Интеллектуальные развлечения. Интересные иллюзии, логические игры и загадки.

Добро пожаловать В МИР ЗАГАДОК, ОПТИЧЕСКИХ
ИЛЛЮЗИЙ И ИНТЕЛЛЕКТУАЛЬНЫХ РАЗВЛЕЧЕНИЙ
Стоит ли доверять всему, что вы видите? Можно ли увидеть то, что никто не видел? Правда ли, что неподвижные предметы могут двигаться? Почему взрослые и дети видят один и тот же предмет по разному? На этом сайте вы найдете ответы на эти и многие другие вопросы.

Log-in.ru© - мир необычных и интеллектуальных развлечений. Интересные оптические иллюзии, обманы зрения, логические флеш-игры.

Привет! Хочешь стать одним из нас? Определись…    
Если ты уже один из нас, то вход тут.

 

 

Амнезия?   Я новичок 
Это факт...

Интересно

Gossypiboma — сущ., хирургическая губка, случайно забытая в теле пациента.

Еще   [X]

 0 

Снова домой (Ханна Кристин)

Популярный актер кино, 32-летний Энджел Демарко, на презентации нового фильма получает обширный инфаркт. Спасти Энджела может только пересадка сердца. И этот человек, который многие годы находился в бегах от собственного прошлого и старался скрыть скромное происхождение, вынужден вернуться в город своего детства – Сиэтл. Волей случая его лечащим врачом в клинике оказывается Мадлен, замечательный кардиолог и бывшая возлюбленная умирающей знаменитости, так и не решившаяся сказать Энджелу, что в свое время родила от него дочь. Справиться с чувствами нелегко, но в такой критический момент важнее другое. Чтобы дать звезде последний шанс выжить, Мадлен придется сделать невозможное…

Год издания: 2013

Цена: 99.9 руб.



С книгой «Снова домой» также читают:

Предпросмотр книги «Снова домой»

Снова домой

   Популярный актер кино, 32-летний Энджел Демарко, на презентации нового фильма получает обширный инфаркт. Спасти Энджела может только пересадка сердца. И этот человек, который многие годы находился в бегах от собственного прошлого и старался скрыть скромное происхождение, вынужден вернуться в город своего детства – Сиэтл. Волей случая его лечащим врачом в клинике оказывается Мадлен, замечательный кардиолог и бывшая возлюбленная умирающей знаменитости, так и не решившаяся сказать Энджелу, что в свое время родила от него дочь. Справиться с чувствами нелегко, но в такой критический момент важнее другое. Чтобы дать звезде последний шанс выжить, Мадлен придется сделать невозможное…


Кристин Ханна Снова домой

1

   Вот уже несколько дней газеты пестрели кричащими заголовками. А репортеры вынюхивали любые подробности из жизни звезд, участвующих в съемках, будь то подозрение в употреблении наркотиков и нарушении закона. Знаменитости, что собрались в этом небольшом городке штата Орегон, были под прицелом рьяных газетчиков. Здесь собрались все, кто должен был принимать участие в съемках этого отнюдь не рядового фильма, – события такого значения никогда прежде не происходили в Лагранджвилле. В Лосином зале многие годы отмечали исключительно тихие семейные праздники, но сегодня его стены сотрясали громкие нестройные звуки музыки. Жители городка и фотокорреспонденты запрудили главную улицу: люди видели свои отражения в зеркальных стеклах проезжающих лимузинов. Все ожидали чего-то из ряда вон выходящего, очень голливудского, что пока еще не произошло, но обязательно должно было произойти. Но никто из освещавших это событие репортеров, участников съемок и простых горожан не мог предположить, как близко к истине подошел «Инкуайерер», напечатавший заголовок: «ЗА ТАКУЮ ВЕЧЕРИНКУ МОЖНО И УМЕРЕТЬ».
   Энджел Демарко выбрался из недр лимузина. Сквозь туман сигаретного дыма и пелену дождя он посмотрел на толпу, собравшуюся на другой стороне улицы. Безликие фигуры теснились за желтой лентой, протянутой полицией.
   – Это же он! Это Демарко!
   Защелкали фотокамеры и ослепили его яркими вспышками. Дождь казался каким-то ненастоящим, словно кто-то тонкой кистью нарисовал эти серебряные капельки; цвет луж на черном асфальте казался каким-то неестественным.
   – Энджел… Сюда смотри, сюда! Энджелэнджелэнджел…
   Восторженное обожание толпы волной накрыло его.
   Боже, как он любил свою славу! Он глубоко затянулся сигаретой и медленно выпустил дым. Затем одарил их своей знаменитой Улыбкой – той самой, которая была напечатана в «Пипл» на прошлой неделе: журнал еще назвал ее «улыбкой в 20 000 мегаватт». Он поднял руку и помахал толпе. Вокруг него, поднимаясь в воздухе, змеился табачный дым.
   Энджел отошел в сторону, чтобы дать возможность своей подружке – ее имя вылетело у него из головы – выйти из машины.
   Она проделала это нарочито медленно. Сначала из авто показалась длинная стройная нога в черной туфле на высоком каблуке. Каблук громко щелкнул об асфальт. Затем взорам собравшихся открылись высветленная перекисью копна волос и роскошный бюст. И только после этого из машины появилась вся она. В деланом удивлении повернулась к толпе, слегка одернула свое розовое обтягивающее платье, улыбнулась и помахала рукой.
   Энджел не мог не отдать ей должное: эта женщина знала, как подать себя публике.
   Он взял ее за руку и потянул за собой, в сторону восхищенной толпы. Ее идиотские каблуки, цокая, скользили на мокром асфальте, однако вскоре этот звук потонул в оглушительном реве. Поклонники наконец поняли, что он направляется к ним.
   Девчонки визжали, тянули к нему руки. У иных были, казалось, знакомые лица: веснушчатые, круглые, как у тех подростков, которые прогуливали уроки, желая посмотреть его съемки. Они каждый день окружали съемочную площадку, теснясь за ограждением; они визжали, хихикали и вопили каждый раз, стоило ему выйти из своего трейлера для съемок очередного эпизода.
   Они ни о чем его не просили – эти обожатели, сбившиеся за желтой лентой. Единственное, чего они хотели, – это видеть его вблизи, и Энджелу нравилась эта абсолютная преданность. Он мог выйти из себя, он мог быть наивным и эгоистичным – им это было безразлично, их волновало только то, что он делал на экране. Он одарил толпу широкой, самой сексуальной своей улыбкой и так медленно повернул голову, что каждой женщине в толпе на мгновение показалось, будто он смотрит только на нее одну.
   – Энджел, можно получить ваш автограф? Вам нравится Лагранджвилль? Когда фильм выйдет в прокат? Собираетесь ли вы показать его первый раз здесь?
   Как всегда, вопросы сыпались один за другим. Некоторые он хорошо слышал, другие сливались в невнятный шум. Но он знал, что это не важно: поклонники не хотели слышать ответов, им просто хотелось быть рядом, ловить на себе отблеск его голливудского сияния, которое сегодня осветило их серую заурядную жизнь, – пусть и ненадолго.
   – Энджел, нельзя ли сфотографироваться с вами?
   Оторвав взгляд от листа, на котором он только что расписался, Энджел посмотрел на обратившуюся к нему девушку. Она была невысокая, круглолицая, полненькая, с каштановыми вьющимися волосами.
   С одного взгляда он понял, кто перед ним – одна из тех девушек, которых никогда не приглашают на вечеринки и которым стоит больших усилий делать вид, что им это безразлично.
   Все это было ему хорошо знакомо. Даже сейчас, когда прошло уже столько лет, он помнил, что значит быть подростком-изгоем, как это тяжело и больно.
   Энджел улыбнулся девушке и увидел, как глаза у нее стали круглыми от изумления. Она уставилась на него с такой смесью удивления и обожания во взгляде, что Энджел почувствовал, как приятное тепло растеклось по всему телу, словно от наркотика.
   – Почему бы и нет, дорогая.
   Освободившись от своей спутницы, Энджел пролез под заградительной лентой. Он сразу почувствовал на себе множество рук: люди трогали его пиджак, волосы. Прежде его очень раздражали эти непрошеные касания, однако он приучил себя терпимо относиться и к таким проявлениям симпатии, иногда это было даже приятно, если, конечно, не заходило слишком далеко. Он обнял девушку и слегка притянул к себе, чтобы оба они оказались под навесом старого кирпичного здания. Ее подруга, долговязая и нескладная, быстро щелкнула фотоаппаратом.
   – Ты сегодня потрясающе выглядишь, – сказал он. На девушке было длинное, белое, атласное платье.
   – Я иду на танцевальный вечер, – пролепетала она, пришепетывая и показывая сверкающие брекеты на зубах.
   Танцевальный вечер… Как давно уже он не слышал эти два слова. Наверно, целую вечность. Неожиданно Энджел почувствовал себя старым. Он понимал, что по возрасту вполне мог быть отцом этой девушки, наблюдал бы, как она прихорашивается перед зеркалом, готовясь к празднику. Представил себе, что бы при этом чувствовал…
   Энджел решительно отогнал прочь неуместные мысли.
   – И где же твой молодой человек?
   На ее пухлых щеках появился румянец.
   – У меня еще нет молодого человека. Я с подругами… Ну, в общем, мы пойдем не танцевать, а так, посмотреть просто… Мы входили в комитет по оформлению зала…
   На мгновение он перестал быть Энджелом Демарко, кинозвездой, и вновь стал Анжело Демарко, непутевым пареньком.
   – А танцы-то у вас где будут? – мягко поинтересовался он.
   Она показала рукой в конец улицы:
   – Вот в той школе… В спортзале.
   И прежде чем Энджел успел подумать о чем-нибудь, он схватил девушку за руку и потащил за собой. В толпе пронесся изумленный вздох, затем она покорно расступилась, давая им дорогу.
   – Энджел!
   Услышав свое имя, он чуть замедлил шаг и обернулся. Вэл Лайтнер, его друг и агент, стоял возле Розового платья. Оба отчаянно махали ему.
   – Ты куда это? – крикнул Вэл, бросая недокуренную сигарету на асфальт. – Тебя ведь ждут.
   Энджел осклабился. Вот главное, что давала ему слава: они всегда ждут.
   – Возвращайся.
   Продолжая лучезарно улыбаться, он перевел вконец обалдевшую девушку на другую сторону улицы. Вскоре они уже входили в школьный спортивный зал, на украшение которого пошло, похоже, несметное количество туалетной бумаги. На сцене местная рок-группа самозабвенно наяривала нечто отдаленно напоминавшее композицию Мадонны «Без ума от тебя».
   Он видел, как многие просто поразевали рты от изумления, когда он вывел девушку на отведенное для танцев место. Кто-то уронил бокал, многие показывали в их сторону пальцем, раздавшийся было смех сам собою прекратился. Однако он не смотрел по сторонам. Все его внимание сейчас принадлежало школьнице, ей одной.
   – Можно потанцевать с тобой?
   Она открыла рот, намереваясь что-то сказать, но не смогла выдавить из себя ни слова, только как-то слабо пискнула.
   Энджел обнял ее, и они протанцевали последние полминуты до конца песни. Когда музыка умолкла, Энджел отпустил девушку.
   Чувствуя себя неожиданно бодро, он вышел из спортзала. Молодые люди за его спиной уже обступили свою новую королеву.
   – Надо же, как это трогательно, – раздался голос прямо у него над ухом.
   Энджел обаятельно улыбнулся, однако природный цинизм тотчас взял свое, загубив, пожалуй, единственное за долгое время доброе дело.
   – От одиннадцати до семнадцати, – сказал он. – Самая моя аудитория.
   Вэл дружески хлопнул его по спине и вытолкнул под вечерний моросящий дождь.
   – Над твоей «Трудной копией» женщины слезами обольются, черт меня возьми, а уж девчонки-малолетки будут присылать любовные письма вагонами.
   – Да-да, знаю. А теперь пойдем-ка на эту поганую вечеринку. Мне обязательно нужно глотнуть чего-нибудь. – Они перешли обратно через улицу. Приведенная Энджелом девушка застыла, как приклеенная, на том самом месте, где он оставил ее под дождем. На мгновение он пожалел, что взял с собой именно ее, а не какую-нибудь другую, но так и не придумал, какую именно.
   Все еще недовольный собой, он взял свою даму за руку и направился к Лосиному залу. Так вдвоем, вымокшие под дождем, они поднялись по скрипучим ступенькам и вошли в просторный холл. Слабые вспышки молний время от времени освещали мрачноватый интерьер, отчего в темных углах на мгновение появлялись тускло-золотистые тени. Наверху стены дрожали от звуков «тяжелого металла». Из щелей сыпалась многолетняя пыль. Вдоль всей дальней стены специально по такому случаю была устроена длинная барная стойка. Вместе с десятком знаменитостей там накачивались даровой выпивкой какие-то случайные люди.
   Энджел наконец почувствовал себя как дома. Он глубоко, с наслаждением вдохнул воздух: здесь он был как рыба в воде; ему доставляли удовольствие и жесткая музыка, и сладковатый запах марихуаны, и спертая атмосфера забитого людьми помещения. Вэл бросил какому-то мужчине: «Пока, пока» – тот, видимо, спешил – и тотчас же растворился в толпе.
   – Выпить хочешь? – с очаровательной улыбкой обратилась к Энджелу подружка.
   Энджел уже собрался ей ответить, однако когда он открыл рот, грудь что-то сдавило. Он сделал гримасу и повел плечами, желая избавиться от неприятного ощущения.
   Улыбка сошла с лица девушки.
   – С тобой все в порядке?
   Боль отпустила, и он улыбнулся своей безымянной (никак не мог вспомнить имя) спутнице.
   – Реакция организма на недостаток алкоголя, – беззаботным тоном ответил Энджел, обнимая ее за талию, обтянутую скользкой эластичной тканью. Его рука застыла на ее бедре: жест получился фамильярным, хотя Энджел никогда не стремился фамильярничать с дамами подобного сорта.
   Она ослепительно ему улыбнулась.
   – Текилы?
   Он усмехнулся:
   – Судя по всему, ты читаешь «Инкуайерер». Гадкая! – Он притянул ее к себе, ощутив запах духов: духи пахли гарденией. – А ты знаешь, что я делаю с гадкими девчонками?
   Она облизнула губы и выдохнула:
   – Я слышала.
   Он пристально заглянул ей в глаза с густо накрашенными ресницами и подсиненными веками. В них он увидел собственное отражение. На какую-то секунду Энджел испытал разочарование оттого, что она так легко на все клевала, с ней вообще все выходило без всяких усилий. Но это настроение пришло и сразу ушло. Он чувствовал себя слишком трезвым, в этом была вся проблема. Когда Энджел бывал трезвым, он всегда много думал, многого хотел. Когда же бывал под кайфом – алкогольным или наркотическим, не имело значения, – то делался Энджелом Демарко, актером, номинированным на премию Академии. Он был не просто актером, одним из многих, ему требовалось постоянно чувствовать собственную неординарность. Он нуждался в этом, как в воздухе.
   – Да, пожалуйста, дорогая, раздобудь для меня порцию.
   Слегка коснувшись губами его щеки, она отошла к бару, плавно покачивая бедрами. Ее тело после нескольких пластических операций казалось идеальным, все впадины и выпуклости были плотно обтянуты розовой тканью платья. Этот цвет весьма необычно воздействовал на организм Энджела: пульс участился, в горле пересохло. Он прислонился к деревянной дощатой стене и прикинул, как лучше всего можно использовать возможности ее восхитительного тела. Он представил себе их обоих в постели обнаженными, как она тихонько постанывает в его объятиях…
   Желудок свело судорогой, как перед тошнотой. Сначала он решил, что все это так, пустое, просто очень хочется выпить. Но почти сразу в глазах у него помутилось, – и Энджел понял, что именно с ним происходит.
   – О господи… – Он оттолкнулся от деревянной стенки и почувствовал, как невидимая сильная рука сжала ему грудь.
   Тревожный звонок прозвенел в его сознании настолько явственно и громко, что заглушил мощные звуки музыки. Он отчаянно схватил ртом перемешанный с табачным дымом воздух, с трудом сглотнул, вновь схватил воздуха, стараясь вдохнуть как можно глубже. Боль охватила разом всю грудь, отдалась в левой руке: пальцы стали горячими, их начало покалывать. Энджел вцепился в полированные деревянные перила. Они держались еле-еле: едва Энджел ухватился за них, как сразу понял: ему не устоять на ногах.
   – О черт…
   «Только не здесь, не сегодня, не сейчас…»
   Пот холодной струйкой потек по лбу. Ведущие на танцевальную площадку шаткие ступени вдруг стали увеличиваться в размере. Потемневшие от времени деревянные стены налезали одна на другую, растягивались – совсем как коридор в кинофильме «Полтергейст». В какой-то момент он увидел Джобет Уильямс, которая бежала через весь зал и что-то кричала.
   Что именно кричала? Он попытался сконцентрировать на этом внимание. Он готов был сделать что угодно, только бы утихла боль в груди.
   – Энджел?
   Несколько секунд ушло на то, чтобы он успел сообразить: это ведь его зовут. Он попытался поднять глаза, однако не смог. Он едва мог шевелиться. Сердце часто и сильно стучало в груди, как глохнущий мотор машины. Облизав сухие губы, Энджел собрал всю силу воли и попытался улыбнуться, ему даже удалось поднять голову.
   Девушка – это оказалась Джуди, он неожиданно вспомнил ее имя – стояла напротив него, держа бутылку текилы и два высоких бокала.
   На ее хорошеньком накрашенном личике застыла недоуменная гримаска.
   – Энджел?
   – Я не… – начал было он. Потом выдохнул воздух, но не смог продолжить. Начал говорить опять, но мысли путались, перед глазами все плыло.
   Черт, он даже не мог дышать, каждый вдох доставлял неимоверную боль.
   – Я не очень хорошо себя чувствую… Найди Вэла, пусть придет сюда…
   На ее лице сразу отразилась паника. Она кинула взгляд на лестницу. Наверху было полно гостей. Джуди в растерянности оглянулась.
   Энджел снял руку с перил и ухватил ее за тонкое запястье. Девушка чуть слышно охнула и попыталась высвободиться. Однако он держал ее крепко и не думал отпускать. Стараясь оставаться предельно спокойным, Энджел посмотрел ей в лицо и попытался выровнять дыхание.
   – Быстро…
   Резкая нестерпимая боль опять пронзила грудь, обожгла, казалось, все внутри. Он был совершенно бессилен: стоял, пошатываясь, и хватал ртом воздух, чувствуя, как мощными толчками сокращается сердце. Больно, господи, как же больно! Уже давно он не испытывал такой боли.
   – Пожалуйста, – слова вырывались с хрипом, – не оставляй… меня… не дай…
   Он хотел сказать: «Не дай мне умереть!» Но договорить не успел, все перед глазами заволокло черной пеленой.
* * *
   Его разбудили однообразные звуки: блип, блип, блип, издаваемые кардиографическим монитором. В них не было ничего человеческого – обычный контролируемый компьютером сигнал, – но ему они показались настоящей райской музыкой.
   Он был жив! Опять ему, черт возьми, удалось перехитрить судьбу. Энджел чувствовал, как кровь разносит по всему телу наркотик: туман перед глазами и ощущение тепла и покоя свидетельствовали, что ему ввели демерол. Он знал, что скоро действие лекарства закончится и тогда боль опять вернется, опять пронзит своим острым жалом легкие и сердце. Но сейчас он не хотел об этом думать. Он был жив!
   Дверь, тихо скрипнув, отворилась. Кто-то, почти неслышно ступая по белому в крапинку линолеуму, подошел к кровати.
   – Ну как, мистер Демарко, вы уже проснулись?
   Низкий мужской голос, голос серьезного мужчины.
   Доктор. Кардиолог.
   Энджел медленно открыл глаза. Высокий сухощавый человек с впалыми щеками и жестким взглядом темных глаз изучающе смотрел на него сверху. Буйная седоватая шевелюра обрамляла его лицо. Немного похож на Эйнштейна.
   – Я доктор Джерлен, возглавляю здесь в клинике Лагранджвилля кардиологическое отделение. – Он нагнулся, подвинул стул поближе к кровати, уселся и энергично начал перелистывать историю болезни Энджела.
   «Ну вот, начинается… – мрачно подумал Энджел. – Как всегда в этих проклятых больницах…»
   Джерлен закрыл последнюю страницу истории с весьма, как показалось Энджелу, значительным видом.
   – Да, мистер Демарко, здоровье ваше, мягко говоря, очень сильно расшатано.
   Энджел натянуто усмехнулся. Он был еще жив, еще мог дышать, а такие заявления он слышал от врачей уже не первый год. «Вы играете благодаря взятому взаймы времени, мистер Демарко. Вам нужно поменять образ жизни – весь образ жизни». Эти слова въелись ему в память, прокручивались у него в мозгу десятки, сотни раз, когда Энджел, бывало, не мог уснуть по ночам. Но дело как раз заключалось в том, что он не желал менять свой образ жизни, не хотел придерживаться всяких там распорядков дня, правильных рационов питания и прочего. Вообще не хотел всю жизнь играть исключительно по правилам.
   Сейчас ему было тридцать четыре года. Много лет назад он ступил на опасный путь полной свободы – причем ступил только потому, что не желал ни от кого зависеть. Он понимал всю тщету и бесцельность такого существования, но как раз это и привлекало Энджела. Никто на него не рассчитывал, никому он не был нужен. Он перелетал с вечеринки на вечеринку, как акробат, протискивался там в первые ряды, быстро надирался, завязывал короткие, беспорядочные отношения с женщинами и мчался дальше, дальше…
   – Да-да, вы совершенно точно сказали, – поспешил согласиться Энджел. – Не в бровь, а в глаз.
   Доктор Джерлен нахмурился.
   – Я разговаривал с вашим врачом из Невады.
   – Ничуть в этом не сомневался.
   – Он сказал, что, с его точки зрения как кардиолога, дела ваши очень плохие, прямо-таки кошмарные.
   – Вот почему мне и нравится доктор Кеннеди. Он куда честнее многих из вас – докторов.
   Доктор Джерлен засунул историю болезни в папку.
   – Кеннеди говорит, что уже полгода назад поставил вас в известность: не дай бог, еще один сердечный приступ, и вы окажетесь, – он так именно и сказал, – вы окажетесь в глубокой заднице. Настолько глубокой, что глубже и не бывает.
   Энджел улыбнулся:
   – Потише, доктор, не очень-то приятен на слух этот ваш профессиональный жаргон.
   – Кеннеди сказал, вы будете шутить. Но не думаю, что сейчас подходящее время и место для шуток. Вы ведь совсем еще молодой человек. Богатый и знаменитый, если верить нашим медсестрам.
   Энджел представил, какую суматоху вызвало его появление в больнице, и уровень адреналина у него в крови сразу поднялся.
   – Да, тут они не ошиблись – богатый и знаменитый.
   Возникла пауза, затем доктор вновь заговорил:
   – Вы, я вижу, смотрите на все это как на что-то не слишком серьезное, мистер Демарко. А ведь вы уже давно больны. Вирусная инфекция, которую вы подхватили еще в юности, ослабила ваше сердце. И тем не менее вы до сих пор курите, пьете, употребляете наркотики. Вы очень быстро износили сердце – в этом вся нелицеприятная правда. И если мы что-нибудь не предпримем в самом ближайшем будущем, то потом даже при желании ничего уже нельзя будет сделать.
   – Это я и раньше слышал. Но, как видите, все еще жив, док. И знаете почему?
   Джерлен внимательно посмотрел ему в глаза.
   – Ну уж явно не потому, что выполняли рекомендации врачей.
   – В точку, док! – Энджел понизил голос до заговорщицкого шепота: – И вот мой секрет: только хорошие люди умирают молодыми.
   Джерлен откинулся на спинку стула, оглядывая Энджела. Монитор мерно отсчитывал время, минута шла за минутой. Наконец доктор спросил:
   – У вас есть жена, мистер Демарко?
   Энджел изобразил на лице гримасу отвращения.
   – Будь я женат, жена сейчас была бы здесь.
   – А дети?
   Он усмехнулся:
   – Во всяком случае, я о них пока ничего не знаю.
   – Доктор Кеннеди говорил, что за все годы, пока он наблюдал за вами, ему никогда не доводилось видеть, чтобы в больнице вас навещал хоть кто-нибудь, кроме вашего агента и толпы репортеров.
   – Не вполне понимаю, док, куда вы клоните? Может, вы намерены связаться с моим школьным классным наставником, чтобы он подтвердил, будто я никогда не имел приятелей и вообще не ладил со сверстниками?
   – Нет, я лишь хотел узнать, кто будет горевать, если вы умрете?
   Это был жестокий вопрос, заданный специально, чтобы причинить душевную боль. И он достиг своей цели. Энджел вдруг подумал про своего брата, про Фрэнсиса. Внезапно нахлынули воспоминания детства, и он испытал острый приступ ностальгии, настолько острый, что ощутил запахи травы, дождя, моря.
   Когда Энджел думал о прошлом, то испытывал весьма странное ощущение, будто между детством, юностью и остальной жизнью пролегла непроходимая граница. Он знал, что его голливудские приятели тоже испытывали нечто похожее. Среди его нынешних знакомых не было ни одного такого друга, каким некогда был ему брат. Они не понимали его. Эти прихлебатели, которые крутились, как белки в колесе, внутри балагана под названием Голливуд. В течение какого-то мгновения он испытал сожаление, горькое чувство потери чего-то очень важного, в том числе потери брата. Энджел безжалостно отбросил эмоции и жестко взглянул на доктора. Его так и подмывало послать этого эскулапа куда подальше, но, к сожалению, без врача ему сейчас не обойтись. И, стало быть, нужно было включать все свое обаяние, то самое обаяние, которое позволило Энджелу сделать столь стремительную карьеру.
   – Эй, а вы, пожалуй, правы. Наверное, именно в такой ситуации, как моя, и родилась фраза «серьезно, как сердечный приступ». Но можете мне поверить, я готов начать внимательно относиться к своему здоровью, не как раньше. Больше никаких наркотиков. На этом я крест ставлю. Да и с выпивкой тоже нужно завязывать. Если и пить, так разве только пиво. Надеюсь, хоть пиво мне не противопоказано, а?
   Джерлен, явно расстроенный, смотрел на него.
   – Если вы не предпримете что-нибудь в самое ближайшее время, то умрете, мистер Демарко. И очень даже скоро. И все ваши надежды, все мечты уйдут с вами вместе. Никаких сомнений насчет этого у вас быть не должно.
   Энджел улыбнулся. Вот ведь каков пройдоха!
   – Нельзя ли хотя бы для зрителей более конкретно определить термин «скоро»?
   Джерлен, как и предполагал Энджел, в ответ лишь пожал плечами.
   Энджел торжествующе ухмыльнулся. Такое вот пожатие плечами означало некий неопределенный момент в отрезке от этой секунды вплоть до 2010 года. Доктора не знали определенного ответа, у них были лишь советы, пожелания, рекомендации. Тонны рекомендаций.
   – Если, уважаемый, вы хотели этим сказать, что в один прекрасный день я умру, так ведь и вы сами в один прекрасный день умрете.
   – Нет, я не это хотел сказать, – тотчас же ответил Джерлен. – Я имел в виду, что если вы не предпримете что-нибудь, мистер Демарко, то скорее всего умрете уже в этом году.
   Торжествующая усмешка Энджела сползла с лица.
   – В этом году?! Но ведь сейчас уже октябрь?!
   – Совершенно верно.
   До Энджела не сразу дошло, что сказал ему врач. Что-то тут явно было не так, или, может, он просто ослышался?
   – Слушайте, вы часом на пушку меня не берете, а?
   Джерлен строго взглянул на Энджела.
   – Да будет вам известно, мистер Демарко, я не беру пациентов на пушку, как вы выразились, я их информирую.
   В этом году… Никогда прежде никто не говорил ему ничего подобного. Разговоры всегда шли вокруг да около, что, дескать, однажды он может умереть. Но всякий раз речь шла о каком-то неопределенном будущем. Лекции о вреде алкоголя, об опасности, которую несут табачные смолы и холестерин, скапливающиеся в организме, – ко всему этому Энджел давно уже привык.
   Ему вдруг захотелось разбить, сломать что-нибудь. Например, пробить кулаком толстую кирпичную стену, почувствовать, как боль расходится по всей руке.
   – Ну так вылечите же меня! – крикнул Энджел. – Разрежьте и почините то, что вышло из строя.
   – Не так все просто, мистер Демарко. Последний приступ крайне обострил ситуацию в вашем организме. Это очень опасно. Я уже переговорил с Крисом Алленфордом из «Сент-Джозефа». И он согласился, что вопрос о срочном лечении уже не обсуждается.
   Очень опасно. Срочное лечение.
   Плохо, все очень плохо.
   – Но ведь не хотите же вы сказать, что я умру и ничего нельзя сделать, чтобы мне помочь?!
   – Нет. Я лишь хочу сказать, что уже слишком поздно прибегать к средствам обычной кардиохирургии. Вам необходимо новое сердце.
   И тут Энджел все понял. Это было отнюдь не метафорическое высказывание. Он вперился во врача взглядом, исполненным ужаса.
   – Нет… Вы хотите сказать…
   – Трансплантация.
   Несколько секунд Энджел не мог дышать. Страх парализовал его.
   – Боже… – только и смог он простонать. – Боже мой…
   Трансплантация. Новое сердце. Чье-то чужое сердце окажется у него в груди. Сердце мертвого человека. И будет биться, биться…
   Энджел уставился на Джерлена и постарался, чтобы голос не выдал, в какой он панике. Больше того, Энджел даже выдавил на лице улыбку.
   – Знаете, даже когда мне нужна машина, я не приобретаю подержанную.
   – Не самая подходящая тема для шуток, мистер Демарко. Ваше заболевание находится в финальной стадии. Не больше и не меньше. Вы умрете, если только не трансплантировать вам здоровое сердце. Мы включили вас в список нуждающихся в такой операции. Будем надеяться, что донора удастся найти вовремя.
   Донор… Энджелу на секунду показалось, что он куда-то стремительно падает.
   – Собираетесь продлить мне жизнь, сделав из меня что-нибудь вроде любимого проекта Франкенштейна, да?
   – Наша область хирургии, мистер Демарко, не похожа на другие. У нас есть определенные требования, разумеется, касательно образа жизни и диеты, но если вы согласитесь с этими требованиями…
   У Энджела почти язык отнялся.
   – Боже правый…
   – У нас отличные психиатры, специализирующиеся на помощи больным, попавшим в подобные ситуации…
   – В самом деле?! – спросил Энджел. Он понимал, что следовало бы на полную мощность включить свое обаяние и получить то, что было необходимо, при помощи улыбок, доброжелательности, вежливости. Но он ничего не мог с собой поделать. У него было такое чувство, будто он сорвался и летит в пропасть, черную и глубокую; он ощущал себя таким беспомощным, что от злости мог только язвить и огрызаться.
   – Сколько операций по трансплантации сердца вы провели, мистер заведующий кардиологическим отделением в клинике Лагранджвилля?
   – Ни одной, но…
   – Никаких «но». Я не собираюсь больше выслушивать вас. Вовсе не собираюсь. Вы понимаете меня? Распорядитесь, чтобы меня доставили самолетом в лучший трансплантационный центр, в самый лучший, какой только есть в этой стране. – Он с трудом дышал. – Немедленно!
   Джерлен медленно поднялся.
   – Что ж, доктор Кеннеди предупреждал, что вы тяжело все это воспримете.
   – Тяжело?! – так и взвился Энджел. – Я восприму тяжело?! Да вы издеваетесь надо мной!
   Джерлен отставил стул и глубоко вздохнул.
   – Я распоряжусь о вашей транспортировке в Сиэтл, в больницу «Сент-Джозеф». Это лучшее место, где делают такие операции. А доктор Алленфорд – лучший, пожалуй, в стране хирург, который занимается сердечной трансплантацией.
   – В Сиэтл? – Сердце его внезапно запрыгало в груди, отчего дурацкий монитор принялся учащенно попискивать. От бешенства Энджелу все тяжелее было дышать.
   – Боже милостивый, да это какая-то комедия ошибок! Вы ведь отсылаете меня домой!
   Джерлен был явно удивлен.
   – В самом деле? Не знал, что вы родом из Сиэтла. Тогда…
   – Если кто-нибудь узнает обо всем этом – хоть одна живая душа, – я через суд предъявлю вашей больнице такой огромный иск, что ей вовек не расплатиться. Вы меня поняли, док?
   – Мистер Демарко, будьте рассудительны. Вас доставили сюда с голливудской вечеринки. Многие люди видели, как вас привезли.
   – Никто не должен узнать, что мне требуется новое сердце. Делайте что угодно для этого.
   Джерлен пристально посмотрел на него, нахмурился.
   – У вас странные представления о том, что важно, а…
   – Да, именно так. А теперь убирайтесь из моей палаты.
   Доктор Джерлен покачал головой и, не сказав больше ни слова, направился к двери. Взявшись за ручку, он обернулся, внимательно, с явным беспокойством, посмотрел на Энджела и вышел. Дверь закрылась, издав неприятный металлический звук.
   Наступила тишина: она словно обволокла голые стены и крапчатый линолеум. Монитор продолжал мерно попискивать.
   Энджел уставился на закрытую дверь, чувствуя, как кровь циркулирует по сосудам тела, бьется в висках, как старая изношенная сердечная мышца гонит и гонит кровь. Пальцы его похолодели, стали совсем ледяными, при этом дышать стало труднее.
   Трансплантация сердца.
   Хотелось отделаться от всего этого, как от глупого недоразумения, сказать себе, что волей случая он оказался в заштатной больнице, где паникер-врач наговорил ему кучу всяких нелепостей. Отчасти он верил, что так оно и есть. Но в глубине души, там, где постоянно обитал страх, где-то в темных извилинах его души, куда не могли добраться даже вино и наркотики, Энджел знал иное.
   Трансплантация сердца.
   Слова эти, помимо его желания, звучали в голове вновь и вновь.
   Трансплантациясердцатрансплантациясердца сердцатрансплантация… Они хотят вырезать у него его сердце.

   Кровь разносила лекарства по всему телу, давая некоторое облегчение. Ему трудно было лежать с открытыми глазами, тело казалось тяжелым, неподатливым. Сознание то покидало его, то возвращалось – со скоростью тиканья часов.
   Домой. Они отсылали его домой.
   Энджел старался не думать об этом, однако воспоминания сами собой приходили в голову. Под рукой не было ни спиртного, ни таблеток, не было женщины, которая хоть на время отвлекла бы его от тяжелых мыслей. А без наркотиков, без этой надежной защиты, он чувствовал себя страшно уязвимым. Энджел прикрыл глаза – и постепенно больничный запах вытеснился другим: ароматным, с привкусом дождя и прибрежного ветра. Энджел перестал слышать тиканье монитора – в ушах нарастало громкое урчание двигателя…
   Ему вновь было семнадцать лет. Он мчался на мотоцикле марки «Харлей-Дэвидсон», за который когда-то ему пришлось продать душу. Двигатель, пофыркивая, мелко вибрировал. Энджел мчался и мчался, не представляя, куда именно направляется. Наконец он затормозил у запрещающего знака. На высоко поднятом над землей щите было написано: «Вагонвилл-Эстейт. Стоянка трейлеров».
   Он поддал газу, мотоцикл рванулся вперед. Энджел проехал мимо одного трейлера, другого, третьего… Каждый домик на колесах стоял на отведенной для него полосе асфальта; перед жилой комнатой были выстроены загородки из кирпича, а маленькие – шесть ярдов на шесть – участки играли роль задних двориков.
   Наконец он подъехал к домику, в котором провел детство. Трейлер, некогда желтый, как сливочное масло, и ставший от времени грязновато-серым, был установлен прямо на лугу, заросшем бурьяном. Консервные банки, в которых росла капуста, образовывали сплошную линию, протянувшуюся вдоль кирпичной ограды с внутренней стороны. Ограда отделяла «владения» семейства Демарко от земли Уочтела, их ближайшего соседа.
   Видавший виды «форд-импала» был под каким-то странным углом припаркован у самой подъездной дороги.
   Проехав вдоль кирпичной ограды, Энджел заглушил двигатель. Несколько секунд сидел неподвижно, раздумывая, затем очень медленно выставил опору и слез с мотоцикла. Он пошел вдоль ограждения, пересек асфальтированную дорогу, поднялся по ступеням из цементно-гравиевых блоков, ведущим к входной двери.
   Поднимаясь, Энджел заглянул в большую пустую бочку, доверху забитую смятыми бумажными пакетами, жестянками и прочим мусором. Фрэнсис никогда за этим не следил, за пристойный внешний вид их жилища всегда отвечал Энджел. И если вокруг дома валялись пустые бутылки из-под джина или водки – их нужно было обязательно припрятывать. Как будто соседи ничего не знали. Уж сколько лет им приходилось слышать хриплые пьяные вопли, доносившиеся из фургончика цвета детской неожиданности, хлопанье дверьми и звук разбиваемого стекла. Это повторялось каждую субботу.
   Такова была музыка, под которую рос и взрослел Энджел.
   Он поднялся по скрипучей металлической лестнице, остановился на верхней ступеньке, оглядел грязную входную дверь. На миг ему расхотелось входить. Он понимал, что это настоящее сумасшествие: в семнадцать лет бояться зайти в собственный дом. Однако сколько он себя помнил, так с ним было всегда.
   Из вагончика послышались какие-то звуки. Трейлер жалобно заскрипел, закачался на своих подпорках. Внутри кто-то подходил к двери. Ручка дернулась, дверь рывком распахнулась.
   На пороге стояла его мать: в одной руке у нее была сигарета, в другой – стакан с джином. Лицо ее было желтовато-серого оттенка, свойственного заядлым курильщикам, на щеках – сеть глубоких морщин. Волосы у нее были какими-то неестественно черными, торчащие во все стороны, они обрамляли ее одутловатое лицо. Под карими, с розовыми белками, глазами – красноватые мешки.
   Посмотрев на Энджела, она одним большим глотком осушила стакан и поставила его на вытертый коричневый ковер.
   – Где шлялся?
   – А тебе что за дело?
   Она икнула, вытерла капельки влаги с верхней губы.
   – Не смей, парень, мне хамить, понятно?!
   Энджел тяжело вздохнул. Какого черта он тут делает? На что он надеялся? На то, что его встретят с радостной улыбкой? Когда же он наконец повзрослеет и перестанет думать о подобных глупостях?
   – У меня проблемы, ма.
   Она вопросительно приподняла седую густую бровь.
   – У тебя неприятности. – Она произнесла эту фразу без тени сочувствия, это звучало как простая констатация факта.
   – Да.
   Она глубоко затянулась сигаретой, выпустив дым ему в лицо.
   – А чего тебе от меня нужно?
   Энджел почувствовал укол разочарования, и у него сразу пропало желание продолжать разговор.
   – Ничего.
   Она щелчком отшвырнула тлеющую сигарету на дорогу.
   – Вчера Фрэнсис принес и показал мне свой школьный табель. Лучшего подарка для матери и не придумаешь…
   Энджел тотчас почувствовал знакомое отвращение, от которого он сразу озлоблялся, а все лучшее, что было в нем, куда-то улетучивалось. Так всегда было, так всегда и будет у него с матерью. Фрэнсис был ее любимчиком, ее красавчиком сынулей, ее золотцем. Фрэнсис – хороший, чистый ребенок, настоящий ангелочек. Он – ее пропуск в рай. Не то что Энджел – одно сплошное недоразумение, ошибка молодости, дрянной мальчишка, от которого окружающим вечно одни только неприятности. Сколько раз мать выкрикивала ему в лицо, что ей надо было не рожать его, а сделать аборт.
   – Выпить хочешь? – спросила она, вглядываясь в лицо Энджела.
   – Конечно, ма, – усталым голосом сказал он. – Я выпью.
   – Мартини?
   Он отлично знал, что такое ее «мартини»: восемь унций джина и два кубика льда.
   – Отлично.
   Не говоря более ни слова, она повернулась и побрела на кухню.
   Без особого желания он последовал за матерью в грязноватое нутро трейлера. Лампа под грязным бежевым абажуром распространяла тусклый свет и бросала бледное пятно на ковер. Обтянутый велюром диван бронзового цвета стоял у стенки. Все столы в комнате были завалены иллюстрированными журналами и уставлены пепельницами. Пол возле складного кресла был засыпан пеплом.
   Энджел плюхнулся на скрипучий диван, сразу просевший под ним. Через несколько секунд вернулась мать, неся в руке два стакана в позвякивающими кубиками льда. Он сделал вид, что его ничуть не задевает молчание матери. Она просто не хотела с ним говорить, ей было безразлично, что он находится рядом. Единственное, на что у нее всегда было время, – это выпить с ним.
   Давно, когда Энджел был еще совсем мальчишкой лет десяти-одиннадцати, мать собственноручно толкнула его на путь алкоголизма. Ей хотелось иметь рядом человека, с которым всегда можно выпить. Чистюлю Фрэнсиса она никогда не просила составить ей компанию. Выбор матери пал на Энджела – и этот выбор оказался правильным. Энджел сидел молчком.
   Непонятно, за что он так любил эти минуты, в молчании проведенные рядом с матерью, почему он так дорожил ими. Может быть, на какое-то время у него возникала иллюзия, что мать выбрала его из-за того, что нуждалась в нем. Примерно к седьмому классу Энджел понял, как все обстоит на самом деле: мать была рада выпивать с кем угодно, хоть с Адольфом Гитлером, если бы он заглянул к ней на коктейль. Ей подошел бы любой собутыльник, лишь бы не чувствовать себя пьяницей-одиночкой.
   Они долго сидели так рядом: Энджел на диване, мать в раскладном кресле. Сидели, медленно потягивая из стаканов. Звяканье льда и бульканье джина необычайно громко раздавались в тишине комнаты. Энджелу хотелось сказать ей то, что давно уже вертелось у него на языке – до свидания! – однако ему было бы тяжело после этих слов смотреть ей в глаза. Она бы сразу поняла, что он бежит от неприятностей, а ее торжествующая улыбка еще раз подтвердила бы все слова, ранее брошенные ему в лицо.
   Вдруг Энджел услышал звук подъехавшей машины. Двигатель немного потарахтел, фыркнул и наконец затих. Шаги загромыхали по металлическим ступеням.
   Мать поставила стакан и кинулась открывать. Разведя руки, она обрадованно воскликнула:
   – Фрэнки!
   Энджел поставил свой стакан и поднялся. От волнения у него заурчало в животе. Он стоял в ожидании. Сердце отчаянно колотилось. Он не был готов к прощанию с братом, во всяком случае пока.
   Мать отошла чуть в сторону, пропуская в дом своего любимца.
   Фрэнсис вошел в трейлер, бросил школьную сумку на диван.
   – Салют, Энджел, – сказал он.
   Мать, любя, так хлопнула Фрэнсиса по спине, что тот чуть не упал.
   – Как раз к ужину пришел. Пойду на кухню, приготовлю что-нибудь вкусненькое, что ты любишь. Сосисочки с фасолью для моего Фрэнки. – Она заспешила по коридору и скрылась на кухне.
   Фрэнсис взглянул на брата:
   – Я видел, в саду стоит новехонький «Харлей-Дэвидсон».
   Энджел нервно переступил с ноги на ногу.
   – У меня неприятности, Франко. Надо смываться из города. Я вот… – В довершение унижения он почувствовал, как слезы навернулись на глаза. – В общем, приехал попрощаться.
   – Это обязательно? – покачав головой, спросил Фрэнсис. – Может, не надо так спешить? Какие бы ни были у тебя проблемы, мы всегда можем спокойно их обсудить. Вместе посидим, подумаем, что можно предпринять. Не уезжай. Пожалуйста!
   – Так надо. – Энджел отвернулся, чтобы не видеть разочарования во взгляде брата, и выбежал из трейлера. Прыгнув на мотоцикл, он завел мотор и с грохотом выехал со стоянки. Энджел не позволил себе даже обернуться. Он знал, что если обернется, то заплачет.
   Больничный запах антисептика вновь возвратился, еще более резкий. Сквозь навернувшиеся слезы Энджел видел яркий свет. Целых семнадцать долгих одиноких лет он не был в Сиэтле. И вот теперь он возвращался. Возвращался домой.

2

   В палате было тихо, даже слишком тихо, черт побери эту проклятую больницу! Тишина действовала раздражающе на его перенапряженные нервы. Ему хотелось шума, грохота, хотелось сразу почувствовать: «Вот он я, я по-прежнему жив». Энджелу хотелось поиграть этой нехитрой мыслью, он хотел получить удовольствие просто от сознания того факта, что легкие, как и прежде, исправно качают кислород в организм. Однако никакого удовольствия он не почувствовал. Ему закачали жидкий азот в грудную плетку, и это бесформенное пятно в груди могло в любую минуту разорваться. В любую секунду.
   На мониторе возникнет всплеск, прибор скажет «блип» – и все. На экране протянется ровная линия.
   Он прикрыл глаза, стараясь не обращать внимания на головную боль, пульсирующую за опущенными веками. Он больше не хотел думать обо всем этом. Он хотел, чтобы все эти проблемы исчезли раз и навсегда.
   – Да, видок у тебя неважный.
   Энджел узнал этот типично южный выговор и чуть не улыбнулся. Слишком уж погано было у него на душе. С усилием открыв глаза, он тотчас же прищурился от яркого света флуоресцентных ламп. Свет вонзился, казалось, в самый мозг.
   – Спасибо. – Энджел попытался сесть. При любом движении введенные в вены иглы вызывали острую боль. Когда же ему удалось наконец занять сидячее положение, грудь ломило прямо-таки нестерпимо.
   В дверях стоял Вэл. Он прислонился худощавым, облаченным в дорогой костюм телом к дверному косяку. Взъерошенные светлые волосы были заложены за ухо. Оттолкнувшись, он плавной свободной походкой подошел к кровати Энджела. Эта его манера двигаться всегда привлекала внимание газетчиков. Подойдя, он ухватил своими длинными пальцами стул, развернул его, подвинул поближе и опустился на жесткое сиденье. Подавшись корпусом вперед, Вэл положил подбородок на спинку стула и свесил руки. Оглядев Энджела, он нахмурился.
   – Ты не понял. Я хотел сказать, что ты и вправду неважно выглядишь, даже хуже, чем в прошлый раз.
   Энджел не смог улыбнуться.
   – Дай сигарету, будь добр.
   Вэл сунул руку в карман, достал пачку «Мальборо». Заглянув внутрь, он пожал плечами.
   – Пустая, вот незадача. Я даже не подумал, что ты захочешь курить. – Из внутреннего кармана пиджака он извлек пинтовую бутылку текилы. – Но и от меня есть кое-какая польза. – Он поставил бутылку на тумбочку. – Вчера я просмотрел ежедневные газеты. Сцена смерти сыграна блестяще, даже я не знал, что ты можешь так играть. Один писака, так он прямо с ума сходит, расхваливая тебя. Как только выберешься отсюда, мы сразу начнем кампанию, чтобы заполучить для тебя «Оскар». Один газетный обозреватель полагает даже…
   Та-та-та… Голос Вэла то набирал силу, то затихал, однако Энджел его не слышал, точнее говоря, перестал слушать.
   Он разглядывал этого человека, который в течение вот уже шестнадцати лет был его агентом и другом. Энджел хотел улыбнуться, сделать вид, что сейчас ему очень интересно обсуждение его работы и того, какое впечатление произвела его игра на зрителей. Но улыбка снова не удалась: он все-таки оказался плохим актером.
   В памяти Энджела всплыл вечер, в который он познакомился с Вэлом. Это произошло в Нью-Йорке в середине зимы, в какой-то забегаловке. Оба они изрядно замерзли, оба были голодны и одиноки. В то время Энджел был совсем еще мальчишкой – ему едва исполнилось восемнадцать. Хотя к тому моменту он уже больше года жил самостоятельно.
   Они быстро подружились и весь следующий год переезжали из города в город, нигде не останавливаясь надолго. Так кочевали они до тех самых пор, пока им обоим не осточертело в дешевых грязных мотелях каких-то безымянных городков, выпивать, питаться всякой дрянью.
   И вот все изменилось буквально в одночасье. Тот день начался с испорченного тунца. Вэл съел украденный с прилавка сэндвич с тунцом, и ему стало плохо. Оказавшись в больнице, он позвонил родителям. И уже через несколько часов оба молодых человека были весьма комфортно устроены в шикарном пентхаусе Лайтнеров в Нью-Йорке.
   Мать Вэла оказалась самой красивой женщиной, какую Энджел когда-либо встречал в жизни. Она была очень спокойной, даже холодной. Вэл с удовольствием рассказал ей о том, где они побывали, чем занимались. Услышанное, конечно, потрясло ее. Однако Вэл уговорил мать помочь им снять квартиру и поступить в колледж.
   – Да, но ведь вы даже не окончили среднюю школу! – произнесла она с высокомерным видом.
   В ответ Вэл рассмеялся:
   – Ну пожалуйста, мам, у тебя ведь куча денег.
   Она погрозила сыну пальцем, на котором было кольцо с большим бриллиантом.
   – Имей в виду, Валентайн, жизнь не всегда будет улыбаться тебе!
   – Но ведь всегда нужно надеяться на лучшее, мам, – обезоруживающе улыбнулся он.
   Энджел тряхнул головой, возвращаясь в сегодняшний день.
   – Они хотят вырезать мне сердце, – сказал он, стараясь говорить спокойно.
   Вэл похлопал себя по карману, не оставляя надежду обнаружить сигареты.
   – Ну, сначала им нужно отыскать его.
   – Нет, кроме шуток, они собираются сделать мне пересадку сердца.
   Улыбка медленно сползла с лица Вэла.
   – Хочешь сказать, что они вынут твое сердце и вставят тебе сердце какого-нибудь покойника?!
   У Энджела похолодело в груди.
   – Да, вроде этого.
   – Господи… – Вэл подался вперед.
   Энджел вздохнул. Почему-то он ожидал от Вэла несколько иной реакции, хотя и не мог сказать, какой именно.
   – Мне нужен донор, – сказал он, улыбнувшись через силу. – Такое сердце, какое под силу раздобыть действительно хорошему агенту.
   – Я бы отдал тебе собственный мозг, старина. Видит бог, я совершенно не нуждаюсь в нем. Но вот сердце… – Он покачал головой. – Господи…
   – Если только это не молитва, – резко оборвал его Энджел, – постарайся предложить что-нибудь более дельное. Мне ведь и вправду нужен совет. Черт побери, если бы я только знал заранее, что когда-нибудь доживу до трансплантации сердца, давным-давно уже завязал бы с выпивкой и бросил курить.
   Это была очередная ложь, еще одна в бесконечной череде лжи, которой Энджел привык тешить себя. Он ведь давно уже знал, что сердце у него слабое, больное, но это тем не менее не остановило его. Единственное, что он иногда делал, – это принимал сердечное лекарство, прежде чем вынюхать порцию кокаина.
   Он никогда не тратил времени на размышления о будущем. Вся его жизнь представляла собой постоянное движение, что-то вроде американских горок. При этом он по своей доброй воле был привязан к переднему сиденью. Дни и ночи с умопомрачительной скоростью мелькали перед глазами и никогда не замедляли своего движения, никогда не останавливались. До вчерашнего дня, когда его «вагончик» влетел на полном ходу в кирпичную стену.
   И как будто одной смерти было недостаточно, они еще и отсылали его в Сиэтл, где должна была пройти операция. Черт возьми, ну и в переплет же он угодил…
   Чем больше Энджел об этом думал, тем больше сердился. Что ни говори, а это несправедливо! Он не заслужил такого! Конечно, жизнь его была, прямо скажем, небезупречна, иногда он вел себя, что и говорить, просто подло, лгал людям, причинял им разные неприятности. Но ведь за все это ему надлежит отправиться в ад. Его воспитали в лоне католической церкви, он хорошо знал правила игры. Ад должен был наступить после смерти.
   Не ад на земле, не трансплантация сердца, не жизнь наполовину.
   – Боже, как все это глупо, – простонал Энджел. – Не могу я больше трепать себе нервы из-за этого! Что может знать о пересадке сердца жалкий врач в захудалом госпитале, который находится в какой-то жуткой дыре?! Он и больного-то, которому требуется пересадка сердца, наверняка никогда и в глаза не видел. Может, и не узнал бы такого, даже если бы переехал его колесами своего автомобиля.
   – Зато ты бы сразу узнал. – Вэл смял в кулаке пустую сигаретную пачку. – Вот дьявол. Когда они планируют операцию, сколько у меня времени?
   – Никакой операции не будет.
   Вэл нахмурился.
   – Не дури, Энджел. Раз тебе требуется новое сердце, его нужно достать. Наверное, сейчас это не проблема. Ведь уже научились разделять сиамских близнецов и мужчин превращать в женщин. В чем же трудность?
   – Я, конечно, не Альберт Швейцер, Вэл, но думаю, что новое сердце все-таки изменит мою жизнь.
   – Куда труднее будет приспособиться к изменениям, которые может принести смерть. – Вэл старался казаться невозмутимым, однако Энджел заметил в глазах друга неподдельный страх. И это не на шутку испугало Энджела. Кто, как не он, знал бесстрашие Вэла. Собственно, Вэл был единственным из тех, кого он знал, кто так же, как Энджел, всю жизнь ходил по лезвию бритвы. В руках этого дилетанта и гуляки была карьера нескольких известнейших людей Голливуда.
   Энджел хотел опустить глаза, но не смог этого сделать.
   – Слушай, ты видел фильм «Рука» с Майклом Кейном? Тот, где он играет иллюстратора комиксов, который потом потерял руку. Ему пришили донорскую к его культе. Оказалось, что рука раньше принадлежала преступнику, совершившему кучу убийств. И Кейн начал убивать направо и налево всех, кого видел.
   Вэл насмешливо фыркнул:
   – Ради всего святого, Энджел!
   – А что? Это очень похоже на правду. Такое вполне может случиться. Что, если и мне пересадят сердце черт знает какого дикаря?! И после операции самой моей заветной мечтой будет одеваться как Дорис Дэй?
   Вэл не удержался и прыснул:
   – Ну, не знаю. У тебя классные ноги. Я бы снял тебя в каком-нибудь ночном клубе. Ты мог бы стать новой Лайзой Минелли. – Сказав это, Вэл перестал улыбаться. Он наклонился и изучающе посмотрел на Энджела. – Серьезно, приятель, твое собственное сердце совсем износилось. С этим нельзя не считаться.
   – Тебе легко говорить!
   – Легко?! – эхом повторил Вэл и обиженно надул губы. – Ты мой лучший друг. И ничего легкого во всем этом для меня нет.
   – А как же моя карьера? Написали ведь как-то в «Нью-Йорк таймс», что я играю сердцем?
   Энджел был уверен, что Вэлу хотелось отвести взгляд, но он не сделал этого.
   – Пусть твоя игра меньше всего сейчас тебя волнует. За последнюю картину я выбью столько денег, сколько тебе и не снилось, черт побери.
   Энджел посмотрел на смятую сигаретную пачку в руке Вэла. Господи, как же он хотел курить! Да и текилы глотнуть тоже. Он готов был сделать что угодно, лишь бы только все это кончилось, как страшный сон. Он хотел, чтобы вернулся вчерашний день, прошлый месяц, прошлый год.
   Он не хотел умирать на больничной койке.
   Но с каждым вздохом, а значит, с каждым новым приступом боли Энджел все отчетливее осознавал, что произошло. Его сердце окончательно сдавало, и осознание этой страшной правды рождало гнетущее чувство обреченности и депрессию.
   – Я не хочу, чтобы все узнали о том, что со мной. Не желаю прослыть уродом.
   – Я сделаю так, чтобы газетчики получили информацию, будто ты здорово переутомился. Даже если они подумают, что ты перебрал наркотиков, – это не самая большая беда. – Вэл несколько секунд о чем-то размышлял, затем подался вперед и серьезно посмотрел на Энджела.
   – Пойми главное, Энджел, ты и сам не должен свалять дурака. То, что о тебе подумают, – не самое важное сейчас, не об этом тебе надо думать в первую очередь.
   Возникла неловкая пауза. Энджел молчал. Он, впрочем, и не представлял, что можно тут сказать. Но тишина действовала сейчас ему на нервы, и он не выдержал:
   – Я ужасно рассержен на Бога, если уж говорить откровенно. Но раз есть Бог, то есть и ад. А если существует ад, то вся моя жизнь – это сплошная гонка в преисподнюю.
   Вэл ухмыльнулся:
   – Давай оставим на потом всю эту философию, ладно? Там внизу, в моем лимузине, дожидаются две симпатичные девчонки и упаковка кока-колы. – Он улыбнулся, однако глаза его оставались по-прежнему грустными.
   Энджел понял, о чем сейчас думает Вэл. Ведь они оба были так похожи: употребляли одни и те же наркотики, спали с одними и теми же женщинами, оба ходили в жизни по лезвию бритвы. И раз Энджел умирает, то недалек и час Вэла.
   А как это отразится на их дружбе?
   На Энджела накатил приступ панического страха. Он не был уверен, что в одиночку сумеет выдержать выпавшие на его долю испытания. Только не в одиночку! И тут он понял, какую цену придется ему платить за свое безрассудство. Наступила минута такой слабости, когда ему вдруг страстно захотелось повернуть время вспять, изменить всю свою прежнюю жизнь. Он был готов сделать что угодно, лишь бы у него сейчас появились друзья, настоящие друзья, которым было бы небезразлично, что с ним стряслось…
   – Извини, приятель, – тихо, но твердо сказал Вэл, – но тебе теперь на многом придется поставить крест. На многом! Алкоголь, наркотики, всякие вечеринки – все это теперь в прошлом. Мне плевать, дашь ты себя резать или нет, прежнего не вернешь. Я с тобой на вечеринки больше ходить не буду, имей в виду. Черт, да ведь сейчас что угодно с тобой может случиться: нюхнешь кокаинчику – и свалишься замертво прямо за столом. – Вэл поежился, представив себе, как это будет выглядеть. Затем подвинулся ближе к кровати Энджела. – Я понимаю, ты сейчас испуган, а когда ты чего-нибудь боишься, то делаешься драчливым и вообще жутко себя ведешь. Тебе нужно все хорошенько обдумать, Энджел. Мы ведь не о чем-нибудь, мы о жизни твоей говорим.
   – Вот-вот, – с горечью произнес Энджел. – О жизни. Это точно. Но ты еще самого интересного не знаешь: они посылают меня оперироваться в Сиэтл. Понимаешь? В Сиэтл!
   – Вот и отлично!
   Энджел разозлился:
   – Что же, черт побери, в этом отличного?!
   – Там будет твой брат. А то я боялся, что ты окажешься один, потому что мне до зарезу нужно быть скоро на кинофестивале. Я уже забронировал на две недели «Аспен-Хаус».
   – О чем речь, конечно, нельзя допустить, чтобы моя смерть нарушила твои планы хорошенько отдохнуть и поразвлечься!
   Вэл виновато улыбнулся:
   – Я бы мог отказаться…
   Энджел никогда еще не чувствовал себя таким ужасно одиноким. Ему страшно хотелось выпить, хотелось нюхнуть кокаина. Эта боль его сломала. Он был мировой знаменитостью, а это не дается просто так! Его жизнь была подобна звезде на Голливудском бульваре: красивая сверкающая штучка, однако намертво замурованная в тротуар и холодная на ощупь.
   – Да нет, незачем. Обойдусь.
   Повисло тяжелое молчание. Наконец Вэл сказал:
   – Ты гораздо сильнее, чем тебе кажется, Энджел. Ты всегда был сильным человеком. И ты обязательно выкарабкаешься.
   – Знаю. – Он сказал это, понимая, что именно такого ответа ждет Вэл. Он также отлично понимал, что и Вэл легко читает правду в его глазах. А правда заключалась в том, что Энджел был подавлен и сильно боялся.
   Говорить им больше было не о чем.

   Доктор Мадлен Хиллиард стремительно вошла в палату. Ее имя еще светилось на экране пейджинговой системы.
   Ярко горела лампа, подчеркивая безликость и чистоту комнаты. Узкая односпальная кровать находилась точно в центре помещения. Возле кровати стояла тумбочка, заваленная чашками и бутылочками.
   Ее пациент Том Грант лежал на узкой кровати: бледный, неподвижный, глаза закрыты; из горла шла трубка, подсоединенная к специальному аппарату, который закачивал в легкие воздух. Из рук тянулись трубки к капельнице. Две крупные трубки торчали из груди, как раз под линией ребер – по ним в особый цилиндрический сосуд оттекала кровь из швов, сделанных во время недавней операции. Кровь откачивалась небольшим насосом, с шумом проходила через пластиковый дренаж и с булькающим звуком попадала в цилиндр.
   Сюзен Грант сидела сгорбившись у постели больного, сжимая безжизненные пальцы мужа. Когда Мадлен вошла в палату, женщина подняла голову.
   – Добрый день, доктор Хиллиард.
   Мадлен мягко улыбнулась в ответ и подошла к кровати. Не говоря ни слова, она первым делом проверила все трубки в местах соединений, в особой карточке записала, что цилиндр для сбора крови следует чаще опорожнять. Затем она пробежала глазами записи о назначениях пациенту.
   Антибиотики, иммуноподавляющие лекарства и еще несколько групп препаратов, назначенных после операции, должны были воспрепятствовать отторжению пересаженного сердца.
   – Пока все нормально, Сюзен. Он в любое время может прийти в себя.
   Глаза женщины заволокли слезы, несколько капель покатилось по щекам.
   – Дети все время спрашивают, как он себя чувствует. Я… я не знаю, что и отвечать.
   Мадлен хотела сказать, что все будет в порядке, даже лучше, чем просто в порядке, что Том проснется и улыбнется жене, а вскоре сможет увидеть детей, и жизнь опять пойдет по-прежнему.
   Но Том был совершенно особым пациентом. Для него это была уже вторая пересадка сердца. За двенадцать лет с момента первой трансплантации он своим примером доказал, что для человека после пересадки сердца может и вправду начаться совершенно новая жизнь. У Тома за эти годы родились двое детей, он стал бегуном-марафонцем, активно пропагандировал успехи современной трансплантологии. Но вот наступил такой момент, когда пересаженное ему сердце выработало свой ресурс, и теперь он вновь оказался в числе немногих, кому был дарован и третий шанс.
   – Не знаю даже, как вас благодарить, – сказала Сюзен растроганно.
   Мадлен не ответила, да это было и не нужно. Она придвинула стул и села возле кровати. Она понимала: одно ее присутствие успокаивающе действует на женщину. Взглянув на циферблат настенных часов, Мадлен мысленно зафиксировала время. У нее оставалось еще сорок пять минут до следующей встречи. И значит, какое-то время она могла посидеть возле Тома.
   Том чуть слышно кашлянул. Веки его дрогнули.
   Сюзен подалась вперед.
   – Томми! Том!
   Мадлен нажала кнопку вызова медсестры, затем поднялась, склонилась над постелью.
   – Том? Вы слышите меня?
   Том открыл глаза и попытался улыбнуться, но введенная в трахею трубка помешала ему. Подняв руку, он коснулся лица жены.
   Затем взглянул на Мадлен и показал большой палец, мол, все отлично.
   Такие моменты, как этот, и делали жизнь Мадлен значимой. И не важно, сколько раз она так вот склонялась над своими больными, – она так и не привыкла к тому волнению, которое всякий раз овладевало ею в момент осознания собственного успеха.
   – С возвращением вас!
   – Ох, Томми! – Сюзен не сдержалась и расплакалась. Слезы ручейками текли по ее щекам и капали на бледно-голубое одеяло, оставляя на нем темные пятна.
   Мадлен провела несколько коротких тестов и вышла из палаты, дав возможность супругам побыть наедине. В холле она задержала старшую медсестру отделения трансплантации, дала ей несколько указаний, после чего, взяв из кабинета пальто, вышла из здания больницы.
   Выехав со стоянки, Мадлен двинулась по Мэдисон-стрит к скоростной автостраде. В первые минуты она испытывала необычайный душевный подъем, вызванный прогрессом в состоянии Тома. Очень скоро он уже сможет встать с постели, обнимет своих детей, посадит их к себе на колени.
   Она сама, другие сотрудники отделения трансплантации сердца, семья донора – они сделали все возможное, чтобы произошло это чудо. И сколько бы раз оно ни происходило, она всегда испытывала глубочайшее потрясение. Когда после операции пациент приходил в себя, Мадлен бывала на вершине блаженства. Разумеется, она знала, что в любой момент может наступить ухудшение, возможен даже смертельный исход. Она понимала, что организм Тома может отторгнуть пересаженное сердце. Однако всякий раз Мадлен надеялась на лучшее, молилась о благополучном выздоровлении больного и делала для этого решительно все от нее зависящее.
   Она подняла голову, увидела нужную ей надпись «съезд», и хорошее настроение мгновенно улетучилось.
   Очень скоро она должна была встретиться с классным наставником своей дочери. И не надеялась, что встреча пройдет гладко.
   Мадлен вздохнула, чувствуя подступающий приступ мигрени. Да, Том Грант и такие, как Том, являлись той причиной, по которой она занималась своей профессией. Именно ради того, чтобы помогать таким людям, она окончила колледж, провела многие годы, практически не имея никакой личной жизни, запершись в четырех стенах: она работала до исступления, чтобы стать кардиологом. Но за это ей пришлось заплатить очень высокую цену. Шли годы, она делалась старше, и становилось все очевиднее, чем именно ей пришлось пожертвовать. Так всегда бывает в жизни: за все нужно платить.
   Она теряла собственную дочь, которая все больше и больше отдалялась от нее. Мадлен пыталась стать для Лины образцовой матерью, подобно тому, как она хотела быть образцовым терапевтом. Однако стать врачом оказалось куда проще, чем матерью-одиночкой. Независимо от того, сколько усилий она прикладывала, с Линой у нее ничего не получалось. Их отношения постепенно становились из плохих еще более плохими. А в последнее время вообще держались буквально на волоске.
   Мадлен всегда хотелось все делать правильно, быть правильным человеком во всем, однако о том, как следует воспитывать ребенка, она почти ничего не знала. Она родила, будучи совсем юной, в таком возрасте немногие заводят детей. Она знала, что о дочери нужно заботиться, что она обязана обеспечить Лине нормальную, стабильную жизнь. Но поначалу все мысли Мадлен были заняты медицинским колледжем. Тогда Мадлен даже не верила, что ей удастся окончить его, однако она старалась, как могла, живя на деньги, полученные по наследству от матери. Ценой огромных усилий ей удалось стать лучшей ученицей, благодаря чему она окончила учебу раньше остальных.
   Но она зашла слишком далеко. Поначалу это были лишь мелочи: тут пропустила день рождения, там срочный звонок сорвал ее во время семейного ужина, или все ее друзья выезжали на природу с детьми, а она не могла из-за неотложных дел составить им компанию. Мадлен до такой степени была поглощена своей карьерой, что совершенно не замечала, как дочь постепенно перестала приглашать ее с собой, вообще больше не спрашивала, может ли мать поехать с ней куда-нибудь или сделать для нее что-то.
   И вот сейчас приходилось расплачиваться за былую невнимательность.
   Мадлен свернула на расположенную возле школы стоянку, вышла из машины и направилась к школьному зданию. Возле закрытой двери кабинета директора она остановилась и громко постучала.
   В ответ раздалось неразборчивое «войдите».
   Вдохнув поглубже, чтобы унять волнение, Мадлен вошла в кабинет.
   Директор, жизнерадостная брюнетка по имени Вики Оуэн, широко улыбнулась и протянула ей руку:
   – Рада вас видеть, доктор Хиллиард! Проходите, присаживайтесь.
   Мадлен пожала протянутую руку.
   – Пожалуйста, называйте меня просто Мадлен.
   Вики вновь уселась за свой стол, взяла кипу бумаг.
   – Я попросила вас прийти главным образом потому, что меня беспокоит поведение Лины. Она прогуливает уроки, забывает готовить домашние задания, сквернословит. Если говорить прямо, учителя просто не знают, что с ней делать. Ведь раньше она была на очень хорошем счету.
   Каждое слово было для Мадлен как удар по лицу. Она понимала, что все это сущая правда, что с ее дочерью происходит что-то неладное. Однако совершенно не представляла, что с этим можно было сделать.
   Вики понимающе кивнула, и выражение ее лица смягчилось.
   – Не переживайте, Мадлен, дело тут не только в вас. Точно так же чувствует себя почти каждая мать, у которой шестнадцатилетняя дочь.
   Мадлен очень хотелось верить, что так оно и есть. Однако просто признать это казалось ей слишком легким выходом. Проблемы с дочерью Мадлен считала своей виной.
   – Благодарю, – тихо сказала она.
   – Так как же, хотите поговорить об этом?
   Мадлен выдержала внимательный взгляд темных глаз. В первую секунду ей хотелось разделить свою ношу с этой молодой женщиной, хотелось сказать что-нибудь вроде: «Помогите, я не знаю, что делать». Но Мадлен не умела быть столь откровенной с людьми. С самого раннего детства она привыкла быть сильной и надеяться главным образом на себя. И потому ей казалось невозможным продемонстрировать свою слабость.
   – Не уверена, что наш разговор что-то изменит, – ровным голосом произнесла она.
   Вики чуть подождала, не скажет ли Мадлен еще что-нибудь, затем продолжила:
   – Преподаватели Лины говорят, что при всем происходящем она реагирует нормально на дисциплинарные наказания. Понимает, что они – за дело.
   Мадлен вздрогнула от неожиданного упрека, прозвучавшего из уст директора школы.
   – Да, это так. Я лишь… – Она посмотрела в глаза Вики, хотела сказать, что не представляет, как это можно – наказывать своего ребенка. Вслух же сказала: – Наверное, мне нужно больше времени проводить с ней.
   – Может быть, – с явным сомнением в голосе сказала Вики.
   – Я поговорю с ней.
   Вики положила руки на стол перед собой.
   – Знаете, Мадлен, есть некоторые проблемы, обсуждение которых вслух ничего не даст. Иногда подросткам необходимо прочувствовать Божий гнев. Может, ее отец…
   – Нет, – поспешно откликнулась Мадлен, может, слишком поспешно. Она попыталась изобразить улыбку. – Я мать-одиночка.
   – А, понимаю…
   Мадлен не могла больше сидеть здесь, не в силах была выносить взгляд директрисы. Стыд и чувство вины захлестнули ее. Она поднялась со своего места.
   – Я как-нибудь справлюсь с этим, Вики, обязательно справлюсь. Можете поверить мне на слово.
   Вики кивнула:
   – Конечно, Мадлен, супермама может многое. Но ведь есть и группы психологической поддержки, которые тоже могут помочь кое в чем.
   – Спасибо за совет. – Кивнув на прощание, Мадлен повернулась и вышла из директорского кабинета. За ее спиной щелкнул замок. Она на секунду прислонилась спиной к двери и прикрыла глаза.
   «Может, ее отец…»
   Мадлен тихонько застонала. Господи, ей даже думать не хотелось о ее отце. Вот уже много лет подряд она гнала прочь всякие воспоминания об этом человеке. А если и случалось, что поздним вечером воспоминания все-таки подкрадывались, она шла под холодный душ или делала пробежку вокруг квартала.
   И это всегда ей помогало. Через какое-то время она переставала думать о нем, переставала нуждаться в нем и желать его. Было время, когда ей почти удалось забыть даже, как он выглядит.
   Но затем наступили перемены с Линой. Сначала изменения не очень бросались в глаза, но только сначала. У девочки появилось несколько дырок в ушах, специально сделанные прорехи на «левисах», она стала густо красить ресницы и подводить глаза, всегда казавшиеся Мадлен такими выразительными и красивыми.
   Как обычно, Мадлен едва обращала на все это внимание. Но затем, в один прекрасный день, она посмотрела на дочь и увидела – его. Именно тогда она осознала то, что должна была увидеть с раннего детства. Лина была точной копией отца, этаким диким подростком, который запустил свою жизнь на полные обороты. Она ни о чем не спрашивала, вела себя очень жестко. Как и отец, Лина видела Мадлен насквозь: за неприступным фасадом преуспевающего врача девочка без труда могла разглядеть слабую женщину. Женщину, которая не умеет требовать, не может даже настоять на выполнении дочерью самых простых правил. Женщину, которая до такой степени нуждалась в любви, что даже позволяла людям наступать на себя.
* * *
   Лина Хиллиард глубоко затянулась сигаретой и выпустила табачный дым, сразу прилипший к ветровому стеклу, где скопилось уже целое облако от ее прежних затяжек. Усилием воли она подавила приступ начавшегося было кашля.
   Поерзав на узком сиденье машины, она исподтишка бросила взгляд на сидевшего рядом приятеля. Джетт, как обычно, гнал вовсю. Ногой он непрерывно давил на газ, в свободной руке держал бутылку «Джэк Дэниэлс», явно украденную у родителей. С другой стороны от Лины Бриттани Левин посасывала лимон. Она всегда так делала, когда выпивала слишком много текилы. Они смеялись и галдели, одновременно пытаясь петь вместе с радио: оттуда неслась убойная композиция «Баттхоул серферз».
   Одна песня закончилась, началась другая, более тихая и мелодичная. Громко выругавшись, Джетт выключил приемник, затем вырулил на обочину дороги и так резко ударил по тормозам, что всех пассажиров рывком бросило вперед. Лина инстинктивно выставила перед собой руку, ударившись ею в ветровое стекло. Ее сигарета, отскочив от приборной доски, упала под сиденье. Через небольшую дверцу «датсуна» вся компания вывалилась на воздух. Лина начала искать упавший окурок. Когда она все-таки достала его, все остальные уже собрались вокруг большого кедра, росшего посередине вырубленного участка леса.
   Это было их место, по субботам здесь обычно устраивались вечеринки. Пожелтевшие сигаретные окурки усеивали поляну. Кругом валялись также смятые пачки из-под сигарет и пустые бутылки. Кто-то притащил с собой приемник, из него гремела оглушительная музыка.
   Лина бросила окурок на землю, затоптала его каблуком и направилась к остальным. Джетт стоял, прислонившись к стволу кедра, и пил «Джэк Дэниэлс» так, словно в бутылке была вода. Золотистая жидкость стекала по его квадратному подбородку и капала на футболку.
   Лина бы много дала, чтобы знать, чем можно в эту минуту привлечь его внимание, что надо сделать, чтобы Джетт не только посмотрел, но и наконец увидел ее. Она уже давно была от него без ума, однако он держался весьма холодно. У них было кое-что общее: Джетт тоже рос без отца. Лина была уверена, что это должно их сильно объединять, ведь у них была такая похожая жизнь. Однако он, казалось, совершенно не замечал ее, как, впрочем, не замечали и остальные. Она была сродни призраку: как-то всегда оставалась с краю, вне компании, безуспешно пытаясь найти слова, которые навели бы какой-то мост между нею и другими подростками.
   – Эй, Хиллиард, – позвал Джетт, вытерев тыльной стороной ладони влажные губы. – У тебя сколько-нибудь денег есть? Курево кончилось.
   Лина улыбнулась и отвела за ухо выбившуюся прядь черных волос. Не бог весть что – уж это она понимала, – но по крайней мере хоть что-то Джетту понадобилось от нее. У Лины всегда бывало больше денег, чем у остальных. (Хоть какая-то польза была от ее никудышной матери.)
   – На пару пачек наберется, – ответила она, запуская руку в карман джинсов.
   Бриттани мутным взглядом посмотрела на Лину, потом открыла свою сумочку и выудила оттуда пинтовую бутылочку текилы.
   – Эй, Лина, хлебнуть хочешь?
   Лина взяла бутылку за теплое горлышко и сделала большой глоток. Текила, обжигая горло, обрушилась в желудок.
   Бриттани провела рукой по коротким волосам и покосилась в сторону Джетта. Затем, торжествующе глянув на Лину, она приподнялась на цыпочки и поцеловала его в губы. Тот легко обнял Бриттани за талию и притянул к себе.
   – Ты на вкус – ну в точности как текила, – шепнул он ей и оглянулся. – У кого-нибудь травка есть?
   Не прошло и минуты, как вечерний воздух наполнился сладковатым запахом марихуаны. Косячок пошел по кругу. Каждый затягивался и передавал самокрутку соседу. Все смеялись и пританцовывали.
   Лина ощутила, как под действием травки заиграла кровь. Все вокруг как бы замедлило свой ход. Тело сделалось вялым и неподатливым, ее все сильнее и сильнее тянуло вниз.
   Усевшись на землю, она закрыла глаза и принялась раскачиваться из стороны в сторону. Господи, как же хорошо ей сразу сделалось! Несколько затяжек – и мир совершенно переменился! В этом блаженном состоянии ей было плевать на многие вещи, обычно сразу выбивавшие ее из колеи. Лине сразу стало безразлично, что ее образцово-показательная мать сегодня встречается с директором школы: в эти мгновения все это представлялось мелким и ничтожным.
   Даже те мучительные проблемы, которые весь день не давали Лине покоя, – даже они теперь сделались такими же ничего не значащими, как дымок от ее сигареты.
   Бриттани плюхнулась на землю рядом с Линой.
   – Я сегодня видела, как твоя мать входила в кабинет мисс Оуэн.
   Джетт расхохотался:
   – Ха, вот уж не поздоровится тебе сегодня, Хиллиард!
   – Да, я тоже видел, как ее мать шла к директрисе, – подтвердил кто-то. – Она, может, и сука, но вид у нее шикарный!
   – Вполне могла бы работать моделью, – сказала Бриттани и придвинулась поближе к Лине. – Про тебя вот не скажешь, что ты ее дочь. На кого же в семье ты похожа, как думаешь?
   Лина поморщилась и потянулась за самокруткой. Иногда она так ненавидела эту дуру Бриттани, что просто сил не было.
   – На папашу, должно быть.
   Бриттани покровительственно взглянула на нее.
   – Ну, разумеется, это всего лишь предположение. – Она сделала большой глоток текилы и рассмеялась. Затем осторожно поднялась на ноги. – А у меня идея! – Она подбежала к Джетту и принялась что-то горячо шептать ему в самое ухо. Оба громко расхохотались.
   Отбросив пустую бутылку, Джэтт, покачиваясь и спотыкаясь, направился к машине. Открыв багажник, он принялся шарить там, затем вытащил что-то и вернулся на поляну к остальным. Широкая пьяная ухмылка сияла на его лице.
   – Ну, Хиллиард, мы сейчас выясним, кто твой папаша!
   Лина не ответила. Они не поняли – никто из них никогда не понимал, – насколько сильно задели ее эти слова.
   – Ты что это задумал? – спокойно поинтересовалась она.
   Джетт подошел вплотную и пристально посмотрел Лине в глаза.
   – Собираемся выяснить, на кого именно ты похожа. Это крутой способ, сейчас сама увидишь. – И прежде чем она успела хоть что-нибудь ответить, Джетт напялил ей на голову старую бейсболку и вытащил ножницы. – Обрежу все волосы ниже бейсболки, как надо будет! – Он икнул и пьяно захохотал.
   Страх охватил Лину.
   – Эй, подожди!
   – Моя мамуля – парикмахер. Я знаю, как все это делается, – заверил ее Джетт.
   Бриттани презрительно смерила ее взглядом.
   – Что, сдрейфила? В штаны наложила? А, Лина?
   Их окружили остальные подростки.
   Лина прикусила дрожащую нижнюю губу. Однако взгляд не отвела.
   – Ничего я не сдрейфила, – твердо ответила она. – Волосы короче, голове прохладнее. – Она повернулась к Джетту и улыбнулась так решительно, как только могла: – Валяй!
   Джетт начал кромсать ее волосы. Густые черные пряди падали на левисовскую куртку. При каждом металлическом чиканье ножниц Лина морщилась: было такое чувство, словно от нее самой отрезают куски.
   Бриттани вытащила из сумочки зеркальце и протянула Лине. В ее карих глазах светилась победная улыбка.
   Лина медленно взяла зеркальце и заглянула в него. На мгновение у нее остановилось дыхание. Но через несколько секунд Лина успокоилась, топорная стрижка уже не казалась такой ужасной. Девочка внимательно разглядывала свое лицо. Лицо, в котором не было почти ничего материнского: резкие черты и голубые глаза.
   Прежние сомнения вновь накатили на нее. Причем на сей раз ни выпивка, ни травка не могли помочь. Неожиданно Лина задумалась об отце – об этом загадочном человеке, в которого она пошла лицом и душой. Ей захотелось узнать, чем именно он сейчас занимается. Может, возвращается с работы домой? Целует другого ребенка, который у него мог родиться много лет назад и ради которого он оставил их с матерью?
   «Если бы я знала его, все было бы значительно проще», – уже в тысячный, наверное, раз подумала она.
   – Да она вылитый мистер Сирс, – заявила Бриттани и пьяно захихикала. – Эй, Хиллиард, может, твой папаша – наш школьный уборщик, а?
   Джетт взял косячок и затянулся. Когда он заговорил, у него изо рта вылетела струйка дыма.
   – Не понимаю, почему ты прямо у своей мамаши не спросишь? Моя, например, несколько лет назад сама дала мне адрес отца. Так и сказала, чтоб я жил с ним.
   Прямо спросить…
   При этой мысли у Лины по спине пробежали мурашки.
   Может, все-таки ей набраться мужества и спросить наконец… Тем более что скоро ей уже исполнится шестнадцать…
   Мысль эта крепла в ее сознании, и Лина почувствовала, как все ее существо охватила нервная дрожь. Как будто непростой разговор произойдет прямо сейчас. Внезапно Лина сообразила, какой именно подарок она потребует на свой день рождения.
   «Да, настало время», – мысленно сказала она себе, затем широко улыбнулась.
   – Ну, что скажешь, Лина? – Тягучий голос Бриттани вторгся в ее мысли.
   Лина подняла взгляд. Несколько секунд она была в недоумении, не понимая, чего именно все они ждут. Затем до нее дошло. Прическа. Она посмотрела сперва на Джетта, затем перевела взгляд на Бриттани. А ведь эта идиотка и вправду думает, что поганая прическа важна для нее.
   – Круто подстриг. Спасибо, Джетт. А теперь дай глотнуть текилы.

3

   Соленый ветерок ласкал кожу лица, мягко трепал ей волосы. Темно-зеленая вода медленно, волна за волной, накатывала на испещренные заклепками сваи, вокруг которых образовывалась легкая воздушная пена. Скамейка под Мадлен скрипела и при каждом набеге волны чуть качалась.
   – Привет, мама, – сказала она, и ее негромкий голос слился с шепотом ветра, проникавшего сквозь ветхие доски мола.
   Казалось, море смотрит на Мадлен в ожидании чего-то.
   Мадлен хотелось почувствовать здесь близость матери: здесь, в единственном на всей земле месте, где это было возможно, – но, увы, очень непросто было восстановить связь, порвавшуюся много лет тому назад. Вопреки всему Мадлен старалась: в первое воскресенье каждого месяца она приходила сюда и разговаривала с женщиной, которая могла бы совсем иначе сформировать ее жизнь.
   Впервые Мадлен пришла сюда, когда ей было шесть лет. Тоненькая как тростинка, с некрасивым лицом девочка, одетая как куколка. Она сидела на берегу, тесно сдвинув ножки в черных ботиночках, ее черное платьице трепал ветер. Прах ее матери покоился на гладкой поверхности моря…
   Она закрыла глаза, отдавшись потоку воспоминаний. Только они одни у нее и остались. Отец, стоявший тогда рядом с ней на самом краю пристани, не обращал внимания на резкие порывы ветра. Щеки от холода покраснели. Тогда отец казался ей таким огромным и сильным – голос у него был как сирена, подающая сигналы кораблям во время тумана. Глаза, правда, никогда не смотрели на дочь.
   «Не плачь, девочка моя. Этим ее уже не вернешь».
   Мадлен сделала, как он говорил: она всегда слушалась отца. Сдержала себя и вытерла слезы. Море перед ее глазами стало расплывчатым голубым пятном. Оно теперь приняло то, что осталось от ее матери.
   Прошло много лет, прежде чем она смогла вновь прийти на это место. И как только Мадлен первый раз после долгого перерыва вернулась сюда, она поняла, что не может без этого жить.
   Сумки зашуршали от ветра, напомнив ей, зачем она пришла. Мадлен заговорила, обращаясь к матери.
   – Завтра день рождения Лины, – сказала она тихо.
   Ветер подхватил и унес ее слова. После тяжелого рабочего дня Мадлен долго ходила по магазинам: тщательно выбирала каждый подарок, надеясь, что он понравится дочери. Она очень хотела наладить отношения с Линой. Надеялась склеить их разбитую когда-то дружбу – дружбу матери и дочери.
   Мадлен мечтала о том, чтобы завтрашний праздник ознаменовал новую эру в их жизни: слишком далеко они успели отойти друг от друга. Но с чего начать сближение?..
   Именно с этим вопросом она и пришла к своей покойной матери: как люди, которым полагается любить друг друга, могут восстановить порванную связь? Как сделать так, чтобы как по мановению волшебной палочки исправились все ошибки и забылись все обиды?
   Помоги мне найти выход, мамочка.
   Она подняла голову и замерла, не сводя глаз со сверкающей поверхности воды. Как обычно, никакого ответа. Молчание. Только глухой шум моря, только мерные удары волн. Ветер набирал силу, отчего набегающие волны все сильнее бились о пристань. Над головой стремительно пронеслась и спикировала на воду чайка.
   – Так и знал, что найду тебя здесь.
   У Фрэнсиса Демарко был приятный голос. Ей следовало бы догадаться, что он найдет ее тут. Улыбнувшись, Мадлен обернулась.
   Он стоял у нее за спиной. Высокий, стройный, с длинными руками, опущенными вдоль тела. Он выглядел несколько смущенным, впрочем, как и всегда. На нем была сутана – одеяние священника, – которая контрастировала с бледной кожей Фрэнсиса. Светлые волосы цвета спелой ржи растрепал ветер.
   Сердце Мадлен болезненно сжалось при виде его. Фрэнсис в упор смотрел на нее, и его выразительные глаза светились напряженным ожиданием, губы готовы были сложиться в улыбку.
   – Привет, Фрэнсис, – сказала она.
   Он с готовностью улыбнулся ей совсем еще мальчишеской улыбкой, и лицо у него просияло от радости. Для взрослого человека он был поразительно наивен.
   – Сегодня утром тебя не было в церкви, я уже успел соскучиться.
   Мадлен улыбнулась: это была их старая шутка.
   – Я молилась в операционной. А потом еще в отделе косметики в «Нордстроме».
   Фрэнсис приблизился, громко стуча каблуками по обветшалым доскам. Хрустнув коленями, он сел рядом с Мадлен и устремил взгляд в морскую даль.
   – Ну как, на этот раз она ответила?
   Задай этот вопрос кто-нибудь другой, Мадлен бы смешалась, однако в его устах эти слова прозвучали вполне естественно. Фрэнсис знал Мадлен лучше, чем кто-либо другой в целом мире. Вздохнув, она подвинулась поближе к нему и вложила свою руку в его.
   Он был для нее единственной опорой много лет. Ее лучшим другом. Силу, которую Мадлен не могла найти в собственной душе, она всегда черпала в душе Фрэнсиса.
   – Нет, ничего.
   – Итак, ты все приготовила для завтрашнего праздника? Судя по сумкам, ты скупила не только весь «Норди», но и «Тауэр рекордз».
   Она рассмеялась, чувствуя, как сразу поднялось настроение. Давно уже с Мадлен такого не было.
   – Я стала настоящей матерью-одиночкой, страдающей от непонимания и невозможности установить контакт с собственной дочерью-подростком. Только и могу, что покупать и покупать ей все подряд.
   Они помолчали. Мадлен смотрела на море, слушала его шум и ощущала мощные, размеренные удары волн.
   Когда Фрэнсис наконец заговорил, его голос зазвучал так тихо и спокойно, что сначала Мадлен не могла расслышать слов.
   – …старая миссис Фиорелли. Чувствует себя далеко не лучшим образом.
   Мадлен пожала его руку:
   – Очень жаль, Фрэнсис, мне правда очень жаль. Я знаю, как ты переживаешь за нее.
   После долгой паузы он заговорил опять:
   – Да. Нужно будет пойти навестить ее.
   Мадлен взглянула на него и с удивлением увидела, как погрустнело его лицо. Она опустила глаза, взглянула на свою ладонь, потом провела ею по щеке Фрэнсиса.
   – Что случилось, дорогой?
   Он пригладил рукой свои светлые волосы. Мадлен ожидала, что он рассмеется, скажет, что у него все в полном порядке, но он оставался необычно притихшим. И как-то по-новому, испытующе смотрел на нее.
   – Фрэнсис?
   Он чуть подался вперед. При этом не отрываясь смотрел ей прямо в глаза. У Мадлен отчего-то сильно забилось сердце.
   Прежде чем она успела сказать хоть слово, лицо Фрэнсиса изменилось, сделалось прежним, привычным.
   – Да так, ничего, Мэдди-девочка. Абсолютно ничего.
   У Мадлен возникло чувство – ну не сумасшествие ли? – словно она только что, сама того не ведая, в чем-то подвела Фрэнсиса.
   – Фрэнсис, ты же знаешь: если что случится, я всегда с радостью тебе помогу. Только скажи.
   – Знаю, – сказал он, улыбаясь мягкой, чуточку печальной улыбкой. – Это я знаю.
* * *
   Лина соскочила с жесткого сиденья своего спортивного велосипеда с десятью скоростями и выставила опору. Легкий велосипед стоял, чуть накренившись влево. Она стащила с головы шлем и тряхнула по-мальчишески коротко стриженной головой. Взъерошила волосы, чтобы они выглядели как можно более неряшливо.
   Мать ее новую прическу, разумеется, не одобрила. «Ну совсем как у Билли Айдола, Лина. Неужели ты и вправду хочешь выглядеть как этот ужасный Билли Айдол?!»
   По правде говоря, мамаша, даже если б и захотела, не смогла выдумать лучшего комплимента своей дочери. Кроме того, сегодня был едва ли не самый подходящий день, чтобы выглядеть именно как Билли Айдол.
   Сегодня Лине исполнялось шестнадцать лет, и она приготовила матери не слишком приятный сюрприз. А вот ей будет приятно преподнести этот сюрприз!
   По совести говоря, был только один подарок, который Лине действительно хотелось сегодня получить, но она знала, что стоит ей только заикнуться об этом, как может начаться целая буря.
   Лина сунула руку во внутренний карман своей кожаной байкерской куртки и вытащила смятую пачку «Мальборо лайтс». Глубоко затянувшись, закурила. В легких сразу закололо, и Лина закашлялась. Все равно: стоило курить именно сейчас.
   Мать просто выходила из себя, если от дочери пахло табаком.
   Улыбнувшись своим мыслям, Лина ленивой походочкой пошла по выложенной кирпичом дорожке через ухоженный дворик перед белым, сельского вида домом с большим крыльцом. Дом стоял обособленно, в самом конце улицы. Когда-то вокруг него был участок в сотню акров, да и сам дом принадлежал какому-то фермеру. Теперь же он был просто одним из старомодных домов, замыкавших ряд стандартных коттеджей. Росшие вокруг кусты и деревья, как всегда, находились в идеальном порядке: были аккуратно подстрижены. Так же аккуратно была скошена и трава на лужайке. Цветочные горшки, раскрашенные в желтый, красный и коричневый цвета стояли на каждой ступеньке крыльца.
   Все вокруг выглядело идеально, как на картинке. Единственное, что не соответствовало картине, – это пыльный «фольксваген» отца Фрэнсиса, небрежно оставленный посредине подъездной дорожки. На ржавом переднем крыле Лина заметила свежую вмятину и вскользь подумала, чью же машину на этот раз задел священник.
   Поднимаясь на крыльцо, она чуть замешкалась и еще раз взъерошила волосы. Она отлично понимала, что выглядит сейчас на редкость отвратительно, как самая что ни на есть последняя дешевка, – но именно этого ей и было надо сегодня. В правом ухе висели три серьги, в левом таких было четыре. Кровавого цвета губную помаду дополняли синие тени. Черные, в обтяжку, джинсы «Левис» с дюжиной специально сделанных прорех, и мужская дырявая майка белого цвета с грязными пятнами.
   В глубине души она осознавала, что глупо так наряжаться только для того, чтобы взбесить чистюлю мать, однако сейчас Лине это было безразлично. Тем более что была и другая причина: все, что делала Лина, должно было приковывать к ней внимание матери. Доктор Хиллиард, Богоматерь от Медицины, которая даже после утомительной десятичасовой смены в клинике выглядела безупречно, которая, казалось, не сделала в своей жизни ни одной ошибки, была правильной до отвращения. Всякий раз, когда Лина смотрела на мать, она чувствовала себя совсем еще маленькой, глупой, ни на что не способной. Это так беспокоило ее, что каждый вечер перед сном она нередко заливалась слезами: ей так хотелось хоть в чем-то походить на свою мать.
   Но в конце концов Лине осточертело рыдать в подушку, завидовать матери, стремиться к какому-то совершенству. В этом году она вдруг поняла, что ей никогда не стать такой, как мать. Осознание этого освободило ее от многих комплексов. Лина перестала даже пытаться получать хорошие отметки, перестала искать себе настоящих друзей, вообще стала вести себя, будто с цепи сорвалась. Бунт доставлял ей какое-то особенное, ни с чем не сравнимое удовольствие.
   Но прошло некоторое время, и она поняла, что просто портить матери нервы – этого уже недостаточно. Ей требовалось что-то иное. И в конце концов Лина осознала, чего именно ей недостает.
   Отца.
   Было странно, что она вообще думала об этом человеке. Однако Лина ничего не могла с этим поделать. Она отлично помнила тот день, когда вдруг почувствовала, как сильно ей не хватает отца. И это были не какие-то смутные желания вроде «о, как бы я хотела, чтобы он оказался рядом», совсем нет. Это была постоянная, грызущая тоска, похожая на отчаяние от потери очень близкого человека.
   Это случилось, когда Лина была в шестом классе, то есть за год до того, как она стала взрослой девушкой. Лина собралась с духом и спросила мать об отце. Мадлен поначалу была ошеломлена, затем на ее лице появилось скучающее выражение. Мать объяснила, что он оставил их много лет назад, потому что не был готов почувствовать себя отцом. И что все это не имеет к Лине ровным счетом никакого отношения. В конце она снова повторила с отчаянием в голосе: «совершенно никакого отношения».
   Лина до сих пор помнила свои ощущения в ту минуту, вдруг возникшее страшное чувство одиночества.
   С тех пор всякий раз, глядя на себя в зеркало, она видела глаза незнакомца и его улыбку. С каждым днем она чувствовала себя все более одинокой.
   Именно тогда, в холодном декабре, Лина отчетливо поняла, что только ей, ей одной недостает отца. Она первая поняла, что в семье у них что-то не так. Вот тогда отношения с матерью и пошли наперекосяк. Она больше ни о чем не спрашивала мать: все неразрешенные вопросы она уносила в свою комнату, лежала и думала, пытаясь самостоятельно отыскать ответы. Так в отношениях между ней и матерью появился холодок. И все новые и новые вопросы мучили Лину.
   Бесконечное множество раз она горько плакала вечерами и, устав от слез, засыпала. Ей казалось, что она вечно оплакивает своего отца, загадочного человека, которого ей так никогда и не довелось увидеть, который никогда не интересовался жизнью своей дочери, который никогда не приходил с подарками к ней на день рождения.
   Она горевала до тех пор, пока не вытравила из своей души саму способность горевать. Затем настало время серьезных раздумий. А что, если отец вообще не знает о ее существовании?
   Как только эта мысль впервые пришла Лине в голову, она начала каждый день придумывать все новые и новые доказательства своему предположению. И в один прекрасный день она окончательно поверила, что так оно и есть в действительности. Отец попросту не знает, что у него есть дочь. А если бы знал, то непременно оказался здесь, рядом: любил бы ее, всюду брал с собой, покупал ей все те вещи, которые никогда не согласилась бы купить мать.
   При этом он не стал бы предъявлять к ней такие высокие требования; отец не качал бы огорченно головой, если бы она попросила разрешения сделать себе татуировку. Он бы отвечал на все ее вопросы, он бы знал, как успокоить ее. Он бы позволял ей оставаться в доме у ее подружки хоть до утра.
   Если бы Лине приснился кошмар, она пришла бы к нему и свободно выплакалась в его объятиях.
   Сунув в рот сигарету, Лина решительно распахнула дверь и вошла в дом. Повесила куртку на вешалку и через просторный холл направилась на кухню.
   Там никого не было.
   Глубоко затянувшись сигаретой, Лина огляделась: внезапно она почувствовала замешательство, не зная, что делать дальше. Кухонный стол, застеленный яркой скатертью, был завален подарками в красивой оберточной бумаге. На середине стола возвышался огромный торт. Он был изготовлен в виде мотоциклиста, приникшего к рулю своего «Харлей-Дэвидсона». Кухня была украшена разноцветными шарами, прикрепленными на нитках к спинкам стульев, к хромированным ручкам плиты, к дверце холодильника. Среди них особенно выделялись красивые шары от «Миллар» со словами «Поздравляю с днем рождения».
   Торт украшали шестнадцать свечей, шестнадцать розовых витых свечек, которые в супермаркете «Сейфуэй» стоили тридцать долларов упаковка.
   Слезы навернулись ей на глаза. Лина перестала видеть торт, все подарки на столе слились в одно большое расплывчатое красно-белое пятно. Рассердившись на себя за эту неожиданную слабость, Лина смахнула слезы и вышла из кухни.
   Что это вдруг с ней случилось?! С чего бы ей распускать нюни при виде дурацкого торта?
   Однако Лина знала, в чем тут дело. Мать купила самые дорогие шары, самый лучший для такого случая торт. Лина не сомневалась, что мать с огромным тщанием выбирала каждый подарок.
   Но она также не сомневалась, что подарки ей не понравятся. С матерью всегда так: хочет как лучше, а получается хуже некуда.
   Раньше все было по-другому. Лина отлично помнила то время, когда песня Хелен Редди «Ты и я против всего мира» была любимой у них с матерью. Тогда они обе постоянно напевали ее, вместе под эту музыку танцевали и смеялись.
   И вот сейчас, глядя на этот дурацкий покупной торт, Дина почувствовала, насколько ей не хватает тех прежних вечеров, когда она, бывало, забиралась в постель к матери перед сном, когда они вместе пекли пироги и при этом напевали всякие смешные песенки. Боже, Лина и признаться себе не могла, до какой степени ей всего этого недостает…
   – С днем рождения, хорошая моя, – неожиданно раздался голос матери.
   Лина подняла голову. Мать и отец Фрэнсис стояли в проходе, отделявшем кухню от гостиной. Оба они улыбались.
   Лина плакала – сама не могла поверить в то, что плачет. Плачет.
   Распрямив плечи, она с шумом втянула в себя воздух. Затем лениво привалилась к стене. Она чувствовала, как вновь входит в созданный ею самой образ: бунтарки в кожаной куртке. В этом образе она со всеми должна была разговаривать исключительно дерзко, бросая колючие взгляды исподлобья. Этот образ предполагал, что чувства одиночества или потребности быть рядом с матерью, под материнским крылом, у нее и быть не может. Лина пыхнула сигаретой, глубоко вдохнула дым, улыбнулась – чуть скривив губы, как это делал Элвис, – и пробурчала:
   – Спасибо-тебе-мам.
   Мадлен уставилась на сигарету в руке дочери. Радостная улыбка сошла с ее лица, сменившись разочарованием.
   – Я ведь просила тебя не курить в доме.
   «В таком случае заставь меня не курить…» Лина смотрела на мать в упор, смотрела нагло, не мигая. С легкой усмешкой на губах она двинулась в сторону матери, громко топая тяжелыми ботинками. Подошла вплотную, сделала еще затяжку.
   – В самом деле?
   На мгновение ей показалось, что мать сейчас предпримет что-то решительное, скажет какую-нибудь резкость. Лина ждала.
   Но Мадлен только чуть заметно пожала плечами.
   – Сегодня твой день рождения… Давай не будем ссориться.
   – Лина, пойди выброси сигарету, или я заставлю тебя съесть церковную печать, – вмешался отец Фрэнсис.
   – Ого, серьезная угроза! – Присвистнув, Лина пошла на кухню, затушила окурок под струей воды и выбросила в мусорное ведро.
   Когда она обернулась, то заметила, что никто из взрослых не пошевелился. Отец Фрэнсис и ее мать стояли застыв, как две фигуры из музея мадам Тюссо. Они стояли рядом, как всегда. Друзья – водой не разольешь.
   Сегодня Фрэнсис выглядел еще более симпатичным, чем обычно. Он был высокий, стройный, чем-то похожий на балетного танцовщика. И хотя в своей сутане Фрэнсис нередко выглядел каким-то не от мира сего, в мирской одежде он смотрелся очень даже привлекательно. Вот и сейчас на нем были голубые потертые джинсы «Левис» и свободный свитер с надписью «GAP» на груди. А уж из-за его обаятельной улыбки шестнадцатилетние девчонки вообще чуть с ума не сходили…
   Фрэнсис смущенно запустил руку в свои густые светлые волосы и улыбнулся:
   – Ну, Лина-балерина, как оно, чувствовать себя шестнадцатилетней?
   Лина пожала плечами:
   – Нормально.
   Мать грустно улыбнулась дочери:
   – А я помню, как мне исполнилось шестнадцать.
   Фрэнсис взглянул на Мадлен, и Лина заметила, как в его взгляде мелькнула та же грусть.
   – Да, – мягко произнес он. – Это было примерно в это же время года.
   И опять, уже в который раз, Лина почувствовала, что взрослые опять забыли о ней.
   – Эй, что это вы? Сегодня мой день рождения, а не вечер воспоминаний!
   Мать улыбнулась:
   – Конечно, ты права. Что скажешь, если мы начнем распаковывать подарки?
   Лина взглянула на груду свертков и пакетов, лежащих на кухонном столе. Большие, яркие, обернутые в красивую бумагу коробки – и ни в одном из них не было того, чего она хотела.
   Лина вновь посмотрела на мать, и внезапно ей стало страшно при мысли о том, что она собралась сегодня сделать. А мать так старалась… Она всегда так старается ей угодить, а тут такое… Это может просто разбить ей сердце…
   Мадлен сделала шаг в сторону дочери, раскрыв объятия.
   – Детка, в чем дело?
   Лина напряглась, отступила назад, зная, что прикосновение матери может вновь вызвать слезы.
   – Не называй меня «деткой». – С ужасом Лина почувствовала, что голос ее дрогнул.
   – Дорогая…
   – Как его зовут? – Вопрос сорвался с губ Лины прежде, чем она успела сообразить хоть что-нибудь. Он прозвучал неожиданно и грубо. Лина поморщилась. Но было уже поздно: вопрос повис в воздухе, и отступать оказалось некуда.
   Мать застыла на месте. На ее лице появилось выражение недоумения.
   – Кого зовут?
   Лина чувствовала, что теряет над собой контроль. Руки дрожали, и ей никак не удавалось унять эту отвратительную дрожь. Ей очень недоставало сигареты или хотя бы стакана воды. Нужно было хоть что-нибудь держать в руках. Чтобы можно было опустить глаза и сделать вид, будто что-то рассматриваешь. Она готова была смотреть куда угодно, только не в серо-зеленые смущенные глаза своей матери.
   А в голове Лины беспрерывно крутилась эта дурацкая песенка: «Ты и я против всего мира».
   Если она повторит свой вопрос – Лина понимала это, – то от их с матерью отношений вообще не останется камня на камне. Вопрос все уничтожит.
   «Он ничего не знает о тебе. Он бы любил тебя, если бы только знал, что ты есть на белом свете…»
   Лина уцепилась за эту успокоительную мысль, постепенно руки перестали дрожать, ком растаял в горле. Она медленно прикрыла глаза, не в силах смотреть на мать, собралась с духом и снова спросила:
   – Так как все-таки его зовут, мам? Я ничего больше не хочу в свой день рождения, хочу только узнать его имя.
   На несколько секунд в комнате повисла тишина, все трое словно застыли.
   – Чье имя? – наконец переспросила Мадлен, и голос ее при этом оставался спокойным и мягким. Таким мягким, словно она уже все поняла и напугана.
   Лина открыла глаза и встретила взгляд матери. Она чувствовала неловкость, потому что отлично понимала, что ее следующие слова сильно ранят ее мать. И все-таки решительно произнесла:
   – Моего отца.
   – О господи, – прошептал Фрэнсис.
   Лина, впрочем, не обратила на его слова никакого внимания. Она пристально смотрела на мать, которая по-прежнему стояла неподвижно. Казалось, она даже и дышать перестала. Мадлен застыла посреди комнаты, ее волосы цвета густого меда обрамляли лицо, медленно заливавшееся ярким румянцем. Красная шелковая блузка резко контрастировала с ее светлой кожей.
   – Что же ты молчишь? – снова спросила Лина.
   Краска густо залила длинную красивую шею матери. Дрожащей рукой она поправила несуществующий беспорядок в прическе.
   – Видишь ли, твой отец… – Она остановилась и бросила неуверенный взгляд в сторону Фрэнсиса.
   У Лины внезапно возникла ужасная догадка.
   – Неужели это он и есть?! Отец Фрэнсис и Богоматерь Медицины?! – Лина нервно рассмеялась, хотя ровным счетом ничего смешного во всем этом не было. Странно, что подобная мысль ни разу не приходила ей в голову. Ведь ее второе имя было Франческа. О боже, да тут с кем угодно могла случиться истерика. Действительно, кто больше всего может подойти матери, как не человек в сутане?! – Да как же это с вами произошло?
   – Нет, – сказал Фрэнсис. – Мне бы очень хотелось быть твоим отцом, Лина, но, увы, это не так.
   Лина облегченно вздохнула. Он не был ее отцом, не прятался все эти годы, как презренный трус, слава богу, он не из тех мужчин, которые боятся признать собственное отцовство. А значит, он по-прежнему может оставаться ее другом, кем-то вроде дяди, которого в действительности у Лины никогда не было. Ей сразу вспомнилось множество случаев, когда отец Фрэнсис оказывался рядом и помогал ей: промывал расцарапанную коленку, например, или они вместе играли в «Конфетную страну», или ходили куда-нибудь обедать вдвоем, как ходила бы Лина со своим отцом. Она шагнула в сторону отца Фрэнсиса, не сводя глаз с его лица. Слезы смущения навернулись ей на глаза, но Лина не сдерживала их.
   – Но вы знаете, кто он, так ведь? Вы наверняка знаете!
   Лицо Фрэнсиса побледнело. Он взглянул на Мадлен, ища поддержки.
   – Мэд… – начал было он.
   – Не спрашивайте ее! – Слезы текли по щекам Лины. Она схватила Фрэнсиса за руку, крепко сжала. – Пожалуйста…
   – Фрэнсис тебе не скажет, Лина, – усталым голосом произнесла мать. Но Лина уже сама прочитала ответ в светло-голубых глазах Фрэнсиса. Да, он любит ее мать. Он любит и Лину, но против желания матери ни за что не пойдет. Он просто не в состоянии причинить ей хоть малейшее огорчение.
   Внезапно Лину ослепила ярость. Да как вообще мать смеет скрывать от нее это?! Как у нее наглости хватает?
   Она стремительно обернулась в сторону матери:
   – Говори!
   Мать коснулась своей холодной как лед ладонью щеки дочери.
   – Что ж, давай поговорим об этом, раз уж тебе так хочется. Но только не в таком тоне, это никуда не годится.
   Лина резко отбросила руку матери.
   – Я не желаю ни о чем говорить. Я только хочу услышать его имя! – Голос ее срывался, слезы текли по лицу. – Ты всегда только и делаешь, что говоришь со мной, и меня тошнит от твоих разговоров. Мне обрыдло чувствовать себя не такой, как все! – Она гневно смотрела на мать, ничего не видя от слез и не зная, куда деваться от стыда.
   – Мне очень жаль, детка, я и не знала, что для тебя это так важно. – Голос матери перешел в шепот. – Мне, конечно же, следовало рассказать тебе все давным-давно.
   Лина тряхнула мать за плечо. Панический страх вытеснил из души все чувства, осталось лишь неистовое желание услышать наконец ответ на свой вопрос.
   – Отвечай же!
   – Твой отец не хотел… – Мадлен, грустно улыбаясь, взглянула на Фрэнсиса. – Господи, как же трудно говорить об этом, а ведь столько лет прошло…
   У Лины внутри все похолодело. Она как будто предчувствовала ответ матери. Ей хотелось закричать, но горло пересохло, а во рту появился какой-то странный привкус. Слезы мгновенно высохли. Так спокойно, как только смогла, она спросила:
   – Он не хотел ребенка, да?
   – Дело даже не в этом, – ответила Мадлен. Она вплотную приблизилась к Лине, пристально глядя ей в глаза. – Он… он меня не хотел, детка. Меня, а не тебя. – Она коротко усмехнулась. – И именно меня он и бросил.
   Лина отпрянула.
   – Что ты сделала ему? Что?! – Она перевела взгляд на Фрэнсиса, затем вновь посмотрела на мать. Напряжение достигло наивысшего предела: ее замутило, гнев не давал свободно дышать. – Неужели ты выставила его за дверь?! Должно быть, пилила его, приучая к своему порядку? – Голос ее дрогнул, она опять заплакала. – Из-за тебя он бросил нас.
   – Лина, выслушай же меня, прошу тебя. Я ведь так тебя люблю, дорогая моя девочка. Пожалуйста, давай…
   – Нет! – Лина уже не отдавала себе отчета в том, что кричит в полный голос. Она отступала, заткнув уши ладонями. – Я ничего больше не желаю слушать!
   Лина повернулась и устремилась к двери. Выскочив на свежий воздух, она увидела, что на дворе стоит прекрасный солнечный день – день ее шестнадцатилетия. Внезапно в душе восстановилось какое-то подозрительное спокойствие. Слезы высохли, хотя в животе словно застрял твердый холодный комок.
   Лина медленно вернулась к матери:
   – А что, я такая же, как он?
   Лина могла поклясться, что впервые заметила в глазах матери слезы. Никогда раньше ей не приходилось видеть мать плачущей.
   – Лина…
   – Я похожа на отца, скажи?
   Мадлен несколько секунд смотрела на дочь, затем чуть отвернулась. Взгляд ее смягчился.
   – Очень похожа.
   Сначала выражение материнских глаз смутило Лину. Но в следующий миг она уже догадалась.
   Мать вспомнила его.
   Эти воспоминания должны были принадлежать семье, должны быть в сердце Лины, однако в ее сердце зияла черная пустота. Ничто не ассоциировалось у нее со словом отец. Лина отчаянно пыталась закрыть чем-то эту пустоту, пыталась вызвать в мыслях облик человека, который давно покинул ее мать, ушел и даже не оглянулся. Мать могла бы просто назвать его имя дочери. Но вместо этого она вспомнила тысячу разных подробностей, связанных с этим человеком. Как он выглядел, как улыбался, как касался ее. А ведь это Лина больше всего на свете хотела узнать о нем, но представить себе так и не смогла, хотя потратила на это не один день своей жизни.
   Лина посмотрела на мать, которую ненавидела в эту минуту, как никогда прежде.
   – Кажется, я понимаю, почему он оставил тебя.

4

   Лица ее не было видно, да Фрэнсису это и не нужно было. Он знал ее уже семнадцать лет и отчаянно любил все эти годы. И ему легко было догадаться, что именно она может сейчас чувствовать.
   Он робко приблизился к ней.
   – Мэдди?
   Казалось, она даже не услышала.
   – Мадлен?
   Она наконец заговорила, но голос ее звучал слабо, как будто издалека:
   – Да, такого удара я не ожидала…
   Ему невыносимо больно было смотреть, как Мадлен из последних сил старается держаться. Он сказал:
   – Не надо…
   Мадлен тяжело вздохнула:
   – Мне нужно было ей рассказать о нем давным-давно, Фрэнсис.
   Они уже сотни раз говорили об этом, и Фрэнсис почувствовал, что на этот раз Мадлен будет корить себя совершенно беспощадно. Это было так свойственно ей: вечно брать вину на себя. Как бы заранее чувствовать себя ответственной за все плохое, что творилось в этом мире.
   Фрэнсис подошел к Мадлен еще ближе и взял ее за руку. Хотел было что-то сказать, но колебался, как всегда, когда находился рядом с ней. Она была такой сильной, такой независимой, но одновременно не видящей самых простых вещей. Она не замечала, что Лина любит ее, и не догадывалась о любви Фрэнсиса.
   Виноват в этом был ее отец. Одиноко живя в особняке, расположенном на вершине холма, Александр Хиллиард, должно быть, позволял себе совершенно ужасные вещи в отношении своей маленькой дочери, оставшейся без матери. Поэтому даже сейчас, хотя прошло столько лет, Мадлен искренне верила, что таких, как она, никто не может любить.
   – Лина любит тебя, пойми это, Мэдди. Я повторял это тысячу раз. Просто она стесняется показывать тебе свою любовь.
   Мадлен отрицательно покачала головой. Впрочем, иного он от нее и не ожидал.
   – Мне следовало давно ей все рассказать.
   – Да, пожалуй, ты права. Но теперь уже поздно.
   – Нет, не поздно. Я могу рассказать ей все сейчас.
   Он был поражен.
   – Ты не сможешь.
   Она грустно усмехнулась:
   – Смогу.
   Фрэнсис нервно передернул плечами. Если Лина узнает, кто ее отец, – все погибло. Он, Фрэнсис, столько усилий потратил на то, чтобы между ними троими установилось подобие семейных отношений. Ведь он всегда считал Лину своей дочерью. Именно он, а не кто-то другой, бинтовал ей расцарапанные коленки и носил ее на руках, когда девочка плакала. И сейчас он испугался, что Лина и видеть его не захочет после того, как узнает о своем настоящем отце. Он знал, что ему следует предпринять, хотя это было страшным грехом. Но других возможностей оставить все как есть не было.
   – Не буди лихо, пока оно тихо, – твердо проговорил он.
   – Я очень боюсь потерять ее, Фрэнсис, а получается, что я все делаю не так. – Она взглянула в сторону открытой двери. – Я думала… после того, как мой собственный отец… ну, словом, я дала себе клятву, что буду хорошей матерью.
   Фрэнсис ощущал ее боль как свою собственную. Мадлен стояла совсем близко, но казалось, что их разделяет огромное пространство. Как всегда, она оставалась в одиночестве – одна против всего мира, – ожидая от жизни еще одного удара… Он подошел ближе, взял ее лицо в свои руки, заставил поднять голову. Она выглядела в эту минуту такой необычайно хрупкой.
   – Не сравнивай себя с Алексом, Мадлен. Он был человек жестокий, бесчувственный, злой.
   – Но ведь Лина думает, что я ничего не чувствую! Ей кажется, что я какой-то бессердечный монстр, которому наплевать на нее и нашу семью.
   – Она не настолько глупа, Мэдди. Просто таким тепличным детям свойственно демонстрировать свою взрослость.
   – Дело не в этом. Она – вылитый отец. Да ты и сам это отлично знаешь.
   Фрэнсис и хотел бы солгать, но в том, что сказала Мадлен, не было никаких сомнений. Лина была точной копией своего отца. Непокорная, дикая, своенравная. Такие люди беззаботно прожигают жизнь – причем иногда им удается буквально прошибать стены, добиваясь своего. Такие люди уже в шестнадцать лет могут оставить все самое для себя дорогое и уйти навсегда, даже не оглянувшись.
   – Она куда сообразительнее, чем ты думаешь, – повторил он после молчания, больше всего сам желая поверить собственным словам. – Сейчас она вне себя, но все равно любит тебя. Иначе не старалась бы так отчаянно привлечь твое внимание. – Он пристально смотрел в глубокие, потемневшие от горя глаза Мадлен. В эту минуту он больше всего на свете хотел сжать Мадлен в своих объятиях: если бы она была его женой, а Лина – его ребенком! Как бы в забытьи он обнял Мадлен, привлек ее к себе и нежно поцеловал в лоб. От этого прикосновения в висках у него сильно застучала кровь. Фрэнсис опомнился. Он выдал себя – поцеловал ее слишком страстно.
   Мадлен отстранилась.
   – Фрэнсис, что с тобой…
   – Она любит тебя, Мадлен, – прошептал он, обдавая ее лицо горячим дыханием. – Так же, как и я. – Слова сами слетели с его губ. У него так долго недоставало мужества произнести их вслух, а сейчас они прозвучали на удивление легко и естественно.
   Она отстранилась и взглянула ему в глаза.
   Он склонился к Мадлен, желая вновь поцеловать ее и ожидая, что она скажет.
   Мадлен вдруг улыбнулась:
   – Ох, Фрэнсис, да ведь и я люблю тебя! Не знаю, что бы я делала без твоей дружбы.
   Он почувствовал, как будто его кто-то толкнул. Потом осторожно привлек ее к себе. В глазах Фрэнсиса стояли слезы. Он чувствовал себя трусом: у него было две любви, и Фрэнсису не хватало духу выбрать между ними. Священник любил женщину, человек любил Бога.
   Никогда раньше любовь к Мадлен не мешала его призванию: это было чистое чувство, не пятнавшее его отношений с Господом. В этом, по крайней мере, Фрэнсис убеждал себя, коротая долгие бессонные ночи.
   Так все было до сегодняшнего дня. Сегодня он поцеловал ее, причем поцеловал не так, как целует друг или священник, а как любящий мужчина. И все сразу переменилось. Он произнес роковые слова, которые раньше не осмеливался сказать, и теперь со страхом в сердце ожидал себе приговора.
   Но его самый большой грех был даже не в этом. Он просил Мадлен, умолял ее не говорить Лине правду.
   Лину, его и одновременно не его дочь, Фрэнсис любил больше жизни. Но тем не менее он первый стремился как можно дольше скрывать от нее истину, даже зная, что это разбивает ей сердце.
* * *
   И вот Энджел вновь оказался в Сиэтле. Неподвижным взглядом он смотрел на небольшое окно больничной палаты, наблюдая, как мелкие капли дождя стекают по стеклу. Из всех мест на земле больничная палата в Сиэтле была, пожалуй, наихудшим, где он мог очутиться. Прошлой ночью его доставили сюда вертолетом, в котором никто не знал, кого именно перевозят. Он был закутан, как мумия, с ног до головы.
   Было только известно, что тяжело больной пациент нуждается в высококвалифицированном лечении, и поэтому его переводят из одной клиники в другую, более современную. Для обслуживающего персонала вертолета он был Марк Джонс. Просто больной, который зарезервировал себе в новой клинике частную палату. Все эти меры предосторожности приняли по настоянию Энджела. Однако такая таинственность раздражала даже его самого. За многие годы славы Энджел привык к тому, что всякий раз, когда появлялся на людях, его окружали фотокорреспонденты: он был известной личностью, заметной фигурой. И вдруг стал каким-то безликим Марком Джонсом, Марком Джонсом, у которого было больное сердце.
   В дверь палаты вежливо постучали. Голос за дверью осведомился:
   – Мистер Джонс?
   Он попытался сесть на постели, однако иглы капельниц, введенные в вены, не позволили ему этого сделать. Движения причиняли Энджелу боль. Беспрерывно чертыхаясь, он тем не менее продолжил попытки. Когда ему наконец удалось сесть, все плыло у Энджела перед глазами. Сердце отчаянно колотилось.
   Грудь не болела, однако он понимал, что обольщаться не стоит. Его до такой степени напичкали лекарствами, что боль отступила только из-за них. Как только закончится их действие, его мучения возобновятся с новой силой.
   – Войдите, – сказал он, чувствуя, что из-за нехватки воздуха ему трудно произносить даже короткие фразы.
   Дверь палаты распахнулась, и вошел высокий седовласый мужчина в белом халате. Дверь за ним закрылась с тихим скрипом.
   Посетитель сел возле кровати и занялся изучением истории болезни.
   – Меня зовут Крис Алленфорд, я возглавляю отделение трансплантации в клинике «Сент-Джозеф», – представился он.
   Энджел старался как-то сдержать бешеные скачки сердца. Однако это было совсем не просто: он страшно волновался. Ему хотелось выглядеть невозмутимым и здоровым.
   Этого врача он и ждал. С тех пор как начался весь этот кошмар, Энджел нуждался именно в таком враче. Во враче, который своим искусством сможет освободить его от страха, снедавшего Энджела в последние два дня.
   Призвав на помощь весь свой актерский опыт, Энджел изобразил на лице улыбку.
   – Привет, док.
   – Я разговаривал с вашим личным врачом доктором Кеннеди, а также с доктором Джерленом. Оба сказали, что вы знаете, каково ваше положение. Я также проконсультировался с доктором Джонсом из Лома-Линда, и все мы пришли к единому мнению.
   – Доктор Джерлен сказал, что коррективная операция невозможна. Но может быть, в вашей клинике возможно то, что нельзя сделать в Лагранджвилле, и… – Он не закончил фразу, боясь задать вопрос напрямик.
   Доктор Алленфорд нахмурился.
   «Я не готов, – подумал Энджел. – Не готов прямо спрашивать об этом».
   Алленфорд положил историю болезни на тумбочку у кровати Энджела.
   – Я мог бы рассказать вам о том, что ваша сердечная мышца сильно изношена и увеличена в размерах. Но это вы, насколько мне известно, уже знаете. Ведь еще в ранней молодости вы перенесли первичный вирусный миокардит, который серьезно ослабил ваше сердце. Вам уже тогда рекомендовали изменить образ жизни. Вы же, насколько я понимаю, тогда совершенно проигнорировали советы врачей. – Он покачал головой. – Выражаясь медицинскими терминами, должен определить ваше нынешнее состояние как кардиомиопатию последней степени. А это значит, что на вашем сердце можно ставить крест. Оно выработало свой ресурс. Если вам не сделать операцию, вы умрете. И очень скоро.
   На Энджела внезапно накатил гнев, гнев такой сильный, что даже голова пошла кругом.
   – Операция… О черт, все вы, доктора, твердите одно и то же. Говорите «вам нужна операция» таким тоном, словно речь идет о том, чтобы вырвать зуб мудрости! – Он попытался подняться повыше в постели, но не сумел. Это лишь усилило его гнев. – Знаете, доктор, вы бы лучше себе сердце вырезали, а после мы бы с вами поговорили. Но раз и вы тоже настаиваете на операции, хорошо, я подумаю.
   Алленфорд ни на секунду не отводил взгляда от лица Энджела. Морщины на его лице обозначились еще резче.
   – Не знаю, не знаю… Никогда не считал себя храбрым человеком.
   Сказанные таким спокойным тоном, его слова прозвучали как-то удивительно искренне. Гнев сразу как рукой сняло, и Энджел перестал сердиться. На смену гневу пришел страх, ледяной рукой сжавший сердце.
   – Трансплантация, – произнес Энджел, стараясь, чтобы его голос звучал спокойно. Но вряд ли это ему удалось.
   Алленфорд посмотрел ему в глаза:
   – Не стану уверять, что знаю, каково вам сейчас, мистер Демарко. Но могу немного рассказать об операции. Немного просветить вас.
   Несколько лет назад трансплантация сердца считалась операцией очень рискованной. Большинство пациентов не выживали. Но за последнее десятилетие трансплантология добилась значительных успехов. Появились препараты, препятствующие отторжению сердца, новые иммуноподавляющие лекарства – все эти группы средств играют чрезвычайно важную роль, от них во многом зависит успех операции. Вам повезло еще в том отношении, что у вас проблемы только с сердцем. Остальные органы функционируют практически безупречно. Это и позволяло вам вести тот образ жизни, к которому вы привыкли. И в связи с этим рискну сообщить вам такие данные: по нашей статистике, около девяноста процентов всех пациентов с пересаженным сердцем после выхода из клиники ведут практически нормальный образ жизни.
   – Практически нормальный, – повторил Энджел, которого при этих словах опять затошнило от страха.
   – Да, практически. Конечно, всю оставшуюся жизнь придется принимать лекарства, соблюдать диету и заниматься физическими упражнениями. Никаких наркотиков, никаких сигарет, ни капли алкоголя. – Он наклонился вперед и улыбнулся Энджелу. – Это отрицательные стороны. Положительное заключается в том, что вы будете жить.
   – Да, звучит неплохо. Жду не дождусь, когда эта жизнь наступит.
   Седые брови Алленфорда почти сошлись у переносицы. Он нахмурился.
   – У нас в клинике лежит один семидесятилетний сборщик фруктов, он до такой степени нуждается, что о новом сердце для него даже и речи быть не может… Есть тут также шестилетняя девочка. Всю последнюю неделю она была не в состоянии встать с постели. Ей тоже хочется жить, хочется увидеть семь свечей на очередном торте в день рождения. Оба эти пациента не задумываясь поменялись бы с вами местами.
   Энджел почувствовал, что готов от стыда провалиться сквозь землю.
   – Послушайте, я не то хотел сказать…
   Но Алленфорд не хотел так просто отступать.
   – Я ведь отлично понимаю, что вы у нас знаменитость, но поверьте мне на слово, тут, в клинике, это ровным счетом ничего не значит. Я не намерен мириться с вашими капризами и вспышками раздражительности. Для меня вы просто-напросто один из многих пациентов, ожидающих сердце. Если говорить откровенно, мистер Демарко, вы умрете. Потому что без операции будете слабеть с каждым часом. Скоро вы не сможете даже двигаться. И за каждый глубокий вдох вы будете всякий раз благодарить Господа. Понимаю, это непросто, но вы должны понять то, что я вам сейчас скажу, буквально: в некотором смысле жизнь для вас закончилась.
   Энджел понимал, что ему нужно придержать язык и вести себя тише воды ниже травы. Но он был испуган и рассержен одновременно, а благодаря своей известности привык капризничать и выходить из себя сколько его душе угодно.
   – Но пока я еще могу встать, уйти отсюда и посмотреть, что будет.
   – Разумеется, можете. И можете попасть под автобус раньше, чем умрете от сердечного приступа.
   – Я могу умереть также в постели, занимаясь любовью.
   – И это можете.
   – Кстати, может, именно этим мне и стоит сейчас заняться? – Не успели эти слова слететь с его губ, как Энджел вдруг ясно осознал: он – полное ничтожество.
   – Все может быть.
   Энджел тупо смотрел на врача. Голова шла кругом от безумных мыслей и противоречивых чувств. Но над всем этим возобладал страх.
   – А если я все-таки решусь на операцию…
   – Вот что я вам скажу, мистер Демарко. Дело в том, что подобное решение будете принимать не вы один.
   – Что вы хотите этим сказать?!
   – Мы обсуждаем возможность трансплантации сердца, а не вопрос, как вы сказали, об удалении гнилого зуба. И хотя потенциальных доноров больше чем достаточно, подавляющее большинство семей, в которых кто-то умирает, категорически против изъятия сердца из тела покойного. И потому тысячи пациентов погибают каждый год, так и не дождавшись сердца, которое им можно было бы пересадить.
   – Не хотите ли вы сказать, что и я запросто могу умереть, ожидая подходящего донора?
   – Вполне можете.
   – Господи, ну и в переделку же я попал!
   – Вы в критическом положении. Если ОСПО – это Объединенная сеть по перевозке органов – сочтет вас приемлемым кандидатом, они внесут ваше имя в число первых в списке кандидатов на трансплантацию. И тогда первое же сердце, подходящее для пересадки, будет вашим. Однако гарантировать я ничего не могу.
   Такого сильного удара Энджелу не доводилось получать ни разу в жизни.
   – Боже правый! Вы хотите сказать, что я могу еще и в список не попасть?!
   – Есть ряд требований. Мы все должны быть уверены, что вы измените ваш образ жизни и будете бережно относиться к пересаженному сердцу.
   Мысль о пересадке постепенно делалась привычной для Энджела. Он начинал верить каждому слову доктора. Он мог быть обаятельным или нахальным – здесь это всем было безразлично. Единственное, что ему оставалось, – используя все свое актерское мастерство, делать вид, что он и вправду достоин получить донорское сердце.
   – Что ж, великолепно! Выходит, я умру только потому, что кто-то не сочтет меня достаточно благонадежным! – Он издал короткий нервный смешок. – Моя мать была совершенно права.
   – Предположим, вы будете включены в список. Это при условии, что ваш психиатр и ваш кардиолог дадут положительные заключения. Но и в этом случае шансов получить донорское сердце вовремя не так много, примерно половина из ста.
   Энджелу хотелось съязвить: «Благодарю, что хоть надежды меня не лишаете, док, уж я постараюсь оправдать доверие этой вашей, как ее там, сети…» – но он заставил себя воздержаться от саркастических высказываний. Вслух он спросил:
   – Можете ли вы гарантировать мою анонимность на то время, пока я нахожусь здесь?
   – Никто из персонала ничего не знает. Для всех вы просто Марк Джонс, дожидающийся трансплантации сердца. О том, кто вы, будут знать только мои самые доверенные коллеги, с которыми я работаю уже не первый год. – Он вздохнул. – Честно говоря, я не представляю, на сколько времени все это может затянуться. Однако мы сделаем все возможное, чтобы сохранить ваше инкогнито. Если все же произойдет утечка информации, я могу сказать, что вы легли для проведения плановой операции на сердце.
   Опыт подсказывал Энджелу, что рано или поздно слухи просочатся за пределы больницы. Но он очень надеялся, что это произойдет не слишком скоро.
   – О’кей, я буду примерным мальчиком. Переменю образ жизни, завяжу с выпивкой и наркотиками. Где я буду дожидаться операции?
   – Вам не следует покидать пределы этой палаты, мистер Демарко. Ваше положение слишком серьезно, чтобы я мог позволить вам покинуть клинику. Завтра утром вы встретитесь с вашим кардиологом. Она придет, как только будут готовы результаты анализов, и посвятит вас в остальные подробности.
   – О господи, – вздохнул он, – только не женщина!
   Алленфорд улыбнулся:
   – Ваша известность не так уж велика в наших краях, мистер Демарко. Я лично подбирал группу врачей, которые будут вами заниматься.
   – Группу? – Энджел с отвращением произнес это слово. – Группу здоровых людей, которые вырежут мое бедное сердце?
   Доктор Алленфорд отложил в сторону историю болезни.
   – Да, мистер Демарко. Хотя резать вас будут не они. В их задачу входит достать сердце, подходящее по всем основным параметрам, и переправить его в клинику. А непосредственно резать вас буду я сам. – На его лице появилась добродушная улыбка. – На вашем месте я бы хорошо подумал о том, как нам дальше строить наши отношения.
   Они обменялись долгими изучающими взглядами. За время их разговора Энджел успел понять, что с доктором лучше не ссориться. После некоторого молчания он произнес:
   – Считайте, что я уже подумал.
   Алленфорд хмыкнул:
   – Вот и отлично. Обо всех деталях вас проинформируют позже. Я переговорю завтра с доктором Хиллиард, мы с ней обсудим результаты анализов. После этого примем соответствующие решения.
   Энджел ощутил, как его желудок словно скрутило в узел. Он попытался не обращать на это внимания, но организм перехитрить не удалось. Энджел находился в Сиэтле, на месте своего давнего преступления. А отец Мадлен всегда хотел, чтобы его дочь стала врачом.
   – Вы сказали – доктор Хиллиард?
   – Мадлен Хиллиард – лучший кардиолог в клинике. Она не боится трудных случаев.
   Сердце Энджела замерло в груди. Может, на какое-то время и вовсе остановилось. За многие годы при нем впервые произнесли вслух ее имя, сразу вызвавшее волну воспоминаний. Мадлен, с длинными каштановыми, насквозь мокрыми волосами, сидящая подтянув колени к груди, перебирая пальцами песок в поисках сокровищ, смеющаяся… Да, она вечно смеялась… Как-то вечером они спряталась под старым дубом, возле которого зарыли стекляшки, добытые во время праздника. Тогда же они в первый раз разговаривали как взрослые. Она сказала: «Я всегда буду любить тебя, Энджел…» Всегда… Он хорошо помнил и тот холодный дождливый день, когда она сказала ему, что беременна. Она была испугана, слезы стояли в глазах. Он ответил, и в его резких словах не было ничего, кроме юношеского страха…
   Как странно, Мадлен, его первая любовь, стала кардиологом.
   Он горько улыбнулся. Да, так хотел ее отец. Интересно, сколько времени она помнила о нем после того, как сделала аборт? День? Неделю? Месяц?
   Должно быть, ровно столько, сколько ей позволил отец.
   Он взглянул на доктора Алленфорда. Тот уже поднялся, собираясь уходить. Энджел хотел было еще что-то сказать, но горло будто сжалось, и он не смог вымолвить ни слова. Алленфорд кивнул на прощание и вышел из палаты, прикрыв за собой дверь.
   Энджел лежал неподвижно, тяжело дыша, ощущая каждый удар своего натруженного сердца. «Блип-блип-блип…» – раздавалось из монитора. Увы, надежды на лучший диагноз больше не осталось. С этого момента жизнь его окончательно пошла под откос, и он чувствовал себя одиноким и раздавленным, как никогда.
   Что же ему теперь делать? Лежать на этой металлической кровати и ждать, когда умрет подходящий донор? Лежать и ждать, когда придут врачи, разрежут ему грудь, вытащат сердце и выбросят его, как выбрасывают отслужившую свое вещь?
   Трансплантация сердца. Эти слова резали как острый нож.
   То, что они намеревались с ним проделать, казалось ему отвратительным, непристойным. И делать это будет не кто иной, как Мадлен.
   И этого невозможно избежать.
   Сбросив одеяло, Энджел выдернул из рук иглы капельниц. Спустив ноги на пол, он сумел встать. К черту всех, нужно выбираться из этой паршивой клиники. Они собрались вырезать его сердце и вшить чужое, неизвестно чье. Он не может – не желает жить с чужим сердцем. Пусть он умрет, как и жил, со своим собственным сердцем. Не надо ему ничего чужого.
   Энджел сделал один шаг и с коротким криком боли свалился на пол. Падая, он увлек за собой стол: по полу разлилась вода, баночки, пластиковые стаканчики посыпались на линолеум.
   Он задыхался. Судорожно кривил рот, словно выброшенная на берег рыба. Энджел не в состоянии был ощущать ничего, кроме боли. Что лекарства! Даже они уже не могли избавить его от мучений.
   Он вдруг понял, что умрет. Может, не сегодня и не завтра, но очень скоро. Даже если он доживет до операции, все равно останется инвалидом. У него теперь нет выбора.
   Кое-как Энджел добрался до кровати и, перебирая руками по ее металлической спинке, сумел лечь. Подоткнув одеяло, он закрыл глаза. Боль была такая, что хотелось плакать.
   Если бы только рядом был кто-нибудь из друзей. Таких друзей, какими в прошлом были для него Фрэнсис и Мадлен.
   Мадлен.
   Сколько ночей он не спал, все пытался представить себе, что сейчас делает его брат, что стало с Мадлен. Сколько раз он поднимал телефонную трубку, собираясь позвонить им, но каждый раз бросал ее, не дожидаясь, пока ему ответят.
   Энджел с трудом вздохнул. Мадлен. Даже сейчас, после стольких лет разлуки, он помнил ее лицо, помнил ее длинные каштановые волосы, волной спадавшие до середины спины. Помнил ее пушистые брови и цыганские глаза. Помнил все изгибы ее тела. И еще он помнил, как она смеялась мягким, грудным смехом.
   Тогда она часто смеялась.
   До того, как он бросил ее.
   В последний раз он видел Мадлен сидящей на краю потертого дивана в трейлере, где жила семья Энджела. Она казалась такой неуместной там. Ее кашемировый пуловер сполз с плеча, щеки были мокрыми от слез.
   Он заставил себя вспомнить все это и почувствовал жгучий стыд. Тогда он наговорил Мадлен немало лжи, которая, как яд, выжгла ей душу. Энджел вспомнил даже исходивший от нее запах – детской присыпки и мыла.
   И вот теперь у Мадлен был шанс отомстить ему.
   Жизнь Энджела зависела теперь от женщины, которую он когда-то предал.

5

   Мадлен сидела на краю кровати в спальне Лины. На стенах, то тут, то там, она видела обрывки обоев «Лаура Эшли» бледно-голубого цвета, которые когда-то сама покупала. Теперь большая часть стен в комнате дочери была увешана плакатами с изображением рок-групп, о которых Мадлен никогда и не слышала. Дорогие обои в сотне мест были продырявлены многочисленными кнопками и гвоздями: по мере того как Лина росла и менялись ее вкусы, плакаты в комнате постоянно перевешивались.
   Мадлен легла на кровать и прикрыла глаза, задумавшись о дочери. Сначала она почему-то смогла припомнить только Лину в раннем детстве: пухлые щечки, смеющиеся голубые глаза, полненькие ножки, на которых маленькая Лина ковыляет через всю гостиную. Малышка широко улыбается, демонстрируя свой пока еще беззубый рот.
   Неужели все матери помнят о своих детях только это? Неужели глубоко в сердце каждой матери сохраняется образ ее ребенка в младенческие годы, когда он сладко пах тальком и детским шампунем?
   Ах, сколько же ошибок она сделала… Следовало рассказать Лине, кто ее отец, много лет назад. Даже в прошлом году было еще не поздно. Нужно было вовремя понять причину охлаждения со стороны дочери и, не дожидаясь вопросов, самой обо всем ей рассказать. Но Мадлен боялась, что тогда дочь перестанет ее любить, что Лина может даже сбежать…
   А было так замечательно, когда они оставались вдвоем, мать и дочь, одни во всем доме, когда они или готовили что-нибудь на кухне, или читали вслух перед сном.
   Давно забытые картины вдруг всплыли в памяти Мадлен: она тогда сама была еще совсем юной, училась в колледже и одновременно была вынуждена растить дочь. Она отлично помнила ту ужасную квартиру на Юниверсити-авеню, с окнами, рамы которых не открывались, с батареями отопления, которые совсем не грели… А разбитые ступени так называемой парадной лестницы! А машина, которая каждое утро буксовала на углу Пятнадцатой и Юниверсити… Что уж говорить о вечерах, когда им обеим приходилось питаться смесью отрубей с изюмом и молоком и когда Мадлен с ужасом думала: свежее ли молоко, или уже испортилось… Но даже в самые тяжелые дни, когда ей приходилось работать часов по восемнадцать или когда приходилось ночами готовиться к экзаменам, – даже в такие дни Мадлен всегда была вместе с Линой: девочка сидела на коленях у матери. Тогда Мадлен казалось, будто они вдвоем противостоят всем.
   Однако внешний мир не замедлил вторгнуться в их отношения с дочерью, протянул свои грязные руки к Лине. Она подрастала, начала задавать вопросы, стала обращать внимание на недостатки матери. Может, если бы Мадлен ходила в детстве в государственную среднюю школу, если бы росла, окруженная сверстницами-подругами, может, тогда она и узнала бы, как справляться с ежедневными трудностями. Однако отец так и не позволил ей ходить в обычную школу. Не позволил ей учиться вместе с разными – как он выражался – отбросами общества. Поэтому детство Мадлен было наполнено неизбывным одиночеством: она могла лишь мечтать о том, чтобы у нее были друзья, чтобы была возможность путешествовать. Но друзей не было, а путешествовать она могла разве только во сне. Мысль о том, чтобы восстать против такого порядка вещей, даже в голову ей не могла прийти.
   Она, по сути, ничего не знала о подростках: их страхах, переживаниях, их агрессивности.
   Ей было известно только то, что они хитрят, притворно улыбаются и стараются не признаваться, когда им бывает больно и обидно. Мадлен вовсе не хотелось, чтобы ее собственная дочь выучилась такого рода хитростям.
   Она вздохнула, поднялась с места и несколько секунд постояла, раздумывая. Что ей делать, когда Лина вернется домой?
   Если, конечно, она вернется.
   Мадлен нервно передернула плечами. Нет, нельзя и думать о таком. Нельзя постоянно напрягать слух, боясь не услышать телефон или звонок в дверь, нельзя постоянно бояться, что может произойти самое худшее. Она не будет думать, будто Лина способна на то, что сама Мадлен сделала много лет назад.
   Подойдя к магнитофону, стоявшему на столе Лины, Мадлен медленно перебрала несколько кассет и компакт-дисков. В самом низу кучи оказались старые записи Хелен Редди, которые когда-то мать и дочь так любили слушать вместе.
   Мадлен смахнула пыль с пластикового футляра, открыла его, поставила диск в проигрыватель и нажала кнопку.
   Музыка наполнила комнату сладко-горестными воспоминаниями.
   – Так нечестно, мам, – произнес дрожащий голос.
   Мадлен вскочила и бросилась к двери. Лина выглядела в эту минуту поразительно юной и очень незащищенной: ребенок во взрослой одежде, косметика неумело наложена на лицо. Совсем еще крошечная, с маленьким заостренным книзу лицом, гладкой кожей. Копна черных волос, густых и непокорных, контрастировала с бледной, чуть кремоватой кожей лица. На этом фоне особенно выразительными казались васильково-синие глаза.
   Мадлен робко улыбнулась дочери:
   – Привет, де… Лина. Я давно уже поджидаю тебя.
   Лина провела рукой по взъерошенным волосам.
   – А что такое? Еще раз хотела поздравить меня с днем рождения?
   Мадлен медленно подошла к дочери и остановилась в нескольких шагах от нее. Затем, чуть помедлив, села на кровать и снова изучающе посмотрела на свою шестнадцатилетнюю дочь.
   – Я кое-что хочу объяснить тебе, – после долгой паузы сказала она.
   – Ага. – Лина взяла стоявший у стола стул и уселась. Подавшись всем телом вперед, она уперлась локтями в колени, положила подбородок на руки и уставилась на мать. Выражение лица у девочки было рассерженное. В ее левом ухе поблескивали четыре серьги, вставленные лесенкой. – Объясняй. Расскажи про отца.
   Отец. Это слово обожгло Мадлен. Она даже вздрогнула. Да какой он отец?! Отец – это тот, кто всегда рядом, кто защищает семью, кто помогает, когда ребенок болен, или утешает его, когда тот испуган приснившимся кошмаром.
   Лина делано вздохнула:
   – Слушай, меня на улице Джетт ждет.
   – У тебя свидание с парнем по имени Джетт, так?
   – Ты рассказывать будешь или нет? Тогда я…
   – Видишь ли, я познакомилась с твоим отцом, когда мне было примерно столько же лет, сколько сейчас тебе. – Мадлен попыталась улыбнуться. – Эту историю ты уже тысячу раз слышала. Я забеременела, и… он удрал из города.
   Синие глаза Лины сощурились.
   – И ты больше никогда не видела его?! Он ни разу не писал и не звонил тебе?!
   Мадлен старалась не вспоминать сейчас, как долго она ожидала хоть каких-нибудь известий от него. Старалась забыть, сколько слез тогда пролила.
   – Нет.
   – А как его зовут?
   Мадлен понимала, что если она ответит на этот вопрос, то испортит все на свете. Не важно, каков будет ответ. Если она скажет неправду, Лина возненавидит ее, а если правду – Лина постарается связаться с отцом. Но он был не из тех людей, которых может обрадовать полночный телефонный звонок и слова: «Привет, я твоя дочь!» Если бы он хотел знать собственного ребенка, то перво-наперво никуда не стал бы удирать.
   Если Лина найдет отца, он вполне может разбить ей сердце. Слово, жест, холодный смешок – мало ли каким образом он даст понять, что дочь совершенно не интересует его. Девочка не выдержит этого.
   – Ну так как же? – требовательно повторила Лина свой вопрос.
   Мадлен поняла, что у нее нет иного выбора. Это следовало бы сделать раньше. Но она не могла так вот запросто сказать дочери его имя. Мадлен должна была сначала переговорить с ним. Но эта мысль – что она поднимет телефонную трубку и после стольких лет наберет его номер, – сама эта мысль казалась ей ужасной. Боже, помоги!
   – Я не могу сейчас сообщить тебе его имя, но…
   – Хватит! – Лина так стремительно поднялась, что стул, на котором она сидела, с грохотом опрокинулся.
   – Позволь, я все-таки закончу. Я имею в виду, что прямо сейчас не могу назвать его имя. Но я непременно… – Мадлен собралась с духом и закончила свою мысль: – Непременно свяжусь с ним и расскажу ему про тебя.
   Глаза Лины расширились от удивления. На губах появилась чуть заметная улыбка.
   – Хочешь сказать, что он даже не знает обо мне?!
   Мадлен уже обдумала всевозможные варианты ответа на этот непростой вопрос: исполненные горечи, раздраженные или грустные. В итоге она остановилась на самом простом и правдивом:
   – Насколько я знаю, он не в курсе, что ты родилась, что у него есть дочь.
   Лина закусила нижнюю губу, чтобы не улыбнуться. Мадлен видела отразившееся на лице дочери волнение, видела, как просияли глаза Лины. Дочь отчаянно хотела верить в то, что ее отец – хороший человек, которому судьба просто не дала возможности проявить свою отцовскую любовь.
   – Так я и знала.
   Мадлен взглянула на дочь с удивлением. Лина, должно быть, не понимала смысла собственных слов, и Мадлен этому тихо радовалась.
   – Но ты обещаешь, что расскажешь ему?
   – Я тебя никогда не обманывала, Лина.
   – Но всегда недоговаривала.
   Мадлен нахмурилась, затем твердо произнесла:
   – Я непременно расскажу ему.
   – Он обязательно захочет увидеться со мной, – убежденно сказала Лина.
   И Мадлен почувствовала в словах дочери страстное желание. Она поднялась и осторожно приблизилась к Лине: ей захотелось еще больше взъерошить волосы своей строптивой дочери. Однако Мадлен не посмела и пальцем шевельнуть.
   – Боюсь только, золотко, что он тебя разочарует.
   – Ничего подобного, – прошептала Лина.
   Мадлен не сдержалась, погладила дочь по голове и сказала:
   – Детка, хочу, чтобы ты поняла…
   – Никакая я тебе не «детка»! Это тебя он не хочет видеть, тебя! А меня он не разочарует, не бойся. Сама потом увидишь!
   Лина повернулась и выскочила из комнаты, изо всех сил хлопнув за собой дверью. Мадлен слышала ее грохочущие шаги вниз по лестнице. Затем громко щелкнул замок на входной двери.
   Она осталась одна в комнате. Сидела и слушала Хелен Редди. «Ты и я против всего мира…»
* * *
   Здание частной лечебницы Хиллхейвен протянулось вдоль значительной части пригородной улочки, напоминая собой небрежно сваленные в кучу детские кубики. На невысоком холме, чуть выше обсаженной деревьями дороги, клиника упиралась в тихий тупичок. Подстриженная трава, побуревшая после ночных заморозков, тянулась вдоль цементной подъездной дорожки. За шестифутовым металлическим забором несколько пожилых мужчин и женщин гуляли по осеннему оголившемуся саду, негромко разговаривая друг с другом.
   Фрэнсис повернул руль, вынудив свой старенький «фольксваген» сделать крутой поворот, затем остановил машину под углом к проезжей части. Потянувшись к соседнему креслу, он взял свою Библию и черную кожаную сумку, затем выбрался из автомобиля. Прохладный, приятно пахнущий дождем ветер взъерошил его волосы. Несколько секунд он стоял, разглядывая сад. До его слуха доносились звуки шуршащей под колесами прогулочных кресел гальки; где-то вдали раздавался легко узнаваемый стрекот кресла, снабженного моторчиком. Служащие лечебницы, облаченные в безукоризненную белую униформу, появлялись то тут, то там среди пациентов, чтобы кому-то помочь.
   Он приблизился к воротам и вошел в сад. Ворота захлопнулись за ним с характерным металлическим лязгом. Разговоры затихли, пациенты разом посмотрели в его сторону. Фрэнсис почувствовал на себе взгляды сразу нескольких пар глаз. В каждом взгляде сквозило затаенное ожидание. Каждый из пациентов надеялся, что приехали к нему, приехали родственники.
   – Отец Фрэнсис! – окликнула его пожилая миссис Бертолуччи, энергично всплеснув искалеченными артритом руками.
   Он улыбнулся в ответ. Она выглядела сейчас такой симпатичной: солнце освещало ее седые волосы, в старческих глазах светилась радость. Левая часть ее лица была парализована, однако это не портило общего впечатления. Он знал ее вот уже почти пятнадцать лет. Она жила и работала неподалеку от того места, где жил Фрэнсис. Он много лет причащал ее. Вот и теперь приехал в лечебницу, чтобы совершить таинство.
   Один за другим старики засеменили в его сторону. Фрэнсис улыбнулся. Именно такие моменты и придавали смысл его жизни.
   Мир вокруг него сразу ожил: он заметил бело-голубую чистоту дождевой лужи на мокром асфальте, дрожащие темно-зеленые лапы ели. В этот момент отец Фрэнсис ощутил умиротворение и тепло, исходившие от покрывала своей веры. Именно здесь, в этом самом месте на земле, и надлежало ему быть, тут надлежало выполнять свой долг священника. Именно в служении Всевышнему Фрэнсис чувствовал свое предназначение, только это самоотверженное служение делало его человеком, живущим полноценной радостной жизнью.
   Он посмотрел на небо как раз в тот момент, когда луч солнца прорвал густые облака и осветил землю. «До чего же прекрасна земля в такие вот мгновения», – подумал он.
   Ему было хорошо известно, что сегодня вечером, улегшись в свою одинокую постель и слушая, как хлопает ставнями ветер, он опять сделается слабым и уязвимым. Сомнения снова начнут терзать его душу, он будет думать и беспокоиться о Мадлен и Лине, будет перебирать все случаи своей жизни, когда ему приходилось стоять перед выбором. Он вспомнит о том, что посоветовал Мадлен не говорить Лине всей правды, – и совесть будет мучить его. Но главное – он вновь будет страдать от жестокого приступа одиночества.
   Однако в эту минуту Фрэнсис чувствовал себя вполне счастливым. Именно за этим он так спешил сюда, поэтому и прибыл на целый час раньше назначенного времени. Теперь, облаченный в черную священническую одежду, в белом воротнике, с Библией в руках, он чувствовал себя спокойным и уверенным.
   Он встал на колени в траву, и все пациенты лечебницы окружили его. Все принялись хором говорить слова молитвы.
   Фред Таббз кашлянул, вытащил из нагрудного кармана старенькую колоду игральных карт, ту самую, которой пользовался вот уже много лет.
   – Ну как, святой отец, может, в картишки перекинемся?
   Фрэнсис улыбнулся:
   – Да ты меня на прошлой неделе под орех разделал, Фредди.
   Старик заговорщицки подмигнул ему:
   – Приятно поиграть с человеком, который дал обет бедности.
   – Ну разве только одну партию… – согласился Фрэнсис, который за эти годы не один десяток часов провел в комнате отдыха лечебницы, играя в карты, рассматривая уже в тысячный раз развешанные по стенам семейные фотографии. Он десятки раз читал и перечитывал старые рождественские открытки и письма от родных и близких, у которых все никак не находилось времени навестить стариков в лечебнице.
   Старики все понимали, и потому Фрэнсис видел, как озаряются радостью их лица при мысли о том, что кто-то помнит о них, приходит к ним в этот осенний солнечный день.
   Он поднялся с колен и взялся за ручки инвалидного кресла, в котором восседала миссис Бертолуччи. Старики по-прежнему говорили все хором, обращаясь к отцу Фрэнсису. Они гомонили, стараясь перекричать друг друга своими тоненькими старческими голосами, и так, все вместе, они двигались к главному входу. Фрэнсис начал подъем по дорожке, но внезапно остановился.
   – А где же Сельма?
   Молчание. Он сразу понял. Привычная тоска стеснила грудь.
   – Вчера, – добавила Салли Макмагон, тряхнув своими крашеными черными волосами. – Дочь была с ней до последней минуты.
   Все снова заговорили одновременно: можно было только разобрать, что здешние обитатели выражали удовлетворение по поводу того, что Сельма умирала не в одиночестве.
   – Мы вот подумали, не смогли бы вы отслужить особую мессу за упокой ее души, а, святой отец? – спросил Фред. – Мисс Брайн сказала, что это было бы очень неплохо. Часа в четыре, в комнате отдыха?
   Фрэнсис протянул руку и сжал худое плечо старика. Все взгляды устремились на него в ожидании. Видя вокруг себя морщинистые, как бы стертые временем лица, обрамленные редкими волосами, видя напряженные взгляды за толстыми стеклами очков, отец Фрэнсис понимал, чего именно все ждут от него.
   Что он даст им веру. Надежду. Силу.
   И он обязан был все это дать. Он медленно обвел всех взглядом, улыбнулся – и эта улыбка была согрета жаром его сердца.
   – Теперь никакая боль ей уже не страшна, – мягким голосом произнес он, искренне веря в свои слова. – Она сейчас рядом с Господом, ангелами Господними, вместе со своим мужем. Это лишь мы все еще страдаем от боли, вызванной ее уходом от нас.
   Миссис Костанза положила свою багровую, с крупными костяшками ладонь на руку Фрэнсиса и сквозь слезы посмотрела на него.
   – Спасибо, святой отец, за то, что вы пришли, – старческим дребезжащим голосом произнесла она. – Мы так нуждаемся в вас.
   Он улыбнулся ей. Ее лицо было морщинистым, но очень милым. Он вдруг вспомнил, что миссис Костанза прежде дарила ему цветы из своего цветочного магазина, расположенного на углу Кливленд-стрит. Нельзя было понять, было это сто лет назад или только вчера?
   – А я в вас, – просто ответил он.
* * *
   Осторожно идя по скользкому линолеуму больничного холла с чашкой утреннего кофе в одной руке, Мадлен на ходу приветственно махнула другой медсестрам. Свернув в сторону своего кабинета, она скрылась за дверью. Кабинет был совсем маленький, отделанный в английском сельском стиле. Шторы с цветочным рисунком были темно-красного цвета с вкраплениями зеленого. Ими было задернуто небольшое окно. Тяжелые книжные шкафы красного дерева были плотно забиты томами специальной литературы и адресами от благодарных пациентов и занимали целую стену. На подоконниках приютились цветы в горшках, а также фотографии Фрэнсиса и Лины. Фотографии висели и на стенах, оклеенных зелеными обоями. Стол, похожий на обеденные столы XIX века, выполнял функцию рабочего стола Мадлен: на его полированной столешнице также красовались фотографии Фрэнсиса и дочери.
   Усевшись за стол, она принялась перебирать лежавшие на нем папки с бумагами. Но прежде чем Мадлен успела просмотреть хотя бы первую из них, раздался стук в дверь.
   Не поднимая головы, она произнесла:
   – Войдите!
   Доктор Алленфорд, главный хирург отделения трансплантации, уверенно вошел в кабинет и подошел к ее столу.
   – Полагаю, вы не откажетесь еще от одной чашечки горячего кофе? – обратился он к Мадлен, усаживаясь на предназначенный для посетителей стул, обитый зеленой материей с цветочным рисунком.
   Мадлен отрицательно покачала головой:
   – Спасибо, но я уже пила сегодня.
   Он энергично взлохматил свою густую седую гриву и вздохнул с притворным огорчением.
   – Ну что ж… Тем более что Рита постоянно пилит меня за то, что я пью слишком много кофе.
   Мадлен усмехнулась, ожидая, когда же Алленфорд наконец перейдет к делу.
   – У нас еще один пациент на трансплантацию сердца.
   Мадлен никогда не надоедало узнавать подобные новости. Всю ее усталость и плохое настроение как рукой сняло, ей хотелось сразу же узнать подробности.
   – Вот как?
   – Не делай такого заинтересованного лица. Положение у него – хуже не придумаешь. Долгое время употреблял наркотики, постоянно пил-курил, бегал за женщинами – если, конечно, верить газетам. Словом, сердце его порядком поизносилось.
   – Вот как? – Мадлен откинулась на спинку стула и внимательно посмотрела на человека, который научил ее почти всему, что она знала о пересадке сердца. Алленфорд был, что называется, хирург от Бога и, как следствие, отличался амбициозностью и уверенностью в себе. И если уж Крис говорил, что дела пациента плохи, значит, так оно и было.
   – Ситуация критическая.
   – Данные анализов?
   – Ему тридцать четыре года, СПИДа и рака нет. Кардиопатия в терминальной стадии. Провели вчера обычную серию анализов крови, там все в порядке. – Крис подался вперед и подвинул малиновую папку поближе к Мадлен. – Но в целом, как я сказал, дела у него неважные. Он один из этих богатых, знаменитых голливудских типов, которые думают, что весь мир у них в кармане.
   Мадлен и раньше уже говорила с Крисом на эту тему. Как обычно, он думал в первую очередь о том, как результаты операции скажутся на репутации клиники и каковы реальные шансы пациента на длительное выживание после пересадки. Только тщательно взвесив все «за» и «против», он решал отдать конкретному больному то или иное сердце, поскольку сердца являлись страшным дефицитом. Мадлен не завидовала Крису. На его плечи ложилась колоссальная ответственность. Всякий раз, когда он принимал решение в пользу одного из пациентов, другие тем самым почти наверняка приговаривались к смерти. И так всегда: кто-то выживал, кто-то умирал. Очень просто. Клиника не могла позволить себе роскошь трансплантировать сердце пациенту, который впоследствии не сможет ухаживать за ним должным образом.
   – Я встречусь с пациентом, поговорю с ним, – сказала она.
   Крис взглянул на Мадлен. Одного взгляда было достаточно, чтобы они поняли друг друга: оба знали, что Мадлен поддержит решение Алленфорда и этим как бы примет на себя часть его ответственности. «Я скажу, следует ли давать ему шанс…»
   Обычному смертному нельзя было иметь такой власти над жизнью другого смертного.
   – Мы должны во что бы то ни стало сохранить его анонимность. По всем документам он будет у нас проходить под чужим именем. Так что предупреди персонал: если его настоящее имя и диагноз станут известны хоть одной живой душе, я уволю их всех до единого.
   – Я поняла.
   – Я сам поговорю с ними, чтобы они делали все как можно быстрее. Хильда проведет все остальные анализы и даст больному необходимые указания. – Он многозначительно посмотрел на Мадлен. – Если в самое короткое время этот пациент не получит новое сердце, не хотел бы я оказаться на его месте.
   Она понимающе кивнула. За годы работы в клинике они научились прислушиваться к своему внутреннему голосу.
   – Хотите встретиться сегодня в обеденный перерыв и поговорить более конкретно?
   – Очень хорошо. Тогда часа в четыре, если ничего к тому времени не произойдет.
   – Отлично. – Улыбнувшись ему, Мадлен раскрыла папку и заглянула в графу «Имя». Анджело Доминик Демарко.
   – Нет, – прошептала она, не в состоянии поверить в это.
   Она резко захлопнула папку, но было уже поздно. Воспоминания нахлынули с такой силой, словно бы Энджел в этот миг оказался в ее кабинете. Она вспомнила громкий, кудахтающий смех Энджела, вспомнила его слегка развинченную походку, его манеру проводить рукой по длинным, темным, почти черным волосам. Но лучше всего она запомнила его зеленые глаза под густыми бровями и хищное, угрожающее выражение лица. До тех пор, пока он не улыбался.
   Прошло шестнадцать лет, но она отлично помнила власть его улыбки. Ее можно было сравнить с солнечным лучом, пробивающимся из-за туч.
   Фрэнсис. Неожиданно она вспомнила о нем и поняла: известие о болезни брата разобьет его сердце. Господи, как же она сможет сказать Фрэнсису, что Энджел со дня на день может умереть?!
   – Мадлен? – Голос Криса вернул ее к действительности.
   Она смотрела на него, силясь сообразить, что она должна сейчас сказать, но образы давно минувших дней вытеснили из ее головы все мысли и чувства, кроме волнения и страха.
   – Крис, я не могу взять этого пациента.
   – Что?
   – Энджел – брат Фрэнсиса.
   – А, этого твоего священника… Ты и Анджело знаешь?
   Мадлен постаралась взять себя в руки.
   – Да. То есть нет… Не особенно хорошо. – Она пожала плечами. – Собственно, мы были знакомы, но это было так давно… Мы еще были детьми.
   Крис прищурился.
   – Детьми, говоришь? И ты с тех пор ни разу с ним не встречалась?
   – Ни разу.
   – Ненавидишь его?
   Мадлен задумалась.
   – Нет, пожалуй, – помолчав, сказала она. – Никакой ненависти.
   Он улыбнулся:
   – Все еще любишь его?
   Этот неожиданный вопрос сбил ее с толку. В мыслях она столько раз представляла себе Энджела смеющимся темноволосым мальчиком с невероятными амбициями и несбыточными мечтами, того самого мальчика, который завладел ее сердцем и которому она подарила первый в своей жизни поцелуй. Но вслед за светлыми нахлынули ужасные воспоминания, от которых больно заныло сердце.
   – Нет, не люблю.
   – Вот и прекрасно. – Поднявшись, он оперся обеими руками о стол и заглянул Мадлен в глаза.
   – Ты нужна ему, Мадлен.
   – Не передавайте его мне, Крис. Отдайте кому-нибудь другому.
   – Ты лучше всех других, черт возьми, и сама отлично это знаешь. А этот человек умирает, Мадлен. И все его надежды – только на тебя. По крайней мере ты должна хоть встретиться с ним.
   Мадлен с отчаянием смотрела на Алленфорда, понимая, что выбора у нее нет. И еще: она не могла позволить Энджелу умереть.
   – Хорошо, Крис.
   Он улыбнулся:
   – Отлично, другого я от тебя и не ждал. – Повернувшись, он направился к дверям. Открыв дверь и уже держась за ручку, Крис обернулся: – Хотел бы уже сегодня ознакомиться с твоим заключением. Потому что, если мы будем доставать для него донорское сердце, он должен быть немедленно включен в список. И запомни, мы должны быть предельно осторожны: знаменитость все-таки… Я не могу позволить, чтобы из-за него был подорван престиж клиники.
   – Понимаю.
   Алленфорд вышел и закрыл за собой дверь.
   Мадлен осталась сидеть неподвижно, глядя в пространство перед собой.
   Энджел Демарко вернулся.

6

   – Все в порядке, доктор?
   Мадлен с усилием оторвала взгляд от написанного на двери имени и обернулась.
   На нее внимательно смотрела Хильда, строгая медсестра невысокого роста, разговаривавшая со всеми, кто работал в отделении трансплантации, как сержант разговаривает со своими солдатами.
   – В абсолютном порядке, Хильда, – ответила Мадлен.
   Медсестра неожиданно склонила свою птичью головку набок.
   – Я как раз собиралась навестить нашего мистера Джонса. Но могу подождать, пока вы осмотрите его.
   – Да, и мне бы хотелось, чтобы во время осмотра мне никто не мешал.
   Хильда подмигнула ей.
   – Если бы персонал знал, кто здесь лежит, вас бы тут просто растоптали. Только Сара, Карен и я заходим к нему в палату. А мы сохраним все в тайне.
   Мадлен изо всех сил постаралась улыбнуться.
   – Отлично.
   – Ох уж эти голливудские звезды, – неодобрительно высказалась Хильда. – Если верить тому, что пишет «Инкуайерер» – а, видит бог, они тщательно проверяют такого рода информацию, – он пьет как сапожник и занимается любовью с любой, кто подвернется. – Хильда еще раз успокаивающе похлопала Мадлен по плечу и заспешила дальше по коридору.
   Мадлен сделала глубокий вдох и решительно шагнула в палату, как будто это была клетка со львом.
   Он спал. Слава богу, он спал.
   Мадлен остановилась в дверях, размышляя, как ей лучше поступить. Можно было повернуться и уйти, можно – разбудить его и побеседовать с ним. А можно было сесть возле его постели и посмотреть на него. Просто посидеть и посмотреть.
   Она тихонько прикрыла за собой дверь. Блеклое осеннее солнце заглядывало в палату через небольшое окошко. Если бы не солнце, в палате было бы совсем неуютно от безжизненного света люминесцентных ламп. Узкая металлическая кровать как бы разделяла комнату на две половины.
   Энджел лежал неподвижно, как мертвый, грудь его прикрывала застиранная больничная простыня. Темные волосы в беспорядке разметались по белой наволочке. Выразительное лицо казалось исхудавшим, губы – слишком бледными. Почти черная, густая щетина скрывала мужественные очертания подбородка и верхнюю губу.
   Но даже небритый он был таким красивым, что у Мадлен захватило дух.
   Она неловко присела на стул возле постели. В эту минуту она была не в состоянии думать о том, почему он оказался в клинике, чем он болен и чего ей будет стоить принять решение, от которого зависела его жизнь. Сейчас все ее мысли были устремлены в прошлое: Мадлен сидела и вспоминала, как сильно она любила этого человека…
   Он с улыбкой втащил Мадлен в совершенно новый, незнакомый ей мир. Это был мир огней, мир неограниченных возможностей и больших надежд. Ни долга, ни ответственности, ни правил – ничего этого не существовало в том мире, в который Мадлен бездумно последовала вслед за Энджелом: куда он, туда и она. Ей постоянно было смешно, ее так и распирало от счастья, от горделивого сознания того, что Энджел хочет держать ее за руку. Она влюбилась в него без оглядки, – только совсем юные умеют так безумно влюбляться. Она придумывала тысячи предлогов, чтобы днем удрать из дома и прибежать на свидание к Энджелу; потом она много раз и ночами покидала отцовский дом, чтобы побыть наедине с любимым. Тогда она впервые в жизни не послушалась отца, и от этого в ее душе родилась какая-то отчаянная уверенность в себе.
   Вспоминая свои чувства через столько лет, она могла сказать, что вовсе не любила Энджела, по крайней мере не любила той любовью, которая может длиться долгие годы. Она подпала под влияние его обжигающей страсти, которая до неузнаваемости изменила все ее существо.
   И была ночь, звездная ночь под дубом в Каррингтон-парке…
   Они лежали в траве, глядя в ночное небо, загадывая желания на упавшие звезды, делились друг с другом своими мечтами, обнимались. Мадлен понимала, что ей давно уже нужно идти домой. Скоро отец должен был вернуться из очередной деловой поездки.
   Мадлен отстранилась от него, глядя на безлюдную ночную улицу. Ею овладевало холодное отчаяние при мысли, что надо оставить Энджела и вернуться в свой большой пустой дом к строгому отцу.
   «Не хочу возвращаться домой…» Прежде чем Мадлен успела договорить, она уже сообразила, что сказала чересчур много. Она затаила дыхание, ожидая, что Энджел сейчас назовет ее глупой, безмозглой девчонкой. Точно так же, как много раз называл ее отец.
   Но Энджел ничего такого не сказал. Он коснулся ее щеки и нежно повернул Мадлен лицом к себе.
   «Тогда не уходи. Оставайся со мной. Мы можем убежать отсюда… У нас будет семья… Понимаешь, семья…»
   До этого мгновения Мадлен никогда не знала, что такое – любить человека. Чувство внезапно охватило все ее существо, обдало душу жаркой волной. Неожиданно Мадлен рассмеялась, потом расплакалась.
   «Я люблю тебя, Энджел».
   Ах… Было одновременно и сладостно, и больно произносить эти слова. Он схватил Мадлен в свои объятия, сжал так сильно, что ей сделалось трудно дышать. Они вместе опустились на колени в мокрую траву. Она чувствовала его руки на своем теле. Он ласкал ее волосы, гладил спину, бедра. Затем принялся целовать ее, стирая губами слезы у нее на щеках. Это продолжалось так долго, что у нее голова пошла кругом.
   Наконец Энджел слегка отстранил Мадлен от себя и заглянул ей в глаза. Его взгляд был таким властным, что у Мадлен сердце сначала замерло, а потом бешено заколотилось в груди.
   «Я люблю тебя, Мадлен, я… То есть я никогда раньше…» Слезы неожиданно брызнули у него из глаз, и Энджел поспешно вытер их ладонью.
   Она взяла его руки в свои.
   «Ты только не бойся», – прошептала она, глядя на него.
   Он улыбнулся, хотя губы его при этом дрожали. В это мгновение Мадлен так много узнала о нем, о том, какой он на самом деле. Хотя Энджел старался казаться непокорным и строптивым, в глубине души он был так похож на нее. Так же, как и Мадлен, он был напуган, смущен и очень одинок. Он не верил в себя, в собственные силы, он вовсе не считал себя хорошим. Однако именно таким он и был – Мадлен верила в это. Энджел был самым лучшим на свете и любил ее, как никто другой.
   Какая же сила заключается в словах: «Я люблю тебя…»
   После этого она рассказала ему все, что было на сердце, раскрыла ему душу, позволила сделаться частью самой себя. Без Энджела она уже не мыслила себе жизни… А что, если он сделает ей больно еще раз?..
   Она вызвала в памяти другие вещи, другие моменты – и причиненная Энджелом боль ушла, как будто ее смыло прохладной волной.
   Она была уверена, что простила ему все страдания, которые он причинил ей, простила, что он бросил ее, даже не попрощавшись. Она действительно не сомневалась в этом. Она повторяла себе, что семнадцать лет – это слишком юный возраст, однако время шло, а она с каждым годом чувствовала себя все более молодой. Она повторяла себе много раз, что все только к лучшему. Если бы они тогда поженились, то неизбежно испортили бы себе жизнь.
   Она многое говорила себе в ту минуту, когда смотрела на спящего Энджела. Говорила – и понимала, что все эти слова – ложь. Ложь, и больше ничего. Как жалкий дешевый подарок, обернутый во много слоев красивой оберточной бумаги. Она все простила ему. Но как это было возможно?! Ведь в то лето он убил часть ее души. Ту самую часть, где рождалась и росла ее любовь к нему. И Мадлен уже никогда не стать прежней.
   Энджел медленно просыпался. Сначала, проснувшись, он не сразу понял, где именно находится, что с ним происходит. Затем он услышал пиканье монитора – и сразу все вспомнил.
   После предпринятой Энджелом неудачной попытки покинуть клинику Хильда, маленькая медсестра с птичьим лицом, привела все в порядок в палате: монитор вновь принялся контролировать работу его сердечной мышцы, из него вновь поползла бесконечная лента кардиограммы.
   Чувствовал он себя чудовищно. Грудь ломило, в висках стучало. Иглы, введенные в вены, жгли огнем. Любое пустяковое движение вызывало резкую боль.
   Постепенно Энджел почувствовал, как солнечные лучи буквально пронизывают ему голову. Моргнув, он облизал сухие губы и, протянув руку, попытался взять пластиковый стаканчик, на котором было написано: «264-В».
   – Я помогу, – произнес чей-то голос рядом с ним.
   При звуках его он вздрогнул. Сначала ему показалось только, что этот голос очень похож на голос Деборы Уингер [1]. Он вспомнил одну ночь, много лет назад, когда он «снял» официантку в Тилсе, привез ее к себе домой и…
   Какая же чепуха лезет ему в голову!
   Сердце замерло, затем ударилось о ребра и неровно застучало, напоминая изношенный двигатель, работающий на отвратительном бензине. Монитор тревожно запищал. Энджел почувствовал, что ему становится трудно дышать.
   «Дыши глубже, ты, идиот. Успокойся». Он повернул голову и увидел возле постели ее.
   Боже, после стольких лет…
   Она сидела, выпрямив спину. На ней была безупречная медицинская униформа, из-под которой виднелся только ворот зеленого свитера. Лицо Мадлен было совершенно бесстрастным, широко расставленные серебристо-зеленые глаза смотрели спокойно и внимательно. На полных, ненакрашенных губах не было и тени улыбки.
   В его памяти на миг всплыл образ шестнадцатилетней девушки, стоявшей у заделанного решеткой окна: ладони прижаты к стеклу, щеки мокры от слез, на губах его имя.
   Он влюбился тогда в очаровательную зеленоглазую, вечно смеющуюся девушку с длинными каштановыми волосами и точеной фигуркой. Женщина, что сидела сейчас возле него, ничем ее не напоминала. У этой женщины была величественная осанка, голова с коротко остриженными волосами красиво и гордо держалась на стройной шее. Лицо отличалось классической красотой. Перед ним сидел идеальный врач, в совершенстве владеющий своими эмоциями.
   Она так великолепно выглядела, что Энджел был даже немного смущен. Он мог бы быть счастливым, мог гордиться ею, однако Энджел испытывал сейчас только злость, его как будто обманули. Получалось так, что все его воспоминания о Мадлен – сплошная выдумка. Нет, такую женщину нельзя было сломить каким-то предательством. Она наверняка сразу его забыла, как только он исчез с горизонта. И уж точно отец Мадлен помог ей получить блестящее образование.
   – Энджел, – произнесла она голосом, который он так и не смог забыть за долгие годы. – Как… странно снова встретиться с тобой.
   – Ты отлично сохранилась, Мэд, – с печалью в голосе сказал он. Печаль появилась как бы сама по себе.
   – Не нужно называть меня Мэд. – Она спокойно улыбнулась ему профессиональной улыбкой и раскрыла его историю болезни. – Мне сказали, что тебе требуется новое сердце.
   – Тебя это не должно бы удивлять.
   – Ничуть не удивлена.
   Он чувствовал, как она изучает его взглядом. Только этого ему и не хватало: опять кто-то оценивает его, опять кто-то выносит ему приговор, руководствуясь какими-то своими личными соображениями.
   – Послушай, Мэд, полагаю, ты тоже согласишься, что мной должен заниматься другой доктор.
   – Согласна. Но, к сожалению, Алленфорд хочет, чтобы у тебя были самые лучшие врачи.
   – Я тоже этого хочу, но…
   – Тогда считай, тебе повезло, что тобой занимаюсь именно я. Ведь я как раз из числа лучших. – Лицо ее засветилось. – Но, если ты не хочешь, чтобы тебя лечила именно я, думаю, мне удастся устроить так, чтобы тебя передали кому-нибудь другому.
   Он сразу впал в раздражительность.
   – Хочешь избавиться от такого пациента, как я?
   – Слишком сильно сказано, но недалеко от истины.
   – Ну а я вот хочу именно такого врача, как ты, – резко сказал он, в ту же секунду пожалев о тоне, каким произнес эту фразу. Но ему хотелось как-нибудь встряхнуть эту женщину, ту самую, которую он, казалось бы, так хорошо знал, но узнать сейчас был не в состоянии.
   Она изучала записи в его истории болезни.
   – Повезло мне.
   Резкий тон ее слов как-то не вязался с внешностью безупречно красивой женщины. Он не смог удержаться и хохотнул:
   – Насколько могу судить, маленькая Мэд подросла.
   Она посмотрела на него взглядом, не сулившим ничего хорошего.
   – Это происходит со всеми девушками, окончившими медицинский колледж. – Она перевела взгляд с Энджела на листки, лежавшие у нее на коленях. – А ты, судя по всему, совсем не переменился, Энджел.
   – Ну не совсем так. Теперь мне приходится бриться каждый день.
   На ее лице не промелькнуло и тени улыбки.
   – Анализы крови вполне хорошие. Несмотря на то, что ты явно злоупотреблял алкоголем, все жизненно важные органы функционируют совсем неплохо. Что ж, теперь придется ждать. Будем надеяться, что мы сумеем найти для тебя подходящего донора. Как тебе уже, наверное, сказали, менее чем в одном проценте всех случаев насильственной смерти мы имеем подходящих доноров. Особенно редки случаи смерти от дисфункции мозга.
   – Ждать, говоришь… – повторил он, чувствуя нарастающий гнев. Он мысленно повторял себе, что она кардиолог и его жизнь в ее руках. Однако с раздражением своим ничего не мог поделать. Она была последним на земле человеком, заинтересованным в том, чтобы все у него было хорошо. А заискивать сейчас перед ней казалось Энджелу унизительным. Все казалось ему таким бессмысленным…
   – Если твое здоровье значительно улучшится, то ты сможешь жить и за пределами больницы. Сейчас же твое состояние слишком серьезно.
   Он не мог поверить своим ушам. Сидя возле постели, она разговаривала с ним таким тоном, словно он был мальчиком, а когда смотрела на него, во взгляде появлялось такое выражение, словно перед ней было какое-то насекомое. Она казалась врачом с головы до ног: строгая, деловая, собранная. Она вела себя так, словно они никогда не были знакомы, словно она никогда не любила его. Он понимал, что глупо на нее за это сердиться, однако Энджел и прежде не отличался особой рассудительностью. Уж какой есть…
   – Нет.
   Ответ удивил ее. Она подняла голову, внимательно посмотрела на него.
   – Нет? В каком смысле – нет?
   – В том смысле, доктор Хиллиард, что я вовсе не намерен тут лежать как бревно и покорно дожидаться, как вы сказали, появления подходящего донора.
   Она медленно отложила бумаги.
   – Энджел…
   – Пожалуйста, обращайся ко мне «мистер Демарко». Ты понятия не имеешь о том, какой я. А я не намерен лежать здесь и ждать, когда наконец какого-нибудь бедолагу переедет машина. Ведь именно об этом идет речь: нужно подождать, когда кто-то умрет, и таким образом у меня появится шанс выжить.
   Она ответила не сразу.
   – В общем, да. Именно об этом идет речь, Энджел. Донорские органы мы можем взять только у покойника, который будет признан таковым в результате медицинского освидетельствования.
   При этих словах его передернуло. Какой-то бедняга лежит на столе в морге, а патологоанатомы сгрудились над ним и жадно выковыривают из него внутренние органы. Наконец Мадлен пожала плечами и произнесла:
   – Не хочешь подвергаться трансплантации – умирай.
   Ее слова шокировали Энджела. Сначала он рассердился, а затем его охватил такой страх, что даже во рту появился отвратительный привкус.
   – Благодарю за сочувствие, доктор Хиллиард.
   – Слушай, Энджел, я не могу тратить сочувствие на человека, который хочет умереть. Ты куришь, пьешь, в твоей моче обнаружены следы марихуаны. И все это – несмотря на то что у тебя было два сердечных приступа. – Она подалась чуть вперед и посмотрела на него холодным немигающим взглядом. – Если ты не определишься в самом ближайшем будущем, то непременно умрешь.
   – И ты, конечно, уверена, что я заслужил это.
   Она отшатнулась. На мгновение в ее глазах появилось то самое выражение, которое Энджел так хорошо помнил.
   – Я имею в виду, что это ты полагаешь, будто заслужил. Тогда как я думаю…
   – Думаешь – что?
   – Я не вправе судить об этом. Я ведь совершенно не знаю тебя, не так ли?
   – Ну, когда-то ты меня знала.
   – Нет. – Она постаралась как можно мягче произнести это слово, но – произнесенное – оно эхом отозвалось в тишине больничной палаты. – Мне лишь казалось прежде, что я тебя знаю. Тот парень, в которого я была влюблена, обещал, что всегда будет со мной рядом. – Она усмехнулась, однако совсем не так, как когда-то смеялась прежняя Мадлен. – Но его «всегда» длилось лишь несколько секунд, не больше.
   – Полагаю, мне сейчас надо извиняться?
   Она нахмурилась:
   – Мне совершенно не нужны твои извинения, Энджел. Много лет назад я поняла, что ничего больше не хочу от тебя. Сейчас же я только твой врач, и как врач хочу, чтобы ты жил. Однако тебе не стоит заблуждаться: такую драгоценность, как донорское сердце, я не намерена отдавать человеку, который и не думает отказываться от своего порочного образа жизни.
   – Да, Мадлен, ты научилась быть жестокой.
   – Что ж, мы живем в жестоком мире, Энджел. Хорошо, когда можно избежать боли и страданий, но большинству это не удается. Ты должен окончательно понять, насколько тебе хочется жить. На этот вопрос никто, кроме тебя, не в состоянии ответить.
   Его злило, что Мадлен говорит обо всем этом таким спокойным деловым тоном. Ее, судя по всему, совершенно не интересовало, чем он занимался в прошедшие годы. Но больше всего Энджел переживал сейчас свое острейшее чувство одиночества. Была такая минута, когда он горько пожалел, что много лет тому назад бросил Мадлен, предал ее. Она была единственным человеком, с которым он мог откровенно обо всем говорить, в присутствии которого мог даже расплакаться. Сейчас ему это было так нужно! Ему был нужен настоящий друг.
   Энджел сглотнул, прокашлялся. Сейчас, конечно, поздно говорить с Мадлен о дружбе, слишком поздно – и причин тому много.
   Энджелу нужны были душевные силы, вера и надежда. Ни того, ни другого, ни третьего у него никогда не было достаточно. Взглянув в лицо Мадлен, он увидел, как в ее глазах мелькнула жалость. Внезапно он почувствовал, что с него довольно. И страх, и боль – все это обрушилось сейчас на его бедную голову.
   – Собираешься сделать меня развалиной, уродом!
   – Ты можешь говорить все, что угодно, но это не будет правдой, Энджел. Если ты откажешься от своих вредных привычек, то сможешь долго и полноценно жить. Тут, в этом же коридоре, у меня лежит один пациент, у которого после пересадки сердца родилось двое детей, а сам он бегал в Сиэтле марафонскую дистанцию.
   – Не намерен я участвовать ни в каком чертовом марафоне! – Голос его сорвался. – Я хочу вернуть свою прежнюю жизнь.
   – Не знаю, что и сказать тебе на это. Жить с пересаженным сердцем – не самое простое дело на свете. После операции придется кое-чем поступиться.
   Она пристально посмотрела на него, и внезапно Энджел понял, о чем Мадлен сейчас думает. О том, до чего же он дошел: за столько лет не нажил себе даже одного друга.
   – Ты не вправе судить меня.
   – Да, не вправе. Но, к сожалению, мне приходится решать, давать или не давать тебе шанс на операцию. – Она придвинулась поближе, и на мгновение – буквально на мгновение, не больше – ему почудилось, будто Мадлен хочет прикоснуться к нему. – Новое сердце – это огромный дар, Энджел. И если ты не хочешь, не намерен менять свой образ жизни, прошу, умоляю тебя, не говори, что ты готов к операции. Ведь где-то сейчас умирает отец нескольких детей, умирает от сердечного приступа; и для такого человека новое сердце – это возможность вновь обнять сына или дочь или вновь побыть с женой, которую он очень любит.
   От этих ее слов Энджелу даже нехорошо сделалось. Да, он был именно таким, отъявленным эгоистом, который по совести не заслуживал того, чтобы жизнь предоставила ему второй шанс.
   – Думаешь, если я проведу вечерок в «Гнезде гадюки», то сильно надорву свое несчастное сердечко?
   – В случае пари я бы на тебя не поставила.
   Он слабо улыбнулся ей:
   – Так и раньше было: я ставил на одно, ты – на другое.
   – Пожалуй.
   Несколько секунд он обдумывал, до чего же разная жизнь у каждого из них за плечами. Она росла в особняке за высоким непроницаемым забором, тогда как он жил в паршивом тесном трейлере, припаркованном среди таких же паршивых тесных трейлеров. Да, наверно, поэтому они выросли такими непохожими людьми.
   – Кстати, а как сейчас поживает великий Александр Хиллиард?
   Лицо ее напряглось, и она ответила:
   – Он умер.
   Энджел почувствовал, что опять выставил себя полным идиотом.
   – Прости…
   – Я должна хорошенько изучить твою историю болезни, после чего тебе назначат дополнительные анализы. – Она резко поднялась со стула. – И пожалуйста, не унижай меня, убивая себя, поскольку у нас пока что есть шанс спасти тебя.
   С этими словами она вышла.

7

   Энджел закрыл глаза, стараясь отогнать от себя воспоминания о давно прошедшем. Он прикладывал к этому все свои душевные силы, но вот беда: их у Энджела было совсем мало. То, что поэты, метафизики и священники называют «внутренним миром», душой человека, у Энджела просто отсутствовало. Внутри у него было пусто. Еще ребенком он чувствовал, что ему не хватает чего-то жизненно важного, чего-то совершенно необходимого: чувства чести, умения отличать истину от лжи, доброты, душевной теплоты. Он был абсолютно, безнадежно эгоистичен. Многие годы он убеждал себя в том, что все, что в нем есть плохого, – это лишь результат тяжелого детства, жестоких родителей, недоедания и отвратительных условий, в которых пришлось жить.
   Но ведь Фрэнсис вырос в том же самом трейлере, разве нет? Он ходил в ту же самую школу, так же, как и Энджел, выслушивал нотации от вечно пьяных родителей, которым в действительности было совершенно безразлично будущее их сыновей. Но всем было известно, что у Фрэнсиса безупречная душа святого. Душа как у Франциска Ассизского.
   Был лишь один случай в жизни Энджела, когда он подумал, что, может быть, ошибается в отношении себя, что, возможно, и он небезнадежен.
   Это произошло тем летом. Воспоминания о том времени стояли особняком в его памяти. Воспоминания о том лете были как великолепный, немыслимо красивый мираж посреди выжженной солнцем пустыни. И подобно миражу, эти воспоминания казались Энджелу скорее плодом его воображения, нежели правдой.
   Тем летом он узнал, что значит чувствовать в сердце надежду, пусть даже самую слабую. Всякий раз, когда он заглядывал в глаза Мадлен, когда он чувствовал успокоительное прикосновение ее руки, всякий раз, когда он прижимал к себе ее влажное, с налипшими песчинками тело (во время свиданий на пляже или под причалом), – в эти мгновения он говорил себе, что для него еще не все потеряно и что есть еще в мире то, ради чего стоит бороться, ради чего стоит жить.
   Но однажды Энджел пришел в тот сверкающий тихий особняк на горе, пришел и заглянул внутрь себя, где не было ничего, только тьма кромешная. Он заглянул в бездонные глаза Александра Хиллиарда, и ему открылась вся правда. Они были очень похожи друг на друга, он и Алекс. Оба были безжалостными, эгоистичными, испорченными до мозга костей.
   Фрэнсис конечно же все это отлично понимал. «Не делай этого, Энджел. Не уезжай… Что бы ни случилось, мы постараемся с этим справиться…»
   «О боже, – устало подумал Энджел. – Фрэнсис был прав. Фрэнсис всегда прав. Отчасти поэтому Энджел и уехал, убежал, скрылся. Он не мог выносить правоты доброго старины Фрэнсиса.
   Энджелу казалось, что, если к нему придет удача, мысли о Фрэнсисе перестанут преследовать его. Казалось, он говорил себе: я должен добиться успеха – и мы станем равны. Но увы. Даже это Энджелу не удалось – он не сумел освободиться от этих унизительных мыслей. Даже обретя славу и немыслимое богатство, он не сумел прогнать от себя мысли о брате. Он страшно пил, принимал в огромных количествах наркотики, он лгал всем подряд, даже когда этого не надо было делать. И ему нравилось быть именно таким. Нравилось быть порочным, никогда не испытывающим раскаяния и сожаления, нравилось быть прожигателем собственной жизни. Он точно знал: если судьбой будет позволено начать все сначала, он вновь пойдет проторенной дорожкой.
   А Фрэнсис любил его. Всегда любил, пока они жили вместе. Может, сейчас уже не любит – ведь столько воды утекло. Но любил, несмотря на то что Энджел часто вдрызг напивался и тогда весьма зло подшучивал над братом. Фрэнсис всегда знал, что он – любимый ребенок в семье, главная надежда матери, оправдание ее жизни. Фрэнсису всегда было неловко за эту чрезмерную любовь. Он не раз пытался что-то объяснить, как-то извиниться, однако Энджел не желал слушать, не хотел осознавать, что он – неудачник, мерзавец, забулдыга, которого нередко доставляют домой полицейские. Внешне он казался отчаянным и своенравным. Под этой личиной Энджел прятал свою истинную сущность, прятал свою боль, мучительное чувство ненужности. И Фрэнсис все это видел и понимал, всякий раз прощая брату его нелепые выходки, Энджел в свою очередь видел, что Фрэнсис прощает ему, и испытывал при этом странное чувство удовлетворения. Но перейти мост в обратном направлении, возобновить братскую дружбу – это каждый раз было ему не по силам. Он хотел, но уже не мог протянуть Фрэнсису руку, улыбнуться ему, сказать: «Брат мой». Больше того, Энджел переставал контролировать себя, доводя ситуацию до такого предела, за которым извинения с его стороны были уже практически невозможны.
   И он добился своего – лежал сейчас на больничной койке в полном одиночестве.
   В палату постучали, и, прежде чем он успел ответить, дверь распахнулась.
   Мадлен вошла стремительной походкой, с напряженной улыбкой на лице. Еще во время ее первого визита Энджел заметил, что у нее вокруг глаз и губ нет морщин, какие обычно бывают у людей, часто смеющихся. Он тогда еще подумал, почему это так.
   Подойдя, Мадлен посмотрела на него сверху вниз.
   – Мне пришлось пойти на обман: я сообщила, что ты находишься в отличной психологической форме и тебе можно делать операцию прямо сейчас.
   – Прекрасно. Буду лежать тут и ждать, что рано или поздно кто-нибудь угодит под автобус. Хорошо, если бы ты сумела добыть для меня сердце какого-нибудь атлета: люблю, занимаясь сексом, выкладываться на полную катушку.
   Он сказал это намеренно. Хотелось увидеть, удастся ли ему хоть на секунду пробудить в ней эмоции. Ведь было время, когда Мадлен смотрела на него совершенно другими глазами.
   Она посмотрела на него с таким явным разочарованием на лице, что Энджел даже испугался. Он ожидал совсем другой реакции.
   – Не надо смотреть на меня так.
   – Какое-то время тебе придется побыть в клинике, Энджел. Наверное, Фрэнсис захочет навестить тебя. – Она протянула ему листок бумаги: – Вот номер телефона.
   – Ну уж нет! – Слова вырвались сами собой, и резкость, с которой они были произнесены, удивила самого Энджела. Он сразу понял, что допустил ошибку, обнаружив свое слабое место. – То есть… в общем, я хотел только сказать, что не хочу здесь никого видеть, никаких посетителей…
   – Но ведь он твой брат, Энджел.
   – Я известный человек, – выкрикнул он, поздно сообразив, что его могут услышать в коридоре. – И я не желаю, чтобы хоть одна живая душа узнала о том, что я здесь!
   – Ты говоришь так, как будто речь идет о каком-то назойливом репортере. – Она подошла к кровати. – Не надо так с ним поступать, Энджел. Он совершенно не такой, как ты. Его ранить очень даже легко.
   «Не такой, как ты, Энджел…» Дьявол, она совершенно не представляет, каким он стал за эти годы. Иначе понимала бы, что Энджела Демарко ранить так легко, как, пожалуй, никого другого.
   – Ты-то почему о нем так беспокоишься?! Ты что, жена ему?!
   Она вздохнула:
   – Тебе надо поспать, Энджел, ты устал.
   Ему не понравилось то, что она ушла от ответа. Последовавшее затем молчание заставило его сомневаться еще больше. Вдруг она и вправду вышла за Фрэнсиса? Или они живут вместе? Может быть, любят друг друга?
   Подобное предположение раньше как-то не приходило Энджелу в голову. Все эти годы он был уверен, что Фрэнсис – примерный священник и что Мадлен все так же без ума от своего первого возлюбленного. Что, если это все – только плод его воображения? Может, брат давно бросил семинарию, занялся бизнесом: торгует «кадиллаками» или еще чем-нибудь…
   Ни разу за все эти годы Энджел не задумывался о том, что, уходя, оставил дверь распахнутой, и Фрэнсис – непогрешимый Фрэнсис – может пойти его дорожкой.
   Впрочем, какое ему до всего этого дело?
   Но ему было дело. Он внезапно понял, что судьба Фрэнсиса ему небезразлична. Он вовсе не хотел, чтобы Мадлен была женой брата, чтобы они спали вместе. Он хотел, чтобы Мадлен оставалась такой, как раньше. Вроде яркой цветной фотографии, отретушированной и вставленной в рамку его памяти. Хотел, чтобы она принадлежала лишь ему одному.
   Мадлен посмотрела на него долгим грустным взглядом. Затем спокойно произнесла:
   – Ты можешь быть сколько угодно знаменитым, но все это ничего не меняет. – Она так низко склонилась к нему, что Энджел почувствовал запах ее духов. – Ты навсегда останешься братом Фрэнсиса Демарко.
   У Энджела даже дыхание перехватило.
   – Я запрещаю тебе говорить ему, что я здесь.
   – Ох, Энджел…
   Она так сумела произнести его имя, что оно прозвучало как проклятие.
   Мадлен, с трудом передвигая словно одеревеневшие ноги, подошла к своему столу. Села за него, оперлась локтями о стол и закрыла глаза. Ей потребовалась вся сила воли, чтобы выглядеть спокойной и невозмутимой. Самоконтролю она научилась, еще когда была девочкой с косичками, еще тогда она закаляла силу воли, училась сдерживать свои эмоции и контролировать поступки. В большом доме, где она провела свое детство, сдержанность и послушание считались едва ли не самыми важными качествами.
   «Да, папа… Разумеется, папа… Конечно, я смогу…»
   Ей хорошо удавалось разыгрывать такие спектакли. Другое дело, что ей приходилось скрывать: мучительная сухость во рту, жуткое биение сердца, сжатые в кулаки вспотевшие руки. После каждого такого напряжения воли Мадлен чувствовала себя совершенно разбитой.
   Она почему-то ждала, что за эти годы Энджел больше изменится. Сделавшись известным всему миру, богатым, преуспевающим актером, он, по логике вещей, должен бы иметь кучу друзей и подруг. Но никто не присылал ему цветов, не оставлял визитных карточек, никто не звонил ему. Ни одна женщина не сидела у его постели, ни один друг не ждал у его двери возможности войти. Теперь, когда его жизнь внезапно пошла под откос, он оказался в одиночестве.
   Она спрашивала себя: что же сейчас у него осталось? От чего он раньше получал удовольствие? От наркотиков, секса, от случайной стычки в каком-нибудь кабаке, от мысли, что его выдвинули на «Оскар»? Она подумала, что, может быть, все те фотографии Энджела, которые ей доводилось видеть, лгали: что его улыбки были предназначены лишь фотокамерам?
   Тогда, давно, ей казалось, что она понимает Энджела, может, она и вправду когда-то понимала его. Внешне он казался заносчивым и темпераментным, однако в душе он был таким же, как и она сама, – застенчивым и ранимым. Она всегда знала, что там, глубоко внутри, у него кровоточила незаживающая рана. Кому, как не ей, знать об этом: Мадлен сама носила в себе такую же. Эта рана появилась из-за одиночества, из-за того, что родной отец презирал ее.
   Долгие годы Мадлен училась скрывать от посторонних свою боль, хотя у нее всегда было чувство, будто она прячет эту боль за стеклом: от этого Мадлен казалась сама себе очень хрупким созданием. Но, на худой конец, стекло – тоже защита.
   Как знать, что приходилось выносить Энджелу?
   Стоявший на столе телефон резко затрещал, нарушив ход ее мыслей.
   Подняв трубку, она услышала голос Хильды:
   – Это Том, Мадлен! Он умирает!
   – О нет! – Мадлен вскочила из-за стола и бросилась к двери. В коридоре раздавались громкие сигналы тревоги, передаваемые по пейджинговой связи.
   Она вбежала в палату. Медсестры и врачи – в белой и в голубой униформе – суетились возле постели больного, кричали друг на друга. Хильда склонилась над Томом, делая массаж сердца. При появлении Мадлен она быстро взглянула на нее. В глазах был испуг.
   – Сердце остановилось.
   – Каталку сюда, быстро! – приказала Мадлен, проталкиваясь к кровати Тома. Тотчас появилась больничная каталка. – Интубацию! – раздался следующий приказ.
   – Лидокаин ввели, – сообщила медсестра.
   Мадлен бросила взгляд на монитор.
   – Черт… – прошептала она сквозь стиснутые зубы.
   Монитор молчал.
   – Дефибриллятор!
   Кто-то протянул ей пластины и встал рядом, готовясь помочь. Хильда рывком распахнула ворот пижамы Тома, Мадлен приложила дефибриллятор к отчетливому красному шраму на груди пациента.
   – Разряд!
   Электричество прошло через тело Тома, его спина выгнулась дугой, затем вновь опала. Все взгляды устремились на монитор. По экрану шла прямая линия.
   – Еще разряд! – скомандовала Мадлен.
   Тело Тома опять дернулось, выгнутое сильнейшей судорогой. Мадлен затаила дыхание, глядя на черный экран прибора. «Блип… блип… блип…» – откликнулся монитор. Розовый зигзаг тотчас же возник на экране.
   – Есть пульс! Кровяное давление восемьдесят на пятьдесят и продолжает расти…
   

notes

Примечания

1

комментариев нет  

Отпишись
Ваш лимит — 2000 букв

Включите отображение картинок в браузере  →