он мог бы заработать за год. Он понял, что, если присвоит деньги, его наверняка убьют. Рядовой Шульц решил не рисковать.
   – Дайте мне еще сыграть, – сказал он. Он посмотрел на часы и подумал, сколько времени у него отнимет проиграть 2500 долларов.

   Странное поведение в этот вечер было свойственно не только Шульцу. Все от рядового до генерала не желали испытывать судьбу. Неподалеку, в Ньюбери, в штабе 101-й воздушно-десантной дивизии ее командир, генерал-майор Максвелл Тейлор вел непринужденную беседу со старшими офицерами. В комнате было шесть человек. Один из них, бригадный генерал Дон Пратт, заместитель командира дивизии, сидел на кровати. Пока они разговаривали, появился еще один офицер. Он снял фуражку и бросил ее на кровать. Генерал Пратт вскочил и, сбросив фуражку на пол, закричал:
   – Это плохая примета, черт возьми!
   Все рассмеялись, но генерал на кровать больше не садился. Ему предстояло вести в бой 101-ю дивизию в Нормандии.
   Ночи становились короче, а силы вторжения, дислоцированные по всей Англии, продолжали находиться в ожидании. После месяцев тренировок они были готовы вступить в бой; любая задержка вызывала в войсках ненужную нервозность. Прошло уже около восемнадцати часов с тех пор, как войска были погружены в транспортные средства, и каждый час ожидания понижал их боевой дух и дисциплину. Они еще не знали, что до дня «D» осталось около двадцати шести часов; было еще рано сообщать личному составу время начала операции. В эту ненастную воскресную ночь люди находились в ожидании, страхе и одиночестве в предчувствии того, что скоро должно было произойти.
   Они делали то, что любой делал бы в их положении: вспоминали свои семьи, жен, детей, возлюбленных; говорили о предстоящих боях; гадали, как выглядят пляжи, на которых им суждено высадиться и сражаться. Никто из них не мог точно сказать, когда наступит день «D», каждый готовился к нему как мог.
   Ночью в Ирландском море штормило. На борту американского эсминца «Херндон» лейтенант Бартоу Фарр пытался сосредоточиться на игре в бридж. Это было непросто. Вокруг многое напоминало о том, что это не обычный мирный вечер. По стенам были развешаны большие аэрофотографии позиций немецких батарей на нормандском побережье. Эти батареи были целями для его эсминца. Бартоу Фарр спрашивал себя, не будет ли «Херндон» мишенью для немецких пушек.
   Фарр не без оснований, как ему казалось, полагал, что в день «D» останется жив. На этот счет заключали пари. В порту Белфаста команда эсминца «Корри», копия его корабля, билась об заклад, что корабль Фарра обратно не вернется; а его команда издевалась над «Корри», распуская слухи, что «Корри» не выпустят из порта по причине низкого морального духа команды. Лейтенант Фарр был уверен, что «Херндон» благополучно вернется на базу, а с ним и он. Сейчас он был почти счастлив, написав длинное письмо своему сыну, который еще не родился. Ему и в голову не приходило, что его Нью-Йорке может родить девочку. (В ноябре она родила мальчика.)

   Неподалеку от Нью-Хейвена капрал Реджинальд Дэйл из 3-й британской дивизии, сидя на койке, вспоминал свою жену Хильду. Они поженились в 1940 году, но детей у них не было. Во время последней поездки домой Хильда сказала ему, что беременна. Дэйл был вне себя. Он чувствовал, что высадка на континент приближается и ему обязательно придется принять участие в ней. «Что за дьявольские времена», – пробормотал он. Но теперь он даже не мог позвонить ей. Дэйл опять лег на койку и попытался заснуть.
   Не у всех были такие крепкие нервы, чтобы безмятежно спать, но к таким людям относился старший сержант Стэнли Холлиз из 5-й британской дивизии, который был давно обучен спать где придется. Сейчас он спокойно спал в месте погрузки дивизии. Предстоящая атака его не особенно волновала. Он хорошо представлял себе, что от нее можно ждать. Ему пришлось пережить эвакуацию из Дюнкерка, участвовать в составе 8-й армии в боях в Северной Африке и высаживаться на пляжах Сицилии. Он с нетерпением ожидал начала операции. Ему хотелось поскорей попасть во Францию и убить как можно больше немцев.
   У Холлиза были свои причины ненавидеть немцев. Во время событий в Дюнкерке ему довелось быть свидетелем жуткой сцены. Он отстал тогда от своих и, не зная дороги, оказался в незнакомой части города в глухом переулке. Здесь только что прошли немцы. В конце тупика он увидел не меньше сотни мертвых, еще не остывших тел. Это были мирные французы: мужчины, женщины, дети. Стена позади трупов была изрешечена отверстиями от пуль, повсюду валялись гильзы. С того момента Стэн Холлиз сделался непревзойденным охотником за врагами. На его счету их было уже более девяноста. К исходу дня «D» он сделает сто вторую зарубку на прикладе своей винтовки.
   Были и другие, которым не терпелось очутиться во Франции. Среди них были командир французского 171-го десантного отряда и его подчиненные. За исключением нескольких парней, с которыми они успели подружиться в Англии, им не с кем было прощаться – их родные находились во Франции.
   В своем лагере, расположенном в устье реки Хэмбл, они проверяли оружие и снова изучали на макете место своего десантирования «Шпагу» и цели в городе Уистрем. Один из десантников, граф Гай де Монло, который очень гордился своим званием сержанта, в эту ночь был приятно удивлен, когда узнал об изменениях в плане. Его отделению теперь предстояло захватить здание одного из курортных казино, которое, по данным разведки, было хорошо укрепленным командным пунктом. Граф сказал, что с удовольствием сделает это, потому что когда-то просадил в этом казино кучу денег.

   В 150 милях от французов, недалеко от Плимута, в расположении американской 4-й пехотной дивизии, сержант Харри Браун, вернувшись из наряда, обнаружил письмо. То, что он увидел, вскрыв конверт, ему уже приходилось видеть в кино. В конверте была реклама фирмы «Адлер», которая предлагала приобрести специальную мужскую обувь на высоком каблуке. Сержант обиделся. Дело было в том, что в его отделении подобрались солдаты один другого меньше, за что их прозвали малыши Брауна. Браун же был самым высоким, хотя его рост не превышал пяти футов и пяти с половиной дюймов.
   Пока Браун гадал, кто прислал рекламу фирмы «Адлер», один из пехотинцев, капрал Джон Гвидоски, подошел к нему и вежливо протянул деньги. Он решил вернуть долг.
   – Не бери дурного в голову, – сказал он. – Я просто не хотел, чтобы ты искал меня, чтобы получить деньги, когда мы окажемся на том берегу.
   На транспорте «Новый Амстердам», который стоял на якоре недалеко от Уэймота, младший лейтенант Джордж Керчнер из 2-го диверсионного батальона занимался своей ежедневной рутинной работой. Он подвергал цензуре письма своих подчиненных. Сегодня это была особенно тяжелая работа. Каждый, кто писал письмо, сочинил длинное послание. Перед 2-м и 5-м батальонами была поставлена одна из самых трудных задач: взобраться на почти отвесный берег высотой 100 футов и уничтожить батарею из шести тяжелых орудий. Орудия были такими мощными, что могли простреливать все пространство между плацдармами «Юта» и «Омаха». На выполнение задачи батальонам отводилось всего тридцать минут.
   Большие потери были неизбежны (некоторые считали, что не менее 60 процентов), не говоря уже о том, что, если батальоны не доберутся до цели вовремя, германская батарея будет подвергнута бомбардировке с моря и воздуха. Никто из личного состава батальонов не думал, что их рейд будет легкой прогулкой, кроме сержанта Ларри Джонсона, командира отделения в подразделении Керчнера.
   Младший лейтенант был изумлен, когда прочитал письмо Ларри Джонсона. Ни одно письмо не могло быть отправлено до начала операции, но это письмо просто невозможно было отправить по обычным каналам. Керчнер послал за Джонсоном и, когда сержант прибыл, сказал ему:
   – Ларри, лучше отправь свое письмо сам, когда будешь во Франции.
   Письмо было написано француженке с предложением встретиться в июне. Жила она в Париже.
   После того как сержант ушел, младший лейтенант подумал, что, если есть такие оптимисты, как Джонсон, нельзя исключить даже самое невозможное.
   Практически каждый из тех, кто томился в ожидании начала операции, писал кому-нибудь письмо. Обычно писали долго, это давало пишущим эмоциональную разрядку. Как правило, писали о том, о чем в другой ситуации писать бы не стали.
   Капитан Джон Дуллиган из 1-й пехотной дивизии, которому предстояло высадиться на плацдарме «Омаха», писал своей жене: «Я люблю этих людей. Они сейчас спят на верхних и нижних палубах, курят, играют в карты, меряются силой, отпускают грубоватые шутки. Они собираются группами и говорят о женщинах, родных местах и приключениях… Они хорошие солдаты, самые хорошие солдаты на свете… Перед десантированием в Северной Африке я волновался и даже боялся, а во время высадки в Сицилии я был так занят, что бояться просто не было времени… Сейчас нам предстоит высадиться на французское побережье, а дальше только Бог знает, что потом. Я хочу, чтобы ты знала, что я всем сердцем тебя люблю… Молю Господа, чтобы спас нас».
   Тем, кто находился на борту кораблей, на аэродромах или в местах сосредоточения, еще повезло. Они были ограничены в передвижении, страдали от тесноты, но жили в сухих и теплых помещениях. Те же, кто находился на борту плоскодонных десантных лодок, стоявших на якоре почти в каждой бухте, страдали невероятно. Суда были переполнены, люди на них страдали от морской болезни. Для них операция началась задолго до высадки на берег. Потом все говорили, что помнят только три запаха: рвоты, туалета и солярки.
   Условия менялись от корабля к кораблю. Сигнальщик 3-го класса Джордж Хакетт с десантного судна «LCT-777» вспоминал, что никогда раньше не видел, чтобы волна прокатывалась с носа до кормы. Десантное судно «LCT-6», по воспоминаниям подполковника Клеренса Хапфера, было перегружено так, что, по его мнению, могло утонуть. Волны перехлестывали через борт и постоянно заливали трюм. Находившиеся на борту люди вынуждены были питаться холодной пищей, – те, кто был в состоянии есть.
   Сержант Кейт Брайен из 5-й британской инженерной бригады находился на борту «LST-97». По его словам, судно было так переполнено, что люди должны были постоянно перешагивать через лежащих. Те, кому повезло и досталась койка, едва могли удержаться в ней, чтобы не сорваться вниз. Сержант Моррис Мэги из 3-й канадской дивизии рассказывал, что судно постоянно подбрасывало вверх и бросало вниз так сильно, что его буквально вывернуло наизнанку.
   Но больше всего досталось тем, кто в составе конвоя был отозван назад. Весь день они в шторм пересекали Ла-Манш. И теперь корабли, полные воды, с обессилевшими экипажем и десантом, устало становились на якорь. К одиннадцати вечера все корабли вернулись назад.

   На мостике «Корри», который стоял в море недалеко от Плимута, капитан-лейтенант Хоффман смотрел на вереницу десантных судов разных размеров и очертаний. Было холодно. Дул сильный ветер, и Хоффман слышал удары волн в плоские носы десантных судов.
   Он сильно устал. Они возвратились в порт незадолго до того, как узнали причину переноса начала операции. Теперь они знали, что им снова предстоит выйти в море.
   На нижних палубах новости распространяются быстро. Радист Бенни Глиссон узнал ее перед тем, как заступить на вахту. Когда он вошел в кают-компанию, то застал там человек десять. На ужин была индейка с гарниром. Лица у всех были мрачные.
   – Ребята, – сказал он, – похоже на то, что вы едите последний ужин.
   Бенни был недалек от истины. Почти половина из тех, кого он видел сейчас, уйдут на дно вместе с «Корри» почти сразу после часа «Н» в день «D».
   Неподалеку на борту «LCI-408» моральный дух тоже был невысоким. Команда сторожевого корабля была уверена, что их поход учебный. Рядовой Уильям Филлипс из 29-й пехотной дивизии пытался развеселить команду.
   – Эта посудина никогда не будет принимать участия в боях. Мы так долго находимся в Англии, что нам дадут работу только после окончания войны. Нас попросят очистить меловые обрывы берега в окрестностях Дувра.
   В полночь сторожевые корабли и эсминцы снова начали выполнять гигантскую работу – выстраивать конвои. На этот раз их не будут поворачивать обратно.

   Недалеко от французского берега подлодка «Х-23» медленно всплыла на поверхность. В час ночи 5 июня лейтенант Джордж Онор быстро отдраил люк и вместе с другим членом экипажа установил антенну. Внизу лейтенант Джеймс Ходжес настроил радиоприемник на частоту 1850 килогерц и надел наушники. Ждать пришлось недолго. Он услышал свои позывные, а когда услышал сообщение, состоявшее из одного слова, не поверил своим ушам. Он крепче прижал наушники и еще раз услышал приказ. Ошибки не было. Он передал новость остальным. Никто не проронил ни слова. Они уныло посмотрели друг на друга. Впереди был еще один день, который им нужно было провести под водой.

Глава 12

   Уже четыре года жители Нормандии жили под немецкой оккупацией. Совместное существование не было одинаковым для всех нормандцев. В трех больших городах: Гавре, Шербуре (двух портах, ограничивающих провинцию с запада и востока) и лежащем между ними в 10 милях от берега Кане условия жизни были ужасными. В городах располагались штабы СС и гестапо. В них постоянно шла война: происходили ночные облавы, брали заложников, совершались налеты авиации союзников.
   За пределами городов, в особенности между Шербуром и Каном, простирались небольшие обрабатываемые поля, отгороженные от невозделанной земли рядами лесополос, состоящих из деревьев и мощных кустарников. Эти заросли служили естественными укрытиями для нападавших и оборонявшихся со времен римлян. На этой местности тут и там попадались фермы, крытые красной черепицей или соломой деревянные строения, реже деревни или маленькие городки, которые были похожи на миниатюрные цитадели: в центре квадратные церкви эпохи норманнов, а вокруг каменные дома, возраст которых исчислялся веками. Для большинства людей вне Франции их названия были незнакомы – Вьервилль, Кольвилль, Ла-Мадлен, Сен-Мер-Эглиз, Шеф-дю-Пон, Сен-Мари-дю-Мон, Ароманш, Люк. Здесь в малонаселенной провинции война была не такой, как в больших городах. Тысячи местного населения были угнаны на работы. Те, кто остался, должны были часть времени проводить на работах в строительных батальонах. Но свободолюбивые и независимые нормандцы делали только то, что было абсолютно необходимо. Они жили каждодневной жизнью, ненавидели немцев и с нетерпением ждали дня освобождения.
   Дом матери тридцатиоднолетнего адвоката Мишеля Ардле стоял на холме неподалеку от деревни Вьервилль. Деревня еще не проснулась. Мишель стоял у окна гостиной и смотрел в бинокль на едущего верхом немецкого солдата. Солдат ехал по направлению к морю. С каждой стороны к седлу были приторочены несколько луженых бидонов. Это была забавная картина – массивный лошадиный круп, болтающиеся бидоны и венчающая ансамбль солдатская каска, похожая на кастрюлю.

   Ардле наблюдал, как солдат проехал по деревне, миновав церковь с остроконечным шпилем, затем доехал до бетонной стены, которая отделяла дорогу от морского берега. Здесь он слез с лошади и взял с собой все бидоны, кроме одного. Внезапно из-за стены появились три или четыре солдата, которые быстро схватили бидоны и тут же исчезли. Верховой взял оставшийся бидон и, взобравшись на стену, двинулся по направлению к большой, окрашенной бежевой краской летней вилле. Вилла была окружена деревьями, которые обрамляли также и лужайку, граничащую с пляжем. У самой виллы немец опустился на колени и передал бидон в руки, которые, казалось, выросли прямо из-под строения.
   Подобная картина повторялась каждое утро. Немец никогда не опаздывал. Он всегда развозил утренний кофе в это время. С кофе начинался день для артиллерийских расчетов, спрятанных в блиндажах и бункерах на этом участке побережья. Эти мирные с виду пляжи, тянущиеся вдоль извивающейся береговой линии, на следующий день станут известны всему миру как пляжи «Омаха». Мишель взглянул на часы. Было шесть пятнадцать утра.
   Эту процедуру он наблюдал уже много раз. Она всегда забавляла его. Отчасти из-за вида солдата на лошади, отчасти потому, что все немецкие маскировки и секреты легко обнаруживались благодаря немецкой пунктуальности и обязательному утреннему кофе. Но это развлечение отдавало привкусом горечи. Как и все нормандцы, Мишель ненавидел немцев. Ненавидел давно. Особенно ненавидел сейчас.
   Уже в течение нескольких месяцев Мишель следил за немецкими строительными батальонами, которые постоянно рыли тоннели в прибрежных склонах. Он видел, как они строят на песке препятствия и устанавливают тысячи смертоносных мин. Но на этом они не остановились. Они со свойственной немцам методичностью снесли длинный ряд разноцветных летних вилл и коттеджей, протянувшихся вдоль моря. Их было около ста, но сегодня осталось только семь. Остальные были снесены не только для того, чтобы расчистить обзор артиллерийским батареям, но и потому, что немцам нужны были доски для оборудования блиндажей и бункеров. Один из этих семи домов, самый большой и каменный, в котором можно было жить круглый год, принадлежал Ардле. Несколько дней назад его официально известили, что его дом будет снесен. Немцы решили, что им будет необходим кирпич и камень.
   Ардле втайне надеялся, что, может быть, кто-то отменит это решение: немцы часто бывали непредсказуемы. Все прояснится в течение двадцати четырех часов, дом собирались снести завтра – во вторник 6 июня.

   В шесть тридцать Ардле включил приемник и поймал выпуск новостей Би-би-си. Это было запрещено, но, как и сотни тысяч других французов, он пренебрегал запретом. Это было своего рода протестом. Он убавил громкость. Как обычно, в конце новостей британский полковник Дуглас Ритч, который постоянно оглашал указания Верховного главнокомандующего экспедиционными силами союзников, зачитал важное послание.
   «Сегодня понедельник, 5 июня, – произнес он. – Верховный главнокомандующий предложил мне сказать следующее: данный радиоканал обеспечивает связь между Верховным главнокомандующим и вами, находящимися на оккупированных территориях… В свое время вам будут переданы инструкции особой важности, но сообщить заранее о времени их передачи не представляется возможным. В этой связи вам необходимо обеспечить постоянное прослушивание передач Би-би-си самим или по очереди с друзьями».
   Ардле решил, что «инструкции» будут касаться высадки союзников. Все знали, что приход союзных войск можно ждать со дня на день. Но Ардле полагал, что вторжение должно начаться в самом узком месте пролива, в районе Дюнкерка или Кале, где есть порты. Но только не в месте, где он находится.
   Семейства Дюбуа и Даво, живущие в Вьервилле, передачи Би-би-си не слышали. Они еще спали. Вчера был большой праздник, и они засиделись почти до утра. Праздновали по всей Нормандии, потому что 4 июня был День первого причастия. Это был повод собраться всем родственникам.
   Дети семейств Дюбуа и Даво, одетые в свои лучшие платья, первый раз причащались в маленькой церкви Вьервилля на глазах гордых родителей и родственников. Некоторым из родственников пришлось ждать больше месяца, чтобы получить от оккупационных властей необходимые для проезда документы. Их поездка была неприятной и опасной. Неприятной потому, что им надо было ехать в переполненных поездах, которые давно не ходили по расписанию, а опасность путешествия состояла в том, что все паровозы являлись мишенями для союзных бомбардировщиков.
   Но путешествие в Нормандию стоило риска и неудобств. Эта провинция была все еще богата по сравнению с Парижем и другими местами. Гости давно не видели на столах столько вкусной еды: свежее масло, сыр, яйца, мясо и, конечно, кальвадос – крепкий яблочный нормандский напиток. Кроме того, Нормандия была одним из самых безопасных и спокойных мест, потому что была достаточно удалена от Англии, чтобы на ее побережье начать операцию вторжения.
   Праздник в обоих семействах прошел великолепно. Но он еще не закончился. В этот вечер все должны были опять сесть за обильный стол, уставленный лучшими винами и коньяками. Это должен был быть прощальный ужин, так как наутро родственники должны были сесть в парижский поезд.
   Но их трехдневному пребыванию в Нормандии суждено было продлиться еще четыре месяца.
   

notes

Примечания

1

2

3

   В другой раз, когда они ездили в Париж, Гаус предложил посетить знаменитую выставку китайского фарфора. Согласие Роммеля удивило Гауса. Но Роммеля не интересовали произведения искусства. Он быстро прошел по экспозиции, повернулся к Гаусу и сказал: «Узнайте, могут ли они делать водонепроницаемые оболочки для морских мин».

4

5

6

7

   После окончания Второй мировой войны старшие офицеры из окружения Роммеля старались оправдать отсутствие фельдмаршала 4, 5 и большую часть 6 июня уважительными причинами. В статьях, книгах и интервью они настаивали на том, что Роммель уехал в Германию 5 июня. Это неправда. Они также говорили, что его вызвал Гитлер. Это тоже неправда. Единственным человеком из гитлеровского командования, который знал о том, что Роммель собирался встретиться с фюрером, был адъютант фюрера генерал-майор Рудольф Шмундт. Генерал Вальтер Варлимонт, впоследствии глава оперативной службы OKW, сказал мне, что ни Йодль, ни Кейтель, ни он сам даже не знали, что Роммель находился в Германии. И в день «D» Варлимонт думал, что Роммель находится у себя в штабе и руководит войсками Что касается даты, когда Роммель покинул Нормандию, это было 4 июня. Подтверждением служит по-немецки точная запись, сделанная в военном журнале группы армий «В».

8

9

10

   Несмотря на то что американский генерал учился вместе с Эйзенхауэром в Вест Пойнте, главнокомандующий вынужден был отправить его в Америку. После дня «D» его история стала достоянием гласности. Этот генерал вышел в отставку в звании полковника. Что касается британского полковника, то нет свидетельств, что о его «разговорчивости» было известно в штабе Эйзенхауэра. Дело было замято начальством полковника. Он продолжал службу и в дальнейшем даже стал членом британского парламента.

комментариев нет  

Отпишись
Ваш лимит — 2000 букв

Включите отображение картинок в браузере  →