Интеллектуальные развлечения. Интересные иллюзии, логические игры и загадки.

Добро пожаловать В МИР ЗАГАДОК, ОПТИЧЕСКИХ
ИЛЛЮЗИЙ И ИНТЕЛЛЕКТУАЛЬНЫХ РАЗВЛЕЧЕНИЙ
Стоит ли доверять всему, что вы видите? Можно ли увидеть то, что никто не видел? Правда ли, что неподвижные предметы могут двигаться? Почему взрослые и дети видят один и тот же предмет по разному? На этом сайте вы найдете ответы на эти и многие другие вопросы.

Log-in.ru© - мир необычных и интеллектуальных развлечений. Интересные оптические иллюзии, обманы зрения, логические флеш-игры.

Привет! Хочешь стать одним из нас? Определись…    
Если ты уже один из нас, то вход тут.

 

 

Амнезия?   Я новичок 
Это факт...

Интересно

Трое сыновей Фиделя Кастро (р. 1926) – Алексис, Александр и Алехандро – были названы в честь Александра Македонского.

Еще   [X]

 0 

Лиза готова на все (Манби Крис)

Лиза Джордан окончила драматическую школу и с надеждой смотрит в будущее. Она собирается стать известной актрисой и выйти замуж за художника Ричарда Адамса, с которым они уже давно живут вместе. Однако коварный Ричард бросает ее как раз накануне свадьбы лучшей подруги, где Лиза должна выступить в роли свидетельницы. Сперва девушке кажется, что мир рухнул, но Лиза не из тех, кто сдается. Она резко меняет свою жизнь и отправляется покорять Голливуд…

Год издания: 2014

Цена: 129 руб.



С книгой «Лиза готова на все» также читают:

Предпросмотр книги «Лиза готова на все»

Лиза готова на все

   Лиза Джордан окончила драматическую школу и с надеждой смотрит в будущее. Она собирается стать известной актрисой и выйти замуж за художника Ричарда Адамса, с которым они уже давно живут вместе. Однако коварный Ричард бросает ее как раз накануне свадьбы лучшей подруги, где Лиза должна выступить в роли свидетельницы. Сперва девушке кажется, что мир рухнул, но Лиза не из тех, кто сдается. Она резко меняет свою жизнь и отправляется покорять Голливуд…


Крис Манби Лиза готова на все

   Chris manby
   Running Away from Richard

   Издательство выражает благодарность литературному агентству Synopsis за содействие в приобретении прав

   © Chris Manby, 2001
   © Издание на русском языке, перевод на русский язык, оформление. ЗАО «Торгово-издательский дом «Амфора», 2014
* * *
   Посвящается Клер Эльсон

От автора

   Меня часто спрашивают: не скучно ли, не одиноко ли заниматься этим делом – писать книги? В ответ я могу сказать лишь, что едва ли найдется на прилавке магазина хоть одна книга, над которой человек, чье имя указано на обложке, работал бы в одиночку. Любое литературное произведение – это чаще всего плод совместных трудов множества людей. Мне же остается только поблагодарить их всех. Абсолютно всех, начиная с тех, чьи истории и рассказы стали для меня источником вдохновения, и заканчивая единой сплоченной командой издательства «Ходдер», чьи сотрудники провели этот текст по сложному пути – от скромной, достаточно неряшливо исполненной рукописи до изящного, я бы даже сказала, щеголеватого издания в мягкой обложке.

   Моей тете Гвенде и двоюродной сестре Клер Эльсон довелось в этом году столкнуться с большой бедой: у обеих был диагностирован рак. Мужество этих двух женщин вдохновило меня на создание образа Брэнди, а многие сюжетные повороты просто скопированы с истории лечения Клер. Я постаралась по возможности точно отобразить существующую в США систему диагностики и лечения рака груди. В этом мне оказали неоценимую помощь сотрудницы Фонда помощи больным раком груди имени Сьюзен Дж. Комен – Барби Кейси и Брэнди Джоунс. Я также очень благодарна за консультации Ники Брайан и ее коллегам из Королевского Фонда по изучению рака и борьбе с ним, а также Марсии Хоббс, жертве этого страшного заболевания, чья полная драматизма история послужила для меня источником вдохновения. Прошу прощения за любые возможные ошибки и неувязки в тексте. Очень надеюсь, что мне удалось хотя бы частично передать тот положительный настрой, тот оптимизм, который внушили мне Клер и Марсия.

   Если вам потребуется дополнительная информация по теме, связанной с раком груди, обратитесь к интернет-сайту Королевского Фонда по изучению рака и борьбе с ним, который находится по адресу:
   Почтовый адрес Фонда:
   Imperial Cancer Research Fund, PO Box 123, Lincoln’s Inn Fields, London,WC2A 3PX

   Теперь об «обычных подозреваемых»… Я не могу не вспомнить и не поблагодарить всегда и во всем поддерживавшую меня семью: маму, отца, Кейт и Ли. Большое спасибо также Марти Билу, позволившему мне на несколько месяцев превратить свою лос-анджелесскую квартиру в филиал английского посольства. Выражаю свою благодарность Крису Хоббсу и Грегу Сэшу за то, что они помогли мне проникнуть в закрытый для посторонних «Приют холостяка». Благодарю и ставшую жертвой моего дурного влияния Дженн Мэтерли – она была первой из тех доверчивых безумцев, которые сподобились дать мне свою машину: естественно, я с непривычки могла ездить только по неправильной стороне дороги, против движения! Спасибо Синтии Хардинг и Вики Аркофф за то, что они присвоили мне звание Почетной жительницы Калифорнии. Спасибо Фионе Уокер и Джессике Адамс за ту заботу обо мне, которую они проявляли все то время, что я провела, загорая на пляже… то есть, я хотела сказать – работая над романом. Премного признательна я и Никки Джонс – за бессчетное количество чашек чаю, поданных мне во время заключительного этапа работы над книгой. Спасибо также Тому, Барфи, Баз и Фергзу, поставившим в Шеффилде спектакль по моей книге (можете не сомневаться, в следующем романе я напишу про каждого из вас). Огромное спасибо Кейт Лайал Грант и всей веселой издательской компании за помощь и поддержку в работе, а в особенности – за шикарную презентацию моей книги и прием, организованный в честь ее выхода в свет. Выражаю огромную признательность своему агенту Анту Харвуду за терпение, проявленное во время истерик, которые я закатывала ему по телефону. Ну и конечно – Робу Йорку, ему пришлось выдерживать такие же истерики лично. Чего стоят только те две кошмарные истории – на Четвертой улице и в Международном аэропорту Лос-Анджелеса. Роб, в общем, в следующий раз не связывайся со мной и просто отправляйся на рыбалку, как и собирался.

Глава первая

   Потому что если девушка – брошенная невеста, то и свадьбы никакой нет. Но уж если она – подружка невесты, она ни за что не может позволить себе роскошь запереться в спальне и рыдать, а должна идти по дорожке к алтарю под звуки свадебного марша. Нет, не может. И она идет по этой треклятой дорожке к алтарю в платье, которое ее заставили нацепить по случаю торжества, и держит спину прямо, и глотает набегающие слезы, чтобы, не дай бог, тушь не потекла.
   Вот так-то. Быть подружкой невесты, когда вас только что бросил любимый, намного хуже, чем страдать от неожиданного разрыва перед собственной свадьбой. Это даже хуже, чем быть брошенной прямо у алтаря. Поверьте, уж мне ли не знать. Ведь именно так и случилось со мной.
* * *
   Меня зовут Лиз, Лиза Джордан. Я актриса. И всего лишь полтора года назад мне казалось, что я разгоняюсь по взлетно-посадочной полосе и взмываю в небо, к самому заоблачному счастью, о котором только можно мечтать. Я только-только закончила драматическую школу и, хотя агенты не толпились у моих дверей с предложениями от Спилберга или Королевского Шекспировского театра, с надеждой смотрела в будущее, уверенная, что все еще впереди. Моему блестящему исполнению роли Титании – царицы фей и эльфов в выпускном спектакле «Сон в летнюю ночь» – пели дифирамбы. А на прослушивании на роль взрослой дочери в знаменитой рекламе чипсов «Бисто» (помните ее?) я дошла до финального тура. И хотя как актриса я пока не заработала ни гроша, появление моего имени на афишах казалось лишь вопросом времени.
   А пока что (надо ведь и счета оплачивать) я подрабатывала секретаршей, уговаривая себя, что все те люди, с которыми мне приходится сталкиваться в раскаленных лондонских офисах, хоть и трудно с ними общаться, помогут мне потом более полно раскрыть характер героини голливудского фильма, где она из простой секретарши превращается в тайного агента.
   Светило солнце, шел август, самый прекрасный месяц в Лондоне. Я жила с Ричардом, художником-портретистом, в маленькой уютной квартирке на Тафнелл-парк и была счастлива.
   Не то чтобы моя жизнь вертелась, как цветная карусель, от вечеринки к вечеринке, но, садясь по утрам в автобус, я чувствовала покой и радость. Это было даже странно. Я стала улыбаться при виде мамочек с детскими колясками и уже не бормотала про себя, куда же это их черт несет в час пик. Мне все чаще приходила на ум мамина фраза о том, что рано или поздно придется осесть. «И это вовсе не конец, – повторяла она, – это самое что ни на есть начало».
   Я начинаю новую жизнь, думала я. Я верила, что это именно так. Что вовсе не обязательно, чтобы жизнь была чередой фейерверков и огненных страстей. Что не в этом счастье. Что стабильность дарит покой, а не порабощает. И если мы с Ричардом проводили вечер пятницы не в новомодном баре в Сохо, а перед телевизором, где смотрели старые комедии, мне уже не казалось, что я что-то упускаю. Я была счастлива, счастлива, как индейка, пережившая День благодарения. Индейка, которая не подозревает о том, что впереди Рождество.
   Но и Ричард, казалось, был счастлив. Дни он проводил в небольшой студии в Ист-Энде, работая над картинами. Их обещали выставить в ближайшее время в одной из самых модных галерей города. Он становился популярен, а я и не сомневалась, что рано или поздно так оно и будет, и не уставала ему об этом напоминать. В паре воскресных приложений к глянцевым журналам его отметили как художника, на работы которого стоит взглянуть. Больше ему не придется умолять людей позировать. Теперь красивые мужчины и женщины приходили сами и с удовольствием заказывали портреты и готовы были подождать, пока очередь дойдет до них.
   Все было хорошо. Мы были блестящей парой. Во всяком случае, так мне казалось.

   Трещины видишь, только когда оглядываешься назад.
   Уже после разрыва я вспомнила случай, который произошел девять месяцев назад. Мне на работу (я подрабатывала тогда секретарем в юридической фирме) позвонила Мэри и сказала:
   – Лиз, приготовься. У меня для тебя сюрприз!
   Я замерла в надежде, что лучшая подруга отхватила для меня пару модельных туфелек «Джимми Чу» нужного размера. Мэри – агент по работе с талантами, в числе ее клиентов известнейшие актеры, мечтающие стать поп-звездами, и поп-звезды, подумывающие о карьере актеров. В общем-то, именно Мэри и подобрала мне собственного агента, Бездарную Юнис, как я ее называю.
   До того как она стала агентом в мире шоу-бизнеса, Мэри была пиар-менеджером в мире моды. Ей до сих пор дарят шмотки те дизайнеры, которых она в свое время вывела в свет. Они надеются, что она в свою очередь наденет их эксклюзивные модели на одну из своих актрис на церемонии вручения «Оскара». Но клиентки Мэри редко получают эксклюзив, предназначенный им. Этим правом пользуюсь я (конечно, если вещь не подходит самой Мэри), и именно поэтому я всегда так радуюсь ее сюрпризам. Даже если она звонит в разгар рабочего дня. В тот день порадовать меня могла исключительно пара модных туфелек. Но новость Мэри оказалась совсем другой.
   – Ну?
   – Ты ни за что не догадаешься, – сказала она.
   – Что-то от «Кельвин Кляйн»? – с надеждой спросила я.
   – Нет. Кое-что получше, – обнадежила подруга.
   – Билеты на премьеру Ди Каприо?
   – Нет. Ничего подобного. Думай.
   – Билл тебя заразил?
   – Ну, Лиз, что за гадости, – фыркнула Мэри.
   – Тогда дай подсказку.
   – Грандиозный праздник! Грандиозные обновки!
   – У тебя билеты на модный показ?
   – Не-е-ет! О боже, придется сказать. У меня язык чешется, не могу утерпеть. Ты согласишься быть подружкой невесты?
   – Ага, ну ясно. Опять твои фокусы.
   – Вот и фигушки! – выпалила она. – Я серьезно.
   – Нет, Мэри, не может быть! – воскликнула я. – Быть этого не может!
   – Да, да! Может!!! Да! Да! Да! Ну ты представляешь? – радостно завизжала она в ответ.
   – Честно? Нет, – ответила я.
   – И тем не менее это так. Это чистая правда. Он сделал мне предложение в субботу утром. Я бы сказала тебе раньше, но надо было сначала сообщить маме. У меня возникло чувство, что что-то тут неладно, еще по дороге в Корнуэлл. Всю дорогу у него было такое лицо! Как будто надо что-то мне сказать, что-то важное, – он страшно нервничал. Я думала, он решил меня бросить, можешь представить? Когда мы подъезжали к Падстоу, меня прямо замутило. Я уже готова была броситься со скалы, когда это услышу. Я чуть из машины не вывалилась, когда он достал кольцо.
   – Вот это номер, – сказала я.
   – Да, Лиз, да. Это было замечательно. Блин, – вздохнула она, и я прямо-таки увидела, как Мэри откидывается на спинку кожаного офисного кресла. – Сказать по правде, это такое облегчение, что мне хочется плакать. Как вспомню все эти мысли, что мне скоро двадцать девять, а все вокруг так и кинулись рожать, словно это новый курс аэробики, на который я никогда не попаду. Билл и виду не подавал, что собирается что-то менять. Знаешь, на свадебном приеме у Эммы я буквально разрыдалась, потому что решила, что в моей жизни такого не будет никогда. А теперь будет. Я не могу выразить, как счастлива!
   – Похоже, ты и вправду счастлива.
   – Да. Так ты будешь моей подружкой на свадьбе, правда? Пожалуйста, Лиза! Пожалуйста! Обещаю, я не заставлю тебя наряжаться в идиотское платье. Ты даже сама можешь выбрать цвет. И модель. Хотя, конечно, темно-розовое очень хорошо подошло бы к моему букету, если ты не против.
   – Темно-розовое? – обреченно вздохнула я.
   – Вот и славненько. Можем начать искать в субботу, если ты не занята. О боже, я так рада! Ты же рада за меня, Лиз, а? – Мэри не дождалась моего ответа и продолжала: – Ничего, что все так вышло, ты в порядке?
   – В порядке? А почему я должна быть не в порядке? – спросила я.
   – Ну потому что… – Она замялась. Я слышала, как подруга постукивает карандашом по зубам. Она всегда делала так, когда нервничала, еще с колледжа. – Потому что мы одногодки. Ну, а ты и Ричард… Формально вы вместе дольше, чем мы с Биллом, если помнишь, а вы пока что не собираетесь…
   – Не собираемся? Не собираемся что?
   – Пожениться, – прошептала она. – Лиза, я не хочу, чтобы ты думала, что я бросаю тебя одну! Незамужнюю.
   – Мэри! – рассмеялась я. – Надеюсь, ты понимаешь, что за чушь несешь! Надо будет – и я заарканю его. Если будет надо. В отличие от тебя я не стремлюсь избавиться от девичьей фамилии до тридцати лет. А пока что должна тебе сказать, что буду рада стать подружкой невесты на твоей свадьбе.
   – Ура! – взвизгнула Мэри. – Никогда в жизни я не была так счастлива. Я попросила Билла, чтобы его младшая сестра, Тринни, несла мой букет.
   – Что? Тринни в локонах?
   – Да, она самая, – подтвердила Мэри, – прелестная девчушка.
   – Ты хочешь сказать, прелестная девчушка, которая на твоем дне рождения набила мне проволоки в туфли? Прелестная девчушка, которая орет, как ошизевший мартовский кот и кусается, как собачонка? Прелестная девчушка, которую нельзя подпускать к апельсиновой газировке с добавками, чтобы она случайно не убила других детей?
   – Да, и малышка с нетерпением ждет этого дня, – сказала Мэри, словно не слыша моих стенаний. – Ты за ней присмотришь.
   – Можно, я возьму с собой ремень?
   – Лиз, – вздохнула Мэри, – ты же любишь детей. Любишь, я знаю.
   – Не ем больше одного за раз, – подтвердила я.

   Мэри пришлось закруглить разговор, чтобы уделить внимание одной из своих клиенток – звезде мыльных опер (у той случилась истерика – она вдруг обнаружила, что ее героиня сначала целуется с Яном Билом, а потом погибает в автомобильной катастрофе). Но до этого мы успели договориться о встрече на выходных, чтобы пойти выбирать ей свадебное платье. Остаток дня я отработала в состоянии легкого шока.
   Хотя я знала Мэри вот уже десять лет и нам обеим было скорее ближе к тридцати, нежели слегка за двадцать, я просто не могла связать воедино понятия «Мэри» и «замужество». В тот день мне пришла в голову мысль, что, сколько бы мы ни общались с человеком, мы все равно видим его таким, каким увидели в первый раз. И никак иначе. Именно поэтому, если вы хотите продвинуться по службе, надо менять фирму, чтобы стряхнуть с себя имидж сотрудника низшего звена. Именно поэтому родители всю жизнь видят вас просто пускающим слюни ребенком, даже если вы рассказываете им, что только что порвали с любимым человеком или что вас избрали членом парламента. Вот почему в моем воображении Мэри – вечная страдалица в драной черной футболке, которую она носила не снимая все то время, что мы учились в колледже. Ну не вижу я ее сказочной феей в свадебном платье, хоть убейте! Думаете, она удивила меня? Еще как! Я удивилась бы меньше, если бы Эдди Иззард объявил, что он «залетел».

   В тот же вечер я рассказала Ричарду о предстоящей свадьбе.
   – Когда? – спросил он.
   Я назвала дату.
   – Боюсь, я буду занят, – сказал он, не отрываясь от газеты.
   – Откуда ты знаешь? – спросила я. – Ведь это же через девять месяцев.
   – Я пошутил.
   – Надеюсь.

   Суббота, утро. Первая остановка – магазин «Застенчивая невеста». Конечно, Мэри собиралась шить платье на заказ, но сперва решила ознакомиться с новейшими тенденциями моды в лучших магазинах.
   Прямо от входа и до манекенов со свадебными платьями простиралась алая ковровая дорожка, и мои запылившиеся сапоги выглядели на ней просто жалко. Я почувствовала себя Железным Дровосеком из «Волшебника страны Оз», помните, он еще не верил, что дороге когда-то придет конец.
   Мэри же, напротив, вела себя, как та чертова Элли. Она так рванула к платьям, словно ее целью было стать первой и единственной застенчивой невестой, которую обслужат сегодня в этом магазине.
   – Кто у нас тут невеста? – подлетела к нам продавщица. Как будто и так было не видно, что одна из нас нормальная, а по другой плачет дурдом.
   – Я, я, я! – закричала Мэри.
   Видимо, сеть свадебных магазинов «Застенчивая невеста» основала бывшая стюардесса, она же и научила сотрудниц краситься. Во всяком случае, наша продавщица выглядела именно как представительница этой профессии. Ее лицо лоснилось от темно-коричневого грима, и невольно возникала мысль, как ее вообще допускают до белых платьев. Но Мэри счастливо щебетала, а продавщица усадила ее в позолоченное кресло с розовой обивкой и протянула буклет с образцами.
   – Что именно вы бы хотели? – спросила она.
   – Думаю, торт со взбитыми сливками, только без малины, – брякнула я, не очень-то заботясь о вежливости.
   Мэри поджала губы и бросила на меня негодующий взгляд, а потом сама обратилась к продавщице:
   – Знаете, пусть это будет классическое платье. Не вычурное. Не эксцентричное.
   Между прочим, никто ее за язык не тянул. И не скажи она этого, у меня бы не так отвисла челюсть, когда я увидела, на каком платье Мэри остановила выбор. Мария-Антуанетта и та задумалась бы, не слишком ли это помпезно для грядущего бала. Юбка из тафты была такой необъятной, что Мэри застряла бы даже в самом широком проходе супермаркета «Сейфвей», не говоря уж о небольшой часовне, где ей предстояло венчаться. Представляю, что за платье Мэри выбрала бы, реши она не скромничать, а оторваться на полную катушку!
   – Мне нра-авится, – пропела она, поглаживая корсет с толстенной золотой вышивкой, толще, чем на гвардейском мундире. – А как же головной убор?
   – Я знаю, что сюда подойдет, – обрадовалась продавщица. И со счастливой улыбкой протянула Мэри жутковатый головной убор, очень похожий на рождественский подсвечник «Питер Блю» времен моего детства (помните, конечно?). Эти подсвечники делали каждый год перед праздниками, перевязывая золотой веревочкой две вешалки и украшая все это мишурой.
   – Какая прелесть! – ахнула Мэри.
   Я в отчаянии обернулась к продавщице, моля взглядом о поддержке, но та зачарованно смотрела на «Питера Блю», не в силах оторваться, словно ей представился единственный в жизни шанс взглянуть на посмертную маску Тутанхамона.
   – Ну и что это, по-твоему, такое? – спросила я Мэри. Мы дружили уже десять лет и, как правило, не обманывали друг друга, если одна из нас примеряла откровенную дрянь. Вот, например, месяц назад Мэри чуть не загнулась от смеха, когда я втиснула себя в узенькие кожаные брючки в «Топшопе». Конечно, я была не в восторге от ее реакции, но подумала, что в этом-то и заключается обязанность настоящей подруги – предостеречь от покупки дерьма. Так что сейчас это была, так сказать, услуга за услугу. Мэри, правда, так и не оторвала взгляда от короны.
   – Нравится? – спросила продавщица.
   Мэри вздохнула:
   – Великолепно.

   Великолепно? Держите меня семеро! В мою подругу вселилось какое-то существо – идиотское Нечто, которое возомнило себя идеальной невестой. И это – Мэри Бэгшот, также известная как Главный Циник. Пессимистка. Женщина с убийственным остроумием. Упакованная в «Версаче» и «Армани». Женщина, которая на расстоянии пушечного выстрела отличит поддельную сумочку «Прадо» от настоящей. Женщина, которой ничего не стоит красиво и с шармом обвести вокруг пальца любого телевизионного продюсера, вставив такой пункт в контракт своего актера, что, вчитавшись, продюсер хватался за голову, да было уже поздно. Но вот на ее пальце появляется кольцо, и она напрочь теряет чувство стиля.
   Мне ничего не оставалось, кроме как смотреть с ужасом на Мэри и продавщицу, которая помогала ей закрепить блестящую тиару на голове под нужным, «девственным» углом. Потом они улыбнулись друг другу и заворковали, точно безмозглые голуби.
   – Просто невероятно, – сказала Мэри и, театрально хлопнув в ладоши, замерла перед зеркалом, сложив руки бутончиком. Никогда не видела, чтобы она делала так. Никогда. Существо, вселившееся в нее, явно обожало банальные жесты, и вкус у него начисто отсутствовал.
   – Как я выгляжу? Вам нравится?
   Продавщица жизнерадостно закивала, не переставая улыбаться.
   – Конечно! Мне очень нравится! – отвечала она. – Мэри, это неповторимо!
   Да уж, неповторимо. Как держатель для туалетной бумаги.
   – Какая я хорошенькая! – пропела Мэри и закружилась по примерочной, подметая красный ковер пышными юбками. – Хорошенькая, пригоженькая, одна-единственная такая!
   – Ну, уже не одна, – сострила продавщица. – Муж-то в кармане. Главное дело сделано, Мэри!
   – Сделано, сделано, я выхожу замуж, – повторила Мэри, словно все еще не в силах поверить в это.
   Только я-то знала, что она давно в это поверила, я хорошо понимаю интонации ее голоса. Просто подруге хотелось, чтобы слова о предстоящей свадьбе звучали скромнее. Это делалось на благо мне: я должна была поверить, что она и сама в изумлении от происходящего. Она улыбнулась мне широкой улыбкой человека, испившего из тайного колодца счастья, к которому допускаются только избранные, – то есть женихи и невесты.
   – Однажды и ты окажешься на моем месте, – пообещала Мэри.
   – Кто сказал, что мне это надо? – хмыкнула я.
   – Нам всем это надо, – сказала продавщица с видом духовного наставника, читающего проповедь. – Каждая из нас мечтает об этом, и вдруг мечта сбывается!
   И вот тут я поняла, что значит быть единственной нормальной женщиной на встрече степфордских жен.

   Мэри неохотно переоделась. Честно говоря, она вела себя, как ребенок, которого уговаривают снять костюм феи и лечь спать. По дороге к метро она взяла меня под руку и принялась рассуждать о преимуществах атласного платья перед крепдешиновым. Я с ней не спорила.
   – Ты ничего не говоришь, тебе наплевать, – обиделась подруга.
   – Ничего подобного.
   – А я говорю, наплевать. Как только мы вошли в магазин, ты как в ракушку спряталась. Лиз, ты ведь не завидуешь?
   – Да что мне завидовать-то? – спросила я. – Можно подумать, у меня никого нет.
   – Есть, конечно, но…
   – Что «но»? – вздохнула я. – Мы с Ричардом не хотим жениться. Мы счастливы и так. А я все еще не пришла в себя от того, что ты устраиваешь весь этот карнавал.
   – Но почему? – спросила Мэри.
   – Потому что думала, что ты не веришь в брак. Пока мы учились в колледже, ты все повторяла: что толку жениться, если один портит жизнь другому, как это было с твоими родителями. Не ты ли обещала, что скорее потратишь десять тысяч на новую ванную, чем на платье-занавеску и свадебный пирог для родственников, которых и в лицо-то не помнишь, потому что годами избегаешь встреч с ними?
   – Я прямо так и говорила?
   – Да, так.
   – Ну что ж… Это было до того, как я встретила достойного человека. Знаешь, я думаю, выходить замуж – это как рожать. Ребенка не хочешь до тех пор, пока он не появился на свет. Ну а уж там забываешь и про варикоз, и про опущение влагалища, и про растяжки, и только ждешь крестин. Наверное, я язвила по поводу замужества, поскольку боялась, что мне никто не сделает предложения. Чтобы все думали, мне наплевать, не зовут замуж – и не надо.
   – Понятно. А теперь можно не скромничать.
   – Ты немножко завидуешь, да? – шепнула Мэри и легонько толкнула меня в бок.
   – Нет. Правда, Мэри, мне не нужны обручальное кольцо и платье, на котором больше рюш, чем на маминых венских шторах на кухне, чтобы поверить в то, что Ричард любит меня, – убежденно заявила я. – Мы счастливы и так.
   И я действительно в это верила. Что было настоящим подвигом для женщины, которая родилась в эпоху феминизма. Господи, моя мама в молодости сожгла собственный лифчик, защищая права женщин! (Правда, надо признать, это произошло под воздействием сырного фондю с водкой в 1973 году.) Но когда ты выросла на сказках, которые все как одна заканчивались встречей с прекрасным принцем и свадьбой, трудно поверить в то, что любовь разнообразна и финал может быть совсем иным.
   Мы с Ричардом были тонкими и сложными натурами. Он – художник, я – актриса. Мы могли позволить себе нетрадиционное поведение. Честно говоря, я тогда считала, что брак – это для слабаков, неуверенных друг в друге. Я столько раз видела, как через пять лет общения голубки уже ни о чем не могут поговорить, все темы исчерпаны. Им бы расстаться, но они боятся одиночества, боятся, что не найдут никого лучше человека, которого они в глубине души уже презирают. А за всем этим кроется еще один, главный страх – никогда больше ни с кем не переспать. И вот, вместо того чтобы пойти каждому своей дорогой, они решают пожениться. Это помогает на полгода (или сколько там нужно, чтобы по очереди пригласить на обед всех знакомых) – и им снова есть о чем поговорить.
   Нет, я не считала, что это единственный возможный исход. Какая-то часть меня верила в бессмертную любовь с прилагающимся к ней похрустывающим свидетельством о браке. Но нам с Ричардом необязательно было жениться только потому, что все так делают. То, что мы жили в гражданском браке, отнюдь не значило, что он любит меня меньше, чем Билл любит мою лучшую подругу Мэри. Ведь правда же?

Глава вторая

   Сейчас, оглядываясь назад, я вспоминаю, что тем летом, когда произошли все эти ужасные события, Ричард часто бывал раздражен. Я списывала это на то, что он много работает. Он уходил из дому около шести утра и возвращался поздно ночью, хмурый, испачканный краской. Я не раз шутила, что Ричард видит меня только в пижаме и, должно быть, думает, что я в ней живу. Кажется, я сама видела его только спросонок залезающим в постель после того, как отключалась, отчаявшись его дождаться, или вылезающим из постели следующим утром.
   Я была слепа.
   Я не видела, что это конец.
   Утро страшного дня было таким же, как всегда. Будильник Ричарда прозвонил в шесть часов. Я попыталась немного задержать его под одеялом. Он сказал, что не может, и сонно побрел в ванную. Я похвалила его за преданность делу и снова нырнула под одеяло. Прежде чем уйти в студию, Ричард зашел ко мне, принес чашку чая в моей любимой кружке, поцеловал в лоб и сказал: «Я тебя люблю». Потом ушел.
   Я встала через два часа, и начался обычный день. Я отправилась в рекламную фирму, где подрабатывала уже две недели, позвонила в десять часов Бездарной Юнис узнать, не приглашают ли меня на пробы на главную роль в римейке «Касабланки» или, на худой конец, в рекламе кукурузных хлопьев. Нет, таких приглашений не было…
   Я пообедала с одной коллегой-приятельницей. Она рассказала, что собирается замуж, а я рассказала о Мэри – до ее свадьбы оставалась всего неделя. Мы поболтали о девичниках, я дала телефон стриптизера, которого заказала для Мэри. Он должен был одеться в костюм пожарного. Точнее, раздеться. Вернулась на работу, подсчитала, какова моя поминутная оплата из расчета оклада, зашла в туалет, потом почитала украдкой журнал под столом, вместо того чтобы обзванивать клиентов. И отправилась домой.
   В тот день не произошло ничего, что подготовило бы меня к вечернему событию. Хотя, если бы я верила в приметы, я обратила бы внимание на один знак. Тогда, конечно, я не догадывалась, что это было предзнаменование.
   Когда я свернула на улицу, где находилась квартирка Ричарда, в которой мы жили, то услышала жалобный крик черного дрозда. Подойдя к дому, я увидела его. Подбитый дрозд лежал под вишневым деревом, на той же стороне дома, куда выходили окна нашей спальни. На него стрелой летела сойка. Не успела я понять, что происходит, как большая птица одним рывком оторвала дрозду голову.
   Прежде чем я успела подойти, сойка улетела. От жалости к убитой птичке у меня перехватило дыхание – Ричард однажды сравнил меня с дроздом, он сказал, что я такая же ясноглазая и живая. Но даже это страшное зрелище не насторожило меня. Придя домой, я, как всегда, сделала себе бутерброд и села перед телевизором ждать Ричарда, как будто это была самая обычная пятница. Надо будет рассказать ему, решила я: черный дрозд, убитый сойкой. Какая ужасная смерть для нежного создания. Разве знала я, что на следующее утро пройду мимо тела бедной птички с чемоданами в руках, с чувством, будто это мне оторвали голову?

   В тот вечер Ричард вернулся не поздно, с бутылкой вина, купленной по дороге домой. Он налил мне бокал и в ответ на «Как прошел день?» буркнул: «Нормально». Я напомнила, что на следующей неделе надо купить ему костюм, а то на свадьбу Билла и Мэри пойти будет не в чем. Надо просто заставить себя сходить в магазин. Я пригрозила, что иначе сама отправлюсь в «Маркс энд Спаркс» и куплю твидовый коричневый мешок, не примеряя и не спрашивая его мнения. И вот тут-то он сказал:
   – Лиза, нам надо поговорить.
   Три страшных слова «нам надо поговорить».
   Считается, что именно этих слов так боятся мужчины, если их произносит женщина. Но за четыре года райской жизни ни один из нас этого ни разу не произнес. И сейчас это почему-то не обещало разговора по душам. Вскоре выяснилось, что Ричарду не так надо было поговорить со мной, как просто хотелось высказаться. Что он и сделал.
   Он сказал, что не может представить нас вместе в старости, что думает об этом вот уже несколько месяцев кряду и теперь он наконец понял, что между нами все кончено. Он хочет уйти. Точнее, хочет, чтобы ушла я. Из его квартиры и из его жизни. К тому моменту как он договорил, я уже хватала ртом воздух, словно рыба, выброшенная на берег. Я не могла дышать, не могла произнести ни слова в ответ. Я даже плакать не могла. А когда ко мне вернулся дар речи, когда я хотела крикнуть, что я не согласна, что я просто не верю ему, он уже заявил, что будет спать в другой комнате, и захлопнул за собой дверь.

   На следующее утро я съехала с квартиры. А что мне оставалось? Ричард ясно дал понять, что не хочет ничего обсуждать. Я попыталась сказать ему, что, может, выходные, проведенные порознь, помогут ему передумать? Может, нам стоит попробовать жить раздельно, но зачем же расставаться? «Я понимаю, – сказала я, – что тебе нужно побыть одному, иногда это каждому нужно». Но как только я предложила ему обсудить все на свежую голову, он просто заткнул уши, как ребенок.
   Так что вечером я была уже в ста милях от него, я вернулась в Солихалл к родителям. Ремонт в моей комнате делали в последний раз, когда мне было двенадцать лет. Я тупо уставилась в стену с выцветшими обоями времен восьмидесятых и поняла, что не могу дышать. До меня все еще не дошло, что Ричард говорил всерьез. Каждый раз, как звонил телефон – а он звонил постоянно, потому что мама теперь стала координатором дежурств по району, – я была уверена, что это Ричард хочет извиниться и сказать, что все это просто неудачная затянувшаяся шутка. Ну если не шутка, то хотя бы просто временная неувязка в наших идеальных отношениях. Все кончено? Не может этого быть. Мы же любим друг друга, разве не так? Мы что-нибудь придумаем!
   Теперь, думая о прошлом, я вспомнила, что каждый раз, как я упоминала свадьбу Мэри и Билла, Ричард уходил в себя. Однажды он даже сказал: «Не понимаю, зачем вообще надо жениться в двадцать первом веке?» Может, в этом все дело? Страх женитьбы? Это объясняет, почему он отказывался идти в магазин за костюмом. Ричард просто не хотел идти на свадьбу, чтобы не оказаться следующим, кто должен будет сделать предложение. Это же очевидно!
   Мне показалось, что я наконец-то все поняла. Это немного успокоило меня. Всю ночь я думала о том, что, если сказать Ричарду, что вовсе не обязательно идти со мной на свадьбу Мэри и что я не жду от него предложения, тогда он придет в себя и примет меня обратно. Я позвонила ему рано утром. Но в нашей квартире его не оказалось. Тогда я позвонила на мобильный.
   – Сейчас пять утра, – проворчал он.
   – Где ты? – спросила я. – Я звонила тебе домой.
   – Какое это имеет значение? – резко ответил он, как будто защищаясь.
   – Никакого, – тут же послушно согласилась я. – Просто… Просто я хотела поговорить с тобой, Ричард. Потому что, боже мой… нельзя же просто взять и вычеркнуть четыре года жизни! Нельзя просто выкинуть меня из квартиры, ничего не объяснив!
   – Видимо, нельзя, – недовольно хмыкнул он.
   – Знаешь, – начала я, – кажется, я понимаю, почему твои чувства ко мне изменились. Ты не хочешь жениться? Ты не хотел идти на свадьбу к Биллу и Мэри? Ты из-за этого затеял ссору? Но тебя никто не заставляет жениться на мне, я там буду всего лишь подружкой невесты. – И я засмеялась через силу.
   Ричард вздохнул.
   – Я права?
   – Я не хочу говорить об этом сейчас, – сказал он. – Я перезвоню тебе позже.
   И повесил трубку.
   Он никогда не поступал так раньше. Ричард никогда не вешал трубку, не сказав «до свидания» и «целую». И внезапно до меня дошло, что мне уже не суждено проснуться от этого кошмарного сна в нашей двуспальной постели, что Ричард не погладит меня по голове, успокаивая. Я вдруг осознала, что весь этот ужас происходит на самом деле.
   Я положила трубку, пошла в ванную, и меня стало тошнить. Меня просто выворачивало наизнанку, пока ребра не заболели. Потом я заплакала. И плакала до тех пор, пока в иссушенном организме не осталось ни капли жидкости. Когда в половине восьмого мама с папой проснулись, они увидели, что я сплю на полу ванной комнаты, положив голову на унитаз (след от стульчака еще несколько часов не сходил с моей щеки). Но это было лучшее, что случилось со мной за последующие пять дней.
   Поверьте, будь это в моей власти, в обнимку с унитазом я провела бы значительно больше времени. Я бы заперлась в ванной и умерла голодной смертью. Мои надежды на будущее рядом с любимым человеком оказались всего лишь иллюзией, плодом моего воображения. Не было никакой любви со стороны Ричарда и никакого будущего.
   Но эта неделя, самая ужасная в моей жизни, была одновременно самой счастливой и важной в жизни моей лучшей подруги.
   В то время как я умирала от боли, Мэри готовилась к грандиозному финалу своего любовного романа. В следующую субботу, в три часа, она войдет в часовню колледжа, в котором мы когда-то учились, торжественно подойдет к Биллу, которого она любит с тех самых далеких дней, и станет его женой. И она хотела, чтобы в этот торжественный момент я стояла рядом. Когда я наконец нашла в себе силы поднять телефонную трубку и сообщить Мэри, что Ричард не придет, она только воскликнула:
   – Но это же полностью меняет порядок гостей за столом!
   И тут же стала жаловаться, что цены на цветы взвинтили вдвое из-за тли, которая распространилась по Европе. Потом я выслушала рассказ про бестолковую поставку продуктов и про список дорогущих свадебных подарков, отправленный по неправильному адресу, и про белые туфли, которые неимоверно жмут и неизвестно, как в них можно пройти хоть два шага, и только тогда я смогла наконец вставить слово и объяснить, почему именно Ричард не придет на свадьбу.
   Мэри замолчала.
   Я шмыгала носом и слушала пустоту в трубке.
   – Лиз, милая, – услышала я наконец, – но ты же не хочешь сказать, что тоже не придешь?
   Разумеется, именно это я и хотела сказать. Я думала, Мэри поймет. Даже если забыть о том, что тебя только что бросили, быть подружкой невесты – кошмар, если тебе перевалило за четырнадцать. На дворе двадцать первый век. В наше время в космос могут послать целый женский экипаж. Женщины во всем мире открывают лекарства от неизлечимых болезней, ведут переговоры с целью урегулирования военных конфликтов и пишут романы, заставляющие человечество задуматься о своей судьбе. Но когда девушка идет в церкви следом за невестой, в платье, которое больше подошло бы шестилетней девочке, никого из присутствующих даже близко не интересуют ее достижения. Им наплевать, даже если она стала президентом фирмы или только что подписала контракт на издание трех своих книг. Единственное, что их интересует, – что же все-таки не так с этой девушкой, раз она сама до сих пор не замужем?
   А меня, к тому же, еще и бросили только что. Бросили! И это сделал не просто друг или случайный молодой человек, это сделал Ричард – любовь всей моей жизни. Мой единственный. Мой любимый. Не может же Мэри, зная это, требовать от меня присутствовать на свадьбе и быть в центре внимания почти наравне с ней! Брошенная девушка в розовом платье с рюшами – вот так зрелище! Нет, это пытка. Организация «Международная амнистия» пришла бы в ужас. Даже злейшему врагу не пожелаешь такого.
   – Мэри, – начала я, уже ненавидя себя за то, что собиралась сказать, – боюсь, я действительно не…
   Закончить мне не дали.
   – Ублюдок! Самовлюбленный ублюдок! – заорала Мэри. – Скотина, как он мог так поступить со мной!
   – Мэри, не с тобой, а со мной, – резонно заметила я. – Ричард бросил меня.
   – Я выхожу замуж уже в субботу, – продолжала она, не обращая внимания на мою реплику, – разве он не знает, как это трудно? Я вся на нервах. Мне только что пришлось перезаложить дом, чтобы заплатить за цветы; поставщики убеждают меня согласиться на лосося вместо заказанных устриц, потому что они, видите ли, неправильно меня поняли; туфли от Эммы Хоуп все в крови, потому что я стерла ноги еще на примерке, а теперь еще и ты хочешь оставить меня одну только потому, что этот гад Ричард умудрился бросить тебя именно сейчас! Я могла бы догадаться, что он подложит мне какую-нибудь свинью, – продолжала тараторить Мэри, – он всегда ненавидел меня, Лиз. Все время, что вы с ним встречались, он осуждал меня. И не пытайся этого отрицать. Он специально решил отравить лучший день в моей жизни. Так вот, этого я ему не позволю! Свадьбу он мне не испортит. Даже если мне придется притащить тебя в церковь за волосы, ты будешь рядом со мной!
   Последнюю фразу она произнесла уверенно и непреклонно.
   – Но я ужасно выгляжу, – прохныкала я.
   – Да брось, – парировала Мэри, – подружка невесты и не должна выглядеть сногсшибательно. Я заеду за тобой завтра в два, и мы поедем на репетицию.
   Мэри повесила трубку. Видимо, решила разобраться с поставщиками.
* * *
   Вот так и получилось, что я оказалась перед выбором: либо напялить платье с рукавами-фонариками, либо лишиться лучшей подруги. Я вернулась в комнату и, рухнув на диван, уставилась в потолок – мое постоянное занятие в последнее время. В пять часов мама принесла мне тарелку куриного супа. Пришлось сесть и проглотить ложку, потому что мама смотрела на меня не отрываясь. Горло болело.
   – Что сказала Мэри? – спросила мама.
   – Что завтра заедет за мной и повезет на репетицию.
   – Да? Значит, ты не отказалась быть подружкой на свадьбе?
   – Она грозится убить меня, если я откажусь.
   Мама с облегчением похлопала меня по руке.
   – Что ж, Мэри столько денег потратила на платье, – напомнила она. – В любом случае тебе стоит пойти на прием. Подружке невесты достаются все неженатые мужчины, приглашенные на свадьбу.
   Она сделала широкий жест, обводя рукой комнату так, словно в ней толпились десятки женихов.
   – Спасибо, мам, – вздохнула я.
   Вот как мама все это воспринимает: «Рассталась с одним? Найди другого». Да о каком другом может быть речь? Это же не колготки поменять, в конце концов. Ричард один, другого нет. Не пойдешь в «Маркс энд Спаркс» и не купишь другого, такого же качества, с таким же вкусом и запахом. Это в двенадцать лет можно было вылечиться от любви, отправившись на свидание с новым кавалером, поярче накрасив губки. Сейчас этот номер не пройдет.
   – Кто знает? – продолжала мама. – Может, тебе даже приглянется шафер?
   – Мама!
   Это еще менее вероятно. Шафером будет мой бывший. Его зовут Брайан Корен, он учился вместе с нами в университете. Сейчас он банкир, живет и работает в Нью-Йорке, где, кстати, и родился. В Англию он прилетает специально на свадьбу Мэри и, к слову сказать, с «прицепом» – у него есть невеста.
   – Ешь суп, – сказала мама. Она поняла, что меня не взбодрить перспективой нового романа. – Ты совсем отощала.
   – Я не могу есть, – проныла я. – Я хочу умереть.
   – Нельзя, – спокойно сказала мама. Таким же тоном она говорила, когда я хотела покончить с собой перед экзаменами в университете. – Ты должна пойти на свадьбу. Постарайся не думать об этом подлеце.
   Подлец. И это мой Ричард!
   Мама оставила меня одну и прикрыла дверь. Я вновь уставилась в потолок.
   Ричард, мой Ричард. Как же так случилось, что мы расстались? Как случилось, что я лежу и смотрю в потолок на детской кровати в доме родителей, а он – где-то в Лондоне, в другой кровати, с кем-то другим.
   С кем-то другим?!
   Нет, только не это, пожалуйста, только не это! Меня опять затошнило.
   В голове у меня заело, как старую пластинку, и я снова и снова прокручивала в памяти наш последний разговор. Ричард, мужчина, который каждую ночь твердил, что любит меня, закончил последний телефонный разговор признанием в том, что я стала для него обычной и неинтересной. Ниже его уровня. Это было вчера, когда я позвонила ему в три часа ночи и заставила ответить, в чем причина нашего разрыва. Он сказал, что вся глубина его любви – это моя выдумка. Он даже попытался убедить меня в том, что его признание в любви в утро страшного дня к делу не относится. Вот и сказке конец, как говорится.
   Как я могла не заметить, что его любовь ко мне умерла?
   А по каким признакам я должна была это заметить, спрашивала я себя.
   По тому, что Ричард подарил мне огромный букет роз в четвертую годовщину нашего первого свидания? По прелестной картине в раме, преподнесенной мне на День святого Валентина? Была ли признаком умершей любви открытка ко дню рождения, в которой Ричард написал от руки: «Поздравляю с еще одним замечательным годом, проведенным вместе»? А ведь он подарил мне ее за месяц до разрыва. Да боже мой, ни один Шерлок Холмс не увидел бы во всем этом предвестия беды.
   Сидя в одиночестве в бывшей детской, я чувствовала себя Гердой из сказки о Снежной королеве (помните, та еще заколдовала ее друга?).

Глава третья

   Вид у меня был такой, точно я и вправду собралась откинуть копыта. Еще одна бессонная ночь. Еще одна ночь, когда я копошилась в туманном прошлом, пытаясь вычислить, когда, в какой роковой безвозвратный момент все пошло наперекосяк. Я измучила себя, вспоминая, что именно мы с Ричардом делали в это же время неделю назад. В это время мы вместе лежали в постели. В это время я была счастлива.
   В четверть пятого меня озарило: возможно, Ричард решил порвать со мной, когда я пролила вино на дорогущий пиджак искусствоведа, которого он «обрабатывал» на открытии галереи битый час? Я тут же набрала номер Ричарда, чтобы он сказал мне – да, дело именно в этом, и я тут же пообещала бы, что подобное никогда не повторится. Ничего не вышло. Ричард предусмотрительно снял трубку и положил ее на ночь рядом с телефоном. Мобильный он выключил.
* * *
   Днем Мэри приехала за мной и потащила на репетицию свадебной церемонии. Она специально сама приехала из Лондона на машине, чтобы я не дала деру в последний момент. Садясь за руль, подруга сказала, что у меня есть ровно столько времени, сколько займет наша дорога из Солихалла до церкви, чтобы выговориться всласть. После чего, предупредила Мэри, при всем уважении к моему неизбывному горю она ждет от меня исполнения всех обязанностей верной подруги, которая должна поддержать ее в трудном деле подготовки к великому дню. У меня было полтора часа. Я воспользовалась ими по полной программе.
   Мне хотелось, чтобы Мэри приняла версию о том, что у Ричарда просто панический ужас перед свадьбами и перспектива сопровождать меня, а потом еще сидеть на банкете в окружении бесчисленных родственников, заставила его трусливо поджать хвост и бежать.
   – Он не хочет жениться, – уверенно подытожила я. – Все дело в этом. Не случайно он решил расстаться именно сейчас.
   – Он не хочет тебя, – отрезала Мэри мрачно.
   – Вот увидишь, завтра, когда все будет позади, Ричард сам позвонит мне, – с надеждой сказала я.
   – А я уверена, что его мобильный валяется где-нибудь под грудой женского белья и он не услышит его по крайней мере до среды.
   – Да не отнимай же ты у меня последнюю надежду! – взмолилась я.
   Мы подъехали к нашему бывшему колледжу. Мэри несколько раз объехала его кругом, высматривая место, чтобы припарковать «мерседес». Наконец, отчаявшись найти что-либо подходящее, она стала парковаться «задом».
   – Лиз, я тебя очень люблю, – сказала подруга, включая задний ход, – и очень хотела бы вселить в тебя немного надежды, – продолжала она, пытаясь поставить машину параллельно тротуару. – Но все, что я тебе сейчас скажу, очень далеко от надежды. И все это тебе не понравится. Ричард бросил тебя за неделю до моей свадьбы. Ты говоришь, он боится жениться. А я говорю, ему это и в голову не приходило. То, что это событие совпало с моей свадьбой, – случайное стечение обстоятельств, хотя и показывает, насколько мало он думал о тебе – и обо мне, кстати, тоже. Иначе просто подождал бы недельку, прежде чем совершить свой гнусный поступок, вот и все. По большому счету, ни один мужчина не боится жениться, – продолжала она. – Чем плоха перспектива заниматься любовью когда заблагорассудится, а вернувшись домой с работы, видеть улыбку и получать готовый ужин, и так изо дня в день? Нет, в этом нет ничего страшного. Но вот чего мужчины действительно боятся, так получить все это не от того человека. И, положа руку на сердце, женщины тоже. Жениться по ошибке – вот это действительно ад. И для Ричарда ты – ошибка. Такие дела. Все, время вышло.
   Мэри наконец втерлась в крошечное пространство между двумя машинами, так что нос «мерседеса» наполовину перекрыл дорогу, и стремглав бросилась к часовне, волоча меня за собой.

   Я не бывала в этой часовне с момента окончания колледжа. Сказать по правде, ни в одной другой я тоже за это время не бывала, а прошло, кстати, уже почти десять лет.
   Но сейчас, войдя в дубовые двери, я вспомнила все так ясно, словно и не уходила. Все тот же запах мастики для полировки скамей, все то же волшебное кружение пыли в лучах света, падающего из разноцветных витражей. А вот и пятно от бензина на полу, оно здесь с тех самых пор, как один сумасшедший студент в 1957 году подъехал к алтарю венчаться прямо на мотоцикле. Словно и не было всех этих лет.
   Но сколько всего изменилось!
   И разумеется, нашему священнику не терпелось узнать, что именно.
   – Лиза!
   Он уже шел мне навстречу, широко улыбаясь. Я удивилась, что он помнит, как меня зовут. Я не часто посещала его службы в студенческие годы в Оксфорде. В те времена субботнее утро посвящалось в основном похмелью, а не пению гимнов.
   – Очень приятно видеть тебя под этими сводами! Как ты жила все эти годы?
   – Неплохо, – начала я, – пока на прошлой неделе не…
   – Билла не видели? – прервала меня Мэри. Я обещала ей, что бы ни случилось, не говорить о своих бедах в месте, где ей предстоит венчаться. Плохая карма, так она выразилась.

   – По-моему, Билл вышел купить сигарет, – сказал священник.
   – Он обещал бросить курить после свадьбы, – сердито сказала Мэри. – Да где же он, черт возьми!
   Священник побледнел.
   – Простите, святой отец. Я хотела сказать, где он, блин горелый.
   Интересно, подумала я, по канонам церкви «блин» считается ругательством или нет?
   – Уже давно пора начинать, – не унималась Мэри. – После репетиции мне надо успеть купить чулки телесного цвета!
   Еще минута, и участь Билла была бы решена. Но он успел.
   – Итак, – начал священник, потирая руки в знак готовности приступить к церемонии, – все собрались? Жених, невеста, подружка невесты? Отец?
   – Приезжает завтра утром, – ответила Мэри. – Не может пропустить матч любимой команды.
   Священник кивнул.
   – Шафер?
   – Прибывает в Хитроу в шесть тридцать утра, – сказал Билл. – С Божьей помощью.
   – На Бога надейся, да сам не плошай, – заметил священник. – Будем надеяться, что команда вашего отца победит, а английские летные службы не оплошают.
   – В каком смысле? – раздраженно спросила Мэри.
   – Просто хотел пошутить.
   – Простите, – смягчилась она. – Я такая нервная стала. А тут еще звонят из ателье и пытаются уговорить меня на желтые петли к пуговицам. – Мэри обернулась к Билли – в ее глазах было отчаяние. – Желтые петли! Ты представляешь? И белых роз нигде нет. Все съела какая-то тля.
   – Хм-м, хм-м, – деликатно перебил священник. – Продолжим? Жених, вы стоите здесь. – Он подвел Билла к алтарю. – Невеста и подружка, вы идите туда, за дверь. Завтра с вами будет служитель, который поможет за всем проследить. Итак, при звуках органа вы начинаете медленно идти к алтарю. Но не сразу, отсчитайте сначала три такта. Дальше вы идете медленно, слушая музыку. Следите, чтобы не споткнуться. Особенно вы, Мэри, вы будете в длинном платье. А на прошлой неделе, вы не поверите, у меня была невеста в брюках. Очень современно. Не то чтобы я одобрял брюки в церкви. Но с другой стороны, эти ребята могли вообще не венчаться, так что грех жаловаться… Да, так вот, вы медленно идете к алтарю, но не слишком медленно. Чтобы не получилось так, что музыка закончится прежде, чем вы подойдете.
   – Закончится? – Мэри в ужасе вытаращила глаза. – И часто это бывает?
   – Не очень, – успокоил священник. – Пройти-то надо четыре метра.
   – А если вдруг кончится, органист ведь может сыграть еще раз? – не успокаивалась Мэри. – Не могу же я идти в тишине!
   – Да, но если органист снова заиграет, вы подойдете прежде, чем он закончит, и вам придется стоять у алтаря и ждать конца музыки. Это еще хуже.
   – Ну может же он просто приглушить звук, если увидит, что я уже подошла? – в отчаянии спросила Мэри; в ее глазах застыл ужас.
   – Мэри, да не будет ничего такого, – прервал Билл. – Ты все успеешь вовремя. И музыка не закончится.
   – Да, конечно, – буркнула Мэри, разворачиваясь и хватая меня за руку, – вы все так говорите. – Она потащила меня вверх по проходу к вестибюлю. – Вот так мне и про белые розы говорили, что все будет в порядке. Никому нельзя доверять в наше время. Сколько ни заплати, все равно не получишь никаких гарантий. Всё не так, всё. Дурдом какой-то!
   – В день свадьбы все изменится. Все будет в порядке, – успокоил ее священник.
   – Пусть только попробует не быть, – фыркнула Мэри.
   – Итак, – громко сказал священник, – все готовы. Начинаем. Музыка! Ждите три такта. Теперь пошли. Там-там – та-там… – пропел он.
   Мы стремительно двинулись к алтарю, наш быстрый шаг был скорее похож на медленный бег. Когда мы оказались перед священником, я слегка запыхалась.
   – Не будет ничего страшного, если вы будете идти чуть медленнее, – заметил он.
   – Хорошо, завтра пойдем тише, – сказала Мэри, – а сейчас нам надо поскорее закончить, мне еще нужно купить чулки. Вы не знаете, в Оксфорде есть магазины, которые работают после шести?
   Священник не знал. Тем не менее остаток репетиции прошел быстро: повернитесь, преклоните головы, скажите то, скажите это, обменяйтесь кольцами, подойдите…
   – Все запомнила? – спросила Мэри, оборачиваясь ко мне.
   Я вообще не понимала, что происходит.
   – Теперь клятвы, – начал священник.
   – Вы же пропустили часть молитвы, – рявкнула Мэри.
   – Да, он опустил «в горе и в радости», – сказал Билл.
   – Лучше бы он…
   – Хочешь оставить тот кусочек, где говорится про любовь? – догадался Билл.
   – О, милый, – Мэри повернулась лицом к будущему мужу и облегченно вздохнула. – Прости. Я веду себя как психопатка, да?
   – Я сам такую выбрал, – вздохнул Билл.
   – Прости.
   В этот миг любовь между ними была осязаема. Когда Билл взял Мэри за руку, изображая обмен кольцами, он улыбнулся, словно в его ладони оказались все несметные сокровища земли. В его глазах, сквозь пелену самых настоящих слез, светилась нежность. Взгляд Мэри, которым она ответила Биллу, был лучезарным.
   Это была любовь.
   А ведь сейчас только репетиция свадьбы.
   Иногда, когда видишь влюбленную парочку в отделе замороженных продуктов в супермаркете, становится тошно. Но смотреть на Билла и Мэри, когда они обменивались клятвами у алтаря, было подарком судьбы. И на долю секунды я сама растворилась в их любви.
   Но в следующий же миг боль потери опять пронзила меня, словно гвоздь в подошве туфли.
   А Ричард любил меня так когда-нибудь? Вот о чем я спрашивала себя, когда Билл и Мэри произносили клятвы тихими и счастливыми голосами. Смотрел он на меня так, словно готов был умереть от счастья? Словно ничто, даже мировая катастрофа, не имело значения, если я была рядом, в его объятиях? Словно он любил меня?
   Нет, что-то я такого не припомню.
   – И в этот момент, – перебил священник мои невеселые размышления, – я скажу: «Теперь жених может поцеловать невесту».
   Билл жадно прильнул к губам Мэри.
   – Хм-хм, – деликатно прокашлял священник. – Видите ли, вы еще не женаты.
   Мэри шутливо оттолкнула Билла.
   – Простите, святой отец.
   – Ничего. Мне радостно видеть молодых людей, которые столь явно предназначены друг для друга.
   И это было так. Я всем своим разбитым сердцем согласилась с ним.
   – Это все? – спросила Мэри.
   – Все. Есть вопросы?
   Мы покачали головами.
   – Хорошо. Тогда увидимся завтра, в три часа.
   Мы вышли на солнышко. Мэри, слегка забалдевшая было от поцелуя, вдруг снова сжалась в пружину.
   – Боже мой! Уже пять часов! Мне срочно нужно купить эти проклятые чулки, пока магазины не закрылись. Билл, где наши кольца? – спросила она. – Ты положил их в надежное место?
   Билл кивнул и похлопал себя по карману. Вдруг лицо его перекосилось – там было пусто.
   – Билл!!! – взвизгнула Мэри и ткнула его кулаком в живот. – Где они?
   Билл упал на газон, хватая ртом воздух. Это был особый газон, по нему имели право ходить исключительно члены совета колледжа. Сидеть на нем, имея звание только бакалавра, строжайше запрещалось.
   – Они в сейфе! – успел прокричать жених между ударами фирменной сумочкой по голове. – Я положил их в сейф в отеле!
   – Ах так, – не угомонилась Мэри, – тогда вот тебе за то, что дразнишься, зная, как я волнуюсь, а это за сигареты перед репетицией. Нет, поверить не могу, что выхожу замуж за такого черствого, эгоистичного…
   В этот момент в дверях церкви показался священник. Мэри наклонилась к Биллу и помогла ему подняться.
   – Мы тут немножко попаслись, – улыбнулась она священнику. – Ты поможешь мне выбрать чулки? – обратилась она ко мне.
   – Сейчас, боюсь, я оставила сумочку на скамейке.
   Мэри не стала расспрашивать.
   – Хорошо, я подожду тебя здесь.
   Я направилась в церковь, слыша за спиной поскуливание Билла, которого Мэри схватила за ухо, выпытывая номер сейфа. Незаметно спрятав маленькую сумочку, я вошла в церковь. Внутри было пусто, я прошла вперед и села на скамью.
   В колледже Мэри изучала психологию, вскрывала человеческие черепа, резвилась в лаборатории нейропсихологии со спинным мозгом, как девочка со скакалкой, и убедила себя и меня – в то время впечатлительную студентку факультета английской литературы – в том, что жизнь сводится к химической реакции натрия и калия, посылающей электрические импульсы в нервные клетки. Человек – набор химических элементов, не более удивительных, чем глыба угля, говорила Мэри. Эмоции – результат химических реакций, считала она. И любовь тоже.
   Но это не помешало ей влюбиться. Вот и мне сейчас хотелось поверить, что существуют силы более могущественные, чем реакции между углеродом, натрием и капелькой воды. Мне хотелось поверить в чудо. Мне хотелось молиться.
   – Боже мой, – прошептала я, – слышишь ли Ты меня?
   Гром в ответ не грянул.
   – Я знаю, что виновата: я не молилась уже много лет, а в церковь не ходила еще дольше, – продолжала я. – Вряд ли на моем небесном счете остался еще кредит, но сейчас мне так нужно чудо.
   И по-прежнему никакого знака.
   – Завтра моя лучшая подруга выходит замуж, я обещала быть подружкой невесты на свадьбе, но боюсь, мне не справиться самой. Я просто умру. Господи, я понимаю, я должна молиться о более важном, о мире во всем мире, об исцелении от неизлечимых болезней, о том, чтобы не было войн и люди не голодали… Но все, что мне нужно сейчас, это чтобы Ричард Адамс вернулся ко мне. Я знаю, он будет счастлив со мной, и я тоже буду счастлива, и только тогда не испорчу свадьбу своей лучшей подруге. Пусть он вернется ко мне сейчас, и я никогда больше ни о чем не попрошу. Я вечно буду верить в Тебя. Я отдам все деньги на благотворительность. Все свободные деньги, – быстро добавила я. – И никогда не буду отпускать непристойных шуточек…
   Я бы продолжала молить о чуде, но тут услышала, как дверь за моей спиной со скрипом распахнулась. Церковных пожертвований явно не хватало на масло.
   – Ну что, нашла, что искала? – нетерпеливо спросила Мэри.
   – Надеюсь, – сказала я, вставая с трудом. – Даст бог, все будет хорошо. Господи, прости, что поминаю имя Твое всуе, – тут же поправилась я.
   – Ты что, молилась? – спросила Мэри, опуская глаза.
   Я кивнула, не в силах избавиться от чувства, что делала что-то непристойное.
   – Догадываюсь, о чем ты просила, – театрально вздохнула Мэри.
   Я вновь кивнула.
   – Лиза, Лиза, – покачала она головой. – Ты безнадежна. Разве молитва что-то меняет? Напиши еще желание на бумажке и отправь Санта-Клаусу.
   – Как ты можешь?! – прошептала я в ужасе. – Ты же завтра венчаешься здесь!
   – Это для фотографий, – объяснила подруга, закатывая глаза. – Венчаемся в церкви, чтобы фотографии получились красивые. Кому охота смотреть на регистрацию в бюро записей гражданского состояния?
   Что ж, пожалуй, она права.

   Остаток дня мы провели, обходя с Мэри один магазин за другим с дотошностью первоклассниц, выбирающих школьные туфли. Конечно, Мэри нашла подходящие чулки в первом же магазине, но не могла же она так легко их купить. Ей потребовалось обойти еще как минимум восемь магазинов, чтобы сравнить одни чулки с другими, а уж только потом воскликнуть: «Все, возвращаемся и покупаем ту, первую, пару».
   В трикотажном отделе «Джона Льюиса» Мэри встретила еще одну будущую невесту и обрела наконец чуткую собеседницу в соратнице по несчастью. Проблема поиска чулок была, как оказалось, еще цветочками.
   – Никто не понимает, – сказала незнакомка, качая головой. Блики в ее волосах были крайне неравномерны, и создавалось впечатление, что она красила волосы на скорую руку. – Все думают, ты обязана светиться от счастья с момента помолвки. Но готовиться к свадьбе – это такая нервотрепка! Чего только стоит определиться с местом венчания, но, как только место выбрано, будь уверена, оно окажется занятым именно в день вашей свадьбы. А платье! И платье подружки невесты! Что за жуткое испытание! Хорошо еще, если подружка найдется прежде, чем ты переругаешься со всеми знакомыми девушками и женщинами. А заказ еды, о, только не это! А список подарков!
   – Да, – вздохнула Мэри, театрально возводя глаза к небу, – это просто кошмар.
   Список подарков – кошмар? Ну уж извините. По мне, так ходить по магазинам, записывая все, что тебе хочется, чтобы друзья потом купили это в подарок, вовсе не кошмар.
   Слушая о прочих бедах, преследующих невест, я почувствовала, как мое сердце покрывается тоненькой корочкой льда. Мэри стонала, что просто уму непостижимо, как люди умудряются найти приличный цветочный магазин, который не напортачит с поставками, а я думала, что уму непостижимо совсем другое: как эти взбалмошные девицы умудрились подцепить двух почти нормальных мужиков и зародить в них желание жениться? И что случилось с моей лучшей подругой? Какая загадка кроется в возможности надеть на палец обручальное кольцо, что ради этого вменяемая, веселая, преуспевающая женщина превратилась в безумную, брюзжащую, глупую тетку, способную говорить только о петельках и оборках на платье?
   «Взгляните на меня! – хотелось мне крикнуть. – Да если бы Ричард сделал мне предложение, я улыбалась бы с момента помолвки до разрезания торта. Я бы не жаловалась, что мне привезли не те сахарницы, которые были на картинках в свадебном каталоге „Джона Льюиса“. И не говорила бы, что он должен пропустить матч Англии против Германии в соревновании на Кубок мирового первенства потому, что мне приспичило выходить замуж в годовщину свадьбы моих родителей. Я вообще никогда не жаловалась Ричарду. Никогда не ворчала. Так почему это вы, а не я, выходите замуж? Почему вы заслуживаете этого, а я нет?»
   Меня вдруг напугало, сколько во мне желчи. Еще неделю назад лучшей подружки для невесты, чем я, было не придумать. Я готова была с бесконечным терпением делить все тревоги, связанные со свадьбой. Я организовала такой девичник, от которого должны были вздрогнуть почти все клубы на Оксфорд-стрит, вздрогнуть и отказаться от проведения подобных мероприятий лет на десять. Но вдруг оказалось, что кольцо – спасательный жилет, а я налетела на айсберг и тону без него. Более того, я почувствовала отвращение, которое набухало внутри меня, грозя прорваться наружу.
   – Никто меня не понимает, – говорила новообретенная подруга Мэри, – помощи ни от кого не дождешься. И благодарности от его родственничков я тоже не получу, уж поверьте. Ужас. Просто ужас.
   И тут меня прорвало.
   – Послушайте, – сказала я. – Вы же выходите замуж. Это свадьба, а не похороны, счастливый день. Никто не умер, никто не заболел. Давайте, продолжайте занудствовать и получите развод, не дождавшись первой годовщины!
   – Лиз! – в ужасе воскликнула Мэри.
   Другая невеста замерла, раскрыв рот.
   – Ушам своим не верю! – потрясенно произнесла Мэри.
   – Знаешь, я тоже, – ответила я и закрыла рот рукой. Кошмар, неужели все это сказала я?
   Я бросилась из магазина плача и, разумеется, с размаху налетела на автоматическую дверь. Такую дверь, которая сама открывается, если кто-то к ней прислонится. Меня тут же отбросило назад – к бурному восторгу двух школьников.
   Мэри пришла мне на помощь. Она рывком подняла меня на ноги и строго сказала:
   – Ты расстроила бедную девушку. Как можно быть такой бессердечной?
   – Ну почему она? – пролепетала я. – Чем она лучше меня? Почему на ней хотят жениться, а на мне нет? Почему Ричард меня бросил?
   К этому моменту вокруг нас уже собралась изрядная толпа, и по тому, как они на меня смотрели, было ясно, что они знают ответ.

   Тем же вечером нас поселили в «Рэндолфе» – самом большом и известном отеле Оксфорда.
   Помню, раньше я просто мечтала в нем пожить. Студентками, питаясь сомнительными котлетами и картошкой в мундире, купленными в фургончике, который был припаркован у ворот колледжа, мы с Мэри часто прижимались носом к окну ресторана «Рэндолф» и представляли, каково это – сидеть там, внутри. Я была родом из маленького городка, и даже вид тучного мужчины в смокинге, которого рвало прямо на собственные ботинки, в то время как официанты проплывали мимо него с самым невозмутимым видом, не избавил меня от иллюзии, что «Рэндолф» является вершиной роскошного и изысканного образа жизни. Вот разбогатею, думала я, и буду останавливаться в «Рэндолфе». Прошло десять лет, а я так и не разбогатела. В отличие от Мэри.
   Мэри заказала для меня шикарный двухместный номер, тогда она еще думала, что мы приедем с Ричардом. Когда подруга впервые объявила, где мы проведем ночь перед свадьбой, я, помню, тут же стала планировать, как сама проведу это время с Ричардом. Новое белье. Ванна с пузырьками. Шампанское. Ночь в непривычной обстановке, подальше от квартирки на Тафнелл-парк, вернет романтику нашим отношениям, решила я, не задумываясь особо, а почему, собственно, ее надо возвращать.
   Однако, узнав, что двухместная кровать мне в ближайшее время не понадобится, Мэри решила сэкономить, и в результате мне достался крошечный одноместный номер с видом на парковку. Вот вам и романтика, и ванна с пузырьками! В моей нынешней ванне места хватило бы только одному. Я все же решила ее набрать и, глядя на воду, вдруг представила себя лежащей с перерезанными запястьями в постепенно алеющей воде.
   Что бы я ни сделала, я только испорчу Мэри свадьбу. Вопрос только в том, что хуже – исчезнуть, покончить с собой или просто отравить счастливую атмосферу, присутствуя на мучительной церемонии с несчастным лицом, едва сдерживая слезы?
   – Мэри, я не могу, – сказала я в очередной раз.
   Подруга сидела, опустив руки в чашку с теплым оливковым маслом. Это было придумано специально, чтобы кожа стала мягкой и прозрачной, и, когда будут делать фотографии обмена кольцами, невероятная нежность ее рук запечатлится навсегда.
   – Я не могу быть на свадьбе, – продолжала я. – Я знаю, что только все испорчу.
   – Ты все испортишь, если не придешь, – отрезала она.
   – Я проплачу всю церемонию.
   – Все подумают, что ты плачешь от счастья.
   – Нет, не подумают. Это совсем разные слезы. Я не умею притворяться.
   – Ты целый год училась на актрису, – раздраженно бросила Мэри. – Вот и сыграй!
   Но разве есть актриса, которая смогла бы улыбаться весь день, мечтая только о том, чтобы упасть на каменный пол часовни и молить Бога поразить ее громом и молнией? У меня не будет перерывов между дублями, когда камеры выключаются и можно уйти в свой обустроенный вагончик, погрузиться в джакузи и выплакаться.
   Слова Ричарда о разрыве были как пуля, застрявшая в груди. Я не умерла, но рана болела, и каждый вдох давался с таким трудом, словно был последним. Холод нашего разрыва затоплял меня постепенно, как жидкость наполняет легкие. Меньше всего я хотела слышать, что в один прекрасный день эта боль сделает меня сильнее. Что это поможет мне стать прекрасной актрисой, как сказала мама. Неужели никто не видит, что я не доживу до этого дня? Мои раны смертельны. Поражено все – голова, легкие, сердце.
   – Поверь, Ричард этого не стоит, – пробормотала Мэри, вытирая масло с рук и рассматривая свежеотполированные ногти. – Иди спать, Лиз. Тебе надо отдохнуть.
   – Я не могу спать, – простонала я. – Каждый раз, когда я закрываю глаза, я вижу его проклятое лицо.
   Мэри протянула мне пару таблеток снотворного.
   – Они на травках, не такие, как валиум, – сказала она. – Но если ты запьешь их виски – одной порцией, не больше, – ты мгновенно отключишься. – Мэри знала, о чем говорит, валиум был когда-то в ее репертуаре.
   – А можно я приму четыре таблетки? – попросила я.
   – Нет. Нельзя. И не запирай дверь. Когда закончу с ногтями, я приду и проверю, не натворила ли ты глупостей.
   – Хорошо.
   – Если запрешь дверь, мне придется позвать дежурного и взломать замок, – добавила она.
   – Не запру.
   Ну и как это вам? Моя лучшая подруга, вместо того чтобы думать о свадебных клятвах, должна беспокоиться, не покончу ли я с собой.

   Я легла в постель и, помолясь, проглотила таблетки. На этот раз молитва была не о том, чтобы Ричард вернулся. (Я проверила мобильник, и последняя надежда рухнула. В списке вызовов был только один номер, мамин.) Ясно, что сегодня мы с Ричардом уже не воссоединимся. Это и ежу понятно. Чуда, о котором я просила, не произошло. Так что на этот раз я молила об одном – пусть я не проснусь.

Глава четвертая

   Разумеется, молитва не помогла. Проснувшись в отеле «Рэндолф», где мы должны были провести с Ричардом ночь в мягкой постели, я испытала тот сладкий момент счастья, когда еще не помнишь, кто ты и где. Но реальность тут же пронзила меня острым, как кинжал, напоминанием: тебя бросили, детка. И, словно этого было мало, тут же нанесла свой удар невыносимая головная боль – очевидно, следствие коварных таблеток на травках в сочетании с содержимым мини-бара. Ощущение было такое, словно внутри черепа Англия всю ночь играла против Аргентины. И проиграла. Обиженные болельщики били витрины и дрались с полицией.
   Громко хлопнула дверь. Болельщикам это не понравилось. Оказалось, это Мэри заказала завтрак, к которому приложила записку: «Съешь все. Я не хочу, чтобы ты грохнулась в обморок у алтаря». Яичница с хрустящими кусочками бекона на гренках. Моя любимая. Но я не могла даже смотреть на нее. Я уже неделю не притрагивалась к еде, только щипала виноград и изредка пила воду. Оказалось, это не так уж вредно.
   Можно было бы разрекламировать это так: «„Диета горя и потерь“ – потеря веса гарантируется! Хотите похудеть на два размера за неделю? Нет ничего невозможного. Просто надо, чтобы вас бросил любимый, – только и всего. Поверьте, на шоколад и чипсы вас больше не потянет». Если только не выйдет реклама с таким текстом: «„Милки вей“ содержит столько стрихнина, что вы отбросите копыта прежде, чем доедите плитку».
   Я годами сидела на диете, бегала по три круга по парку после каждого съеденного «марса», но стоило Ричарду меня бросить, и лишние килограммы стали таять со скоростью льда на солнцепеке.
   Сегодня оказалось, что платье подружки невесты, в котором полгода назад я была похожа на крепенькую буфетчицу, болтается на мне, как на вешалке. Щеки ввалились, как лунные кратеры; о ключицы можно было уколоться. А вот грудь не обвисла, как я всегда боялась, нет. Она словно попала в Бермудский треугольник и исчезла. Бесследно, словно ее и не было.
   Портниха, которая пришла вместе с Мэри, попыталась внести некоторые изменения, чтобы платье село, – подколола там, подложила здесь, но ни это, ни специальный силиконовый лифчик не могли помочь. Я болталась в платье, как язычок в колокольчике. Оно было сшито на другую Лизу Джордан, ту, которая когда-то была счастлива с Ричардом.
   – Боже мой, Лиз, это просто ужас, – признала Мэри. Она смотрела, как сперва портниха, а затем и ее мама пытаются набить мой лифчик салфетками, носками и даже, отчаявшись, засунуть в него пару апельсинов.
   – Ничего удивительного, – огрызнулась я. – Можно подумать, розовый кринолин мог когда-то меня украсить! Мы знали, что это будет ужас.
   – Да уж, это Ужас с большой буквы! Мы хотели, чтобы ты не отвлекала внимание от невесты. А теперь все будут таращиться только на тебя. Ты же выглядишь как гуманоид в блестящем фантике!
   Это была правда. Моя голова казалась теперь слишком большой по сравнению с новым тощим тельцем. Яркая ткань выглядела на фоне болезненно-бледной кожи как оберточная бумага для подарков. Даже высокая прическа не спасала, я все равно была лишь жалкой копией Лизы Джордан. Неудачной ксерокопией самой себя. Заляпанной и долго пролежавшей на подоконнике. Специально приглашенная девушка-визажист попыталась толстым слоем тонального крема (еще дюйм поверх моего утреннего макияжа) придать хоть какой-то цвет моему лицу, но даже профессиональная кисть не могла скрыть тени под глазами.
   – Меня только что бросил любимый человек, – попыталась я объяснить, когда она близко поднесла к моим глазам кисточку с тушью и попросила не моргать так часто. – Самый любимый на свете. На прошлой неделе. Просто сказал, что я ему больше не нужна. Мы четыре года были вместе. И никаких объяснений.
   – Уф-ф, – сказала девушка. – Не удивительно, что вы так ужасно выглядите. Пожалуй, в этом случае нам понадобится водостойкая тушь.
   Полчаса спустя, когда она нанесла побольше румян – причем кисточку визажистка подносила в основном не к бежевой, а к ярко-рыжей коробочке, – она спросила: «Ну а молодой человек у вас есть?»
   Как я ее не убила – не знаю. Помогло только то, что я была слишком поглощена более заманчивой идеей – покончить с собой.

   За двадцать минут до прибытия машины, которая должна была везти нас (меня и двух других подружек невесты – Джинни, восьми лет, и Тринни, шести с половиной) в церковь, я ушла в туалет, сказав, что мне надо всплакнуть последний раз перед церемонией. Мэри как раз прилаживала к голове нелепую фату до пола, так что ей сейчас было не до меня. Мы еще не приехали в церковь, а на шлейфе платья уже красовался черный след детского ботинка размером с тот, что носят дети шести с половиной лет.
   Я прихватила в туалет сумочку. Там у меня лежал швейцарский армейский нож. Небольшой. Ричард подарил мне его на втором году совместной жизни, когда мы втроем – я, Мэри и наша подруга Сима – отправились кататься на лыжах в Колорадо. Я призналась ему, что боюсь медведей.
   «Я всегда буду защищать тебя, – сказал он тогда, протягивая нож, – даже когда меня не будет рядом».
   Сейчас, когда я сжимала этот нож с острым лезвием в потной трясущейся руке, я чувствовала себя беззащитной как никогда. Голой. Без кожи. Я чувствовала себя гладиатором, которого вытолкнули на арену без меча, без щита, с куском мяса, обмотанным вокруг тощей шеи в качестве приманки для голодных львов.
   Лезвие ножа было острым. Я никогда не использовала его по назначению. Медведей в Колорадо мы не встретили, и с тех пор я иногда обрезала ножом нитку или чистила ногти.
   И вот я прижала лезвие к запястью, там, где вены просвечивали теперь, после недели голодания, еще сильнее. Я где-то слышала, что если, вы решили покончить с собой таким способом, надо резать вены вдоль, а не поперек. Так быстрее и надежнее. И больнее.
   На глаза набежали слезы. Как ни странно, я изо всех сил попыталась проглотить их, чтобы тушь не потекла. Потом, надавив на лезвие посильнее, я медленно повела им вниз. Кожа стала сдвигаться вместе с ножом, отказываясь рваться. Я нажала посильнее. Алая капелька. Крошечное пятнышко на белоснежной коже появилось как свидетельство того, что дело пошло.
   – Лиза! Тетя Мэри говорит, ты можешь, если хочешь, намочить штаны прямо в церкви, но нам пора!
   Дверь с размаху открылась.
   – Что?
   Я резко обернулась, все еще сжимая нож в руке.
   На пороге стояла маленькая Тринни. Она смотрела на меня, и я видела, как девочка меняется в лице. Даже в свои шесть с половиной лет она поняла, что с тетей Лизой что-то не так.
   – Тетя Мэри говорит, мы уезжаем, – сказала она серьезно. – Бери меня за руку. Одну меня не пустят в лифт. – Она протянула мне ручонку. – Почему ты грустная? Мы подружки невесты, мы должны улыбаться.
   Дети, как собаки, все чувствуют.

   Итак, хотя официально я была главной подружкой невесты, именно Тринни держала все под контролем в тот день. Со злополучного дня рождения Мэри она сильно выросла.
   – Мне тогда было всего пять лет, – объяснила она мне в машине. – А теперь уже шесть.
   Именно Тринни, с чувством того, что она уже большая девочка (в этом возрасте каждый год добавляет ответственности), сделала замечание Джинни, которая ковыряла в носу, когда нас фотографировали перед началом церемонии. Именно Тринни придерживала Джинни, чтобы та не наступила Мэри на шлейф, когда мы шли к алтарю по-прежнему чуть быстрее, чем это было нужно. Именно Тринни напомнила мне взять букет у Мэри, чтобы та могла протянуть жениху руку для кольца.
   Когда мы слушали напутствия родителей, именно Тринни удержала меня от слез скорбным выражением лица, с которым она смотрела на миссис Бэгшот. Мама невесты выбрала для чтения отрывок о любви из послания апостола Павла, особо подчеркнув слово «верность» и бросив при этом красноречивый взгляд на своего бывшего мужа, отца Мэри.
   По окончании церемонии Тринни отвлекла от меня внимание гостей тем, что смешно кривлялась, прыгая по проходу в церкви.
   – Придет время, – сказала я ей, когда мы позировали для памятной фотографии, – и ты сама придешь сюда прекрасной невестой.
   – Бр-р, – поморщилась Тринни. – Никогда не выйду замуж. Ненавижу мальчишек.
   – Ну посмотрим. Вот подрастешь и, может, побьешь еще все рекорды.
   – Мама говорит, если я побью еще кого-нибудь, меня переведут в другую школу.
   Стало ясно, что я преувеличила понятливость Тринни.
   – Подружка невесты и шафер! – пригласил фотограф.
   – Это тебя, – подсказала девочка.

   Да, и шафер. Брайан Корен.
   До предательства Ричарда Брайан оставался самым важным «бывшим» в моей жизни. Мы познакомились, когда еще учились в колледже, неподалеку от ступеней церкви, где нас сейчас собирались фотографировать в качестве официальных свидетелей. Брайана прислали учиться в Оксфорд из Нью-Йорка по обмену, в рамках образовательной программы. Мы встречались почти весь год, который он провел в Англии, потом Брайан вернулся в Америку, чтобы закончить курс и начать блистательную карьеру в сфере финансов. Тогда мне казалось, что он увез мое сердце с собой.
   С тех пор, как говорится, много воды утекло, и теперь, спустя восемь лет, мы снова были друзьями. Хорошими друзьями.
   – Ты прекрасно держишься, – прошептал он, пока фотограф заправлял пленку, – учитывая обстоятельства.
   – Кто тебе сказал? – Впервые за день мне пришлось заговорить с Брайаном.
   – Билл – по телефону. Он боялся, ты не сможешь прийти на церемонию из-за шока. Я всю дорогу думал, как тебя уговорить, если его худшие опасения сбудутся. Готов был притащить тебя в церковь на руках, если понадобится.
   – Я ни за что не подвела бы Мэри, – сказала я, забыв, что чуть не поступила как раз наоборот.
   – Тебе, должно быть, очень больно? – спросил меня Брайан.
   – Да ладно, – я решила, что нужно блефовать, – ты же меня знаешь. Мне не впервой, выживу. Меня постоянно бросают. Быть брошенной – мое предназначение.
   – Я не бросал тебя, – напомнил он. – Эх, сложись все по-другому…
   Сложись все по-другому? Я внимательнее взглянула на него. Что он имеет в виду? Значит ли это, что, если бы ему не пришлось тогда вернуться в Америку, мы бы могли пожениться?
   – Улыбочку! – скомандовал другой фотограф, на этот раз из числа гостей.
   Невеста Брайана несколько раз щелкнула нас на ступенях церкви, пока мы обменивались – нет, не кольцами – остроумными репликами. Эх, не суждено нам с Брайаном стать больше чем друзьями.
   – Ну а когда ваша свадьба? – спросила я, выдавливая улыбку при взгляде на его красавицу невесту. Однажды мы уже встречались, Анжелика Пирони и я.
   Тогда, в свете любви Ричарда, я вполне благосклонно отнеслась к ней, несмотря на то что Джулия Робертс померкла бы рядом с этой девушкой, что уж говорить обо мне…
   – Пятого декабря, – сказал Брайан. – Мы пришлем тебе приглашение, у нас есть адрес. Тафнелл-парк, верно?
   – Увы, – вздохнула я, – меня выкинули из квартиры. Я снова живу с родителями.
   – Как? В Солихалле? – Брайан был в ужасе. – Боже ты мой!
   – Мне казалось, тебе там нравится, – напомнила я.
   – Да, нравится. Там хорошо погостить – природа и все такое. Но, Лиз, там невозможно жить. Тебе нельзя там оставаться. Особенно с родителями.
   – Да, я так и сказала своему агенту, но боюсь, он не найдет ничего подходящего меньше чем за триста фунтов в месяц в центре Лондона, – саркастически заметила я, – тем более за неделю.
   – Прости, Лиз. Я не хотел тебя обидеть. Я совсем забыл, что прошла всего неделя. Конечно, у тебя голова была забита другим.
   – Брайан, как мне вообще теперь жить?
   – Родители невесты! – гаркнул фотограф. Мы уступили место на ступенях следующей паре.
   – Лиза, – начал Брайан проникновенно, беря меня за руку, – нам надо поговорить. Сейчас не время, мы гости на свадьбе, но я хочу услышать от тебя, что случилось, и хочу помочь чем смогу. Честное слово.
   – Спасибо, Брайан, – только и сказала я.
   – Не могу смотреть, как ты мучаешься, – продолжал он. – До сих пор не могу поверить, что Ричард так поступил. Особенно теперь. Так не вовремя. Мелкий он человечишко, Лиз. Мелкий.
   Вообще-то Ричард метр девяносто, но, кажется, я правильно поняла Брайана.

   Брайан взял под руку Анжелику, глядящую на него влюбленными глазами, и растаял в толпе гостей, а я снова осталась одна. Волны праздника катились мимо меня. Проплывающий мимо официант подал мне бокал шампанского, украшенный розовыми лепестками. Я пригубила немного, потом опрокинула в себя все шампанское и вновь протянула руку.
   Утром, с ужасом думая о том, что мне сегодня предстоит, я решила, что если мне не удастся покончить с собой, то, по крайней мере, я не буду пить. Трезвой мне легче будет выдержать романтическое сюсюканье в церкви и не сорваться во время банкета. Теперь же я поняла, что единственный способ пережить праздник, который будет проходить в столовой колледжа, это отключиться, быть в состоянии беспамятства.
   Я совсем забыла, что на свадьбе приходится иметь дело не с одной, а со множеством счастливых парочек. Куда бы я ни взглянула, я натыкалась взглядом на голубков. Те, которые только собирались пожениться, сладко улыбались друг другу, предвкушая собственный великий день. Женатые улыбались чуть снисходительно, вспоминая, какими они были не так давно. Даже родители Мэри, которые развелись несколько лет назад из-за неверности ее отца, который изменял жене направо и налево, и те ворковали перед объективами фотоаппаратов, изображая счастливых родителей обожаемой дочери.
   Стоя в тени и крепко сжимая бокал с шампанским, я чувствовала себя злой феей на крестинах в сказке «Спящая красавица». Как ни старалась, я не могла радоваться вместе со всеми. Мне было больно, и чужое веселье действовало на нервы.
   Вот бы кирпич свалился на голову священнику, который так широко улыбается! Нет – какой ужас! Мне нравится преподобный Джоунс, я вовсе не хочу ему зла. Вот бы эти легкие белоснежные облака, беззаботно проплывающие над лужайкой, почернели и налились дождем. Бесполезно, мы все равно скоро переместимся под крышу. Мне хотелось, чтобы празднование отменили из-за призыва английских войск подавлять восстание в Бонго-Бонго. Это было бы прекрасно.
   Словно прочитав мои коварные мысли, рядом услужливым чертенком возникла Тринни.
   – Меня заставляют поцеловать вон того мальчишку, – пожаловалась она, показывая пальцем на прилизанного Лозарио, парнишку лет десяти, в веселой красненькой жилетке. – Говорят, получится романтичный снимок.
   – Что же ты отказываешься? – поинтересовалась я.
   – Я же говорила, Лиз! Ненавижу мальчишек.
   – Ну и правильно делаешь, – доверительно сказала я.
   – Можно, я буду играть с тобой весь день? – спросила Тринни и улыбнулась, демонстрируя дырку на месте переднего зуба, которым она тяпнула меня в прошлый раз.
   – Конечно, – сказала я. – Но сперва я хочу попросить тебя об одолжении.
   Малышка запрокинула голову и хитро глянула на меня из-под локонов.
   – Все что угодно, только не бросай меня с этими взрослыми.
   Вот так и случилось, что я послала ребенка шести с половиной лет украсть с кухни бутылку шампанского. И понеслось. Я сама себя наказала.

   Никто меня не любит. Никому я не нужна. Хуже не бывает.
   К тому времени как официанты начали разносить лимонные пирожные и корнуэлльское молочное мороженое со свежайшей ванилью, зрение стало меня подводить. Сфокусировать взгляд на чем-то одном стоило немалых усилий. Я сидела за центральным столом, отец Билла – слева, место справа пустовало. Первую часть вечера я неизменно клонилась то на плечо отцу Билла, то на стол. Мой сосед не возражал. В какой-то момент он тоже начал заваливаться в мою сторону и поведал о тех временах, когда был самым завидным женихом в Танбридж-Уэллс. Когда принесли пудинг, я решила использовать точку опоры справа, но там никого не было, и я свалилась со стула.
   Мне показалось, я справилась с ситуацией очень быстро. Я поднялась почти без посторонней помощи и, покачиваясь, двинулась вдоль столиков в направлении дамской комнаты. Это была та стадия опьянения, когда кажется, что все под контролем, когда радуешься тому, что, наливая шампанское мимо бокала на стол, успеваешь убрать ноги прежде, чем оно прольется на туфли. Но еще не та стадия, когда начинают шептать: «Господи, она же пьяна как сапожник, отведите ее кто-нибудь спать». По меньшей мере, так мне казалось.
   Я просто напилась до слезливой сентиментальности, переходящей в фазу «я всех люблю». Внезапно я почувствовала настоятельную необходимость донести до присутствующих, насколько же сильна моя любовь. Я вышла из туалета, где проверила, не потекла ли у меня тушь, и направилась прямиком к метрдотелю, не замечая, что к платью прилепилось неожиданное украшение в виде длинной ленты туалетной бумаги.
   Официанты сновали туда-сюда, собирая со столов тарелки с остатками лимонных пирожных. Свадебный торт переместился из угла зала на видное место. Настало время поздравлять молодых.
   – Пррстите, – обратилась я к метрдотелю и похлопала его по плечу. Он отшатнулся. Я наступила ему на ногу и продолжала стоять так. – Хочу прзнсти речь, – поведала я ему. – Не объявите?
   – Боюсь, по правилам этикета подружкам невесты не положено произносить речь, – сказал он твердо.
   – Эт я знаю, – отмахнулась я. – Это эти-кет. А тут другое. Мэри – моя лучшая-прелучшая подруга, пнимаете? А Билли – лучший друг. Для них я хочу сделать этот день не-за-бы-ва-а-емым.
   – Полагаю, мадам лучше выпить чашечку кофе, прежде чем выступать перед публикой, – попробовал урезонить меня метрдотель.
   – Вы хотите сказать, что я пйна? В смысле пьяна? – мне казалось, это должно было прозвучать угрожающе.
   – Да.
   – Ну, может, и пьяна. Все равно завтра с утра буду страшная, – смирилась я. – Я хочу сказать, вы ж тоже страшный по утрам… хочу сказать. О черт. Ничего я не хочу сказать. Просто объявите мня, а? Они будут рады. Честно.
   – Я спрошу у невесты, – сказал метрдотель.
   – Не надо, – доверительно попросила я, – она не разрешит.
   – Вот именно. Мисс, вам лучше пройти на свое место. Мне пора предоставить слово отцу невесты.
   – Отлично. Вы – женофоб. Мужчинам везде дорога. Всегда.
   – Это традиция.
   Итак, метрдотель объявил, что слово предоставляется отцу невесты. Тот начал с того, что никогда не ожидал, что будет вот так стоять на свадьбе дочери и произносить речь. В детстве она была несносным ребенком, он уж и не надеялся, что она вообще найдет себе мужчину. Улыбка сползла с лица Мэри. Папа быстро реабилитировался, сказав, что теперь, когда она выросла, с ней стало намного легче ладить. Время поработало над ней.
   – Сделав из нее сыр с плесенью! – крикнул кто-то сзади.
   – Скорее, выдержанное вино, – поправил папа.
   – Молодцы, – сказала Мэри. – Мне еще нет тридцати, между прочим.
   – Ты запрыгнула в уходящий поезд, детка, – напомнил папа. – Без пяти минут старая дева.
   – Заткнись.
   – Слово предоставляется жениху, – объявил метрдотель.
   Билл произнес в меру романтичную речь. Начал с рассказа о том, как впервые увидел будущую жену, тактично опуская некоторые детали, как-то: случилось это в баре, на вечеринке Недели новичков, где во время очередного конкурса «Кто больше выпьет» Мэри пришлось обнажить ягодицы, и только тогда он посмотрел в ее сторону с противоположного конца барной стойки. Билл поведал присутствующим, что поначалу их любовь носила двойственный характер. Он был всегда готов, а Мэри с визгом убегала. Но в конце концов она поддалась его чарам. А почти шесть лет спустя влюбилась в него. Он стал более мужественным, и она согласилась выйти за него. Билл поднял бокал за красавицу жену, а Мэри в этот момент утирала слезы уголком скатерти.
   – Свидетель.
   Поднялся Брайан. Он повторил историю знакомства Билла и Мэри. Внес дополнение о первом поцелуе на вечеринке, где пропуском служил наряд из двух предметов, не больше. Когда он дошел до описания Билла в обтягивающем костюме кота и ковбойской шляпе, зал грохнул от хохота, а я невольно подумала: помнит ли Брайан, что в тот вечер зародилось еще одно чувство? Ведь именно тогда мы с ним впервые обнимались и целовались на ступеньках студенческого корпуса. Но нет, не мой взгляд ловил Брайан, предаваясь воспоминаниям. Не мне он подмигнул, произнося последнюю фразу: «Однажды мы с Биллом решили, что ни одна девушка не уживется с нами». Щелкнув фотоаппаратом еще раз, его счастливая невеста подмигнула Брайану в ответ и улыбнулась.
   – За здоровье молодых!
   Еще один тост. (Я, разумеется, не пропускала ни одного.) А потом всем стали дарить подарки. Огромные букеты ярких цветов для матушек, которые потрудились на славу, чтобы свадьба удалась (хотя в ходе приготовлений Мэри неоднократно жаловалась на то, что для ее матери предстоящая свадьба – лишний повод унизить отца). Джинни и Тринни подарили по кукле, разодетых в такие же платья, как и они сами (Тринни при этом поразила гостей, заявив, что лично она предпочла бы получить в подарок трактор). Мне подарили пару длинных серебряных сережек. Я приняла коробочку из рук Билла и покачнулась, когда он расцепил медвежьи объятия.
   – Ты отлично справилась, – похвалил он меня и слегка похлопал по плечу. Это напоминало прощальный жест.
   – Я еще не закончила, – сказала я в ответ.
   Убедившись, что метрдотель не собирается объявлять мою речь, я решила, что мне придется сделать это самой. Итак, вместо того чтобы достойно удалиться и влить в себя бочку кофе, прежде чем я стану всеобщим посмешищем, я втиснулась прямо между стульями молодоженов и подняла бокал.
   – Дамы и господа! – начала я. – Вених и женеста! – Неплохое начало. – Прошу внимания, слово пред-ст-вляется лучшей подруге!
   Мэри посмотрела на меня снизу вверх и нервно улыбнулась. Билл нахмурился, но не перестал улыбаться. Я звонко постучала по бокалу ложечкой, чтобы уж наверняка привлечь внимание. Билл поспешил забрать у меня бокал прежде, чем я его разобью, но не помешал мне заговорить…
   – Дамы и господа, я просто хочу сказать, что я безумно счастлива быть сегодня за этим столом, – начала я. – Нет, правда, я очень-очень счастлива.
   – Хорошо, – прошептал Брайан. – Можешь садиться.
   – Минутку, – сказала я. – Я еще не закончила. Дамы и господа, мне нужно кое в чем признаться. – Я снова подняла бокал и отпила шампанского. – Когда я заплакала во время церемонии, это было вовсе не потому, что меня бросили неделю назад. Нет, я заплакала, потому что была та-а-ак счастлива. И как же мне не радоваться, если двое моих лучших друзей поженились?
   – Спасибо, спасибо, – зааплодировал Брайан в надежде заткнуть меня. Никто к нему не присоединился. Он вздохнул, смиряясь с тем, что его благородный порыв потерпел фиаско.
   – Как же мне не радоваться? – спросила я гостей. – Ну и что, что меня только что бросили. Ибо это так, господа. Меня в очередной раз продинамили. Мной попользовались, скомкали и вышвырнули, как вчерашнюю газету. Избавились без угрызений совести, как французы от ядерных отходов.
   «Отличное сравнение», – похвалила я себя. Кто-то хихикнул.
   – Нет, – продолжала я. – Я просто хочу сказать, что я дико, до слез счастлива оказаться сегодня здесь, с вами, дамы и господа, и видеть, как Билл и Мэри скрепляют свою любовь узами брака. И еще хочу сказать, что, хоть меня и бросил только что этот урод, имени которого я не хочу называть, я надеюсь, что Билл и Мэри никогда не разведутся. Потому что, хоть я сама и не разводилась никогда, мне кажется, теперь я знаю, что это такое.
   – Лиза! – сделал еще одну попытку Брайан.
   Но меня уже нельзя было остановить.
   – Это ужасно, ведь правда? – спросила я у зала. – Развод. Вот спросите у миссис Бэгшот, – я кивнула в сторону матери Мэри. – Это просто кошмар. Остаться одной, как последняя конфета в шоколадной коробке. Как последний кусок на блюде. Как дерьмо на подошве ботинка, которым жизнь наступила на тебя.
   В зале повисла мертвая тишина.
   – Потому что нет ничего хуже, чем посвятить кому-то четыре года своей драгоценной жизни, отдаваясь целиком, без остатка. Любить его, поддерживать и обстирывать. Гладить рубашки и готовить завтраки. Убирать за ним в ванной и даже ездить в аптеку за мазью от геморроя, не боясь, что все подумают, что геморрой у тебя (видите ли, он не может поехать сам, он стесняется). А потом он берет и бросает тебя, и ты даже не успела заплакать, а уже оказалась на улице с чемоданом в руках… Это что, справедливо? – Я с размаху стукнула кулаком по столу. – Это что, такая благодарность? – спросила я у гостей. – Это что, и есть любовь? Давать, давать, давать – и в итоге остаться ни с чем? Вы думаете, я должна была предвидеть такой исход? Должна была одновременно спать с другими, чтобы, когда наступит конец, не чувствовать себя такой идиоткой? Неужели я – самая глупая женщина в Англии? Может, мне надо было зарезать его, пока была такая возможность? Оправдали бы меня, посчитав, что он сам нарвался? Как вы считаете, миссис Бэгшот? Где мы с вами ошиблись?
   – Кто-нибудь, уведите ее, – крикнула та в ответ. – Не видите, бедняжка больна!
   – Она не больна, – радостно проорала Тринни. – Лиза Джордан напилась!

   Да, я напилась. Я была так пьяна, что, когда меня привезли в отель, я вломилась в стенной шкаф, перепутав его с туалетом. Хорошо еще, вовремя опомнилась.
   Но, к сожалению, я все же выпила недостаточно для того, чтобы потерять дар речи. Желание говорить, еще более нелепое и горькое, чем на свадьбе Мэри, овладело мной, и я совершила поступок, который ни одна пьяная девушка не может простить себе наутро.
   Я позвонила ему. Я сняла трубку и позвонила Ричарду. Даже то, что мне придется оплатить звонок (а позвонить из гостиницы стоило в три раза дороже, чем с обычного телефона), не остановило меня.
   После третьего гудка включился автоответчик. Не то чтобы я ждала чего-то другого. Я знала, что Ричард тщательно отслеживает номера на случай, если позвоню я.
   Но я не ожидала услышать на автоответчике новый текст.
   Больше никаких «мы с Лизой не можем подойти к телефону» с моим хихиканьем на заднем плане (он несколько раз перезаписывал это, пытаясь сам не рассмеяться). Теперь автоответчик сухо информировал:
   – Здравствуйте, это Ричард. Меня в данный момент нет дома, но вы можете перезвонить мне на мобильный телефон – ноль семь семь…
   Я положила трубку.
   Он поменял сообщение. Он стер мое имя. Теперь все знают, что я там больше не живу. Что меня там больше нет.
   Я набрала номер еще раз.
   – Здравствуйте, это Ричард…
   Я положила трубку.
   А у него веселый голос, да? Веселый и игривый. Сексуальный голос свободного, счастливого мужчины, который ждет, что ему позвонит сексуальная свободная женщина, которой он захочет назначить свидание и оставит сообщение.
   – О боже, – выдохнула я.
   Я снова набрала номер.
   – Здравствуйте, это Ричард. Меня в данный момент нет дома…
   Что это за смех? Кто там смеется? Я отчетливо услышала чье-то хихиканье.
   Кто был рядом с ним, когда он стирал мой голос и записывал эти новые слова с подтекстом: я теперь один, я свободен!
   Я позвонила еще раз. Мне надо было выяснить, кто там смеется, потому что я была уверена, что смеялись надо мной.
   Три гудка.
   – Здравствуйте, это… – Щелчок. – Лиз, это ты?
   На этот раз трубку снял настоящий Ричард.
   – Да, – пискнула я.
   – Вот черт, – вздохнул он. – И это ты звонила сейчас три раза подряд и вешала трубку?
   – Я.
   – Сейчас час ночи. Не поздновато ли для слез? Ты что, пьяна?
   – Немножко, – призналась я.
   – Немножко? Да я в жизни не слышал, чтобы ты говорила таким голосом. Ради бога, Лиз, ложись спать.
   – Я не могу, Ричард. Я больше не могу спать. Я все время просыпаюсь и вспоминаю о тебе. Мне грустно и одиноко.
   – Знаю, – сказал он. – Я получил твое письмо.
   – Ну и что? – спросила я с надеждой. – Теперь ты понимаешь меня?
   – Зря ты его отправила, вот что я думаю. Я только убедился в том, что был прав.
   – В чем прав?
   – В том, что не хочу больше быть с тобой. Не заставляй меня чувствовать себя виноватым. Между нами все кончено. Точка.
   – Но я не могу без тебя! – взмолилась я.
   – Разумеется, – сказал он спокойно, – не можешь же ты научиться справляться без меня за неделю.
   – Я никогда не смогу жить без тебя! – заплакала я.
   – Лиз, тебе правда лучше лечь поспать, – ответил Ричард. – И мне тоже. Мне завтра рано вставать, я хочу закончить картину. Так что сейчас я кладу трубку.
   – Я снова позвоню, – предупредила я.
   – Я выключу телефон.
   – Я возьму такси, приеду и буду барабанить в дверь, и буду сидеть на пороге, если ты не откроешь.
   – Из Оксфорда приедешь сюда на такси? – хмыкнул он.
   – Запросто! Мэри одолжит мне денег.
   – Не надо, – сказал он тихо.
   – Приеду, – пообещала я. – Обязательно приеду, если ты сейчас же не пообещаешь, что мы встретимся.
   – Хорошо, хорошо. Давай встретимся, – сдался Ричард. – Только не сегодня.
   – Когда?
   – Не знаю. На днях.
   Ну, гад!
   – Когда?
   – Ладно, давай в субботу. Ты сможешь приехать в Лондон?
   – Конечно смогу. Ричард, спасибо, спасибо тебе! Ты не пожалеешь. До встречи.
   Но он уже повесил трубку.
   Я как раз собиралась перезвонить, чтобы уточнить, во сколько мы встречаемся, как вдруг кто-то позвонил мне.
   Это была Мэри.
   – Что ж, по крайней мере ты жива, – начала она.
   – Мэри, прости, прости, прости-и-и-и-и! – заплакала я.
   – Да ладно, ничего.
   – Но я так напилась на твоей свадьбе, наговорила таких гадостей. Бедная твоя мама… Я была полной дурой.
   – Лиз, мне плевать, что ты напилась. Можно подумать, кто-то был трезвым. Но я хочу быть уверена, что ты не натворишь других глупостей, пока меня не будет. Я хочу спокойно провести медовый месяц.
   – Я не покончу с собой, – заверила я подругу.
   – Я имею в виду кое-что похуже. С кем ты говорила по телефону, когда я звонила тебе минуту назад? Надеюсь, не с этим подонком?
   – Нет, с мамой, – соврала я.
   – Хорошо. Послушай, просто забудь все, что случилось сегодня. Я хочу, чтобы ты знала – мне было хорошо, несмотря ни на что, и я уверена, что, когда мы будем справлять серебряную свадьбу в 2025 году, мы посмотрим сегодняшнюю видеозапись и все дружно посмеемся над твоей речью.
   – Вы посмеетесь, – буркнула я.
   – И ты тоже. Послушай, позавтракай завтра с Брайаном и Анжеликой. Брайан сказал, ты избегаешь его.
   – Не избегаю. Просто не хочу вторгаться на чужую территорию.
   – Нельзя прожить жизнь, не встречая счастливые пары, Лиз. Позавтракай с ними. Анжелика неплохой человек.
   – Знаю, – недовольно согласилась я. – Позавтракаю, если проснусь вовремя.
   – Вот и умница.
   – Мэри?
   – Да, Лиз?
   – А кто поймал букет?
   – Я бы бросила его тебе, – сказала она, – если бы не боялась, что ты попытаешься любой ценой поймать букет, подпрыгнешь, упадешь и сломаешь шею.
   – Понятно. Но кто поймал его вместо меня?
   – Анжелика, – призналась Мэри.
   – Но она и так выходит замуж! – в отчаянии простонала я. У меня опять полились слезы. – Почему она? Этот букет был нужен мне!
   – Лиз, что тебе действительно нужно, так это поспать, – спокойно сказала Мэри. – Какая разница, поймала ты этот дурацкий букет или нет? Все это ерунда, и ты сама это прекрасно знаешь. Мне пора. У нас самолет на Сейшелы в восемь утра. Вот вам и брачная ночь. Билл тоже поднабрался, а нам вставать в пять. И вот что – обещай, что не вернешься к Ричарду до моего возвращения. Лиз, пообещай, что даже не будешь с ним встречаться. После всего, через что тебе пришлось пройти сегодня, ты не должна даже думать об этом подлеце. Если ты вернешься к нему, я все равно никогда не подам ему руки. И не приду на вашу свадьбу. Лиз, пообещай мне.
   – Обещаю.
   Но при этом я скрестила пальцы.
* * *
   На следующее утро я удивилась, что вообще проснулась. Еще больше я удивилась, что чувствую себя вполне сносно. Я не знала, что еще просто не протрезвела. Похмелье накроет меня позже, днем.
   А пока, в ожидании конца света, я решила все-таки позавтракать – луч надежды, блеснувший вместе с обещанием Ричарда встретиться со мной, вернул мне силы и аппетит. Пока я наворачивала за обе щеки, Брайан сидел с чашкой кофе, страдая от похмелья, а его ультрастройная невеста трижды отсылала обратно на кухню булочку с обезжиренным маслом.
   – Я просила сделать тост, а не намазать булку маслом, – жаловалась она, – вы понимаете меня? Без масла. Я ясно выразилась? И будьте добры, еще кофе. Я уже двадцать минут сижу перед пустой чашкой.
   – За дополнительный кофе придется платить, – предупредил Брайан.
   – Совсем забыла. Никак не могу привыкнуть к вашим порядкам.
   – Я тоже, – брякнула я, не вполне понимая, о чем вообще идет речь.
   – Лиза, – сказала Анжелика, наклоняясь ко мне с заговорщическим видом и позабыв на долю секунды о завтраке, – Брайан говорит, тебя только что бросил молодой человек.
   Она похлопала меня по руке и проникновенно заглянула в глаза. Просто мелодраматический сериал.
   – Да, – сказала я, – после четырех лет совместной жизни.
   – Бедная девочка! – воскликнула она. – Мы с Брайаном и то меньше вместе. Как тебе, должно быть, одиноко! Я бы не пережила, если бы мой цыпленочек меня бросил.
   – Я просто раздавлена, – призналась я.
   – Он был так хорош?
   – Козел еще тот, – сказал Брайан.
   – Ну, Брайан, – пожурила его Анжелика, – дай девочке выговориться. Лиззи, расскажи мне все.
   – А ты не очень торопишься?
   – Знаешь, – сказала Анжелика, даже не дав мне начать, – нет смысла раскисать. Что тебе действительно нужно, так это уехать на какое-то время из Лондона. Невозможно забыть о потере, если все вокруг кричит о ней.
   Она была права. И дело было не только в Лондоне. Весь мир напоминал мне о Ричарде. Я готова была зарыдать просто при взгляде на сахарницу – вспоминала наши чаепития с Ричардом!
   – Приезжай в Америку, – продолжала Анжелика. – Брайан говорит, ты актриса. Почему бы не попросить твоего американского агента организовать тебе пару-тройку встреч в Лос-Анджелесе и месяца на два не переехать туда? Позагораешь, покупаешься. Сама не заметишь, как придешь в себя.
   – Американский агент? – рассмеялась я. – Нет у меня никакого американского агента.
   – Ты шутишь? – Анжелика посмотрела на Брайана. – Это что, правда?
   Брайан кивнул и поморщился: резкие движения головой причиняли ему боль после вчерашнего; мне это было знакомо, и я сочувствовала бедняге.
   – О чем ты думаешь? – набросилась на меня Анжелика. – Тебе срочно нужен американский агент.
   – Я даже в рекламе не снималась, – сказала я, – зачем я нужна американским агентам?
   – Нельзя сдаваться без боя!
   – Я просто реально смотрю на вещи.
   – Если бы я реально смотрела на вещи, мы с Брайаном никогда бы не были вместе. Я была его секретаршей. Все твердили мне, что нельзя встречаться с боссом. Но я их послала, а теперь мы скоро поженимся.
   – Найти жениха и получить роль в фильме Спилберга – не совсем одно и то же, – заметила я. – Хотя мои шансы получить такую роль явно выше, чем шансы обрести счастье в личной жизни.
   – Все равно, оптимизм никогда не повредит, – не сдавалась Анжелика.
   – На одном оптимизме в Лос-Анджелесе не протянешь, – безнадежно махнула я рукой, – у меня никого там нет.
   – Зато у нас есть. Верно, Брайан? – заявила Анжелика. – Я училась в колледже в Сан-Диего. Многие мои подруги переехали в Лос-Анджелес. Вот хотя бы Кэнди.
   – О, только не Кэнди, – простонал Брайан.
   – А чем тебе не нравится Кэнди? – мгновенно ощерилась Анжелика.
   – Нравится, дорогая, нравится.
   – Так вот, Кэнди только что переехала в холостяцкий особняк к Хью Хефнеру, но, даю голову на отсечение, недельки через две, как раз когда ты будешь готова приехать, она уже будет искать новую квартиру и компаньонку, с которой можно было бы делить квартплату пополам. – Анжелика записала номер телефона Кэнди на бумажке. – Так, едем дальше. Есть у меня подружка Минти. Она модель, рекламирует купальники. Когда сидит на диете из морских водорослей, у нее случаются перепады настроения, но в целом с ней весело.
   – Разве она не ушла в буддийский монастырь?
   – Как ушла, так и вернулась, когда ей сказали, что насекомых убивать нельзя. Даже в собственной келье. Даже лаком для волос, как она пыталась это делать. Лиззи, ты ей понравишься. И у нее, кажется, есть лишняя комната.
   – Мне казалось, она поселила у себя акробата, – сказал Брайан.
   – Не акробата, а огнеглотателя, – поправила Анжелика. – Он съехал месяц назад. Я знала, что добром это не кончится. Поняла, когда он спалил ее парик.
   И Анжелика записала мне еще один телефон.
   – Я позвоню Минти и предупрежу. Здорово, да? Ты будешь жить у моей лучшей подруги!
   Я еле удержалась, чтобы не ответить: «А ты выйдешь замуж за моего бывшего – вот класс, да?!» Я взяла бумажку с телефонами и положила в сумочку.
   – Спасибо.
   – Обещай, что позвонишь им, – сказала Анжелика.
   – Хорошо, – пообещала я.
   – И обещай, что не будешь звонить этому негодяю Ричарду.
   – Обещаю.
   Под столом я опять скрестила пальцы.
   – Милая, поездка в Лос-Анджелес приведет тебя в чувство. Вот увидишь, через год ты позвонишь мне и скажешь, что все было к лучшему.
   Все к лучшему? Мне не впервой было слышать эти слова. За последнюю неделю мне их говорили много раз, но от повторения они не звучали убедительнее. Я улыбнулась и кивнула Анжелике, но на самом деле мне хотелось крикнуть: «Все ты врешь!»
   Все к лучшему? Я и сама сказала бы то же самое, окажись на моем месте другая. Причем совершенно искренне. Люди расстаются и идут дальше, многим разрыв действительно оказывается на пользу. Чем была бы Шер, не расстанься она с Сонни? А Тина Тернер и Айк? Разрыв сделал этих женщин свободными. Но есть и оборотная сторона медали. Чем стал Айк? Кто знает что-нибудь о нем кроме того, что он бил жену? И посмотрите, что стало с Сонни. Один взмывает вверх, другой катится вниз. Что, если мне выпадет наклонная траектория?
* * *
   Днем Анжелика и Брайан отправились из Оксфорда в аэропорт Хитроу. Они улетали в Италию, на озера. Репетиция медового месяца, как радостно поведала Анжелика. И хотя я переболела Брайаном еще в 1997 году, это меня задело.
   А я, как только выехала из отеля, села в поезд и отправилась обратно в Солихалл. Никакого вам медового месяца. Никакого бодрящего солнца Италии. Только типично английский дождь, барабанящий по стеклам поезда 13.51 до станции Бирмингем-Нью-стрит. Дождь, наступившее наконец похмелье да бумажка с телефонами, по которым я никогда не позвоню.
   Поехать осенью в Лос-Анджелес? Неплохая мысль. Но подружки Анжелики и понятия не имеют, кто я такая. Зачем я им нужна? Она просто вела себя вежливо, решила я. Чисто по-американски вежливо, предлагая то, от чего, как она заведомо знала, я откажусь. Я засунула бумажку в самое глубокое отделение кошелька и вернулась к мечтам о Ричарде.
   Мечты о Калифорнии были сняты с повестки дня.

Глава пятая

   К счастью, а может, к несчастью, как мне это представляется теперь, не все мои подруги считали, как Мэри, что мне нельзя больше видеться с Ричардом – Воплощением Зла. Сима, с которой мы в свое время жили вместе, обожала хеппи-энды и считала, что всегда стоит попробовать наладить отношения. Так что, когда я сказала, что встречаюсь с бывшим, чтобы обо всем поговорить, она пришла в восторг, и не только предложила остановиться у нее в Лондоне накануне встречи, но и снабдила меня новым нарядом, который, по ее мнению, должен был сразить Ричарда наповал и мгновенно воскресить любовь.
   – Ты выглядишь сногсшибательно, – сказала Сима, оглядывая меня с ног до головы. Я надела ее супермодные джинсы и розовый топик в крапинку, такой коротенький, что я раньше и помыслить о таком не могла, пока не похудела. Переживания поглотили мой животик, обозначив утраченную было талию.
   – Он просто рухнет к твоим ногам, – пообещала Сима. – Подумай только хорошенько, надо ли тебе это. Не возвращайся к нему только потому, что он попросит, поняла?
   – Поняла, – ответила я. Можно подумать, я хоть на минуту усомнилась в том, что и рухнет, и попросит.
   Сима сжала мою руку.
   – Но вы на самом деле созданы друг для друга. Я уверена.
   Сима была со мной в тот вечер, когда мы с Ричардом познакомились. Мы отмечали ее день рождения, двадцать два года. Отрывались, как команда футболистов, со смаком, и как раз дошли до той стадии, когда могли держаться на ногах, лишь подпирая друг друга. Так что, когда Сима, сделав очередной шаг, не удержалась на квадратных платформах туфель и поехала вниз со ступенек злополучного бара на площади Лесестер, меня потащило следом. Я приземлилась в объятия Ричарда. Теперь, оглядываясь назад, я начинаю подозревать, что не так уж это было и романтично.
   Мы тогда снимали домишко на троих: я, Сима и Толстый Джо. Но с Джо мы виделись нечасто. Чтобы не тянуть время, скажу сразу: это был толстозадый компьютерщик, одержимый работой и вдобавок страдающий агорафобией. И хотя Джо целыми днями сидел закрывшись в своей комнате-бункере, его запах не боялся открытых пространств и проникал всюду, как ядовитый газ. По всему дому валялись его грязные носки, как будто Джо таким образом метил территорию.
   Но, несмотря на все это, мы были хорошей командой те три года, что жили вместе, и почти не ссорились. Потом Сима уехала в Гарвард сдавать экзамены на степень магистра делового администрирования. Я переехала к Ричарду. Толстый Джо, однако, недолго горевал. У него завязалось знакомство через Интернет с какой-то Венерой. Должна признаться, мы все обрадовались, когда оказалось, что это действительно женщина.
   Мы с Симой стояли рядом с Джо, как группа моральной поддержки, когда фотография Венеры грузилась в компьютере. Все мы дружно вздохнули с облегчением, когда увидели явные признаки пола (я имею в виду грудь). Радость омрачало лишь то, что она не была похожа на боттичеллиевскую Венеру, зато вполне могла сойти за пришелицу с одноименной планеты.
   Тем не менее полгода спустя Толстый Джо превозмог агорафобию и полетел в Кливленд, штат Огайо, чтобы познакомиться с ней. Через две недели они поженились. Поверишь тут в судьбу. Мы с Симой послали им на свадьбу деревянную салатницу. С тех пор Толстый Джо живет в Огайо.
   Сима любила рассказывать эту историю в подтверждение того, что у каждого человека есть своя половинка.
   – И Ричард – твоя половинка, – заверила она меня. – Не знаю, что на него нашло.
   Я надеялась, что ничего такого, чего не мог бы исправить разговор по душам. Так или иначе, Сима пообещала уйти из дому, чтобы оставить нас в квартире одних. На нейтральной территории, как она выразилась. Но когда Ричард явился, опоздав на двадцать минут, он отказался даже переступить порог.
   – Ты ела? – отрывисто спросил он.
   – Я не ем уже две недели, – ответила я.
   – Да? Слушай, а я проголодался. Давай сходим перехватим чего-нибудь?
   – Мы же хотели поговорить! Сима специально ушла, чтобы мы могли спокойно все обсудить.
   – Поговорим в ресторане, – бросил он. – Пошли.
   Но разговаривать в ресторане было невозможно. И вскоре я поняла, что Ричард именно этого и добивался. Кафе «Руж» в воскресный полдень. Боже мой! Да на самом популярном телешоу мы были бы в большем уединении!
   Я тихонько сидела и слушала, как Ричард заказывает обед из трех блюд и просит подать все побыстрее. Он спросил, не хочу ли я чего. Я попросила официанта принести чашку чаю, но мне и этого не хотелось. Я смотрела, как Ричард ест острый стейк с аппетитом человека, только что покорившего Килиманджаро. Наш разрыв, разумеется, ничуть не повлиял на его аппетит. И в перерыве между блюдами, не дожевав еще хлеб, он бросил невзначай:
   – Ну, как прошла свадьба?
   – Спасибо, хреново, – сказала я. Что за дурацкий вопрос! – Я испортила лучший день жизни моей лучшей подруге.
   – Как твои родители? – сделал он еще одну попытку.
   – Ненавидят тебя.
   – А. Слушай, а ты не звонила в Управление по поводу перепланировки моей квартиры?
   – Что? – не поняла я.
   – Ты не успела получить разрешение на перепланировку?
   Мне хотелось схватить нож и вонзить ему в сердце. Хотелось схватить Ричарда за горло и ткнуть вилкой в глаз. Разбить тарелку и исполосовать ему лицо. Разбить бокал и вонзить осколки в пах.
   – Я не собираюсь обсуждать с тобой разрешение на перепланировку. Я пришла, чтобы поговорить о нас.
   – Хорошо. Но ты звонила в Управление или нет?
   – Нет!
   Я заплакала. Ричард беспокойно заерзал на стуле, словно у него были глисты.
   – Послушай, не надо плакать, – заговорил он. – Люди все время расстаются.
   Люди все время расстаются? Это что, новая поговорка? Неужели он и вправду считает, что после четырех лет, проведенных вместе, люди расстаются – и все? Две недели спустя они вместе идут обедать, и она соглашается помочь ему достать разрешение на перепланировку его чертовой квартиры?
   – Как ты можешь? – всхлипнула я.
   – Что тут такого? – удивился Ричард, отправляя в рот огромный кусок лимонного пирожного. – Это может произойти с кем угодно.
   – Что? Но мы же не кто угодно, Ричард! Мы же говорим о нас! О Малыше и Медвежонке! – Это были наши прозвища, но он не услышал боли в моем голосе. – Мы жили вместе. Мы любили друг друга.
   – Послушай, – заявил Ричард твердо, – ты говорила, что, если я захочу расстаться с тобой, достаточно просто сказать об этом. Ты говорила, что не станешь пытаться меня остановить. Что не будет никаких истерик. Так вот, я хочу с тобой расстаться и говорю об этом. Держи слово.
   – Какое слово?
   – Тебя никто за язык не тянул, – напомнил Ричард, и кровь ударила ему в лицо, – ты говорила именно так. «Если ты захочешь расстаться со мной…»
   – Хватит, – оборвала я. – Я сказала это на нашем третьем свидании. Третьем! И в то время это было так. Тогда ты мог отказаться от наших отношений, или у тебя могло не оказаться чувства юмора, или тебе не понравился бы цвет моих волос, – все это было еще приемлемо! После трех свиданий вполне можно сказать: «Слушай, мы прекрасно провели время, но мы не пара. Счастливо!» – и больше ничего не объяснять. Все это допустимо после трех месяцев знакомства. Но не после нескольких лет, когда делишь с человеком пополам квартплату и спишь в одной постели! Для того чтобы расстаться, прожив вместе несколько лет, нужна причина.
   – Послушай, сердцу не прикажешь, – развел он руками. – Я ничего не могу с этим поделать, понимаешь?
   – А как же я? – спросила я. – Я-то не хочу, чтобы мы расставались.
   – Мы уже расстались, – отрезал Ричард. – Нельзя оставаться вместе, если один из двоих этого не хочет. И я – не хочу.
   – Извини, – бросила я и выскочила из-за стола.
   Я побежала в туалет, заперлась и согнулась пополам над сияющим унитазом. Ничего не вышло. Меня не вырвало, потому что было нечем. Но тело требовало освобождения. Тело требовало вывернуться наизнанку, так, чтобы Ричард увидел, сколько там накопилось боли. Тело хотело, чтобы все внутренности оказались снаружи и я могла бы сказать: «Вот, это мое сердце. Видишь, оно разбито, но, может быть, ты хочешь еще посыпать его солью, прежде чем бросишь меня навсегда?»
   Я никак не рассчитывала на то, что наша встреча пройдет вот так. Конечно, я понимала, что мы не будем смеяться от счастья, но, по крайней мере, надеялась расшевелить сомнения по поводу нашего разрыва в его тонкой душе. Я надеялась всколыхнуть любовь, оставшуюся в его сердце, всю до дна. Надеялась, что Ричард хотя бы почувствует угрызения совести и, может быть, раскаяние. И признает, что поторопился с разрывом.
   Но теперь стало совершенно ясно, что Ричард намного больше меня преуспел в науке расставаний. Он вел себя так, словно его удивляло, как это я могу еще страдать? Словно это так странно для него, а все эти четыре года мне просто приснились. Словно я преследую его со своей любовью, а он мне и повода-то не давал. Словно не он построил для меня замок из песка. Он был непробиваем, как бункер Гитлера. И так же человеколюбив.
   Я вернулась в зал и направилась к столику. По пути я сказала официанту так, чтобы все слышали:
   – Принесите счет вон тому козлу в углу, чтобы он поскорее выметался отсюда. Нечего мне глаза мозолить, раз не может внятно объяснить, почему мы расстались!
   Официант кивнул и тотчас же принес счет. Ричард взял ручку, чтобы подписать чек.
   – Чаевые оставь, – бросила я.
   – Обслуживание включено в счет, – сказал Ричард.
   – Точно так же, как когда мы жили вместе, – выпалила я. Мой гнев рвался наружу. – Знаете, – обратилась я к официанту, – я жила с этим дерьмом четыре года. Он зарабатывал в два раза больше меня, но не возражал, чтобы мы платили за квартиру поровну, только я еще обстирывала его, готовила, убирала и занималась налоговыми документами. А в ответ он всего лишь раз за все это время купил мне цветы. Этот человек четыре года подряд забывал про мой день рождения. И ни разу не довел меня до оргазма.
   – Как? Ни разу? – удивился официант.
   – Ни разочка, – отрезала я.
   Ричард сделал было протестующий жест.
   – Он забыл, что я актриса, я могу правдоподобно изобразить все что угодно, – опередила я.
   – Невероятно, – сказал официант. – Вам явно будет лучше без него, леди. И кстати, обслуживание в счет не включено. Сэр?
   Ричард уже шел к двери.
   – Идем, – шикнул он, выдергивая меня за шиворот на улицу, – достаточно оскорблений для одной встречи.
   – А ты, думаешь, сам не оскорбил меня? Мы четыре года были вместе, спали в одной постели, Ричард! – прокричала я. – Четыре долбаных года! Ты что, думал, я просто забуду нашу любовь, наш дом, прореву две недели у родителей, а потом приеду в Лондон и буду счастлива стать твоим другом? Ты думал, мы обсудим разрешение на перепланировку квартиры и разойдемся через полчаса? Это все, чего я заслуживаю? Полчаса созерцать, как ты набиваешь пузо? Ричард, мне надо, чтобы ты поговорил со мной. Поговорил по-человечески. Ты обещал, что мы все обсудим!
   – Нам нечего обсуждать, – сказал он.
   – Но почему?
   – Послушай. Я действительно не хотел тебе говорить, но ты не оставляешь мне выбора. Лиза, нет больше никакого «мы». И не только потому, что я тебя больше не люблю, а потому, что я встретил другую.
   Он словно ударил меня кулаком в солнечное сплетение. Известие меня подкосило. В буквальном смысле слова: я рухнула на тротуар. Хорошо, что я хотя бы не потеряла сознание.
   – Нет! – вырвалось у меня, и я заплакала.
   – Прости.
   Пробегавшая мимо собачка хотела лизнуть меня в нос, но хозяин дернул ее за поводок и равнодушно прошел мимо.
   – Лиза, вставай, – сказал Ричард и сердито потянул меня за рукав. – Ты выставляешь себя на посмешище.
   – Мне плевать! – Я смотрела на него снизу вверх. – Скажи, что ты соврал, скажи, что специально придумал это, чтобы я отстала от тебя!
   – Нет, Лиза, я не вру. Я встретил другую и хочу быть с ней.
   – Кто она? – требовательно спросила я.
   – Вставай.
   – Я не встану, пока не скажешь.
   Я схватила Ричарда за брюки и решительно уселась на тротуаре, демонстрируя, что так оно и будет.
   – Дженнифер, – сказал он. – Давай поднимайся и иди домой.
* * *
   Дженнифер! Нет, только не это! Модель. Та самая Дженнифер, чей баснословно богатый жених заказал ее портрет для нового особняка на Ноттинг-Хилл? Которая, по словам Ричарда, была настолько без ума от возлюбленного, что прерывала сеансы, чтобы посылать текстовые сообщения по мобильнику. Очевидно, она пригласила Ричарда к себе, чтобы тот смог вне студии изучать анатомию ее тела, дабы портрет получился качественный.
   – Но у Дженнифер есть жених, – проскулила я.
   – Он плохо с ней обращался, – сказал Ричард без тени иронии. – И оказался ее недостоин.
   – Нет, Ричард, нет! – простонала я.
   – Прости, Лиз. Я не собирался крутить с ней роман. Нас просто швырнуло друг к другу.
   – Швырнуло? Тебя швырнуло? – взвизгнула я. – Или ты хочешь сказать, что не смог удержать свои поганые руки, когда она позировала без блузки? Ричард, как ты мог? Это так… так пошло!
   – Мы с ней не были близки до того дня, как я расстался с тобой, – сказал он почти с гордостью.
   – Великолепно. Просто великолепно. Вот за это тебе большое спасибо, Ричард. Ты не лапал ее, пока спал со мной. Просто джентльмен. Честный, благородный, мать твою!
   Собачка, которая хотела меня лизнуть, появилась снова.
   – Вам помочь? – спросил хозяин.
   – Все нормально, – заверил Ричард.
   – Нет, не нормально, – сказала я хозяину собаки. – Человек, которого я люблю, только что сказал, что уходит от меня к бесстыжей грудастой модели.
   – Не называй ее так, – нахмурился Ричард.
   – Почему? Она модель? Да. Бесстыжая и грудастая? Тоже да. Как же ее называть? – обратилась я к хозяину собаки.
   – Э-э-э… не знаю, – пробормотал он и зашаркал прочь.
   – И как я только верила, что тебе плевать на женщин, чьи портреты ты пишешь? – не унималась я. – Что за лапшу ты мне вешал на уши!
   – Раньше этого никогда не случалось, – сказал Ричард.
   – Думаешь, мне от этого легче?
   Хозяин отошел на приличное расстояние, но пес продолжал меня обнюхивать.
   – Да пошел ты! – отмахнулась я от него.
   Ричард сделал шаг в сторону.
   – Нет, это я не тебе! – крикнула я и схватила его за лодыжку. – Не уходи. Я послала собаку. Ричард, вернись. Я еще не закончила.
   – А я закончил.
   – Ты еще пожалеешь, – предупредила я. – Жизнь с безмозглой моделью – это не то, что со мной. У нас все было глубже, чем просто страсть. Мы были духовно близки, Ричард. Мы были созданы друг для друга. Наша любовь связала нас в одно, мы объединились, и здесь – тоже, – я показала на голову.
   – И именно там у тебя сейчас что-то разъединилось, – сказал Ричард. И рванул прочь.

   Сима вернулась из магазина с таинственным выражением лица. Она тихонько открыла входную дверь и с заговорщическим видом прошла на цыпочках мимо кухни.
   – Я одна, – всхлипнула я. Одна. В слезах и в соплях. Сижу уронив голову на кухонный стол. Среди вороха мокрых смятых салфеток.
   – Ой, блин! – Сима застыла на пороге, оглядывая поле боя. – А я уж решила, что пришла в разгар примирения, такая тут тишина. Порадовалась было…
   – Нечему радоваться, – шмыгнула носом я. – У него другая.
   – Что ты, Лиз? Нет. Скажи, что ты пошутила.
   – Какие тут шутки… Хуже не придумаешь. Она модель. Метр восемьдесят, волосы до сих пор, – я хлопнула себя по заду, – и такая грудь, за которую мужчины идут на войну.
   Сима, у которой была грудь мальчика-подростка, обиженно нахмурилась и присела рядом со мной.
   – Ты с ней знакома? – осторожно спросила она.
   – Ричард писал ее портрет.
   – Вот стерва. Хочешь ее обсудить?
   – Хочу перемыть ей все косточки до последней.
   – Можем начать с характера, – предложила Сима.
   Так мы и сделали.
   Но из всего, что сказала Сима в тот день, мало что могло меня утешить. Конечно, со временем красота Дженнифер увянет. Но и моя (не такая насыщенная, прямо скажем) не продержится дольше. Правда, в отличие от Дженнифер у меня есть еще и специальность, но покажите мне хоть одного нормального мужика, который ценил бы диплом выше задорно торчащих сосков.
   – Ричарду надоест любоваться на нее, – заверила меня Сима. – И тогда он поймет, чт́о потерял. И вернется, я обещаю тебе.
   – Он никогда не вернется ко мне, – уныло сказала я. – Я надеялась на это, когда думала, что он просто боится обязательств. Я думала, что в конце концов смогу вернуть его, если не буду слишком давить. Но он променял меня на модель поновее, Сима. Все, место занято. А когда он закончит с ней – если, конечно, не решит меня доконать и не женится на ней, – найдет следующую, еще получше. Ты когда-нибудь встречала мужчину, который согласился бы пересесть за руль «форда-эскорта», поездив на «порше»?
   – Я уверена, множество мужчин именно так и вынуждены были поступить после кризиса в восьмидесятые, – сказала она. – И заметь, Ричард сам тоже не всегда будет завидным кавалером.
   Но я не поверила этому. В моих глазах Ричард был красив, как Рассел Кроу, остроумен, как Ален де Боттон, недоступен и желанен, как принц Уильям. И пока я была занята тем, что обустраивала наше гнездышко на Тафнелл-парк, он отдалялся от меня все дальше и дальше.
   В этом-то и заключалась проблема. Пока Ричард был помощником бухгалтера и рисовал в свободное от работы время, а я подрабатывала секретаршей и училась в драматической школе, мы были на равных. Идеальная пара. Теперь, когда он стал преуспевающим модным портретистом с заказами на полгода вперед, а я превратилась в бывшую студентку, снова по бедности работающую секретаршей, мы уже не стояли на одной ступеньке. Ричард жил уже совсем в ином измерении. И там ему больше подходила девушка уровня Дженнифер. Звезда с обложки модного журнала. Она была ему ровня. К тому же ради него она бросила миллионера!
   – Сима, придумай что-нибудь, утешь меня! – взмолилась я.
   – Ну, по крайней мере родители не пытаются выдать тебя замуж за хлопчатобумажного магната из Мадраса, – вздохнула она.
   – Очередной претендент? – спросила я. С тех пор как Симе исполнилось шестнадцать, родители то и дело пытались выдать ее замуж.
   – Иду на чай к его родителям в воскресенье. Хочешь, спрошу, нет ли у него холостого друга?
   – Большое спасибо, но не стоит. Никаких холостяков. И больше никакой любви. Налюбилась – во! Мне почти тридцать, а у меня ни мужа, ни работы, ни квартиры. Живу снова у родителей. Сдохнуть бы прямо здесь, на кухне. Нет, никаких новых знакомств.
   – Не сдавайся, Лиза, – попробовала взбодрить меня Сима, – вспомни Венеру и Джо. У каждого человека есть половинка.
   В этот момент зазвонил телефон.
   – Не возражаешь, если я отвечу? – спросила Сима.
   – Что ты, конечно нет.
   В глубине души я надеялась, что это Ричард, что он каким-то чудесным образом одумался и решил позвонить.
   Мимо.
   – Толстый Джо! – завопила Сима. – Какими судьбами?! Мы только что вспоминали тебя. Слушай, тебя так хорошо слышно, как будто ты сидишь в соседней комнате. Лиз, это Толстый Джо, звонит из Америки, – крикнула она мне, словно я не поняла. – Как дела в Кливленде? Да что ты?! В Лос-Анджелесе? Ну ничего себе! Как тебя туда занесло? Что? Ты разводишься? Нет, Джо, нет! Скажи, что ты шутишь!

   Бессмысленно было пытаться уснуть той ночью. Стоило мне закрыть глаза, как передо мной вставало лицо Дженнифер. К сожалению, я слишком хорошо помнила, как она выглядит. Пару раз мы с ней сталкивались. Первый раз, когда мы с ее богатеньким дружком – владельцем интернет-компании – зашли к Ричарду в студию посмотреть, как продвигается работа над портретом. Я еще удивилась тогда, что эта невероятно красивая женщина делает с такой жабой. Интернет-магнату не было и двадцати, и чуть пробивающийся темный пушок не мог скрыть прыщей, украшавших все его лицо. Потом он сказал что-то про последнюю модель «ягуара»…
   Мы с Ричардом посмотрели вслед новомодному автомобилю, на котором укатили Красавица и Чудовище, и хорошенько прошлись по поводу богатых и знаменитых, благо язычки у нас были острые.
   – Тебе повезло, что для меня внешность важнее денег, – заключила я.
   – А тебе повезло, что для меня мозги важнее внешности, – ответил Ричард.
   В другой раз я увидела Дженнифер пару месяцев спустя. Я работала тогда в рекламной фирме секретаршей у одной дуры, которая драла глотку каждый раз, как я случайно наливала ей кофе без кофеина в кружку, а не в чашечку для эспрессо. Я позвонила Ричарду, чтобы предложить встретиться в пабе после работы, но он не снимал трубку. Его студия была по пути домой, и я решила заскочить. Может, у него разрядилась батарейка в мобильнике? Может, он слишком громко включил музыку и не слышит телефон? Ричард так делал иногда, для вдохновения.
   Когда я вошла, то не слишком удивилась, увидев его на коленях перед грязной тахтой, на которой возлежала Дженнифер в серебристых трусиках-стрингах. Ричард часто подходил вплотную к моделям, чтобы предельно точно подобрать краску, соответствующую цвету их кожи. Я сама позировала ему пару раз и знала об этой новой технике. Тогда я решила, что прервала творческий процесс, но теперь, оглядываясь назад, понимаю, что то была прелюдия к поцелую.
   – Привет, Лиз, – холодно улыбнулась Дженнифер.
   Ричард стремительно вскочил.
   – Вот так, все правильно, – пробормотал он.
   – У меня был ужасный день, – пожаловалась я, кидая сумку на свободную кушетку и падая рядом. – Решила заглянуть к тебе и пригласить ненадолго в бар, ты не против?
   – Нет, прости, сегодня не получится, – сказал Ричард. – Надо еще кое-что закончить. Дженнифер, ты не против? Еще не слишком устала лежать в одном положении?
   – Нет, – ответила она. – Я думала, может, ты устал. Стоять в одном положении.
   И все это происходило у меня на глазах! Но я столько раз видела, как Ричард пишет женщин обнаженными, что меня это встревожило меньше, чем его могло бы встревожить подозрение, что я познакомлюсь с кем-нибудь у ксерокса. Не то чтобы такое невозможно, но крайне маловероятно. Ричард часто благодарил меня за то, что я не ревную. Он часто пишет женщин обнаженными, это его работа, так он говорил. Здесь нет ничего общего с сексом.
   Так вот, поскольку он был занят, я встала с кушетки и пожелала им счастливо поработать. Дженнифер послала мне воздушный поцелуй. Ричард целомудренно подставил щеку. Когда я ушла, то позвонила Симе и вытащила ее в бар вместо Ричарда.
   – А он чем занят? – поинтересовалась подруга.
   – Пишет обнаженную девушку, – сказала я. – Какую-то модель.
   – Боже мой, настоящую модель? Обнаженную? – всплеснула руками Сима. – И ты не боишься? Я бы такого не допустила.
   – Я ему доверяю, – спокойно сказала я. – Это просто работа.

   Какой же идиоткой я чувствовала себя теперь! Ну и дура же я была!
   Ну а если серьезно, то что я могла сделать? Сидеть в студии рядом с Ричардом каждый раз, как Дженнифер снимала одежду? Позвонить ее дружку-компьютерщику и потребовать, чтобы он следил за своей безмозглой подружкой, которая дразнит моего любимого, пользуясь тем, что он нормальный мужик?
   Или мне надо было спросить Ричарда, почему он так долго пишет этот растреклятый портрет? Обычно это занимало пару-тройку недель, Дженнифер же позировала в общей сложности три месяца.
   Но даже если бы я отдавала себе отчет в том, что происходит, разве смогла бы я сделать так, чтобы Ричард не влюбился в нее? Возможно, догадайся я сразу, к чему приведет это позирование, постаралась бы выглядеть лучше, похудеть на пару килограммов, изменить прическу, почитать секс-журналы с советами, как привлечь мужчину. Может, это остановило бы его?
   – Нет, – заверила меня Сима. – Ни к чему бы это не привело.
   Я спросила, может, это моя толстая задница качнула чашу весов в сторону Дженнифер?
   – Пойми, – сказала она, – когда мужчина хочет прокатиться на новеньком «феррари», бесполезно уговаривать его променять это удовольствие на поездку на старой машине, даже если ты ее заново покрасишь. Лиза, не кори себя, что надо было сделать что-то иначе, это самообман. Если бы он не связался с Дженнифер, он связался бы с кем-нибудь другим. Дело не в тебе. Дело в том, что Ричард был к этому готов, он сам хотел этого, понимаешь?
   Но почему он превратился из Ричарда, который любил меня, в совершенно другого человека? Для кризиса среднего возраста он еще слишком молод. И он всегда так гордился тем, что ему не нужно самоутверждаться как мужчине. Или это была просто поза?
   Я не была полной идиоткой и не питала иллюзий относительно любви. Я не из тех, кто мечтает выскочить замуж в двадцать один год и снять с себя всю дальнейшую ответственность за то, как развиваются отношения. И в Ричарда я влюбилась не сразу. На это ушло довольно много времени. Это не была любовь с первого взгляда, когда на парня можно запасть от одной только падающей на глаза челки, сексуальной улыбки или парочки необыкновенно пикантных ягодиц. Это было постепенным осознанием того, что вот он, тот человек, у которого совершенно такое же чувство юмора, как у меня. Который способен слушать про мои планы стать великой актрисой и не издеваться надо мной, а может предложить помощь и пару дельных советов. Мужчина, который, когда я раздеваюсь, смотрит на меня так, словно у меня нет целлюлита. И который уважает меня.
   Я думала, мы и есть те самые половинки.
   Прошло много времени, прежде чем я сказала Ричарду, что люблю его, и когда я говорила это, то была уверена, что ничем не рискую. Я знаю множество мужчин и женщин, которые считают, что признание в любви – это поражение. Они убеждены, что, как только ты сам произнесешь заветные слова или как только это сделает твой партнер, игра заканчивается.
   Помню, один мой приятель, Руперт – кстати, агент по недвижимости, в связи с чем не стоит слишком доверять его словам или верить в его искренность, – сказал, что стоит только девушке признаться ему в любви (что они делали, как правило, через неделю знакомства) – и все. Азарт пропадает.
   – Я мгновенно теряю интерес, – признался он. – Это свойственно всем людям – тяга к тому, чего не можешь получить. Всегда должна быть приманка. Что за интерес гнаться за тем, что уже и так у тебя в руках?
   Для Руперта, как философа романтических отношений, любовь представлялась болезненным чувством, свойственным слабаку, который, набирая номер телефона, в страхе думает: снимут там трубку или нет? А если не снимут, значит, она может быть где угодно и с кем угодно. Ричард знал, что, если я не подхожу к телефону, значит, я чищу плиту или мою ванну. Но уж точно не кувыркаюсь на диване с молочником. Ему нечего было бояться.
   А отсутствие страхов ведет к успокоению. Успокоение приводит к скуке. А скука, в свою очередь, приводит к другой женщине.
   Когда я признавалась Ричарду в любви, то думала, что нашла того единственного мужчину, который воспринимает любовь как дар, а не как сыр, которым заманивают в мышеловку. Но он оказался таким, как все. Ничуть не лучше.

   Итак, я вернулась в Солихалл. Только теперь все было еще хуже, потому что у меня не осталось надежд. И хотя я и раньше изводила себя мыслями о том, что Ричард может найти себе другую, это не шло ни в какое сравнение с тем, что я испытывала теперь, точно зная, кто моя разлучница.
   Я пыталась отвлечься. Я часами, до боли в глазах, смотрела сериалы. Но это не помогало: все время у меня перед глазами был обнаженный Ричард рядом с Дженнифер. Каждый раз, когда на экране появлялась блондинка с длинными волосами, мне приходилось переключать канал. Днем, когда я смотрела телевизор одна, еще куда ни шло, но вечером мама просто выходила из себя во время любимой «Улицы коронации».
   Я по-прежнему не хотела есть. Я почти не вылезала из постели и вскоре вообще перестала вставать; я просто лежала до вечера в комнате с задернутыми шторами, пока не услышу звук подъехавшей машины: это мама возвращалась с работы. Тогда я вылезала из постели, натягивала что-нибудь и притворялась, что так и провела день. Думаю, мама догадывалась, что я обманываю ее.
   Единственное общение, которое я признавала во время пребывания в доме родителей, это долгие разговоры по телефону со всеми, кому я могла дозвониться. Однажды, когда Симы не было дома, а Мэри еще не вернулась из свадебного путешествия, я обзвонила все телефоны доверия, подробно излагая историю о нас с Ричардом – от первого поцелуя до рокового прощания. Даже «Добрые самаритяне» не могли дождаться, когда я закончу и уступлю место какому-нибудь самоубийце, с которым пообщаться будет явно интереснее.
   Я стала рано ложиться спать.
   Жизнь была кончена.

Глава шестая

   – Просто не знаю, что с ней делать, – говорила мама в отчаянии. – Девочка угасает на глазах.
   – Я думал, она придет в себя – столько времени прошло, – отвечал кто-то.
   – Я тоже так думала. Но она убедила себя в том, что все еще любит его. Даже теперь, когда Ричард ушел к этой модели.
   – Я всегда знал, что он недостоин нашей девочки, – сказал отец.
   – Она так и будет цепляться к ветреным типам, – произнес голос, который я все еще не узнавала. – Думает, что местные парни недостойны ее, и снова свяжется с каким-нибудь лондонским наркоманом.
   – Не думаешь же ты, что Ричард принимал наркотики?! – спросила мама шепотом, но даже в нем была слышна паника.
   – Они там в Лондоне все подсаженные, мам.
   Теперь я точно знала, кому принадлежит этот голос. Это мой брат-близнец Колин, который в последний раз был в Лондоне в 1995-м, угодив в самую гущу демонстрации голубых за свои права: искал Музей естествознания и попался под ноги двухметровому амбалу в свадебном платье, который начал к нему приставать. С тех пор братец уверен, что Лондон – колыбель разврата.
   – Колин, не пугай меня, – взмолилась мама.
   – Есть чего испугаться, – спокойно заметил Колин. – Лондон – не Солихалл, знаешь ли.
   В яблочко. Лондон так же отличается от Солихалла, как шампанское от воды. Именно по этой причине я предпочла жизнь в столице, а Колин в отчаянии выбрал родной городок. Ему вода показалась вкуснее. Причем даже не минералка, а водопроводная.
   Колину достались все гены практичности и благоразумия, которые были в нашем роду. По крайней мере так он всегда говорил мне. Братец окончил колледж в Солихалле, здесь же устроился на работу, женился на местной девушке и наверняка уже встал на очередь, чтобы получить место на солихаллском кладбище лет эдак, уф-ф, через шестьдесят, если все пойдет по его четкому расписанию. Колин распланировал свою жизнь до минуты.
   Наши взаимоотношения с Колином бросали вызов всем законам, которые психологам удалось вывести за последние двести лет. Мы не были похожи внешне, мы по-разному говорили и думали. Разумеется, мы голосовали за разные партии, читали разные издания: он – «Телеграф», я – «О’кей» и «Хеллоу!». Колин называл меня безответственной. Я считала, что он состарился раньше времени. А теперь брат, очевидно, решил, что раз он наладил свою жизнь, то пришла пора браться за мою.
   – У этих художников нет никакого чувства долга, – продолжал Колин со знанием дела. – Сегодня они сгорают от любви к одной, а завтра им уже нужна новая муза. И пускаются на поиски этой музы, – хмыкнул брат. – Но, если хотите знать мое мнение, это всего лишь красивое слово для очередного флирта.
   – Я думала, в один прекрасный день они поженятся, – сказала мама.
   – После того, как она переехала к нему? – фыркнул Колин. – Вряд ли это могло случиться, мам. Зачем покупать корову, если можно получать молоко бесплатно?
   – Я тоже так считаю. Я думаю, это неправильно – жить вместе до свадьбы, – поддержала его Салли.
   Малышка Салли, слащавая женушка моего брата, которая недавно отказалась от повышения в должности, чтобы уделять больше времени приему лекарств и витаминов, необходимых для рождения ребенка. Это с учетом того, что приступить к зачатию они собираются годика этак примерно через три.
   – Какой будет стимул брать на себя обязательства? – продолжала она. – Отношения следует оформлять сразу.
   – Ну чем мы можем помочь ей, Колин? – спросила мама. – Если бы она хоть чуточку была похожа на тебя! Ты никогда не заставил бы меня волноваться, вернувшись жить домой в тридцать лет. Твоя жизнь идет как по маслу еще с тех пор, как ты закончил школу. Все в ней налажено – жилье, брак, в старости тебе обеспечена пенсия. Не то что у Лизы. Иногда мне кажется, что она так и осталась подростком.
   – Не волнуйся, мама. Я поговорю с ней, – пообещал Колин. – Как брат с сестрой.
   Как брат с сестрой? Я больше не могла терпеть. Я распахнула дверь в гостиную и предстала в пижаме перед изумленной публикой. Все уставились на меня так, словно увидели привидение.
   – Не могла уснуть, – пояснила я.
   – А, привет, Лиза, – нервно сказала Салли. – Мы как раз говорили о том, как прекрасен сад в это время года.
   – Да? – спросила я бесцветным голосом.
   – Розы просто восхитительны, да, дорогой? – обратилась она к Колину за поддержкой.
   – Хватит про сад, – отрезал Колин. – Лизе известно, для чего мы собрались здесь, а собрались мы не для того, чтобы обсуждать тлю на цветочках.
   – А чтобы надеть на меня смирительную рубашку? – поддразнила я.
   – Тебе бы это не повредило, – ответил братец. – Я был бы только «за». Но мама с папой против. Они лишь хотят понять, когда ты собираешься взяться за ум.
   – Никогда, – заявила я. – Мой ум и душа уже умерли.
   – Очень смешно. Не сомневаюсь, в Лондоне это душераздирающее признание оценили бы по заслугам, – сказал Колин, – но меня не интересуют твои самозабвенные страдания. Мне интересно, когда ты снова собираешься пойти работать. Нельзя же вечно сидеть на шее у родителей.
   – Я могла бы замолвить за тебя словечко у нас в офисе, – быстро добавила Салли. – У тебя же большой опыт, верно? И ты хорошо умеешь печатать. Сколько знаков в минуту?
   – Не хочу я работать в твоем офисе, – хмуро ответила я. – И сказать по правде, я скорее сдохну, чем пойду работать в какой бы то ни было офис в Солихалле.
   – Не хами, – рявкнул Колин. – Ты ведешь себя как неблагодарная свинья, а Салли просто пытается помочь. Как и все мы.
   – Я понимаю. Но я не могу работать в офисе. Не могу и дальше жить с мамой и папой. И не могу оставаться в Солихалле.
   – Тогда что ты можешь? – спросил Колин.
   – Я училась на актрису. У меня была мечта.
   – У Мартина Лютера Кинга тоже была мечта. И чем это кончилось? – ухмыльнулся Колин.
   – Его застрелили, – подсказала Салли на тот случай, если я не знаю.
   – Но до этого он кое-что успел! Он успел вдохновить миллионы людей на то, чтобы постараться сделать мир немного лучше.
   – Давай! Вперед! Есть хороший пример – Линда Маккартни. Стань вегетарианкой. Борись за мир во всем мире. Что еще ты намерена делать?
   – Играть, – с сарказмом сказала я. – Я актриса, если ты об этом забыл.
   – Ты дура, – бросил Колин. – Да как актриса ты не заработаешь ни гроша!
   – Посмотрим, – с вызовом ответила я. – Я найду работу еще до Рождества, и буду играть. Вот увидите!
   – Ну разумеется, – рассмеялся брат, – а я полечу на Луну с секретным заданием. Да кому нужна актриса Лиза Джордан? Ты целый год моталась по Лондону после окончания своей актерской школы в поисках работы, и тебя не пригласили ни на один поганый просмотр.
   – Пригласили. На роль девушки в рекламе чипсов. И я дошла до последнего тура, между прочим.
   – Но взяли-то не тебя, – подколол Колин.
   – Знаю, – сказала я, сдерживаясь, чтобы не двинуть ему по носу, – и именно поэтому я решила, что Лондон мне не подходит. Там мой талант не оценят по достоинству.
   – Ну хоть это ты теперь понимаешь, – начал Колин, но я оборвала его прежде, чем он снова упомянет Солихалл:
   – И поэтому я еду в Лос-Анджелес.

   Четыре челюсти синхронно отвисли.
   Честно говоря, я и сама не поняла, как у меня это вырвалось. Мама, папа, Колин и Салли молча уставились на меня. Тишина была такая, что я слышала стук собственного сердца.
   – В Лос-Анджелес? – выговорила наконец Салли так, словно я собиралась сесть на белого коня и отправиться на поиски сокровищ. – Не хочешь же ты сказать, что уезжаешь в Америку? А?
   – Именно это я и хочу сказать. Я еду в Америку. В Голливуд.
   – На кой? – выдавил братец.
   Хороший вопрос. Но ответ пришел сам собой.
   – Я собираюсь сделать то, что должна была сделать сразу, как только окончила театральную школу, – быстро проговорила я. – Я собираюсь поехать туда и получить роль в кино.
   Колину наконец удалось совладать с лицом.
   – И когда тебе пришла в голову эта блестящая мысль? – спросил он тоном, который ясно говорил, что мысль эту он считает не более блестящей, чем использованные бенгальские огни в новогоднее утро.
   – Я давно размышляла об этом, – отважно начала я, хотя на самом деле мне и в голову не приходило подумать о Лос-Анджелесе всерьез. Сказать по правде, мне это просто стукнуло в голову, когда Колин задел меня за живое. До этого я и помыслить не могла о поездке в Калифорнию. Точнее, мне пороху не хватало решиться. Я смутно надеялась, конечно, что когда-нибудь окажусь в Голливуде, но только после того, как успешно снимусь в парочке английских фильмов. Однако ради того, чтобы заткнуть брата, я готова была отправиться хоть на войну. И конечно, в Лос-Анджелес тоже – только бы доказать Колину, как он ошибается насчет меня.
   – Но где же ты будешь жить, Лиза? – спросил папа.
   Резонный вопрос.
   – Ты никого не знаешь в Америке, кроме Брайана, а он живет в Нью-Йорке.
   – Вообще-то он не единственный, кого я знаю там. Я собираюсь пожить вместе с Толстым Джо на побережье, – гордо заявила я. – Он переехал в Венис-Бич, живет в доме в трех кварталах от моря. Он звал меня. Одному платить за дом слишком дорого. – Хоть это было правдой. Сима держала меня в курсе дел Толстого Джо и трудностей, с которыми ему пришлось столкнуться после развода. Ему жилось не слаще, чем мне.
   – Джо снимает дом пополам с одной актрисой, она представит меня кое-каким влиятельным людям, – добавила я, подливая масла в огонь. Правда, насчет влиятельных людей я придумала на ходу.
   – Но тебе же не нравился Толстый Джо, – сказала Салли. – Разве ты не жаловалась, что он все время портил воздух в ванной?
   – Он портил воздух по всему дому, – встрял братец.
   – Джо изменился, – ответила я.
   – Надеюсь, – вздохнула Салли.
   – Похоже, ты уже все решила, – сказала мама. Она единственная не оправилась пока от удара и не начала возмущаться.
   – По-моему, это идиотская мысль, – заявил Колин. У него никогда не хватало аргументов, чтобы долго спорить. – Облететь пол земного шара, чтобы жить рядом с полудурком? Все закончится слезами, вот увидишь. И не жди, что мы вытащим тебя оттуда сразу, как только ты поймешь, что улицы твоего Города грез не выложены золотом.
   – Не бойся, этого не случится, – заверила я. – Только и ты не жди, что я попрошу тебя сопровождать меня на церемонию вручения «Оскара».
   – «Оскара»? – рассмеялся Колин. – Что ты будешь делать на этой церемонии? Пылесосить ковровую дорожку?
   Я застыла. И, несмотря на то что все еще была в пижаме с Микки-Маусом, в которой ходила практически всю неделю, я надеялась, что выгляжу внушительно, когда, расправив плечи и гордо вскинув голову, я сказала:
   – Мне плевать, веришь ты в меня, Колин, или нет. Я сделаю это, поддержишь ты меня или нет. Я поеду в Голливуд как можно скорее, и я стану звездой. И что бы ни случилось, что бы ты обо мне ни думал, я не собираюсь гнить в Солихалле всю жизнь!
   Гнить в Солихалле. Вот словосочетание, способное довести моего брата до белого каления. Колин выдвинул челюсть вперед, готовый к ответному удару. Но ему помешала Салли.
   – Вот и славно, правда? – с улыбкой обратилась она к присутствующим, давая понять, что спор окончен. – Надеюсь, Лиза, у тебя все получится. Может быть, кто-нибудь хочет еще чашечку чаю?

Глава седьмая

   Но как воплотить в жизнь этот внезапный план побега? Когда Салли с Колином отправились наконец домой (братец продолжал громко ворчать по поводу моей глупости и, отъезжая на своей не слишком навороченной машине от дома, со злобным скрежетом переключал передачи), я еще полчаса грызла ногти, прежде чем набралась мужества позвонить Толстому Джо. Вообще-то сперва я позвонила Симе.
   Я просто подумала, ну с какой стати Толстому Джо сдавать мне комнату? Мы не общались с ним с тех пор, как он уехал из Англии и женился на Венере. О том, что происходит в его жизни, я знала только благодаря Симе, которая перезванивалась и переписывалась со всеми подряд, от своих американских одноклассников до сумасшедшего иракского поэта, с которым познакомилась, когда ехала в поезде, в одном купе, – он читал сонеты.
   – Никогда не знаешь, с какой стороны подкрадется удача, – резонно заметила подруга как-то раз, когда я в очередной раз сказала, что ее телефонная книжка уже лопается от телефонов, а от некоторых из этих знакомых ей приходится прятаться. Ладно еще Толстый Джо. Я знала, что какое-то время он работал программистом в Огайо и пару раз давал ей ценные советы по ремонту компьютера. Но вот чем мог пригодиться сумасшедший поэт? Сима считала, что виноват ее знак зодиака – Близнецы. «Мы не можем без общения», – говорила она. Странная это была девушка – смесь умницы и чокнутой.
   – Позвони Джо, – сказала она вполне в стиле Близнецов. – Он будет рад услышать тебя.
   – Как ты думаешь, он пустит меня пожить? – спросила я.
   – Конечно. Ему нужна еще одна соседка.
   – Ты думаешь, он уже забыл, как я сожгла все его носки на заднем дворе?
   – Просто не напоминай ему об этом, – рассмеялась Сима.
   – Как ты думаешь, Джо по-прежнему носит одну пару носков по три недели?
   – Слушай, – сказала Сима, – мы обе знаем, что вряд ли Джо за это время стал горячим поборником гигиены. Возможно, он до сих пор считает, что пылесосить и мыть посуду вредно для какой-нибудь чакры. Но если ты ищешь бесплатное жилье, придется признать, что в твоем положении выбирать не приходится. По крайней мере, он живет там, где надо.
   – Ты права.
   – И может быть, Венера поднатаскала Джо по части домашнего хозяйства.
   – А почему, ты думаешь, она разводится с ним? – спросила я многозначительно.
   – Возможно, он не закрутил колпачок на зубной пасте?
   – Возможно, жена заметила, что Джо вообще не пользуется зубной пастой на тот случай, если она отравлена ФБР?
   – Да, перспектива не из приятных, но другой-то нет.
   Сима была права. Но она так прямо и резко об этом сказала, что я невольно вспомнила времена, когда у меня был выбор: Ричард попросил меня переехать жить к нему. Я ликовала. Когда я увозила вещи из нашей старой квартиры, то думала, что вступаю в новую жизнь.
   Давайте признаем, совместное проживание людей в одной квартире – это далеко не воплощение коммунистического идеала. На самом деле единственное, что у вас при этом появляется общего, – это адрес. Во всем остальном люди остаются чужими друг другу. На нашей общей кухне всегда имелись три отдельных шкафчика, а в холодильнике у каждого стоял свой пакет молока. Когда мы получали счета за телефон, в которых были указаны неизвестные номера, дело могло дойти до войны, если никто не признавал, что звонил он. А тут я вдруг из соседки стала гражданской женой, и квартира Ричарда как бы принадлежала и мне тоже.
   «Больше никогда не буду жить с соседями», – сказала я ему, когда мы подъезжали к квартирке на Тафнелл-парк.
   «Больше никогда», – согласился Ричард.
   Никогда не говори никогда, верно? Итак, я позвонила Джо. И он нисколько не удивился, услышав меня. Не буркнул, как я того ожидала: «Ты много лет не звонила. Догадываюсь, что тебе что-то нужно от меня». А просто сказал, что очень рад меня слышать.
   – У тебя появился акцент, – сказала я ему. Джо действительно стал говорить с американским акцентом.
   – И не только. В моей жизни вообще многое изменилось, – произнес он нараспев, как свойственно многим, кто переезжает из Англии в Америку.
   – Разумеется, – согласилась я. – Ты теперь гражданин Америки.
   – Да, эдакий янки, ладно уж, – отозвался он немного обиженно.
   – Отлично. Э, Джо… Сима рассказывала тебе про мои неприятности?
   – Да, я знаю, что Ричард тебя бросил, – сказал Джо. – Мне очень жаль, Лиз. Я действительно очень сочувствую тебе.
   Я нервно засмеялась. Он сочувствует. У Толстого Джо, насколько я помнила, чувства вообще отсутствовали. Он сам был как компьютер, для него не существовало эмоций. Ближе к концу нашей совместной жизни с ним и Симой он даже не трудился выразить недовольство, а просто набирал на экране двоеточие и ряд открывающихся скобок вместо того, чтобы нахмуриться.
   – Лиз, я хочу, чтобы ты знала – мы все на твоей стороне, – говорил он теперь. – Ты хорошая, добрая девушка. И заслуживаешь лучшего, чем этот придурок с проблемами.
   С проблемами?
   – Спасибо, Джо, – вот и все, что я смогла выдавить.
   – Так как, приедешь? – спросил он доброжелательно.
   – Хотелось бы. Можно, я позвоню, когда все улажу с билетами? – спросила я.
   – Приятно было пообщаться с тобой. Звони в любое время. Дня и ночи. Договорились?
   – Хорошо. Спасибо.

   Приятно пообщаться? Похоже, Джо перестал бояться замкнутых пространств и скупиться на проявление чувств. Какое облегчение! К тому же у меня теперь есть где остановиться. Другая на моем месте запрыгала бы от радости. Но я, как только положила трубку, ощутила спазм в животе, и теплое чувство предвкушения неизвестного, с которым я набирала телефон Джо, вдруг превратилось в пылающий ком страха. До этого звонка Лос-Анджелес был просто шикарным поводом позлить моего брата. Но теперь, когда все оказалось реально, вплоть до крыши над головой, я растерялась.
   И позвонила Мэри. Все равно пора было ехать к ней в гости – смотреть фотографии их свадебного путешествия.
   – Посоветуй, что мне делать с Лос-Анджелесом? – спросила я.
   – Ехать, – просто сказала она.
   – Мне нужен более подробный совет.
   На следующий день я отправилась в Лондон, в гости к новобрачным. Когда я приехала, Билл вешал полки. Полки! Раньше он только шампанское открывал собственными руками. Мне показалось, что с тех пор прошла вечность.
   – Недолго им висеть, – вполголоса заметила Мэри, осматривая полки. – Я собираюсь снести эту стену, чтобы кухня стала больше.
   – В голове не укладывается, что все это происходит с тобой, – сказала я с восторгом. – Муж. Дом. Кухня. Просто здорово!
   – Здорово? – рассмеялась Мэри. – Ты шутишь! Здорово иметь возможность поехать в Лос-Анджелес по первой прихоти. Махнемся?
   – И жить там с Толстым Джо?
   – Ну…
   Мы оставили Билла разносить дом и направились в Кингсбридж. Мэри хотела купить сахарницу от «Харви Николс», которая была в списке подарков, но которую никто не подарил. Когда дело было сделано, мы отправились в кафе, и там я рассказала Мэри о своих полуоформившихся планах.
   – Звучит заманчиво, – сказала она. – Отличная мысль – провести лето в пляжном домике на побережье.
   – В пляжном домике Джо, – поправила я ее. – Тебе не кажется, что это глупо?
   – Что действительно глупо, так это торчать в Солихалле, – возразила Мэри.
   – Но я не хочу ехать туда, – призналась я. – Я просто хочу вернуться к прежней жизни. Здесь, в Лондоне.
   – Что? Тратить по нескольку часов в день на метро и работать секретаршей?
   – Нет. Я по-прежнему хочу вернуть Ричарда.
   – Лиз, у него другая, – резонно и немного устало заметила Мэри. – Ты должна идти вперед.
   – Хорошо бы. Но я не могу. Стоит только подумать о будущем, как меня переполняет ужас, что я больше никогда не буду счастлива. Никогда не встречу никого, кто мог бы сравниться с Ричардом. Я обречена быть одна всю оставшуюся жизнь.
   – Чушь, – сказала Мэри. – Все эти страхи улетучатся, как только ты окажешься в Штатах. И помни, у тебя хотя бы был роман, который продлился дольше месяца. У многих наших сверстниц и такого не было. По крайней мере, ты теперь знаешь, что это можно повторить. Я имею в виду, ты знаешь, что способна поддерживать отношения, способна на долгий роман. Лучше ведь пережить роман и разрыв, чем не быть любимой вообще.
   – Хватит, – перебила я. – Остановись прямо на этом месте. Следующему, кто скажет мне про бесценный опыт, который я извлекла из этих отношений, я просто перережу глотку ножом.
   Я схватила чайную ложку и продемонстрировала, как поступлю в этом случае. Меня любили и разлюбили? Это совсем не то, что могло утешить. Я не могла взглянуть на наши отношения с Ричардом под таким углом. Вспомнить, как мы были счастливы? Да я об этом вообще думать не могла, так мне было больно.
   – Знаешь, – возразила я Мэри, – я прочла однажды, то ли у Одена, то ли у Ивлина Во, что любовь, когда уходит, меняет свой облик в воспоминаниях. Вот эта мысль мне более созвучна, чем то, что ты сказала. Потому что сейчас, вспоминая наши отношения с Ричардом, я уже ни в чем не уверена. Я не уверена, любила ли я его, и уж тем более не знаю, любил ли он меня. Все хотят, чтобы я воспринимала случившееся как простую утрату, но иногда мне кажется, что все значительно хуже. Мне гораздо легче было бы примириться с тем, что Ричард умер, потому что тогда я могла бы спокойно предаваться воспоминаниям о нашем романе, не думая о том, что этот роман он сам же и оборвал. Ричард решил разбить мне сердце, потому что я ему больше не нужна. Когда человек умирает, он обычно не оставляет тебя с горьким чувством, что ты совершенно бесполезное, никому не нужное существо. Лучше бы он умер, Мэри. Правда. Может, надо было перерезать ему горло, пока имелась возможность?
   – Отлично. Выговорилась? – спросила Мэри, неожиданно вставая. – Идем, надо срочно купить тебе новое нижнее белье, чтобы ты хоть на время прекратила думать о том, как ты несчастна.
   – Зачем мне белье?
   – Чтобы рыдать в новых трусах, – бросила она. – Вот что, Лиз. Послушай меня. Я обещаю, через год – и я готова поспорить на сумму стоимости твоего билета в Америку – ты оглянешься назад и пожмешь плечами. Ты будешь только рада, что распрощалась с этим козлом. Я обещаю, однажды ты проснешься утром, оглянешься назад и увидишь его таким, каким мы все, кроме тебя, его видим: самовлюбленным, надменным, упертым ослом без чувства юмора.
   Опять эти слова.
   – Ты правда думаешь, что у него нет чувства юмора?
   – Ни капли. У клизмы больше чувства юмора, чем у Ричарда.
   – Я думала, у него прекрасное чувство юмора.
   – Ты думала, что он тебе верен, – напомнила Мэри. Удар ножом в сердце. – Теперь тебе предоставляется случай оставить все это дерьмо позади и улететь в Лос-Анджелес. Только подумай – Лос-Анджелес, Калифорния, Лиз! Место, где всегда светит солнце! Боже мой, что тебя останавливает?
   К этому моменту мы как раз подошли к выходу из магазина. Снаружи дождь лил как из ведра. Мэри развернула меня и поволокла за собой в отдел губной помады, чтобы скоротать время, пока дождь не прекратится. Она вытащила наугад розовый тюбик. «Лос-Анджелес» – значилось на этикетке.
   – Видишь предзнаменование? – обернулась она ко мне.
   Я вытащила другую помаду. Она называлась «Лондон».
   – Послушай, друг приглашает тебя в гости, тебе есть где остановиться, – продолжала Мэри. – Я с радостью одолжу тебе денег на билет, дам адреса всех своих знакомых, и тебе останется разве что гадать, что будет делать Ричард, если вдруг передумает и решит тебя вернуть. Но во-первых, вероятность того, что он бросит супермодель ради тебя, равна вероятности того, что тебя убьет молнией. И во-вторых, даже если Ричард надумает все вернуть, он может просто сесть в самолет и прилететь к тебе, правильно? Теперь его очередь мириться.
   Я проглотила набежавшие слезы.
   – Лиза, милая, поезжай – поезжай не задумываясь. – Подруга с чувством сжала мои руки. – Лос-Анджелес – прекрасное место. Я буду страшно скучать по тебе, мне будет тебя не хватать, но я уверена: там ты будешь счастлива. У тебя нет причин оставаться в Лондоне. Тебя больше ничто тут не держит.
   Она была права. Что мне терять? У меня нет ни любимого человека, ни работы, ни квартиры. Есть выбор – либо продолжать жить с родителями и загнивать в Солихалле, либо мотаться в Лондон и обратно на унизительные собеседования и очередную временную работу в офисе без кондиционера или без окон. Добавьте к этому муки поиска квартиры на двоих по объявлениям с высокой вероятностью того, что, кем бы ни был мой новый сосед, он вполне может оказаться во сто крат хуже Толстого Джо. Разве все это идет в сравнение с тем, чтобы провести три месяца на солнышке, в трех кварталах от пляжа? В трех кварталах от пляжа! Не в трех часах езды, которые тратишь, чтобы добраться от Солихалла до ближайшего побережья.
   И даже если придется делить жилище с Толстым Джо, все равно это «плевое дело», как сказал бы Брайан. Как первый вопрос в игре «Кто хочет стать миллионером?». Если я и на него неспособна ответить, чего я тогда вообще стою?
   – Что ж, пожалуй, я поеду, – решилась я наконец.
   – Ура! – крикнула Мэри и бросилась мне на шею. – Рада, что до тебя наконец дошло. Давай-ка прямо сейчас поедем в агентство и купим билет, пока ты не передумала.
   Через полчаса Мэри взмахнула кредиткой, как волшебной палочкой, и забронировала мне билет в оба конца. Мне было куда лететь, и было на чем. Я, как говорится, вышла на финишную прямую. Кажется, так выражаются в Америке.

   С кем бы я ни делилась своими планами, все единодушно одобряли их. Но сама я, должна признаться, не верила, что полечу в Америку, даже когда билет уже был у меня в кармане.
   Я все еще верила в то, что Ричард меня остановит. Я убедила себя в том, что до него дойдут слухи о моем отъезде, и эта новость вселит в него страх, что он может потерять меня навсегда. Пока я сидела и ревела в доме родителей в Солихалле, он не хотел вернуть меня. Но как только Ричард поймет, что я улетаю далеко и надолго, навстречу солнцу и, по словам Анжелики, навстречу любителям девушек с британским произношением (она сказала, американцы налетают на них, как осы на ребенка, который пытается вытащить леденец из осиного гнезда)… конечно, тут Ричард все увидит в ином свете.
   Боюсь, я понадеялась на чисто мужскую реакцию – ведь их больше всего заводит, когда поворачиваешься к ним спиной… Беги – и мужчина погонится за тобой. Крикни: «Поймай меня!» – и он бросится тебя ловить, забыв обо всем.
   Но Ричард отличался от других мужчин, так что, похоже, и сейчас он не собирался следовать стереотипам, хотя на этот раз я была бы этому только рада.
   За неделю до моего предполагаемого вылета Сима столкнулась с ним в навороченном баре в Сохо, после чего позвонила мне. Это было ошибкой. Она сказала, что Ричард был один. Я уже готова была запрыгать от радости, но оказалось, он был один только потому, что Дженнифер уехала на ультрапрестижный показ мод в Японию. Прыгать мне расхотелось, особенно после того, как Сима поведала, что, когда Ричард услышал о моем отъезде в Лос-Анджелес, он только и сказал: «По крайней мере, она выберется из Солихалла».
   Выберется из Солихалла?
   И все?
   Он не поинтересовался, ни когда я уезжаю, ни почему, ни надолго ли. Хотя, разумеется, даже такой бесчувственный тупица, в которого превратился Ричард, догадался, что я сбегаю из Англии из-за него. Он не спросил, где я буду жить или кто подсказал мне эту безумную мысль – уехать. Он не поинтересовался, не встретила ли я красавчика мультимиллионера, который потребовал, чтобы я срочно прилетела к нему первым классом, потому что он жить без меня не может. Ричард просто сказал: «По крайней мере, она выберется из Солихалла», а потом спросил Симу, как у нее идут дела на новой работе.
   Вот так, только я сократила приступы плача до одного-двух раз в день, как меня настигла новая волна горя. «Неужели он больше ничего не сказал?» – спрашивала я Симу вновь и вновь. В последующие два дня я заставляла ее поминутно описывать всю их встречу, лично и по телефону, по меньшей мере десять раз. «Какое у него было выражение лица? Неужели не дрогнул ни один мускул, неужели не дернулся уголок прелестной губы, которую я так любила целовать? Неужели ничто не указывало на то, что Ричард расстроен моим отъездом?»
   – Он воспринял это так же равнодушно, как и рассказ про мой бизнес-план. Просто вежливо выслушал, – сказала Сима.
   И тогда у меня случился своего рода кризис. Оказывается, я даже сама себе не признавалась, насколько надеялась, что Ричард остановит меня перед отъездом. Теперь, когда рассказ Симы не оставил мне и этой надежды, я впала в тоску. Если раньше планы отправиться в Лос-Анджелес были не более чем игрой, бравадой, то теперь у меня внутри все переворачивалось. А отъезд неотвратимо близился. Я все поставила на кон, я блефовала – и проиграла. Вот так воспринимала я свою поездку.
   Наверное, я могла бы сдать билет. Боже, как я хотела это сделать! Мне снилось, что я его уже сдала, и я вскакивала посреди ночи, недоумевая, сон это или явь. Но дело в том, что Мэри и Билл уже организовали вечеринку в честь моего отъезда. Восхитительную вечеринку-маскарад, настоящий праздник с сюрпризами, первый в новом доме. «Вперед, на Запад!» – было написано на хорошеньких розовых приглашениях, которые они разослали нашим друзьям. Одеться все должны были ковбоями и индейцами. Пили только текилу и пиво.
   Я налегала на текилу, так что первую часть вечера провела, опрокидывая в себя стаканчик за стаканчиком, а вторую – в обнимку с унитазом, окунув в него заодно и индейские перья, поникшие от горя. Я была несчастна, как человек, которому апостол Павел разрешил вернуться на землю на собственные похороны и который вдруг увидел, что тот, кого он так любил, просто на них не пришел.
   Я молилась о том, чтобы случилась какая-нибудь катастрофа. Чтобы работники аэропорта объявили забастовку. Чтобы мне пришло приглашение играть в Шекспировском театре и я уехала бы из Солихалла в Стрэдфорд, и там набралась бы сил для новых приключений. И когда Мэри подбила всех спеть «Мы едем-едем-едем», мне захотелось крикнуть: «Нет! Никуда мы не едем! Я еще не готова!» Меня как будто вытолкнули на сцену полуодетой, без макияжа, в самый свет рампы. Мне хотелось убежать за кулисы, спрятаться. Мне хотелось уйти и слиться с ночью. Но тут Мэри преподнесла мне подарок – несессер фирмы «Луи Вюиттон». Это был такой дорогой подарок! Оказалось, все, кто был на вечеринке, скидывались, чтобы купить мне его. Итак, праздник состоялся. Песня была спета. Подарок вручен. Я летела в Соединенные Штаты, хотела я того или нет.

   Аэропорт Хитроу, три дня спустя. Я сижу с новеньким «Луи Вюиттоном» на коленях. Родители привезли меня в аэропорт, но я попросила их не провожать меня. Я не хотела, чтобы они видели, как я плачу, а я определенно собиралась рыдать, как брошенный ребенок, все время до отправления самолета.
   Пассажиры, вылетающие рейсом 269 «Бритиш Эйрвейз», толпились у выхода, ожидая посадки. Все они оживленно переговаривались и были счастливы. Все улыбались. Они ехали кто в отпуск, кто домой, кто навстречу любимым. Я же чувствовала себя, как похититель овец, который ждет, что тюремный корабль отвезет его в Австралию. Мне казалось, будто я больше никогда не увижу друзей и родных. Я даже не была уверена, что доберусь до места назначения, не заболев цингой (что, конечно, представляло реальную опасность, если учесть, чем кормят в самолетах).
   Я усиленно тянула время и не садилась в самолет до последнего момента. Все друзья и знакомые, вплоть до кассира в магазине рядом с нашим домом, знали, в какой день и каким рейсом я вылетаю. И поэтому я, не отрывая глаз, следила за входом в основной терминал, надеясь, ожидая и моля Бога, пока не объявили, что посадка заканчивается, – честно говоря, пока не объявили мою фамилию с просьбой пройти в самолет и не предупредили, что собираются выгрузить багаж пассажира, не явившегося на посадку. И только тогда я решилась.
   Нет, тот, кого я любила больше всех на свете, не примчался в аэропорт в последний момент, чтобы остановить меня. Может, Ричард, где бы он ни был, взглянет вверх и увидит, как мой самолет взмывает в воздух? Ха, разбежалась. Скорее всего он даже не поднимет головы от плоского животика Дженнифер. Самолет, вылетающий рейсом 269, набирал высоту, а сердце мое падало вниз.
   Хорошо, что хоть кто-то знакомый будет на том конце земли, когда я прилечу.

Глава восьмая

   К тому времени как мы приземлились в Лос-Анджелесе, я устала и ослабла. Самолет трясло. Над Атлантическим океаном мы попали в зону турбулентности, и меня стало укачивать. Но это было еще ничего по сравнению с тем, как меня мутило от запаха обеда, который с аппетитом наворачивал мой сосед справа. Я хотела выбраться в проход, но сосед слева принял три таблетки снотворного, и его невозможно было сдвинуть с места. Правда, это уже было не важно, все равно кондиционеры через час полета стали перегонять взад-вперед воздух из туалетов.
   Так что можете себе представить, как после одиннадцатичасового вдыхания этих ароматов я мечтала поскорее найти Джо, добраться до его дома и принять горячую ванну. В зале прибытия я еле-еле продралась сквозь толпу встречающих; их лица просто трещали от широченных улыбок, гримасы счастья судорогой сводили скулы. Если бы мне год назад кто-нибудь сказал, что я буду с нетерпением ждать встречи с Толстым Джо, я бы просто рассмеялась. Но сейчас даже Джуд Лоу, проходящий таможню в окружении папарацци, не привлек моего внимания настолько, чтобы я прекратила вглядываться в толпу в поисках знакомого лица. И, честно говоря, когда Джуд Лоу прошел почти что рядом, меня только взбесило, что его поклонники загородили мне вид на зал.
   – Ну где же ты, Джо? – шипела я сквозь зубы.
   Где же он? Самолет приземлился с небольшим опозданием. Примерно час ушел на то, чтобы убедить сотрудников таможенной службы, что я прибыла в Америку не в поисках нелегальной работы и не с целью морально разложить великую страну. Толстый Джо, конечно, был большим «тормозом», но не мог же он опоздать на целый час! В конце концов, я пересекла Атлантику, чтобы попасть сюда!
   Я снова и снова вглядывалась в толпу. Ну не могла же я его пропустить! Да и нельзя было не заметить Джо. Он был под два метра ростом и почти столько же в ширину. Он всегда носил камуфляж песочных тонов (нет, два раза в год он, конечно, переодевался: зимой наступала очередь белого маскхалата), но вряд ли он мог совсем уж слиться с толпой. Тем не менее его нигде не было видно. Может, Джо послал встречать меня ту девушку, с которой они снимают дом? Кажется, она актриса, Брэнди Рената (хотя я думаю, что это псевдоним).
   А может, он послал машину? Джо так занят на работе в последнее время! Я пробежала взглядом по табличкам, с которыми стояли таксисты. Имени Лизы Джордан не было нигде, спрашивать было бесполезно, вряд ли эти таксисты вообще говорили по-английски. Я уже готова была плюнуть на все и пойти к информационной стойке, как вдруг по громкоговорителю объявили:
   – Мисс Джордан! Мисс Джордан! Пройдите к ресторану «Встреча» в центре аэропорта, ваш друг Джо Грин приглашает вас на коктейль. Добро пожаловать!
   Какое облегчение! Я прямо рассмеялась от счастья. Коктейль с Джо? Единственный коктейль, который он приготовил в своей жизни, был «Молотов» (рецепт его Джо почерпнул в Интернете). К счастью, тогда напиток не совсем получился – вместо бензина Джо использовал безацетоновую жидкость для снятия лака. Ну а теперь, видите ли, он приглашает меня на коктейль в ресторан «Встреча», где, как скоро выяснится, произойдет одна из самых примечательных встреч в моей жизни.
   Монахиня, собиравшая пожертвования у ступеней эскалатора, проводила меня к центральному залу аэропорта, где размещалось здание, напоминающее паука, с таким энтузиазмом, что я почувствовала себя виноватой, подав ей три монеты по пять центов вместо десяти долларов, на которые она рассчитывала. Монахиня даже провела небольшую экскурсию. Ресторан «Встреча», декорированный в духе «Войны миров» Герберта Уэллса, был построен в 60-х годах, когда американцы верили в близость космических путешествий и считали, что к концу XX века аэропорт Лос-Анджелес Интернешнл превратится в Лос-Анджелес Интергалактикс. Увы, до массового лунного туризма дело не дошло, а бар ресторана, хоть уже и перестроенный с тех пор диснеевскими дизайнерами, все равно почему-то казался старомодным, как, собственно, и само здание.
   Вполне в стиле Джо, думала я, когда десять минут спустя (именно столько времени я потратила, чтобы добраться до ресторана, объезжая терминалы) поднималась в пурпурном лифте на верхний этаж. Толстый Джо, должно быть, сидит сейчас у стойки бара, сосредоточенно составляя в блокнотике черновик письма президенту с просьбой назначить его капитаном ближайшей марсианской миссии.
   Все тот же старина Джо. «Тормоз» в общении, абсолютно не от мира сего, влюбленный в Интернет и даже женившийся через Интернет. Сейчас он, наверное, в свободное время разрабатывает веб-сайт для разведенных поклонников «Blakes Seven». Интересно, он все еще рассылает по электронной почте письма лидерам мировых держав с предупреждением о скором нашествии инопланетян? Взламывает пароли богатых и знаменитых? Причесывается, сидя перед барной стойкой?..
   – Джо?
   Я уронила чемодан и уставилась на него, открыв рот.
   – Лиза! Ты так… так…
   – Изменилась?
   – Прическа. У тебя новая прическа!
   – А ты? Ты…
   – Это всего лишь оттеночный шампунь.
   – Оттеночный шампунь?
   – Ну ладно. Еще мелирование.
   – Джо…
   – Меня теперь зовут Джоанна.
   Вот так я и выяснила, что теперь от Толстого Джо не осталось и половины того парня, которого я когда-то знала.
* * *
   – Я решил, что не стоит рассказывать тебе все по телефону, – говорил Джо, когда мы шли к его машине. Он двигался немного впереди, я тащила чемодан. Джо не предложил мне помочь, но, учитывая, что он теперь носил юбку, это было бы неуместно.
   – Вот мы и пришли, – сказал он, указывая на «кадиллак» с откидным верхом, ярко-розового цвета. Ярко-розовый «кадиллак», просто в тон к кожаной куртке!
   – Юбка не очень сочетается с цветом обивки, – попенял Джо, изящно оправив светло-вишневую мини на похудевших бедрах, и змеей скользнул за руль.
   Даже не будь он в женской одежде, я все равно вряд ли узнала бы его. За полтора года Джо похудел больше, чем все, вместе взятые, голливудские актрисы похудели за всю свою жизнь, полную дурацких изнурительных диет. Теперь у Джо были скулы! (Кстати, очень элегантно подчеркнутые мягкими румянами.) Из гигантского пельменя он превратился в изысканное пирожное, и это за каких-то полтора года!
   – А ты похудел, – глупо прокомментировала я.
   – И еще как, – улыбнулся Джо, – можно сказать, в несколько раз.
   – И обрел себя заново.
   – Ты когда-нибудь видела колготки, которые можно было бы натянуть на тот зад, который у меня был?
   В ответ я только покачала головой.
   – Просто понял однажды, что не помещаюсь в зеркало, – продолжал Джо, поворачивая немного зеркальце заднего вида, чтобы поправить губную помаду. – Ужас, – пробормотал он. – Уверяли меня, гады, что это устойчивая помада. Где ж она устойчивая? Один кофе латте – и помада осталась на чашке.
   – Ты пьешь кофе с молоком?
   Раньше он пил только черный кофе.
   – Мой новый напиток. С обезжиренным молоком. Без сахара. Конечно, лучше бы вообще не пить кофе, от него целлюлит. Полезнее растирать им проблемные зоны. Это мне Сима сказала.
   

notes

Сноски

комментариев нет  

Отпишись
Ваш лимит — 2000 букв

Включите отображение картинок в браузере  →