Интеллектуальные развлечения. Интересные иллюзии, логические игры и загадки.

Добро пожаловать В МИР ЗАГАДОК, ОПТИЧЕСКИХ
ИЛЛЮЗИЙ И ИНТЕЛЛЕКТУАЛЬНЫХ РАЗВЛЕЧЕНИЙ
Стоит ли доверять всему, что вы видите? Можно ли увидеть то, что никто не видел? Правда ли, что неподвижные предметы могут двигаться? Почему взрослые и дети видят один и тот же предмет по разному? На этом сайте вы найдете ответы на эти и многие другие вопросы.

Log-in.ru© - мир необычных и интеллектуальных развлечений. Интересные оптические иллюзии, обманы зрения, логические флеш-игры.

Привет! Хочешь стать одним из нас? Определись…    
Если ты уже один из нас, то вход тут.

 

 

Амнезия?   Я новичок 
Это факт...

Интересно

Китай – крупнейший мировой поставщик Библий: одна лишь типография в Наньдзине производит миллион экземпляров в месяц.

Еще   [X]

 0 

Всё ради любви (Ханна Кристин)

Многие годы бесплодных попыток завести ребенка разрушили отношения между любящими супругами. Потеряв всякую надежду обрести полноценную семью, Энджи Малоун решает вернуться в родной город и заняться семейным ресторанным бизнесом. Новые заботы помогли ей воспрянуть духом, а случайная встреча на парковке с девушкой-подростком Лорен дала шанс реализовать давнюю мечту – подарить кому-то материнскую любовь. Родную мать девушки совершенно не волнуют проблемы дочери, и когда той понадобилась помощь, Энджи Малоун оказалась единственным человеком, способным прийти ей на выручку…

Год издания: 2013

Цена: 99.9 руб.



С книгой «Всё ради любви» также читают:

Предпросмотр книги «Всё ради любви»

Всё ради любви

   Многие годы бесплодных попыток завести ребенка разрушили отношения между любящими супругами. Потеряв всякую надежду обрести полноценную семью, Энджи Малоун решает вернуться в родной город и заняться семейным ресторанным бизнесом. Новые заботы помогли ей воспрянуть духом, а случайная встреча на парковке с девушкой-подростком Лорен дала шанс реализовать давнюю мечту – подарить кому-то материнскую любовь. Родную мать девушки совершенно не волнуют проблемы дочери, и когда той понадобилась помощь, Энджи Малоун оказалась единственным человеком, способным прийти ей на выручку…


Кристин Ханна Всё ради любви

   Ничто не меняется, меняемся только мы сами.
Генри Торо

1

   Здесь, в северо-западной части Тихоокеанского побережья, в мае месяце дождь был таким же неизбежным событием, как появление призраков на улицах в Хеллоуин – тридцать первого октября и лосося на столе.
   – Как же жарко, – сказал Конлан, сидевший за рулем сияющего «БМВ» с откидным верхом. Это были первые слова, которые он произнес за целый час.
   «Он просто пытается завести разговор, вот и все», – подумала Энджи. Ей нужно как-то на это отреагировать, возможно, сказать что-нибудь вроде: «Как красиво цветет боярышник!» Однако она тут же отказалась от этой идеи. Какой смысл обращать внимание на скоротечные явления? Ведь через несколько коротких месяцев эти крохотные зеленые листочки высохнут и почернеют; холодные ночи вытянут из них все соки, и они упадут на землю.
   Энджи повернулась к окну, и ее взгляд заскользил по улицам родного города, где она оказалась впервые после долгого перерыва. Хотя Вест-Энд находился всего в ста милях от Сиэтла, в ее сознании это расстояние почему-то увеличилось до непреодолимого. Она, конечно, любила своих близких, однако, как выяснилось, ей было трудно покинуть собственный дом и войти в мир, населенный детьми.
   Они въехали в старую часть города, где на крохотных, похожих на заплатки лужайках стояли викторианские дома под сенью огромных кленов. Солнечный свет, пробиваясь сквозь их плотную листву, падал на асфальт изящным кружевным узором. В семидесятых этот район был сердцем города. Тогда здесь было много детей, они неутомимо гоняли по тротуарам на велосипедах. Здесь по воскресеньям после церковной службы люди собирались в своих квартирах, чтобы пообщаться по-соседски.
   За прошедшие с тех пор годы в этой части штата произошли большие перемены: количество лосося, приходящего на нерест, уменьшилось, лесная промышленность зачахла. В конечном итоге старый район погрузился в тишину и обветшал. Те, кто жил на то, что получал от земли и от моря, оказались отодвинутыми в сторону, забыты. Начали строиться новые районы с кварталами под названиями растущих там деревьев, которые потом безжалостно вырубались.
   Но здесь, на крохотном клочке Мейпл-драйв, время будто застыло. Крайний в квартале дом выглядел точно так же, как сорок лет назад. Белые стены оставались такими же чистыми и гладкими, изумрудно-зеленая лужайка поражала своим ухоженным видом: на ней не было заметно ни одного сорняка. Отец Энджи сорок лет обихаживал дом. Каждый понедельник, не давая себе отдыха после работы в уик-энд в семейном ресторане, он трудился внутри и снаружи – в саду, – стараясь содержать все в идеальном порядке. После его смерти мать Энджи взяла на себя все заботы по дому и продолжила его дело. Это стало для нее утешением, своеобразной возможностью сохранить связь с человеком, которого она любила и с которым прожила почти пятьдесят лет. И когда она уставала от тяжелой работы, на помощь обязательно приходил кто-нибудь из родственников. Вот почему, часто повторяла мама, хорошо иметь трех дочерей. Это ее награда, утверждала она, за то, что она пережила в те годы, когда они были подростками.
   Конлан съехал к обочине и остановился. Пока крыша машины с шорохом поднималась, он спросил у Энджи:
   – Ты уверена, что выдержишь?
   – Я же уже здесь, верно? – Она наконец-то повернулась к нему. Он выглядел утомленным, она видела проблеск усталости в его голубых глазах, но знала, что он больше ничего не скажет, не заговорит ни о чем, что могло бы напомнить ей о ребенке, которого они потеряли несколько месяцев назад.
   Так они и сидели рядом в полном молчании, только едва слышно работал кондиционер.
   Прежний Конлан сейчас бы наклонился к ней и поцеловал, сказал бы, что любит ее, и эти ласковые слова придали бы ей сил. Однако он давно перестал утешать ее, все это кануло в прошлое. Любовь, которая когда-то соединяла их, казалась сейчас очень далекой, такой же поблекшей и безвозвратно утраченной, как детство.
   – Можно взять и уехать обратно. Потом скажешь, что сломалась машина, – предложил он, пытаясь вести себя так, будто и не было тех страшных месяцев, будто между ними сохраняются прежние отношения, будто он, как и раньше, способен шуткой вызвать улыбку на ее губах.
   Энджи отвела взгляд.
   – Ты издеваешься? Они все считают, что мы заплатили за эту машину огромные деньги, поэтому они не поверят, что она сломалась. Кроме того, мама уже знает, что мы здесь. Хоть она и общается с мертвыми, но слух у нее как у летучей мыши.
   – Ей сейчас не до того – она на кухне готовит тысячу пирожных для двадцати человек. Да и твои сестры трещат, не умолкая, с того момента, как переступили порог. Так что в этой суете никто не заметит, что мы сбежали. – Конлан улыбнулся, и к ним на мгновение словно вернулись те времена, когда их соединяла любовь, когда их не окружали призраки прошлого. Однако Энджи отлично понимала, что все это – лишь мираж, что они навсегда лишились того, что имели.
   – Ливви наготовила три кастрюли, – проговорила она. – А Мира, наверное, связала крючком новую скатерть и сшила в подарок фартуки.
   – На прошлой неделе у тебя было два совещания по рекламе и одна съемка рекламного ролика. Сомневаюсь, что у тебя осталось время что-нибудь приготовить.
   Бедный Конлан! За четырнадцать лет брака он так и не понял, что движущая сила семейства Десариа заключена в готовке. Приготовление еды было не просто работой или хобби, а превратилось в своего рода валюту. Только вот у Энджи этой валюты не было. Отцу, которого она боготворила, даже нравилось, что она не умеет готовить. Он считал это признаком ее успешности. Иммигрант, приехавший в страну с четырьмя долларами в кармане и зарабатывавший тем, что кормил другие иммигрантские семьи, он гордился тем, что его младшая дочь делает карьеру своими мозгами, а не руками.
   – Пошли, – сказала Энджи, убирая подальше воспоминания об отце.
   Она вышла из машины и открыла багажник. Внутри стояли картонные коробки: одна – с дорогущим шоколадным тортом, сделанным на заказ фирмой «Тихоокеанские десерты», и другая – с умопомрачительным лимонным пирогом. Вынимая гостинцы, она представляла, кто и как прокомментирует ее неумение готовить. Ведь ей, младшей дочери – «принцессе», – разрешалось рисовать красками, или болтать по телефону, или смотреть телевизор, ее же сестрам приходилось вкалывать на кухне, и ей никогда не давали забыть, что папа донельзя избаловал ее. Повзрослев, сестры стали работать в семейном ресторане и нередко с ехидцей говорили ей, что вот это – настоящая работа и с их достижениями не сравнится никакая карьера в рекламном бизнесе.
   – Пошли, – сказал Конлан, беря ее за руку.
   Они прошли по мощеной дорожке мимо фонтана с изображением Богородицы и поднялись на крыльцо. У двери стояла статуя Христа с приветственно раскинутыми руками. Кто-то повесил зонтик ему на запястье.
   Конлан постучал, но потом сам открыл дверь.
   Дом был наполнен шумом: громкими голосами, топотом детских ног, стуком льда, насыпаемого в ведерко, смехом. В холле повсюду были брошены горы курток и пальто, на полу была разбросана уличная обувь и пустые коробки из-под еды.
   Дети заняли под игры общую комнату. Младшие играли в «Конфетную страну», те, кто постарше, – в дурака. Джейсон, старший племянник Энджи, и ее племянница Сара играли в какую-то компьютерную игру. Когда Энджи вошла, дети завопили и бросились к ней, каждый пытался завладеть ее вниманием. Все ее племянники обожали Энджи, потому что всегда, когда бы они ни попросили, она садилась вместе с ними на пол и включалась в игру, никогда не отказывалась послушать их любимые группы и не читала занудные лекции о том, почему нельзя смотреть те или иные фильмы. В общем, они считали ее «клевой» теткой.
   Энджи увидела, что Конлан – в руке у него откуда-то уже появился стакан с выпивкой – разговаривал с Винсом, мужем Миры. Она высвободилась из объятий детей и прошла на кухню. В дверях она на мгновение замерла. Мама стояла у разделочного стола в центре кухни и раскатывала сладкое тесто. Ее лицо и волосы были припорошены мукой. Линзы в ее очках – наследии семидесятых – были величиной с блюдца и увеличивали карие глаза. Крохотные бусинки пота блестели у нее на лбу, скатывались по покрытым мукой щекам и белыми мучнистыми крупинками падали ей на грудь. За пять месяцев, прошедших со смерти папы, она сильно похудела и перестала закрашивать седину. Сейчас ее волосы были снежно-белыми.
   Мира стояла у плиты и бросала в кипящую воду клецки. Со спины она выглядела девочкой. Хотя она и выносила четверых детей, она все еще оставалась маленькой и худенькой, похожей на птичку. Она часто носила одежду своих дочерей-подростков и поэтому казалась значительно моложе своих лет, а ей уже исполнился сорок один год. Сегодня ее черные волосы были заплетены в длинную, почти до пояса косу. Она была одета в черные расклешенные брюки с заниженной талией и вязаный свитер с «косами». Она что-то говорила, и в этом не было ничего удивительного: она всегда говорила не переставая. Папа часто шутил, что его старшая дочь жужжит, как высокоскоростной блендер.
   Ливви стояла слева от нее и резала моццареллу. В своем черном облегающем шелковом платье она была похожа на шариковую ручку «Бик». На ногах у нее были туфли на высоченных каблуках, а на голове – высокая прическа с начесом. Когда-то Ливви неожиданно для всех уехала из Вест-Энда в Лос-Анджелес, уверенная, что сможет стать моделью, но продержалась там недолго, до того момента, как на одном из собеседований услышала от работодателя: «А теперь я попрошу вас раздеться». Пять лет назад, вскоре после тридцать четвертого дня рождения, она вернулась домой, расстроенная неудачей, опустошенная крушением надежд, и привезла с собой двух маленьких сыновей, рожденных от мужчины, которого никто из родственников никогда не видел. Ливви стала работать в семейном ресторане, но работу свою она не любила. Она всегда хотела жить в мегаполисе и считала, что попала в ловушку, оставшись в маленьком городке. Сейчас она снова была замужем: короткая церемония состоялась на прошлой неделе в Часовне любви в Лас-Вегасе. Все надеялись, что Сальваторе Траина – удачный выбор номер три – наконец-то сделает ее счастливой.
   Энджи улыбнулась. Сколько же времени она провела на этой кухне в обществе этих трех женщин! И как бы ни сложилась жизнь, здесь всегда будет ее дом. Здесь, на маминой кухне, где чувствуешь себя в безопасности, где уютно, где тебя любят. Пусть они с сестрами и пошли разными дорогами, пусть они слишком часто пытались влиять на чужой выбор, они все равно остаются нитями одной веревки. Когда они вместе, их не разорвать.
   И теперь ей нужно снова стать частью всего этого, уж слишком долго она скорбит в одиночестве.
   Энджи прошла в кухню и поставила коробки на стол.
   – Привет, ребята!
   Ливви и Мира ринулись к ней, стиснули ее в объятиях, обдав ароматом итальянских специй и духов из супермаркета. Энджи ощутила влагу на щеках, хотя не было сказано ничего, кроме «Как здорово, что ты дома».
   – Спасибо. – Энджи на мгновение крепко обняла сестер, потом подошла к маме, которая уже ждала ее с раскрытыми объятиями, и погрузилась в тепло маминых рук. Как всегда, от мамы пахло тимьяном, духами «Табу» и лаком для волос «Аква нет». Это были запахи юности Энджи.
   Мама сжала ее так крепко, что она охнула и, рассмеявшись, попыталась вырваться, но мама не отпустила ее. И тогда она инстинктивно напряглась. В последний раз, когда мама так крепко обнимала ее, она прошептала ей: «Попытайся еще раз. Господь даст тебе другого ребеночка».
   Энджи все же вывернулась из объятий.
   – Не надо, – заранее попросила она, пытаясь улыбнуться.
   Она достигла цели – ее мольба, произнесенная тихим голосом. Мама взяла терку для пармезана и объявила:
   – Обед готов. Мира, зови детей.
   В столовой можно было свободно усадить четырнадцать человек, но сегодня их было пятнадцать. Старинный стол красного дерева, привезенный с родины родителей, стоял в центре большой комнаты без окон, оклеенной обоями, в которых сочеталось два цвета: розовый и бордовый. Изысканно украшенное распятие висело рядом с изображением Иисуса. Взрослые и дети подошли к столу. В другой комнате пел Дин Мартин.
   – Давайте помолимся, – сказала мама, как только все расселись. Так как тишина не наступала, она дала дяде Фрэнсису – самому шумному – подзатыльник.
   Фрэнсис покорно опустил голову и закрыл глаза. Все последовали его примеру и начали молиться. Голоса слились в один:
   – Благослови нас, о Господь, в этих Твоих дарах, что мы собираемся принять от Твоих щедрот. Благодарим Тебя, Господь наш, аминь.
   Как только молитва закончилась, мама встала и подняла бокал с вином:
   – Давайте выпьем за Сала и Оливию. – Ее голос дрожал. – Просто не знаю, что сказать. Произносить тосты – это мужское дело. – Она опустилась на стул.
   Мира дотронулась до плеча мамы и встала.
   – Мы рады приветствовать Сала в нашей семье. Желаем вам познать ту же любовь, что довелось испытать маме и папе. Пусть ваш дом будет полной чашей, пусть в вашей спальне всегда будет тепло, и пусть… – Она помолчала. Ее голос зазвучал мягче: – …у вас будет куча здоровых детишек.
   Вместо смеха, аплодисментов и звона бокалов ее слова встретила тишина.
   Энджи с шумом втянула в себя воздух и оглядела сестер.
   – Я не беременна, – поспешно проговорила Ливви. – Но… мы стараемся.
   Энджи выдавила из себя улыбку, однако улыбка получилась вымученной и никого не ввела в заблуждение. Все посмотрели на нее, гадая, как она отнесется к появлению в семье еще одного ребенка. Ведь они изо всех сил старались не нанести ей душевную травму.
   Энджи подняла свой бокал:
   – За Сала и Ливви. – Она очень надеялась, что ее слезы будут восприняты как признак радости. – Пусть у вас будет куча здоровых детишек.
   Снова продолжилась прерванная беседа. Зазвякали вилки, по фарфору заскребли ножи, зазвучал смех. Хотя семейство собиралось по всем праздникам и еще дважды в месяц по понедельникам, темы для разговоров никогда не иссякали.
   Энджи оглядела сидевших за столом. Мира оживленно рассказывала маме о том, что в школе намечается благотворительная кампании по сбору средств и нужно устроить выездное обслуживание; Винс и дядя Фрэнсис горячо обсуждали матч между «Хаскис» и «Дакс»[1]; Сал и Ливви то и дело целовались; младшие дети плевались друг в друга горохом; старшие спорили, какая из последних компьютерных игр лучше. Конлан расспрашивал тетю Джулию о предстоящей операции по протезированию тазобедренного сустава.
   У Энджи никак не получалось сконцентрироваться ни на одной из тем, и поддержать беседу она не могла. В голове билась одна мысль: сестра решила родить ребенка, и скоро это произойдет. Ливви, скорее всего, забеременеет очень быстро, долго ждать не придется. «Ой, я забыла вставить колпачок». У ее сестер с этим никогда не было проблем.
   После обеда, когда Энджи мыла посуду, никто не заговаривал с ней, но каждый, проходя мимо, либо хлопал ее по плечу, либо целовал в щеку. Все знали, что говорить не о чем. За эти годы ей так часто предлагали надеяться и молиться, что надежды и молитвы утратили для нее всякий смысл. Мама почти десять лет держала зажженную свечу перед святой Сесилией, но все равно сегодня вечером Энджи и Конлан поедут домой вдвоем, а не втроем. Они – пара, которая так и не произвела никого на свет, поэтому их нельзя считать семьей.
   Неожиданно Энджи поняла, что больше не выдержит. Она швырнула кухонное полотенце на стол и поднялась в свою бывшую детскую спальню. В этой очаровательной маленькой комнатке с розочками и белыми корзинками на обоях стояли две одинаковые кровати, застланные розовыми покрывалами с оборочками. Энджи села на край своей.
   Какая ирония: когда-то она стояла на коленях вот на этом самом полу и молила Господа о том, чтобы не забеременеть. Тогда ей было семнадцать, и она встречалась с Томми Матуччи. Своей первой любовью.
   Дверь открылась, и вошел Конлан. Ее большой, черноволосый муж-ирландец выглядел посторонним в этой маленькой девичьей комнатке.
   – Я в порядке, – сказала Энджи.
   – Ага, так я тебе и поверил.
   Ее больно кольнула горечь, прозвучавшая в его голосе. Только вот избавить его от этой горечи она не может. Да и он не в состоянии утешить ее – Господь свидетель, они часто убеждались в этом.
   – Тебе нужна помощь, – произнес Конлан устало, и это не удивило ее. Слишком затерты были эти слова.
   – Я в порядке.
   Он долго не отрывал от нее взгляда. В голубых глазах, которые когда-то смотрели на нее с обожанием, сейчас читалось почти безысходное разочарование. Он со вздохом отвел взгляд и, выйдя из комнаты, закрыл за собой дверь.
   Однако через несколько мгновений дверь снова открылась. На пороге стояла мама, уперев стиснутые в кулаки руки в худые бедра. Подплечники на ее выходном платье были почти такие же огромные, как в фильме у «бегущего по лезвию», и едва не касались дверного косяка.
   – Ты всегда сбегала в свою комнату, когда тебе становилось грустно. Или когда ты сердилась.
   Энджи слегка подвинулась, освобождая место маме.
   – А ты всегда прибегала вслед за мной.
   – Папа заставлял. Ведь ты об этом не знала, правда? – Мама села рядом. Старая кровать заскрипела под ней. – Он очень переживал, когда ты плакала. Бедняжка Ливви могла надорваться от крика, а он и внимания не обращал. А вот ты… ты была принцессой. При виде твоей слезинки у него разрывалось сердце. – Она тяжело вздохнула. – Энджи, тебе тридцать восемь, – продолжала мама. – Пора взрослеть. Твой папа – да упокоит Господь его душу – согласился бы со мной.
   – Я не понимаю, о чем ты?
   Мама обхватила ее за плечи, прижала к себе.
   – Господь, Энджела, дал тебе ответ на твои молитвы. Это не тот ответ, который ты хотела услышать, поэтому ты не услышала. А пора бы прислушаться.

   Энджи проснулась как от толчка. Щеки холодили слезы.
   Ей снова приснился ребенок, все тот же сон, в котором она и Конлан стоят на противоположных берегах, а между ними на сияющей глади синего моря качается крохотный розовый сверток. С каждым дюймом он удаляется все дальше и исчезает, а они, она и Конлан, остаются одни, разделенные огромным расстоянием.
   Этот сон снился ей уже многие годы, с тех пор, как они с мужем обошли практически всех врачей и испробовали все. Считалось, что она везучая: за восемь лет она трижды беременела. Две беременности закончились выкидышами, третья же – рождением дочери Софии, которая прожила всего несколько дней. После этого наступил конец. Ни у нее, ни у Конлана не хватило духу предпринять еще одну попытку.
   Энджи выбралась из-под руки мужа, встала, подняла с пола халат и вышла из спальни.
   В коридоре, сейчас погруженном в полумрак, справа всю стену закрывали семейные фотографии в рамках из красного дерева. Портреты пяти поколений Десариа и Малоунов.
   Энджи устремила взгляд в конец коридора, на закрытую дверь дальней комнаты. В лунном свете, лившемся через окно, блестела латунная ручка.
   Когда в последний раз она отваживалась заходить туда?
   «Господь дал тебе ответ… Пора бы прислушаться».
   Она пересекла лестничную площадку и пошла по коридору мимо свободной гостевой к последней комнате.
   Перед дверью Энджи судорожно втянула в себя воздух и выдохнула, затем дрожащей рукой открыла створку и переступила через порог. Воздух в комнате был тяжелым и затхлым.
   Она включила свет и закрыла за собой дверь.
   Это была идеальная детская, как на картинке.
   Энджи зажмурилась, словно тьма могла помочь. В памяти зазвучала нежная мелодия из «Красавицы и Чудовища» и перенесла ее в тот давний день, когда она впервые закрыла дверь этой комнаты. Это было после того, как их идея с усыновлением, на которое они решились с огромным трудом, закончилась полным крахом.
   «Миссис Малоун, у нас есть младенец. Мать – подросток – выбрала вас и Конлана. Приезжайте ко мне в контору и познакомьтесь с ней».
   Перед встречей Энджи целых четыре часа подбирала наряд и делала макияж. Потом они приехали в адвокатскую контору и познакомились с Сарой Деккер. Все трое сразу же прониклись друг к другу симпатией. «Мы будем любить твоего ребенка, – пообещала Энджи девочке. – Можешь доверять нам».
   На целых замечательных шесть месяцев они с Конланом оставили попытки завести собственного ребенка. Секс снова превратился в удовольствие, в их сердцах снова пробудилась любовь. Жизнь была прекрасна. В доме поселилась надежда. Торжественное событие отпраздновали в семейном кругу. Они поселили Сару в своем доме и окружили ее любовью и заботой. Они сопровождали ее во время каждого визита к гинекологу. За две недели до назначенного срока Сара купила трафареты и краску, и они с Энджи принялись готовить эту комнату. Нарисовали на потолке голубое небо, а на стенах – пушистые белые облака. Из-за белого заборчика выглядывали яркие цветы, над которыми летали пчелки, бабочки и феи.
   Первые признаки катастрофы возникли в тот день, когда у Сары начались роды. Энджи и Конлан были на работе. Когда они вернулись, дом встретил их противоестественной тишиной. Сара не оставила ни записки, ни сообщения на автоответчике. Они просидели в неведении почти час, прежде чем зазвонил телефон.
   Когда они услышали, что родилась девочка, они принялись вырывать трубку друг у друга и вопить от радости. Только спустя несколько мгновений до их сознания дошел смысл всего сказанного Сарой. Даже сейчас Энджи помнила лишь обрывки того разговора:
   «Простите меня… я передумала… ко мне вернулся мой парень… я не отдам дочку».
   В тот день они закрыли дверь детской и больше ни разу не открывали ее. Раз в неделю домработница заходила туда, а вот Энджи и Конлан – никогда. Больше года эта комната оставалась пустой, превратившись в своего рода склеп, в котором была похоронена их мечта о прекрасном будущем. Они отказались от всего – консультаций у специалистов, лечения, уколов и процедур. А потом Энджи каким-то чудом забеременела. На пятом месяце беременности они решились снова зайти в эту комнату и впустить в нее свои надежды. Зря они это сделали.
   Энджи подошла к стенному шкафу, достала из него большую картонную коробку и принялась вынимать лежавшие в ней предметы. Она изо всех сил старалась отогнать воспоминания, которые пробуждало в ней прикосновение к каждому из них.
   – Эй!
   Она не слышала, как дверь открылась и вошел Конлан.
   Энджи понимала, что Конлану больно видеть, как его жена сидит посреди комнаты рядом с картонной коробкой и перебирает дорогие ее сердцу детские вещи: сложенные стопкой пеленки из бледно-розовой фланели, ночничок в виде Винни-Пуха, рамку для фотографий с сюжетом из «Аладдина», новенькие детские книжки. Из детской мебели в комнате осталась только колыбелька.
   Она оглянулась. Фигура мужа виделась ей словно в тумане, и Энджи только сейчас поняла, что у нее на глаза навернулись слезы. Ей захотелось сказать ему, как она сожалеет о том, что между ними нет прежних отношений. Она положила руку на сложенные розовые пеленки, погладила мягкую ткань.
   – Я обезумела. – Это было единственное, что она смогла произнести.
   Конлан сел рядом с ней. Энджи ждала, что он заговорит, очень надеялась на это, но он лишь молча сидел и смотрел на нее. Она все понимала. Прошлое научило его осторожности. Он действовал, как животное, которое вынуждено приспосабливаться к опасной окружающей среде, которое понимает, что только умение затаиться или передвигаться абсолютно бесшумно способно сохранить ему жизнь. И этой опасной окружающей средой была нестабильная в эмоциональном плане Энджи, глушившая тоску таблетками.
   – Я забыла о нас, – сказала она.
   – Отныне нет никаких «нас», Энджи. – Конлан произнес это нежно, и от этой нежности ей стало еще горше.
   Ну вот! Один из них наконец-то решился сказать это.
   – Знаю.
   – Я тоже хотел ребенка.
   Она судорожно сглотнула, пытаясь сдержать рвущиеся наружу рыдания. За прошедшие годы она совсем забыла, что желание Конлана стать отцом было таким же сильным, как ее – стать матерью. Она просто не думала о нем, полностью сосредоточившись на своем горе. Теперь-то Энджи понимала, как ошибалась, эта ошибка всегда будет преследовать ее. Она всю жизнь стремилась к успеху – родственники называли ее одержимой успехом, – и материнство было для нее еще одной целью, которую предстояло достичь. Только она упустила из виду, что ради этого надо объединиться в команду.
   – Прости, – снова проговорила она.
   Конлан обнял ее и поцеловал. Так он уже давно не целовал ее.
   Они долго сидели обнявшись.
   Энджи очень хотелось бы, чтобы его любви было для нее достаточно. Ведь по идее так и должно было бы быть. Однако ее желание иметь ребенка оказалось мощнее, оно напоминало огромную приливную волну, которая обрушилась на них с неимоверной силой, смела все на своем пути и утянула их обоих в пучину. Возможно, год назад ей бы и удалось вынырнуть на поверхность. Но сейчас уже нет.
   – Я любила тебя…
   – Знаю.
   – Зря мы не сберегли то, что имели.
   Позже, когда она одна лежала в кровати, которую они когда-то покупали вместе, она попыталась вспомнить все те «как» и «почему», все то, что они говорили друг другу в конце их любви. Однако у нее ничего не получилось. В памяти всплывал только запах детской присыпки и звук его голоса, когда он прощался.

2

   Ее дом – нет, сейчас этот дом уже принадлежал неким Фэдерсонам – опустел. Вместо спален, и отделанной известным дизайнером гостиной, и выложенной гранитной плиткой кухни у нее теперь была значительная сумма на банковском счете, небольшой отсек в складском хранилище, заполненный кое-какими предметами их мебели, и машина с багажником, забитым чемоданами.
   Энджи села на кирпичную приступочку перед камином и огляделась. Дорогой золотистый паркет сиял.
   Когда они с Конланом въехали в этот дом, здесь лежало голубое ковровое покрытие.
   «Паркет, – хором произнесли они и улыбнулись друг другу, радуясь той легкости, с которой они достигли согласия и возможности сделать еще один шаг к своей мечте. – Ковры осложняют жизнь, когда в доме дети».
   Как же это было давно…
   В этом доме прожито десять лет. Целая жизнь.
   Над входной дверью прозвенел звонок.
   Энджи напряглась.
   Нет, это не может быть Кон, у него есть ключ. Кроме того, они договорились, что сегодня он не придет. Сегодня ее день, чтобы упаковать оставшиеся вещи. После четырнадцати лет совместной жизни они вынуждены составлять расписание, чтобы не сталкиваться в доме, в котором когда-то жили вместе.
   Энджи встала, прошла через комнату и открыла дверь.
   На крыльце стояли мама, Мира и Ливви, они жались к двери, пытаясь спрятаться под крышей от дождя. А еще они старались изображать веселье, только все их попытки улыбнуться оказались неуместными.
   – В такой день, – сказала мама, – нужно быть с семьей.
   Они сплоченной группкой прошли в дом. От плетеной корзинки в маминой руке волнами поднимался запах чеснока.
   – Чесночный хлеб, – пояснила Мира в ответ на вопросительный взгляд Энджи. – Ты же знаешь, еда избавляет от всех проблем.
   Энджи поймала себя на том, что улыбается. Сколько раз бывало: она возвращается из школы, расстроенная какими-то неприятностями, а Мира говорит ей: «Съешь что-нибудь. Сразу станет легче».
   К ней бочком подобралась Ливви. В черном свитере и обтягивающих джинсах она была похожа на актрису Лару Флинн Бойл в День высоких причесок.
   – Я прошла через два развода и выяснила: еда не помогает. Я пыталась уговорить ее положить в корзинку текилу, но ты же знаешь маму. – Она наклонилась к Энджи и тихо добавила: – Если тебе понадобится, у меня в сумочке есть успокоительное.
   – Проходите, девочки, не стойте на месте, – сказала мама, беря инициативу в свои руки, и первой вошла в пустую гостиную.
   В этот момент Энджи в полной мере осознала всю тяжесть своей неудачи. Вот, пришли ее близкие и в пустой комнате, которая только вчера была частью ее дома, ищут, где бы присесть.
   Она села на жесткий, холодный пол. Воцарилась тишина. Все ждали, когда она заговорит, потому что семья всегда признавала ее лидерство. Только проблема заключалась в том, что сейчас Энджи было некуда их за собой вести и нечего сказать. В другой день сестры посмеялись бы над такой ситуацией. Сейчас же им было не до смеха.
   Мира тоже села на пол и придвинулась к Энджи. Заклепки на ее потертых джинсах царапнули по паркету. Мама, а за ней и Ливви устроились на приступочке у камина.
   Энджи оглядела их грустные, понимающие лица. Ей вдруг захотелось объясниться.
   – Если бы Софи была жива…
   – Не надо, – оборвала ее Ливви. – Не поможет.
   Энджи ощутила, как обожгло глаза. Она практически сдалась перед болью, почти позволила ей одолеть себя. Однако в следующее мгновение она заставила себя собраться. Нечего рыдать! Она и так проплакала весь последний год, и что от этого изменилось?
   – Ты права, – сказала она.
   Мира обняла ее.
   Энджи поняла, что именно в этом она и нуждалась. Когда сестра выпустила ее из своих объятий, она чувствовала себя одновременно и слабой, и сильной. Все три женщины внимательно посмотрели на нее.
   – Я могу говорить откровенно? – спросила Ливви, открывая корзинку и доставая бутылку красного вина.
   – Ни за что, – усмехнулась Энджи.
   Ливви проигнорировала ее иронию.
   – Вы с Коном слишком долго были не в ладах. Поверь мне, я сразу вижу, когда любовь рушится. Давно пора было отказаться от попыток что-то исправить. – Она стала разливать вино. – Тебе нужно куда-нибудь съездить. Сменить обстановку.
   – Бегство не поможет, – сказала Мира.
   – Чушь, – отрезала Ливви, подавая Энджи стакан с вином. – У тебя есть деньги. Поезжай в Рио-де-Жанейро. Там, говорят, потрясающие пляжи. И все ходят почти голыми.
   Энджи улыбнулась. Ей стало чуть легче, боль в груди отпустила.
   – Значит, ты предлагаешь мне купить стринги и выставить напоказ свою обвисшую попу?
   Ливви расхохоталась:
   – Радость моя, это не больно.
   В течение следующего часа они сидели в пустой гостиной, пили красное вино, ели и говорили о самых обыденных вещах. О погоде, о жизни в Вест-Энде. Об операции, которую недавно перенесла тетя Джулия.
   Энджи старалась участвовать в беседе, но у нее это плохо получалось, потому что она все пыталась ответить на вопрос: как получилось, что к тридцати восьми она осталась без мужа и без детей. Ведь первые годы после свадьбы были такими замечательными…
   – Это потому, что бизнес идет плохо, – сказала Ливви, наливая себе еще один стакан вина. – Что еще можно сделать?
   Энджи с удивлением обнаружила, что на несколько минут ушла в прошлое, и заставила себя вернуться в настоящее.
   – Ребята, вы о чем? – спросила она, поднимая голову.
   – Мама хочет продать ресторан, – ответила Мира.
   Энджи резко выпрямилась:
   – Что?! – Ресторан был детищем семьи, главным делом всей жизни родителей.
   – Сегодня мы не будем говорить на эту тему, – твердо заявила мама, бросая на Миру сердитый взгляд.
   – Что, черт побери, происходит? – встревоженно спросила Энджи.
   – Энджела, не смей сквернословить, – сказала мама. Ее голос прозвучал устало. – Дела в ресторане идут плохо. Я не представляю, как у нас получится свести концы с концами.
   – Но папа так любил его, – проговорила Энджи.
   В карих глазах ее матери заблестели слезы.
   – Едва ли нужно напоминать мне об этом.
   Энджи перевела взгляд на Ливви:
   – А что не так с бизнесом?
   Ливви пожала плечами:
   – Организация плохая.
   – «Десариа» процветал тридцать лет. Не может быть, чтобы…
   – Ты что, собираешься учить нас, как управлять рестораном? Просто ушам не верю, – оборвала ее Ливви, прикуривая сигарету. – Что об этом может знать копирайтер?
   – Креативный директор. И это всего лишь управление рестораном, а не трепанация черепа. Нужно просто кормить людей вкусно и по хорошим ценам. Как бы трудно ни было…
   – Эй, вы, обе, прекратите, – прикрикнула на них Мира. – Маме это ни к чему.
   Энджи посмотрела на мать. Она не знала, что сказать. Семья, которая всего несколько мгновений назад была ее надежной жизненной опорой, вдруг начала разваливаться.
   Все хранили молчание. Энджи думала о ресторане и об отце, которому всегда удавалось развеселить ее, даже в те минуты, когда у нее сердце разрывалось на части, и о том безопасном мирке, в котором они все выросли. Ресторан был якорем для семьи, и вполне вероятно, что без него течением всех разнесет в разные стороны. А это очень тяжело – дрейфовать по воле волн. Энджи знала это по опыту.
   – Энджи могла бы помочь, – сказала мама.
   Ливви скептически хмыкнула:
   – Она совсем не разбирается в бизнесе. Папина принцесса никогда не…
   – Замолчи, Ливви, – строго сказала мама, глядя на Энджи.
   По этому взгляду Энджи поняла все. Мама предлагает ей укрыться от болезненных воспоминаний в Вест-Энде. Для мамы возвращение домой – это ответ на все вопросы.
   – Ливви права, – медленно проговорила Энджи. – Я совсем не разбираюсь в этом бизнесе.
   – Ты помогла тому ресторану в Олимпии. Твоя кампания оказалась настолько успешной, что о ней написали в газетах, – сказала Мира, испытующе глядя на нее. – Папа заставлял нас читать вырезки.
   – Которые ему прислала по почте Энджи, – добавила Ливви.
   Энджи действительно помогла превратить один ресторан в столице штата в известное заведение. Для этого ей потребовалась грамотно разработанная рекламная кампания и некоторая сумма на маркетинг.
   – Может, ты и нам поможешь? – наконец-то добралась до сути Мира.
   – Даже не знаю, – произнесла Энджи. Она очень давно уехала из Вест-Энда, уверенная, что перед ней открывается весь мир. Интересно, каково это – возвратиться назад?
   – Ты могла бы жить в пляжном коттедже, – сказала мама.
   Пляжный коттедж.
   Энджи представила тот крохотный домик, стоявший на диком, продуваемом ветрами берегу, и на нее потоком хлынули воспоминания. Ей всегда нравилось там. В том коттедже она чувствовала себя в безопасности, защищенной. А вдруг там, где она девочкой так легко и часто смеялась, она снова научится улыбаться?
   Она огляделась по сторонам. Пустой дом был полон грусти. Он превратился в хранилище гнетущих воспоминаний. Может быть, возвращение домой – пусть не навсегда, пусть до тех пор, пока она не поймет, где ее место, – и есть тот самый ответ?
   В коттедже ей не будет одиноко, во всяком случае не так одиноко, как в Сиэтле.
   – Да, – медленно произнесла Энджи. – Я могла бы кое в чем помочь. – Она не могла определить, какое чувство довлеет над всеми остальными: облегчение или разочарование. Зато она твердо знала: она не будет одна.
   Мама улыбнулась:
   – Папа говорил мне, что однажды ты вернешься.
   Ливви закатила глаза:
   – О, потрясающе! Принцесса возвращается, чтобы помочь нам, бедным провинциальным недотепам, управлять рестораном.

   Неделю спустя, в самом конце сентября, Энджи уже была в пути. Она ехала в направлении Вест-Энда точно так же, как всегда, когда начинала какой-нибудь новый проект: на полной скорости. Накануне она позвонила своему шефу в рекламное агентство и попросила дать ей отпуск за свой счет.
   Ее шеф был удивлен и даже растерян. Ее просьба была неожиданна и необъяснима. «Ты чем-то недовольна или хочешь повышения?»
   Энджи рассмеялась в ответ на эти слова и сказала, что она просто устала.
   «Устала?»
   Ей нужно отдохнуть. Но она еще не знает, сколько времени на это потребуется. А к концу разговора она вообще решила уволиться. Что тут такого? Она долж на строить новую жизнь, но вряд ли это получится, если постоянно держаться за старую. У нее достаточно денег в банке, богатый опыт работы и отличный послужной список. Когда она почувствует, что снова готова влиться в привычный поток жизни, она найдет новую работу.
   Энджи старалась не вспоминать, как часто Конлан умолял ее сделать именно это. «Работа убивает тебя, – повторял он. – Разве мы можем вести спокойный образ жизни, если ты постоянно куда-то несешься сломя голову? Врач говорит…»
   Она сделала погромче музыку – играла какая-то старая и милая мелодия – и вдавила в пол педаль газа. Мили оставались позади, и с каждым мгновением Сиэтл становился все дальше, а город ее юности – все ближе. Наконец она свернула с федеральной трассы и, следуя зеленым указателям «Вашингтон Бичес», двинулась к Вест-Энду.

   Городок встретил ее приветливо. Вокруг все блестело: и мокрые после дождя улицы, и листва. Когда-то фасады магазинов были выкрашены в ярко-голубой, зеленый и бледно-розовый цвета, чтобы сохранить дух рыбачьей деревушки Викторианской эпохи, но со временем цвета поблекли и под действием непогоды приобрели одинаковый серовато-серебристый оттенок. Двигаясь вдоль Фронт-стрит, Энджи вспоминала парады в День независимости. Каждый год в этот день они наряжались и всей семьей выходили на улицу с флагом, на котором было написано «Ресторан «Десариа». Они бросали конфеты в толпу. Тогда все это вызывало у Энджи только дикое раздражение, но сейчас… сейчас она грустно улыбалась и вспоминала рокочущий смех отца. «Ты, Энджела, член семьи. Не отставай».
   Она опустила стекло в машине и сразу ощутила солоноватый запах моря, смешанный с ароматом хвои. Видимо, где-то неподалеку была пекарня: в воздухе пахнýло сдобой и корицей.
   Близился вечер, на их улице было немало народу. Люди собирались маленькими группками и оживленно беседовали. Энджи увидела на пороге аптеки мистера Петерсона, местного фармацевта. Он помахал ей, и она помахала ему в ответ. Она знала: сейчас он зайдет к мистеру Таннену в расположенную по соседству скобяную лавку и сообщит, что Энджи Десариа вернулась. А потом, понизив голос, добавит: «Бедняжка, она недавно развелась».
   Энджи подъехала к светофору – одному из четырех в городе – и остановилась. Ей нужно было поворачивать налево, к дому родителей, но океан, как сирена, манил ее своей песней, и она откликнулась на этот зов. Кроме того, она еще не была готова к встрече с семьей.
   Поэтому Энджи повернула направо и поехала по длинной, извилистой дороге, ведущей из города. Слева от нее до самого горизонта простирались подернутые рябью серые воды океана. Ветер упорно клонил вниз траву в дюнах.
   Всего в миле от города был уже совершенно другой мир с редкими коттеджами, оборудованными тут и там местами отдыха и сбившимися в кучку домиками, которые сдавались в аренду отдыхающим. Со стороны дороги всего этого видно не было. Яппи еще не разведали эту часть побережья, расположенную в стороне от трасс, соединяющих Сиэтл и Портленд, и отгороженную высокими раскидистыми деревьями, а у местных не было денег, чтобы покупать прибрежные участки. Поэтому берег здесь оставался диким. Первобытным. Океан рокотом возвещал о своем присутствии и напоминал тем немногим, кто появлялся на берегу, что когда-то, очень-очень давно, люди верили, что в его неизведанных глубинах живут драконы. Иногда океан бывал спокойным, правда, это спокойствие было обманчивым. В эти короткие периоды на берегу появлялись туристы, которых манило ложное ощущение безопасности. Они забирались в свои арендованные байдарки и, подгребая веслом, плыли куда глаза глядят. Каждый год кто-то из них пропадал без вести, и к берегу возвращались только их ярко раскрашенные лодки.
   Наконец Энджи подъехала к старому, проржавевшему почтовому ящику с надписью «Десариа».
   Она свернула на изрытую колеями и размокшую под дождем грунтовку. По обеим сторонам дороги росли огромные деревья. Их кроны почти смыкались, и сквозь них можно было разглядеть только кусочки неба, а вот солнечным лучам пробраться через плотную листву не удавалось. Под разросшимися папоротниками лежал плотный ковер из опавшей хвои. Над землей стелился туман, он кое-где поднимался вверх, размывая очертания окружающих предметов.
   А она совсем забыла о тумане, о том, что каждое утро осенью он появляется и то поднимается, то опускается, и тогда кажется, что сама земля дышит. В ранние часы он мог быть настолько плотным, что сквозь него невозможно было разглядеть собственные ноги. В детстве они специально ловили время, когда появлялся такой туман, и играли в нем, разгоняя его пинками.
   Энджи остановила машину у дома.
   За долгие годы кровельная дранка, некогда рыжевато-красная, под действием солнца, ветра и дождя утратила свой первоначальный цвет и стала тускло-серебристой, теперь она практически не контрастировала с белыми наличниками.
   Энджи вылезла из машины и услышала симфонию своих летних каникул: шум прибоя внизу, вой ветра в кронах. Где-то неподалеку запускали воздушного змея. Его громкое хлопанье перенесло ее в далекое детство.
   «Иди сюда, принцесса. Помоги папе подстричь эти кусты…»
   «Эй, Ливви, подожди! Я не умею так быстро бегать…»
   «Мама, скажи Мире, чтобы она отдала мне конфету…»
   Из таких моментов – забавных, горьких, обидных, радостных – и складывалась история их семьи. Энджи стояла, освещенная заходящим солнцем, окруженная деревьями, и душа ее впитывала давно забытые воспоминания. Вот у этого бревна, из-под которого пробивались безымянные растения, Томми впервые поцеловал ее… и попытался залезть ей под кофточку. Вон там, у колодца, было здорово скрываться, когда они играли в прятки. А там, в тени двух гигантских кедров, был грот, поросший папоротниками. Два года назад, летом, они с Конланом привезли сюда всех своих племянников и племянниц и устроили ночевку под открытым небом. Среди огромных папоротников они построили форт и изображали из себя пиратов. Ночью, когда все собрались у костра, они рассказывали страшные истории про привидения, жарили хлеб, а потом делали сэндвичи с шоколадом.
   Тогда она еще верила, что однажды приведет сюда собственных детей…
   Вздохнув, Энджи внесла в дом свой багаж. Внизу было единое пространство, включавшее кухню с желтыми, как масло, шкафами и выложенным белой плиткой прилавком, маленькую обеденную зону в углу (раньше каким-то образом им удавалось впятером уместиться за этим крохотным столом) и гостиную. У северной стены был сложен огромный камин из крупных речных камней. Перед камином стояло два мягких голубых дивана, старый журнальный столик из сосны и папино любимое кресло с потертой кожей. Телевизора в доме не было. Никогда.
   «Мы общаемся», – всегда говорил папа, когда дочери жаловались.
   – Эй, папа, – прошептала Энджи.
   В ответ она услышала, как в окно застучал ветер.
   Тук. Тук. Тук.
   Такой звук издает качалка на деревянном полу в нежилой комнате…
   Энджи попыталась опередить воспоминания, но они все равно оказались проворнее. Она почувствовала, что теряет контроль над собой. Ей стало казаться, что с каждым ее вздохом то время уходит прочь, удаляется от нее. Ее юность покидала ее, становясь все более недостижимой, поймать ее было так же невозможно, как воздух, которым она по ночам дышала в своей одинокой кровати.
   Энджи вздохнула. Какая же она дура, если думала, что здесь все будет по-другому! С какой стати? Ведь воспоминания живут не на улицах и в городах. Они поселяются в душе, бьются вместе с сердцем. Так что она все привезла с собой, все свои утраты и душевные переживания. И она сгибается под их грузом, эта ноша отбирает у нее все силы.
   Она поднялась по лестнице и прошла в бывшую спальню родителей. Естественно, кровать была не застлана, постельное белье было сложено в коробку и хранилось в кладовке, матрас покрывал слой пыли. Но Энджи это не остановило. Она прилегла на кровать и свернулась клубочком.
   М-да, идея вернуться была не из лучших. Она закрыла глаза, прислушалась к шуму ветра за окном и попыталась заснуть.

   На следующее утро Энджи проснулась вместе с солнцем. Уставившись в потолок, она наблюдала, как черный жирный паук плетет свою паутину.
   Глаза саднило, как будто в них попал песок.
   Она оплакивала свои воспоминания, и матрас наверняка промок от ее слез.
   Хватит!
   За последний год она раз сто принимала это решение. Сейчас она дала себе слово, что не отступит от него.
   Энджи открыла чемодан, достала свои вещи и прошла в ванную. После горячего душа она снова почувствовала себя человеком. Расчесав волосы, она собрала их в хвост, надела потертые джинсы и красный свитер с воротником-хомутом и взяла с кухонного стола свою сумку. Она приготовилась выйти в город, когда ее взгляд случайно упал на окно.
   За окном она увидела маму, которая сидела на упавшем дереве около забора. Она с кем-то разговаривала и энергично жестикулировала – эта ее манера еще в юности приводила Энджи в замешательство. Все ясно: родственники спорят, будет от Энджи польза в ресторане или нет. После вчерашнего вечера она и сама задавалась этим вопросом.
   Она знала: едва она выйдет на крыльцо, как ее оглушит похожий на рокот газонокосилки гул их голосов. Спорщики еще час будут обсуждать все за и против ее возвращения. Ее же мнение вряд ли кого-то заинтересует.
   Энджи остановилась у задней двери, собираясь с духом. Изобразив на лице улыбку, она открыла дверь, вышла из дома и огляделась, ожидая увидеть толпу.
   Однако во дворе не было никого, кроме мамы.
   Энджи направилась к ней и села рядом на бревно.
   – Мы знали, что рано или поздно ты выйдешь, – сказала мама.
   – Мы?
   – Твой папа и я.
   Энджи вздохнула. Значит, мама продолжает разговаривать с папой. Энджи хорошо знала, что такое тоска, поэтому не могла осуждать мать за то, что та никак не отпускает от себя отца. Правда, ей все не удавалось решить для себя, стоит беспокоиться из-за этого или нет. Она накрыла ладонью руку матери. Кожа была рыхлой и мягкой.
   – И что же он сказал насчет моего возвращения домой?
   На лице матери явственно отразилось облегчение.
   – Твои сестры считают, что я должна показаться врачу. А ты спрашиваешь, что сказал папа. Ах, Энджела, я так рада, что ты дома. – Мария обняла дочь и прижала ее к своей груди.
   Впервые за все время она не разоделась в пух и прах. Сейчас на ней был свитер рельефной вязки и старые джинсы, и Энджи сразу заметила, как сильно она похудела. Ее охватило беспокойство.
   – Ты похудела, – сказала она, отстраняясь от матери.
   – Естественно. Сорок семь лет я обедала вместе с мужем. А без него что-то не получается.
   – Тогда будем обедать вместе, ты и я. Я ведь тоже одна.
   – Так ты остаешься?
   – Что ты имеешь в виду?
   – Мира считает, что кто-то должен о тебе позаботиться и что тебе нужно где-то спрятаться на несколько дней. Управлять проблемным рестораном не так-то просто. Она считает, что через день-два ты сбежишь.
   Энджи догадалась, что Мира выразила мнение остальных членов семьи. Это не удивило ее. Сестра не понимала, что за мечта может подвигнуть юную девушку отправиться на поиски другой жизни… или как душевная боль может заставить ее сделать крутой разворот и вернуться домой. Родственники всегда считали, что амбиции Энджи слишком остро наточены, если можно так выразиться, и однажды она может о них порезаться.
   – А ты что думаешь?
   Мария прикусила нижнюю губу. Этот жест говорил о ее беспокойстве и был знакóм Энджи так же хорошо, как шум океана.
   – Папа говорит, что ждал двадцать лет, когда ты займешься его детищем, рестораном, и он не хочет, чтобы кто-то вставал у тебя на пути.
   Энджи улыбнулась. Сказано абсолютно в духе папы. На мгновение она даже поверила, что он здесь, с ними, стоит в тени его любимых деревьев. Она вздохнула, сожалея, что в тишине, нарушаемой лишь рокотом океана и шорохом песка, не раздастся его голос. В памяти непроизвольно всплыла прошедшая ночь и пролитые слезы.
   – Даже не знаю, хватит ли у меня сил помочь тебе.
   – Он любил сидеть здесь и смотреть на океан, – сказала мама, прижимаясь к ней плечом. – «Мария, надо укрепить эту лестницу». Эти слова он говорил в первые дни каждого лета.
   – Ты слышишь меня? Прошедшая ночь… нелегко она мне далась.
   – Каждое лето мы что-то переделывали. Облик дома и участка менялся из года в год.
   – Знаю, но…
   – И все перемены начинались с одного. С укрепления лестницы.
   – Одной только лестницы, да? – с улыбкой уточнила Энджи. – Самое длинное путешествие начинается с первого шага. Вообще, дорогу осилит идущий.
   – Некоторые поговорки абсолютно правильны.
   – А что, если я не знаю, с чего начать?
   – Узнаешь.
   Мама обняла ее. Они долго сидели так, прижавшись друг к другу, и смотрели на океан. Наконец Энджи нарушила молчание:
   – Кстати, как ты узнала, что я здесь?
   – Мистер Петерсон видел, как ты ехала через город.
   – Началось, – рассмеялась Энджи, вспомнив, что все жители города связаны невидимой сетью.
   Однажды на школьном балу она позволила Томми Матуччи положить руки ей на попу. Новость достигла мамы прежде, чем закончился танец. В детстве Энджи ужасно раздражало, что их городок такой маленький. Сейчас же ей было приятно сознавать, что люди заметили ее.
   Она услышала звук подъехавшей машины. Оглянувшись на дом, она увидела перед крыльцом зеленый мини-вэн.
   Из машины выбралась Мира. На ней были выцветший джинсовый комбинезон и футболка с изображением группы «Металлика». В руках она держала стопку бухгалтерских книг.
   – Сейчас самое подходящее время, чтобы начать, – сказала она. – Советую тебе прочитать их побыстрее, пока Ливви не обнаружила, что я их увезла.
   – Видишь? – произнесла мама, улыбаясь Энджи. – Семья всегда подскажет, с чего начать.

3

   Стоявшая под флагштоком Лорен Рибидо посмотрела на часы по меньшей мере в десятый раз за последние несколько минут.
   Было четверть седьмого.
   Мама обещала приехать к половине шестого, чтобы успеть на встречу с представителями различных университетов.
   Лорен корила себя за то, что опять купилась на сладкие обещания. Зря она это сделала. Счастливые часы в таверне «Прибой» заканчиваются только в половине седьмого.
   Но почему же ей так больно? Ведь все это продолжается годами, ее сердцу уже давно полагалось бы очерстветь.
   Лорен повернулась спиной к пустой дороге и пошла к спортзалу. Она успела дойти до дверей, когда ее окликнул юношеский голос.
   Дэвид.
   Лорен резко обернулась, на ее лице заиграла улыбка. Дэвид выпрыгнул с пассажирского сиденья нового черного «кадиллака эскалейд» и бедром захлопнул дверь. Он выглядел классно в голубых слаксах «Докерс» и желтом свитере. Хотя его светлые волосы были мокрыми и словно прилипли к голове, он все равно был самым привлекательным парнем в школе.
   – Я думал, ты уже внутри, – сказал он, подбегая к ней.
   – Мама так и не приехала.
   – Опять?
   Лорен почувствовала, что на глаза навернулись слезы, и разозлилась на себя за это.
   – Ничего страшного.
   Он сгреб ее в объятия, и на эти несколько мгновений ей показалось, что мир прекрасен.
   – А твой отец придет? – осторожно спросила она, надеясь, что хоть на этот раз мистер Хейнз оставит свои дела ради Дэвида.
   – Не-а. Ведь должен же кто-то валить лес.
   Лорен услышала горечь в его голосе и только собралась сказать: «Я люблю тебя», но ей помешал стук каблуков.
   – Здравствуй, Лорен.
   Лорен высвободилась из объятий Дэвида и посмотрела на его мать, которая изо всех сил старалась выглядеть невозмутимой.
   – Здравствуйте, миссис Хейнз.
   – А где твоя мама? – поинтересовалась та, забрасывая на плечо ремешок дорогой коричневой сумочки и оглядываясь по сторонам.
   Лорен покраснела, представив, как ее мать сидит на высоком табурете перед стойкой в «Прибое» и смолит одну сигарету за другой.
   – Она сегодня работает допоздна.
   – В такой день, когда в школу съехались представители приемных комиссий?
   Лорен не понравилось, каким взглядом окинула ее миссис Хейнз при этих словах. А взгляд красноречиво говорил: «Бедняжка Лорен, как же ее жалко». Такие взгляды преследовали ее всю жизнь. Взрослые, особенно женщины, все время пытались опекать ее. Во всяком случае, вначале; потом, рано или поздно, они возвращались к своей обычной жизни, к своим семьям, а Лорен, оставленная их заботой, чувствовала себя более одинокой, чем прежде.
   – Ничего не поделаешь, – сказала она.
   – С папой такая же история, – сказал Дэвид матери.
   – Ты же знаешь, Дэвид, – со вздохом произнесла миссис Хейнз, – отец обязательно приехал бы, если бы смог вырваться.
   – Ага, как же! – Он обнял Лорен за плечи и притянул к себе.
   Они шли по мокрым плитам к спортзалу, и Лорен убеждала себя, что нужно думать только о хорошем. Нельзя допустить, чтобы отсутствие матери как-то повлияло на ее уверенность в себе. Сегодня особенный день, и она должна показать себя с лучшей стороны. Потому что ее цель – стипендия в том же университете, который выберет Дэвид. Или как минимум в расположенном поближе к нему.
   Лорен была преисполнена решимости достичь своей цели, и ради этого она могла свернуть горы. Один раз она уже добилась своего: поступила в одну из лучших частных школ штата Вашингтон, к тому же получила право на полную стипендию. Она сделала свой выбор в четвертом классе, когда переехала в Вест-Энд из ЛосАнджелеса. Тогда она была ужасно застенчивой, стеснялась своих старомодных очков в роговой оправе и одежды с чужого плеча. Однажды она обратилась к матери за помощью:
   «Мама, я больше не могу носить эти ботинки. Они все в дырах и промокают».
   «Если будешь относиться к жизни, как я, быстро привыкнешь» – таков был ответ. Этих нескольких слов – «если будешь относиться к жизни, как я» – оказалось достаточно, чтобы Лорен изменила свою жизнь.
   Она приступила к этому на следующий же день и начала с проекта «Не быть посмешищем». Она стала подрабатывать у всех жильцов дома, в котором жили они с матерью. У миссис Тибоди из квартиры 4А она кормила кошек; у миссис Мок драила кухню; таскала сумки на верхний этаж для миссис Парметер из квартиры 6С. Откладывая по доллару, она скопила деньги на контактные линзы и новую одежду. «Боже мой, – сказал в тот великий день врач-окулист, – в жизни не видел таких потрясающих карих глаз». Когда Лорен добилась того, чтобы выглядеть, как все остальные, она принялась за свои манеры. Начала с улыбок, а закончила изящными взмахами руки и вежливыми «здравствуйте». Она добровольно бралась за любую работу, где не требовался договор с родителями. К окончанию средней школы ее усилия стали давать плоды. Она добилась бюджетного места в «Академии Фиркрест», католической школе, отличавшейся строгими требованиями носить форму. Поступив в школу, она стала трудиться еще усерднее. В девятом классе ее избрали секретарем класса, и ей до конца учебы удалось сохранить эту должность. Она организовывала все танцевальные вечера, фотографировала выпускные вечера, как представитель старших классов работала в школьном совете и благодаря своим успехам получила место в командах по гимнастике и волейболу. На первом же свидании – а это случилось почти четыре года назад – она влюбилась в Дэвида, и с тех пор они были неразлучны.
   Лорен заглянула в заполненный людьми спортзал. Ей вдруг показалось, что она здесь единственная, чьи родители не пришли. Хотя она давно привыкла к такому, ее улыбка угасла.
   Она еще раз оглянулась назад. Матери не было.
   Дэвид сжал ее руку.
   – Ну как, Трикси, мы готовы?
   Лорен позабавило, что он обратился к ней по прозвищу, и она улыбнулась. Он знал, как сильно она нервничает. Она на мгновение прижалась к нему.
   – Пошли, Гонщик.
   К ним подошла миссис Хейнз.
   – Лорен, у тебя есть ручка и листок бумаги?
   – Да, мэм, – ответила она. Ее озадачило, почему этот простой вопрос вдруг обрел для нее значение.
   – А вот у меня ручки нет, – сказал Дэвид, улыбаясь.
   Миссис Хейнз дала ему ручку и пошла вперед, а они последовали за ней, влившись в поток людей. Как всегда, толпа расступилась перед ними. Они были старшеклассниками, да к тому же влюбленными, и большинство считало, что они, скорее всего, сохранят свои отношения. Десятки друзей махали им или встречали приветственными возгласами.
   Они переходили от кабинки к кабинке, собирая литературу и беседуя с представителями университетов. Как всегда, Дэвид изо всех сил старался помочь Лорен. Он всем рассказывал о ее высоких оценках и звездных достижениях. Он не сомневался: ей обязательно предложат место на бюджетном отделении, причем не в одном учебном заведении, а в нескольких. В его мире все было просто, там легко верилось в удачу.
   Когда Лорен взглянула на фотографии освященных веками кампусов, ей стало плохо от страха, и она взмолилась, чтобы Дэвид не принял решение поступать в Гарвард или Принстон. Ей никогда там не прижиться, даже если ее примут в круг. Ей не место в этих стенах, где учатся девочки, фамилии которых известны по названиям компаний, производящих продукты питания, и чьи родители верят в силу образования. Однако она все же улыбнулась своей самой милой улыбкой и взяла брошюры. Такая девочка, как она, должна всегда производить хорошее впечатление. В ее жизни нет места для ошибок.
   Наконец они подошли к Святому Граалю.
   За этим столом сидели представители Стэнфорда.
   Лорен услышала окончание фразы, которую произнесла шедшая впереди миссис Хейнз:
   – А это университетское крыло названо в честь твоего деда.
   Лорен споткнулась. От нее потребовалась вся сила воли, чтобы сохранить гордую осанку и улыбку.
   Дэвид наверняка поступит в Стэнфорд, где учились его родители, а еще и дед. В единственное на Западном побережье учебное заведение, которое по уровню соответствует университетам Лиги плюща. Отличных оценок для этого недостаточно. Высокие результаты по школьному оценочному тесту тоже не гарантируют поступление.
   Нет, ей в Стэнфорд не попасть.
   Дэвид крепче сжал ее руку. И улыбнулся ей. «Верь», – говорила его улыбка.
   Ей очень хотелось верить.
   – Это мой сын, Дэвид Райерсон-Хейнз, – тем временем говорила миссис Хейнз.
   «Бумажная компания Райерсон-Хейнз».
   Естественно, Лорен не произнесла это вслух. Это выглядело бы как проявление дурного тона, к тому же подобного уточнения не требовалось.
   – А это Лорен Рибидо, – сказал Дэвид, не выпуская руки Лорен. – Она станет ценным приобретением для студенческой общины Стэнфорда.
   Представитель приемной комиссии улыбнулся Дэвиду.
   – Итак, Дэвид, – произнес он, – ты решил пойти по семейным стопам. Молодец. Мы в Стэнфорде очень гордимся тем…
   Лорен стояла рядом с Дэвидом и сжимала его руку так, что у нее заболели пальцы. Ей ужасно хотелось, чтобы представитель приемной комиссии обратил внимание и на нее.
   Но этого не случилось.

   Автобус резко затормозил на углу. Лорен подняла с пола свой рюкзак и поспешила к передней двери.
   – Приятного вечера, – пожелал ей Луэлла, водитель.
   Лорен помахала в ответ и пошла по Мейн-стрит. Здесь, в туристическом центре Вест-Энда, все сияло огнями и царила красота. Много лет назад, когда для лесной промышленности и коммерческого рыболовства настали тяжелые времена, отцы города решили сыграть на викторианской привлекательности ВестЭнда. Половина зданий в центре вполне соответствовала этому стилю, другую же половину принялись в срочном порядке перестраивать. По всему штату развернули мощную рекламную кампанию (ради этого администрация целый год не тратила деньги ни на что: ни на дороги, ни на школы, ни на социальное обеспечение), и в конечном итоге родился Вест-Энд, «викторианский уголок на Западном побережье».
   Кампания увенчалась успехом. Стали приезжать туристы, привлеченные недорогими гостиницами с завтраком, включенным в стоимость проживания, конкурсами песчаных фигур и замков, возможностью запускать бумажных змеев и заниматься спортивной рыбной ловлей. Теперь те, кто путешествовал по трассе Сиэтл-Портленд, не объезжали стороной Вест-Энд, он даже стал для них местом назначения.
   Однако наведенный лоск был только внешним, и у Вест-Энда, как и у других городов, имелись свои заброшенные уголки, районы, куда не заглядывали приезжие и не захаживали благополучные местные жители. Эта часть города, та, где люди жили в домах без украшений и без систем безопасности, была малой родиной Лорен.
   Она свернула с Мейн-стрит и пошла дальше.
   С каждым шагом вид окрестностей менялся – мир вокруг становился мрачнее и запущеннее. На зданиях отсутствовали характерные для Викторианской эпохи украшения, не было рекламных щитов, зазывавших в уютные гостиницы, приглашавших покататься на гидроплане. Здесь жили люди из прошлого, те, кто когда-то трудился на лесопилках или на рыболовецких судах. Люди, которые не смогли оседлать волну перемен и оказались выброшенными в болото. Здесь единственным ярким пятном были неоновые вывески питейных заведений.
   Лорен шла быстрым шагом и смотрела только вперед. Она отмечала про себя малейшие изменения вокруг, едва заметные движения в темноте, ее слух улавливал даже слабые звуки, однако она не испытывала страха. Эта улица более шести лет была для нее родной. Хотя большинству соседей не повезло в жизни, они знали, как позаботиться друг о друге, и маленькая Лорен Рибидо была здесь своей.
   Она жила в квартире, расположенной в узком шестиэтажном здании, которое стояло в центре пустыря, заросшего кустами ежевики и снежника. Внешняя штукатурка дома посерела от времени и облупилась. В некоторых окнах горел свет, и только по этому признаку можно было понять, что дом обитаем.
   Лорен поднялась по скрипучим ступеням на крыльцо, толкнула входную дверь (за прошлый год замок ломался пять раз, а управляющая, миссис Мок, отказывалась снова чинить его) и направилась к лестнице, по которой ей надо было подняться на четвертый этаж.
   Проходя мимо квартиры управляющей, Лорен затаила дыхание. Она уже успела поставить ногу на первую ступеньку, когда дверь квартиры распахнулась и прозвучал голос:
   – Лорен, это ты?
   Проклятье!
   Лорен оглянулась и попыталась изобразить улыбку.
   – Здравствуйте, миссис Мок.
   Миссис Мок – «Зови меня Долорес, детка» – вышла в темный коридор. На фоне освещенного дверного проема она выглядела бледной, почти безжизненной, однако белозубая улыбка опровергала это впечатление. Как всегда, она была одета в ситцевый халат с цветочным рисунком, ее седеющие волосы закрывала темносиняя косынка. Вид у миссис Мок был помятый, как будто ее только что достали из старого чемодана. Под тяжестью жизненных невзгод ее плечи поникли, впрочем, такая сутулость была присуща многим обитателям этой части города.
   – Я сегодня ходила в салон.
   – Вот как…
   – Твоя мама не вышла на работу.
   – Она болеет.
   Миссис Мок сочувственно хмыкнула.
   – Опять новый любовник, да?
   Лорен не нашлась что ответить.
   – Может, на этот раз чувство будет настоящим. Как бы то ни было, вы задержали квартплату. Мне нужно, чтобы вы заплатили до пятницы.
   – Ладно. – Лорен так и не удалось удержать на лице улыбку.
   Миссис Мок окинула ее тем самым взглядом.
   – Ты, наверное, мерзнешь в этой куртке, – хмурясь, сказала она. – Передай своей маме…
   – Передам. До свидания. – Лорен побежала вверх.
   Дверь их квартиры на четвертом этаже была приоткрыта. В щель лился свет и желтым масляным пятном разливался по линолеуму.
   Открытая дверь не обеспокоила Лорен. Мама часто забывала закрыть ее, а когда вспоминала, то все равно не запирала. Уж больно часто она теряет ключи – так она это объясняла.
   Лорен прошла в квартиру.
   Внутри царил беспорядок. На кухонном прилавке валялась открытая коробка из-под пиццы, рядом стояла батарея пивных бутылок. Везде были разбросаны пакетики из-под чипсов. Пахло застоялым сигаретным дымом и пóтом.
   Ее мать лежала на диване, раскинув руки и ноги. Из-под одеяла, прикрывавшего ее лицо, раздавался раскатистый храп.
   Вздохнув, Лорен прошла на кухню и принялась за уборку, затем присела на корточки у дивана.
   – Вставай, мам, я помогу тебе перебраться на кровать.
   – Че? А? – Мать села и устремила на нее затуманенный взгляд.
   Ее короткие, в этом месяце платиновые, волосы торчали во все стороны. Лицо покрывала болезненная бледность. Она дрожащей рукой взяла со стола пивную бутылку, сделала большой глоток и попыталась поставить ее обратно, но движения у нее были неуверенными, в глазах мутилось, – она промахнулась, и бутылка упала на пол. Ее содержимое разлилось желтой лужей.
   С помятым от сна лицом она напоминала сломанную куклу. На фарфорово-белом лице темными подтеками под глазами выделялась размазавшаяся тушь. Во внешности матери сохранились остатки былой красоты, но они были такими же слабыми, как проблески золотого рисунка на грязной тарелке.
   – Он бросил меня.
   – Кто, мам?
   – Кэл. А он клялся, что любит меня.
   – Ага. Они все клянутся.
   Лорен подняла с пола бутылку, припоминая, есть ли у них бумажные полотенца, чтобы подтереть лужу. Наверняка нет. За последнее время мамин заработок заметно уменьшился. Предполагалось, что все дело в экономическом спаде. Мать уверяла, что к ней ходит все меньше клиенток.
   Лорен считала, что это только одна сторона медали. Другая же заключалась в том, что салон-парикмахерская «Ненаглядная краса» располагался в двух шагах от таверны «Прибой».
   Мать взяла сигарету и закурила.
   – Ты опять так смотришь на меня! Ты взглядом будто говоришь: «У меня мать неудачница, черт бы ее побрал».
   Лорен присела на журнальный столик. Хотя она и старалась держаться, но горькая обида разъедала ей душу. Может, она слишком многого требовала от матери? Давно ей пора понять, что мать не переделать. Отчаяние с каждым днем все сильнее охватывало ее. Временами ей казалось, что оно маячит темной тенью за ее спиной.
   – Сегодня приезжали представители университетов.
   Мать затянулась сигаретой и нахмурилась, выпуская дым.
   – Так они должны быть во вторник.
   – Сегодня и есть вторник.
   – О, черт! – Мать откинулась на спинку зеленого, как авокадо, дивана. – Прости, детка. У меня все дни перепутались. – Она снова выдохнула дым. – Сядь поближе.
   Лорен поспешила пересесть, пока мать не передумала.
   – И как все прошло?
   Она привалилась к матери.
   – Я познакомилась с одним потрясающим дядькой из Университета Южной Калифорнии. Он считает, что я должна попытаться получить рекомендацию от выпускников университета. – Она вздохнула. – Надеюсь, известное тебе лицо поможет.
   – Только если «известное тебе лицо» еще и оплатит расходы.
   Лорен услышала жесткие нотки в голосе матери и поморщилась.
   – Я поступлю на бюджетное место, мам. Вот увидишь.
   Затягиваясь сигаретой, мать изучающе посмотрела на дочь.
   Лорен собралась с духом. Она знала, что сейчас последует. «Не сегодня. Ну, пожалуйста».
   – Я, видишь ли, тоже думала, что поступлю на бюджет и получу стипендию.
   – Прошу тебя, не надо. Давай поговорим о чем-нибудь другом. Я получила отличную оценку за дипломную работу по истории. – Лорен хотела подняться, но мать удержала ее, схватив за руку.
   – У меня тоже были высшие оценки, – сказала она. В ее карих глазах вспыхнул мрачный огонь. – Я даже была в команде по бегу и по баскетболу. У меня тоже были неплохие результаты по тестам. А еще я была красива. Все говорили, что я просто красотка.
   Лорен снова вздохнула. Она слегка подвинулась, и теперь их разделяло крохотное расстояние.
   – Знаю.
   – В те времена я ходила на танцевальные вечера вместе с Тэдом Марлоу.
   – Знаю. Большая ошибка.
   – Несколько поцелуев, несколько порций текилы – и вот мое платье уже спущено до талии. Тогда я не понимала, что он не просто оттрахал меня, а поломал всю мою жизнь. Четыре месяца спустя, уже в последнем классе, я покупала одежду в магазине для будущих мам, так что ни о какой стипендии и речи быть не могло. Мне не светили ни университет, ни приличная работа. Если бы один из твоих отчимов не оплатил мне курсы парикмахеров, я, наверное, нищенствовала бы и питалась чем придется. Так что, девушка, не…
   – Не раздвигайте колени. Мам, я знаю, что разрушила твою жизнь.
   – «Разрушила» – это слишком сильно сказано, – устало произнесла мать. – Я никогда не говорила, что ты ее разрушила.
   – Интересно, у него есть другие дети? – спросила Лорен. Она задавала этот вопрос каждый раз, когда упоминался ее отец. Она ничего не могла с собой поделать, хотя отлично знала ответ.
   – Откуда мне знать? Он сбежал от меня как от чумы.
   – Мне просто очень хотелось бы иметь родственников, вот и все.
   Мать выпустила колечко дыма.
   – Поверь мне, значение семьи слишком переоценено. Ха, родственники хороши, пока все прекрасно, а если с тобой случается беда, они только доставляют тебе огорчения своим равнодушием. Лорен, никогда ни на кого не рассчитывай.
   Лорен уже много раз слышала все эти сентенции.
   – Я просто…
   – Не надо. Иначе сделаешь себе только больнее.
   Лорен посмотрела на мать.
   – Да, – мрачно произнесла она, – знаю.

4

   Несколько следующих дней Энджи занималась тем, что умела делать лучше всего: с головой погрузилась в работу. Она проснулась на рассвете и весь день изучала документы. Она позвонила друзьям и бывшим клиентам – всем, кто имел хоть какое-то отношение к ресторанному бизнесу или к сфере общественного питания, – выслушала и тщательно записала их рекомендации. Она внимательно просмотрела бухгалтерские книги, пока не разобралась в том, откуда поступает каждый доллар и как расходуется каждый цент. Закончив с этим, она отправилась в библиотеку. Расположившись за письменным столом, она читала книги и статьи, а затем пересела к проектору микрофишей и просмотрела отобранный материал.
   В шесть вечера библиотекарша, миссис Мартин, которая была старушкой еще в те времена, когда Энджи только записалась в библиотеку, выключила свет.
   Энджи поняла намек. Она перенесла стопку отобранных книг в машину, доехала до коттеджа и продолжила работу. Заснула она за полночь на первом этаже на диване. Сил перебираться в кровать не было, да и диван выглядел уютнее, чем одинокая кровать.
   Пока она анализировала положение дел, родня не оставляла ее в покое, сестры звонили по нескольку раз на дню. Энджи из вежливости отвечала на каждый звонок, говорила несколько минут, а потом мягко, но настойчиво прощалась. Она сама известит их, многократно повторяла она, когда будет готова взглянуть на ресторан.
   Мария же при каждом звонке недовольно хмыкала и уверенно заявляла:
   «Энджела, нельзя ничему научиться, ничего не делая».
   На что Энджи отвечала:
   «Мама, я не могу что-то делать, не научившись. Я дам тебе знать, когда буду готова».
   «Ты всегда была одержимой, – говорила мать. – Мы тебя не понимаем».
   В этих словах была правда. Энджи всегда отличалась целеустремленностью. Когда она за что-то бралась, то делала все с полной самоотдачей, для нее не существовало половинчатых решений. Именно эта черта характера и сломала ее. Она твердо решила родить ребенка, но забеременеть не смогла, и на горизонте тут же замаячил полный крах. Решение этой проблемы отняло у нее все силы.
   Она давно знала эту свою особенность, но все равно оставалась такой, как есть. Когда она бралась за какое-то дело, она настраивала себя только на успех.
   Если честно – а с собой Энджи бывала честной только глубокой ночью, – лучше уж думать о ресторане, чем размышлять об утратах и неудачах, приведших ее сюда. Конечно, они остаются с ней, эти горькие воспоминания и душевные муки. Но и теперь, штудируя литературу по менеджменту и по методам продвижения товара на рынке, она часто ловила себя на том, что опять мысленно переносится в прошлое.
   «Сейчас Софи спала бы глубоким сном».
   Или:
   «Конлану нравилась эта песня».
   В эти моменты Энджи чувствовала себя так же, как если бы случайно наступила на битое стекло. Она вынимала осколки из раны, но боль оставалась. И тогда она с удвоенной энергией возобновляла работу, иногда подкрепляя свои силы бокалом вина.
   К вечеру среды Энджи, изнуренная недосыпанием, все же закончила свой анализ. Все, что можно было почерпнуть полезного из книг и журналов, она взяла на вооружение. Настала пора узнать ресторан непосредственно в работе.
   Она отложила книги, приняла горячий душ и подобрала наряд: черные брюки, черный пуловер. Ничего такого, что могло бы привлечь к ней внимание или позволить местным жителям распознать в ней жительницу большого города.
   Энджи медленно проехала по городским улицам и остановилась перед рестораном. С блокнотом в руке она вышла из машины.
   Первое, что она увидела, была скамейка.
   – Ой, – тихо произнесла она, прикасаясь к ажурной кованой спинке.
   Металл был холодным, таким же холодным, как и в тот день, когда они ее купили.
   Энджи прикрыла глаза, вспоминая.
   Они, все четверо, за целую неделю так и не пришли к согласию – ни по поводу музыки, которая будет играть на похоронах, ни по поводу того, кто ее будет исполнять, ни по поводу надгробия и цвета роз для украшения гроба. Пока не увидели скамейку. Они как раз зашли в скобяную лавку, чтобы купить цитронелловых свечей для церковного обряда, и увидели эту скамейку.
   Мама замерла как вкопанная.
   «Отцу всегда хотелось, чтобы перед входом в ресторан стояла скамейка», – сказала она.
   «Чтобы люди могли присесть и отдохнуть», – добавила Мира.
   На следующий день скамейка уже стояла у ресторана. Они даже не обсуждали, стоит ли прикрепить к спинке мемориальную табличку. Такие обычаи приняты в больших городах, в Вест-Энде все и так знали, что скамейка принадлежит Тони Десариа. В первую же неделю на ней стали появляться цветы – их приносили люди в память об отце.
   Энджи несколько мгновений смотрела на ресторан, который был гордостью отца.
   – Я спасу его, папа, ради тебя, – прошептала она и только через секунду поняла, что ждет ответа. Но ответ так и не прозвучал, она слышала только шум автомобилей с дороги и отдаленный рокот океана.
   Энджи достала ручку.
   Кирпичный фасад требовал косметического ремонта. Под самой крышей на стене нарос мох. В кровельной дранке не хватало многих элементов. На красной неоновой вывеске «Десариа» не горела буква «и».
   Энджи начала записывать:
   «Крыша. Ремонт фасада. Грязь перед входом. Мох. Вывеска».
   Энджи поднялась по ступенькам к входной двери и остановилась. В витрине за стеклом висело меню. Спагетти с тефтелями стоили семь девяносто пять. Обед с лазаньей, включавший хлеб и салат, – шесть девяносто пять.
   Ничего странного в том, что они теряют деньги.
   «Цены. Меню».
   Она открыла дверь. Над головой звякнул колокольчик. В нос ударил резкий запах чеснока, тимьяна, печеных помидоров и свежей выпечки.
   И Энджи снова перенеслась в прошлое. За двадцать лет ничего не изменилось. Тускло освещенный зал, круглые столы, застланные скатертями в красную и белую клетку, виды Италии на стенах. Энджи не удивилась бы, если бы из-за угла вышел папа, улыбаясь и вытирая руки о фартук, и сказал бы: «Моя красавица, ты вернулась домой».
   – Ну-ну, просто не верится, что ты здесь. А я-то опасалась, что ты свалилась с лестницы у себя в коттедже и слегла.
   Энджи быстро заморгала и вытерла навернувшиеся слезы.
   Ливви стояла у столика метрдотеля, она была одета в обтягивающие черные джинсы, черную, спускавшуюся с одного плеча блузку и туфли без задников на высоких каблуках в стиле Барби. От нее волнами исходило напряжение. Энджи ощутила его, как и тогда в детстве, когда они дрались из-за того, кто первым возьмет духи «Беби софт».
   – Я пришла помогать, – сказала Энджи.
   – К сожалению, ты не умеешь готовить, а в ресторане ты не работала с тех пор, как вылезла из манежа. Нет, стоп! Ты вообще никогда не работала в ресторане.
   – Ливви, я не хочу ссориться.
   Ливви вздохнула:
   – Знаю. Не думай, что я такая стерва. Просто я ужасно устала от всего этого дерьма. Заведение сосет деньги, а мама только и делает, что готовит новые порции лазаньи. Мира ворчит на меня, но, когда я прошу ее о помощи, она говорит, что не разбирается в делах и умеет только кашеварить. Наконец-то мне приходят на помощь, но кто? Ты, папочкина принцесса. Даже не знаю, смеяться мне или плакать. – Она вытащила из кармана зажигалку и закурила сигарету.
   – А ты не думаешь, что стоит перестать здесь курить, а?
   Ливви мгновение молчала.
   – Ты говоришь совсем как папа. – Она бросила сигарету в низкий стакан, в который было налито немного воды. – Я пока пойду, а ты сообщи мне, когда вычислишь, как спасти положение.
   Энджи проводила сестру долгим взглядом и отправилась на кухню, где мама готовила лазанью, укладывая слои на большие металлические противни. Мира трудилась рядом, скатывая тефтели на столе размером с двуспальную кровать.
   Когда Энджи вошла, Мира подняла голову и улыбнулась:
   – Привет!
   – Энджи! – воскликнула Мария, вытирая щеку и оставляя на ней красный след от помидоров. Ее лоб был покрыт капельками пота. – Ты уже научилась готовить?
   – Едва ли это помогло бы спасти ресторан. Я пока делаю пометки, чтобы потом разобраться.
   Улыбка на лице мамы угасла. Она бросила обеспокоенный взгляд на Миру, но та лишь пожала плечами.
   – Пометки?
   – Ну, надо же спасать положение.
   – А сейчас ты решила осмотреть мою кухню? Твой отец – да упокоит Господь его душу – любил…
   – Успокойся, мама. Я просто провожу ревизию.
   – Миссис Мартин говорит, что ты перечитала все книги о ресторанах, имевшиеся в библиотеке, – сказала Мира.
   – Хорошо, что предупредила. Теперь я буду знать, что в этом городе нельзя брать напрокат фильмы с пометкой «Детям до шестнадцати смотреть не разрешается», – улыбнулась Энджи.
   Мария фыркнула:
   – Здесь, Энджела, люди присматривают друг за другом. И это хорошо.
   – Не начинай, мама. Я просто пошутила.
   – Надеюсь на это. – Мария подвинула к переносице сползшие тяжелые очки и устремила на Энджи внимательный взгляд увеличенных линзами карих глаз. – Если хочешь помочь, научись готовить.
   – Папа не умел готовить.
   Мира и Энджи переглянулись.
   «М-да, – подумала Энджи, – задача предстоит не из легких». Она такого не ожидала. Придется продвигаться вперед с величайшей осторожностью. Одно дело – раздраженная Ливви, и совсем другое – разгневанная мама, которая может еще и выгнать ее. Когда она в ярости, то становится холоднее льда.
   Энджи опустила взгляд в свои записи, чувствуя, что обе пары глаз наблюдают за ней. Помедлив секунду, чтобы собраться с духом, она спросила:
   – Когда в последний раз обновляли меню?
   Мира понимающе хмыкнула:
   – В то лето, когда я ездила в летний лагерь.
   – Очень смешно, – процедила мама. – Мы отработали его до совершенства. Нашим посетителям нравятся все эти блюда.
   – А я и не утверждаю иное. Я просто интересуюсь, когда в последний раз обновляли меню.
   – В тысяча девятьсот семьдесят пятом.
   Энджи подчеркнула слово «меню» в своем списке. Может, она и плохо разбирается в том, как управлять рестораном, зато она много походила по различным заведениям и знает, что новое меню всегда привлекает больше посетителей.
   – Вы по вечерам подаете что-нибудь особенное?
   – У нас каждое блюдо особенное. Это не центр Сиэтла, Энджела. Мы, местные, готовим по-своему. Папу наши блюда вполне устраивали. Да упокоит Господь его душу. – У мамы задрожал подбородок. Накаленная атмосфера в кухне слегка остыла. – Думаю, нам лучше вернуться к работе. – Она локтем пихнула Миру, и та снова принялась за тефтели.
   Энджи поняла, что таким образом ей предлагают катиться отсюда. Она вернулась в пустой зал и увидела Ливви у стойки метрдотеля. Сестра разговаривала с Розой, женщиной, которая еще в семидесятых нанялась к ним работать официанткой. Энджи помахала им и поднялась наверх.
   Она остановилась в дверях папиного кабинета и открыла свою душу воспоминаниям. Вот отец сидит за большим дубовым письменным столом, который он купил на аукционе в клубе «Ротари», и сосредоточенно изучает счета.
   «Энджела! Входи. Я расскажу тебе о налогах».
   «Но я хочу пойти в кино, папа».
   «Ладно, беги. Скажи Оливии, чтобы она поднялась сюда».
   Энджи вздохнула, подошла к столу и села в отцовское кресло. Пружины заскрипели под ее весом.
   В течение следующих нескольких часов она просматривала бумаги и делала записи. Она снова пролистала все бухгалтерские книги, а затем занялась налоговыми карточками и рабочими записями отца. К тому моменту, когда она перевернула последнюю страницу, картина была ясна. Мама права. «Десариа» в большой беде – доход упал практически до нуля.
   Энджи потерла глаза и спустилась вниз.
   Было семь часов – время наплыва посетителей.
   В обеденном зале было занято только два столика, за одним – доктор и миссис Петроселли, за другим – семейство Шмидт.
   – В это время всегда так мало посетителей? – спросила она у Ливви, которая, стоя у входа, изучала свои накладные ногти. Красный лак украшали розовые звездочки.
   – В прошлую среду у нас было три посетителя за весь вечер. Можешь записать это. Все заказали лазанью – если тебе это интересно.
   – Как будто у них был выбор.
   – Ну вот, началось.
   – Лив, я не собираюсь критиковать. Я просто пытаюсь разобраться.
   – Ты хочешь помочь? Тогда придумай, как затащить к нам людей. Или из каких денег заплатить зарплату Розе Контадори. – Она бросила взгляд на пожилую официантку, которая медленно шла между столами и несла всего лишь одну тарелку.
   – Для этого придется кое-что изменить, – сказала Энджи как можно мягче.
   – Например?
   – Меню, рекламу, внутреннее убранство, цены. Ваши платежные документы в полнейшем беспорядке. И с системой заказов такая же история. У вас, ребята, пропадает много продуктов.
   – Мы же все равно должны готовить, даже если посетители не приходят в ресторан.
   – Я имею в виду…
   – Что мы все делаем неправильно. – Она заговорила громче, чтобы мама могла их услышать.
   – В чем дело? – тут же из кухни появилась Мария.
   – Мама, Энджи провела тут полдня, и за это время она пришла к выводу, что мы ни в чем не разбираемся.
   Мама мгновение переводила взгляд с одной дочери на другую, затем решительным шагом прошла в дальний угол зала и отвернулась к окну.
   Ливви закатила глаза:
   – О боже! Она опять советуется с папой. Если наш покойный папа посчитает, что я не права, меня выгонят.
   Наконец мама вернулась к ним. Вид у нее был нерадостный.
   – Папа говорит, что ты считаешь, что у нас плохое меню.
   Энджи нахмурилась. Она именно так и считала, но никому об этом не говорила.
   – Не плохое, мама. Просто его нужно немного изменить, чтобы оно стало хорошим.
   Мама прикусила нижнюю губу, сложила на груди руки.
   – Знаю, – бросила она куда-то в сторону и посмотрела на Ливви. – Папа думает, что нам надо прислушаться к Энджи. Хотя бы попервоначалу.
   – Естественно, он так думает, ведь она же его принцесса. – Ливви сердито взглянула на Энджи. – Хватит с меня этой галиматьи. У меня есть молодой муж, который умоляет меня по вечерам оставаться дома и делать детей.
   Удар попал в цель. Энджи даже поморщилась.
   – Именно этим я и займусь. – Ливви похлопала ее по плечу. – Удачи тебе, сестренка, флаг тебе в руки. Теперь ты будешь работать по вечерам и выходным. – Она решительно вышла из ресторана.
   Энджи смотрела ей вслед, пытаясь понять, что вызвало такую бурную реакцию сестры.
   – Я же только сказала, что нужно внести кое-какие изменения.
   – Но не в меню, – твердо заявила мама. – Людям нравится моя лазанья.
   Лорен уставилась на задачу, которую ей предстояло решить.
   «Человек прошел шесть миль со скоростью четыре мили в час. С какой скоростью ему придется идти в течение следующих двух с половиной часов, чтобы средняя скорость всего его пути равнялась шести милям в час?»
   Ответы расплывались у нее перед глазами.
   Она откинулась на спинку стула. Все, хватит. Она так устала за последний месяц, пока готовилась к выпускному тесту, что у нее теперь постоянно болит голова. Если она сейчас станет решать эту задачу, то завтра заснет на уроках и ничего хорошего не будет.
   Но до теста всего две недели.
   Лорен с тяжелым вздохом наклонилась над столом и взяла карандаш. В прошлом году она уже сдавала такой же тест и набрала хорошее количество баллов. В этом году она рассчитывает на отличный результат: тысяча шестьсот. Для таких, как она, имеет значение каждый балл.
   К тому моменту, когда таймер на плите писком обозначил один прошедший час, Лорен успела сделать еще пять страниц теста. Числа, слова, геометрические формулы носились у нее в голове, как огромные космические корабли из «Звездных войн», и сталкивались друг с другом.
   Лорен отправилась на кухню, чтобы поужинать, прежде чем идти на работу. Перед ней был выбор: съесть либо миску хлопьев с изюмом, либо яблоко с арахисовым маслом. Она предпочла яблоко. Поев, она надела черные брюки и розовый свитер плотной вязки, хотя знала, что под рабочим халатом с надписью «Райт Эйд» свитер виден не будет. Прихватив свой рюкзак на тот случай, если удастся в обеденный перерыв выкроить время и закончить домашнюю работу по тригонометрии, она выбежала из квартиры.
   Лорен уже успела спуститься вниз и была у входной двери, когда позади раздалось:
   – Лорен!
   «Черт!» Она остановилась и повернулась.
   Миссис Мок стояла в дверях своей квартиры. Ее брови были сдвинуты, а уголки рта устало опущены. Морщины на лбу казались нарисованными.
   – Я жду квартплату.
   – Я знаю. – Лорен стоило большого труда произнести эти слова ровным голосом.
   Миссис Мок сделала несколько шагов в ее сторону.
   – Мне очень жаль, Лорен. Мне действительно очень жаль, но я должна получить с вас квартплату. Иначе под угрозой окажется моя работа.
   Лорен смягчилась. Придется попросить у начальника аванс. Ей ужасно не хотелось делать это.
   – Знаю. Я передам маме.
   – Пожалуйста, передай.
   Она шагнула в дверной проем и услышала слова миссис Мок:
   – Лорен, ты хорошая девочка. – Управляющая говорила это каждый раз, когда требовала деньги.
   Лорен нечего было ответить на это, поэтому она не остановилась и вышла в дождливую иссиня-черную ночь.
   Чтобы добраться до круглосуточной аптеки «Райт Эйд», ей пришлось дважды пересаживаться на другие маршруты автобуса. Хотя она и не опаздывала, она все равно торопилась. Несколько дополнительных минут в рабочем листке никогда не повредят.
   – Эй, Лорен. – Это была Салли Поночек, фармацевт. Как всегда, она щурилась. – Мистер Лэндерс хочет тебя видеть.
   – Хорошо. Спасибо. – Она прошла в комнату для сотрудников, бросила свои вещи и поднялась наверх в крохотный, заваленный медикаментами кабинет начальника. По дороге она репетировала, как скажет: «Я работаю здесь почти год. Я работаю по всем праздникам, вы же знаете. В этом году я буду работать на День благодарения и на Рождество. Есть ли у вас возможность выплатить мне авансом зарплату за эту неделю?»
   Лорен заставила себя улыбнуться мистеру Лэндерсу.
   – Вызывали?
   Мистер Лэндерс поднял голову от бумаг, лежавших перед ним на столе.
   – А, Лорен. Да. – Он провел рукой по редеющим волосам, зачесанным на одну сторону, чтобы прикрыть лысину. – Мне нелегко говорить такое. Мы вынуждены отказаться от твоих услуг. Ты видишь, как плохо идут у нас дела. Ходит слух, что в корпорации подумывают о закрытии этой аптеки. Местные не жалуют сетевую точку. Извини.
   Прошла секунда, прежде чем Лорен осознала услышанное.
   – Вы меня увольняете?
   – Технически мы предоставляем тебе отпуск без сохранения содержания. Если бизнес оживится… – Он так и не закончил свое обещание. Оба знали: бизнес не оживится. Он протянул ей конверт. – Здесь великолепные рекомендации. Лорен, поверь, мне очень жаль терять тебя, ты – хорошая девочка.

   В доме было слишком тихо.
   Энджи стояла у камина и смотрела на залитый лунным светом океан. На нее потоками изливалось тепло, но ей никак не удавалось согреться. Руки были холодными как ледышки.
   На часах было половина девятого – слишком рано, чтобы ложиться спать.
   Энджи отвела взгляд от окна и с тоской посмотрела на лестницу. Эх, если бы она могла вернуться на несколько лет назад, в те времена, когда она легко засыпала.
   До чего же сладко было засыпать в объятиях Конлана! Как же ей было тепло и уютно рядом с любимым! Она давно не спала одна и уже забыла, насколько может быть одиноко в широченной кровати.
   Нет, сегодня она точно не заснет, сегодня у нее не то состояние. Стоящая вокруг тишина гнетет ее, ей нужно ощутить близость жизни.
   Энджи взяла с журнального столика ключи и пошла к двери.
   Через пятнадцать минут она припарковалась у дома Миры. Двухэтажное строение стояло в ряду точно таких же домов. На площадке перед парадным валялись игрушки и скейтборды.
   Энджи некоторое время сидела в машине, сжимая руль. Нельзя врываться к Мире в такой час. Сейчас уже девять, а у Миры семья. Ее появление будет воспринято как нарушение всех приличий.
   Но если не идти к Мире, то куда ей деваться? Вернуться в переполненный тишиной одинокий коттедж, вновь погрузиться в воспоминания, которые, по-хорошему, следовало бы давно похоронить?
   Энджи открыла дверцу и вылезла из машины в прохладную ночь. Пахло осенью. Над головой плавали серые тучи, моросил дождь.
   Мира почти сразу открыла дверь и встретила Энджи с улыбкой. Она была одета в старый тренировочный костюм и тапочки из искусственного меха, ее длинные непокорные волосы рассыпались по плечам.
   – А я все гадала, сколько еще ты будешь сидеть в машине.
   – Откуда ты знала?
   – Ты шутишь? Да Ким Фиск позвонил в ту же минуту, когда ты подъехала. А Андреа Шмидт позвонила пять секунд спустя. Ты совсем забыла, каково это – жить в нашем городе.
   Энджи почувствовала себя полной идиоткой.
   – Ну и ну…
   – Проходи. Я так и думала, что ты приедешь. – Она повела сестру по коридору, застланному линолеумом, и прошла в гостиную, где перед телевизором с большим экраном стоял огромный угловой диван. На журнальном столике ждали два бокала с вином.
   Энджи не удержалась от улыбки. Она села на диван и взяла один бокал.
   – А где все?
   – Мелкие спят, большие делают домашнюю работу, а еще сегодня играет Премьер-лига. – Мира вытянулась на диване и внимательно посмотрела на Энджи. – Итак?
   – Итак – что?
   – Ты ночью решила поехать куда глаза глядят?
   – Ну, вроде того.
   – Да ладно тебе, Энджи. Ливви уволилась, мама отказалась готовить другие блюда, кроме лазаньи, и теперь ресторан истекает кровью.
   – А еще, не забывай, я учусь жить одна, – с усмешкой добавила Энджи.
   – И пока это у тебя не очень-то получается.
   – Верно. – Энджи отпила вино. Она не хотела говорить о том, что случилось с ней. Ей все еще было больно. – Я должна уговорить Ливви вернуться.
   Мира вздохнула, ей не понравилось то, что Энджи сменила тему.
   – Наверное, нам надо было сказать тебе, что она уже несколько месяцев назад решила уйти.
   – Ага! Мне не помешало бы это знать.
   – Взгляни на ситуацию с другой стороны. Когда ты приступишь к переменам, у тебя будет на одного критика меньше.
   Слово «перемены» резануло слух Энджи. Она поставила бокал на столик и встала, затем подошла к окну и выглянула, как будто пыталась понять, где она находится.
   – Энджи?
   – Не понимаю, что со мной происходит в последнее время.
   Мира подошла к ней и положила руку на плечо:
   – Тебе нужно притормозить.
   – В каком смысле?
   – С самого детства ты бежала за тем, что хотела заполучить. Правда, у тебя не получилось достаточно быстро сбежать из Вест-Энда. Целых два года после твоего отъезда бедняга Томми Матуччи спрашивал о тебе, но ты ни разу даже не позвонила ему. Ты вихрем пронеслась через университет и ворвалась в головной офис сетевого супермаркета, в отдел рекламы. – Ее голос зазвучал мягче. – А когда вы с Конланом решили создать семью, ты тут же принялась отслеживать процесс овуляции и работать над зачатием.
   – Ну, кое-что пошло мне на пользу.
   – Но сейчас ты заблудилась, хотя и продолжаешь мчаться на всех парах. Прочь от Сиэтла и от неудавшегося брака обратно в Вест-Энд к тонущему ресторану. Как ты можешь понять, что тебе нужно, если из-за бешеной скорости ты не видишь четко все, что тебя окружает?
   Энджи уставилась на свое отражение в темном окне. Ее кожа была бледной, как пергамент, глаза обведены темными кругами, бесцветные губы плотно сжаты.
   – А ты знаешь, что это такое – хотеть чего-то? – с болью в голосе спросила она.
   – У меня четверо детей и муж, который любит свою лигу по боулингу почти так же сильно, как меня, и я всю жизнь проработала под началом у родственников. Ты присылала мне открытки из Нью-Йорка, Лондона и Лос-Анджелеса, а я пыталась скопить деньги на стрижку. Поверь мне, я хорошо знаю, что это такое – хотеть чего-то.
   Энджи хотела повернуться лицом к сестре, но не решилась.
   – Я бы променяла все это – путешествия, образ жизни, карьеру – на одного из твоих малышей наверху.
   Мира похлопала ее по плечу:
   – Знаю.
   Энджи повернулась к сестре и сразу поняла, что совершила ошибку. Глаза Миры были полны слез.
   – Мне надо ехать, – заторопилась Энджи, услышав голоса на кухне.
   – Не уезжай…
   Отстранив Миру, Энджи бросилась к входной двери. Снаружи на нее обрушился дождь и сразу залил лицо. Не обращая на это внимания, она побежала к машине. По двору разнеслось Мирино «Вернись».
   – Не могу, – произнесла Энджи так тихо, что сестра просто не смогла бы ее услышать.
   Она села в машину, захлопнула дверцу, завела двигатель и быстро сдала задним ходом, прежде чем Мира успела остановить ее.
   Она выехала на улицу и покатила вперед, не отдавая себе отчета в том, где едет. Радио орало на полной громкости, Шер пела «Верь».
   Энджи очнулась, только когда оказалась на парковке перед «Сейфвэй», словно бабочка, привлеченная ярким светом. Она еще долго сидела под мигающим уличным фонарем и наблюдала за тем, как капли дождя шлепаются на лобовое стекло.
   «Я бы променяла все это».
   Она закрыла глаза. Даже произнести вслух эти слова было больно.
   Нет, она не будет сидеть здесь и горевать, хватит с нее! Она клянется – и это точно в последний раз – забыть все то, что уже нельзя изменить. Она сейчас зайдет в магазин, купит какое-нибудь снотворное из тех, что продаются без рецепта, и примет сразу несколько таблеток, чтобы сон побыстрее свалил ее с ног и она хоть как-то пережила эту ночь.
   Энджи выбралась из машины и пошла к приземистому строению, освещенному изнутри белым светом. Она знала, что не встретит здесь никого из близких – ее родственники предпочитали делать покупки в маленьких частных магазинчиках.
   Она уже направилась к кассе, когда увидела их.
   Тощая женщина в грязной одежде несла в руках три блока сигарет и упаковку пива из двенадцати банок. Вокруг нее суетилось четверо детишек. Один из них – самый маленький – просил пончик, а его мать подзатыльниками гнала его прочь. Лица и волосы у детей были грязными, на матерчатых теннисных туфлях виднелись огромные дыры.
   Энджи замерла как вкопанная, а сердце забилось болезненными ударами. Если бы в этом был какой-то смысл, она бы подняла голову к небесам и спросила у Господа: «Почему?»
   Почему одни женщины беременеют легко, рожают кучу детей, а другие…
   Она швырнула на ближайшую полку упаковку со снотворным и вышла из магазина. Она снова попала под дождь, и вода, падавшая сверху, опять смешивалась с ее слезами.
   Сев в машину, она стала сосредоточенно наблюдать за входом. Вскоре семейство вышло из магазина. Они загрузились в видавший виды автомобиль и поехали прочь. Ни один ребенок не пристегнулся ремнем безопасности.
   Энджи зажмурилась. Она знала: нужно еще немного посидеть и все пройдет. Печаль – как туча: рано или поздно, если быть терпеливым, она уйдет. Сейчас ее главная задача продолжать дышать…
   Что-то стукнуло по лобовому стеклу.
   Энджи открыла глаза.
   Под дворником лежала листовка. На ней было написано: «Ищу работу. Стабильна. Исполнительна».
   Дальше Энджи прочитать не успела, так как дождь размыл чернила. Она перегнулась через пассажирское сиденье и открыла окно. Рыжеволосая девочка в изношенной куртке и потертых джинсах раскладывала листовки. Она упрямо перемещалась от машины к машине, не обращая внимания на дождь.
   Энджи не раздумывала. Выскочив из машины, она крикнула:
   – Эй, девочка!
   Девочка посмотрела в ее сторону.
   Энджи подбежала к ней.
   – Я могу тебе помочь?
   – Нет. – Девочка уже собралась идти дальше.
   Энджи сунула руку в карман своей куртки и достала деньги.
   – Вот, – сказала она, вкладывая купюры в холодную мокрую руку девочки.
   – Я не могу их взять, – прошептала та, мотая головой.
   – Пожалуйста, ради меня, – взмолилась Энджи.
   Они довольно долго смотрели друг другу в глаза. Наконец девочка кивнула. Ее глаза были полны слез.
   – Спасибо, – произнесла она едва слышно и побежала прочь.

   Лорен медленно поднялась по ступеням на освещенное лунным светом крыльцо и вошла в дом. Она чувствовала себя так, словно при каждом шаге некая неведомая сила сжимает ее, и, когда она поравнялась с дверью миссис Мок, ей вдруг показалось, что она очень сильно уменьшилась. Ее совершенно вымотало постоянное ощущение собственной уязвимости и одиночества. Она остановилась и опустила взгляд на мятые купюры в руке. Сто двадцать пять долларов.
   «Ради меня», – сказала та женщина на парковке, как будто это она нуждалась в помощи.
   Может, и так. Лорен научилась распознавать сострадание, когда оно было искренним. Сначала ей хотелось решительно отказаться от денег и сказать: «Вы неправильно меня поняли». Но она взяла деньги и побежала домой.
   Лорен вытерла слезы и постучалась.
   Миссис Мок сразу открыла дверь. Когда она увидела Лорен, ее улыбка сразу угасла.
   – Ты промокла до нитки.
   – Ничего страшного, – проговорила Лорен. – Вот, возьмите.
   Миссис Мок пересчитала деньги. После короткой паузы она сказала:
   – Я возьму только сотню, ладно? А ты пойди и купи себе хорошей еды.
   Лорен едва не расплакалась. Пока из ее глаз ручьем не потекли слезы, она поспешно отвернулась и побежала вверх по лестнице.
   Зайдя в квартиру, она окликнула мать. Ответом ей была гробовая тишина.
   Она со вздохом бросила рюкзак на диван и подошла к холодильнику. Там не было ничего, кроме недоеденного сэндвича. Лорен потянулась за ним, и в этот момент в дверь постучали.
   Лорен пошла открывать.
   На пороге стоял Дэвид, держа в руках большую картонную коробку.
   – Привет, Трикс, – сказал он.
   – Что…
   – Я звонил в аптеку. Там сказали, что ты у них больше не работаешь.
   – Ох! – Лорен прикусила губу, к горлу подступил комок. Нежность в его голосе и понимающий взгляд – такое ей было уже не вынести.
   – Я обчистил домашний холодильник. Вчера мама устраивала прием, и осталась куча всяких вкусностей. – Он сунул руку в коробку и достал видеокассету. – А еще я прихватил фильмы о Спиди-Гонщике.
   Лорен невольно улыбнулась.
   – Там есть тот фильм, в котором Трикси спасает его задницу?
   Дэвид внимательно посмотрел на нее. И в этом взгляде она увидела все: любовь, понимание, заботу.
   – Само собой!
   – Спасибо. – Это было единственное, что Лорен смогла произнести.
   – Между прочим, зря ты мне не позвонила, когда потеряла работу.
   Он не знает, каково это – потерять то, в чем ты крайне нуждаешься. Но он прав, она зря не позвонила ему. Дэвид – надежный друг, несмотря на то что ему всего семнадцать и иногда он ведет себя как самый настоящий ребенок. Когда он рядом, ее будущее – их будущее – кажется ей чистым и сияющим, как жемчужина.
   – Ты прав, зря я тебе не позвонила.
   – Давай есть и смотреть кино. Мне нужно быть дома к полуночи.

5

   Лорен пыталась слушать его, она старалась изо всех сил. Но она была слишком вымотана.
   – Лорен! Лорен!
   Она захлопала глазами, слишком поздно сообразив, что заснула.
   Мистер Ландберг сверлил ее взглядом. Вид у него был сердитый.
   Лорен почувствовала, как у нее запылали щеки. Это беда всех рыжеволосых. Бледная кожа быстро краснеет.
   – Да, мистер Ландберг?
   – Я спросил, какую позицию ты занимаешь по вопросу смертной казни.
   – Спящую! – крикнул кто-то. Все засмеялись.
   Лорен еле сдержала смешок.
   – Я против смертной казни. Во всяком случае, когда нет твердой уверенности в том, что наказание справедливо и соответствует содеянному преступлению. Нет, подождите. Я в любом случае против смертной казни. Государство не должно убивать людей, чтобы убедить общество в том, что убивать плохо.
   Мистер Ландберг кивнул и вернулся к телевизору, который он установил в центре класса.
   – В последние недели мы обсуждали правосудие – или его недостаток – в Америке. А ведь иногда мы забываем о том, как нам повезло, что мы в нашей стране вообще можем вести такие дискуссии. В других странах дела обстоят совершенно иначе. В Сьерра-Леоне, например…
   Он вставил кассету в видеомагнитофон и нажал кнопку «пуск».
   Они успели посмотреть документальный фильм только до половины, когда прозвенел звонок. Лорен собрала учебники и тетради и вышла из класса. Коридоры школы уже успели наполниться шумом: смехом, музыкой из портативных плееров. Все это возвещало о конце учебного дня.
   Она шла через толпу и от усталости никак не реагировала на оклики друзей, лишь вяло взмахивала рукой им в ответ.
   Дэвид догнал ее и ухватил за рукав. Она повернулась и прижалась к нему, глядя в его глаза. Царившая вокруг суета сразу будто отдалилась, отодвинулась за волшебную дымку воспоминаний о вчерашнем вечере. Она улыбнулась. Вчера Дэвид спас ее, тут двух мнений быть не могло.
   – Сегодня мои предки укатывают в Нью-Йорк, – прошептал он. – Их не будет дома до субботы.
   – Серьезно?
   – Футбол заканчивается в полшестого. Заехать за тобой?
   – Нет. После школы мне нужно искать работу.
   – А, ясно. – В его голосе явственно звучало разочарование.
   Лорен приподнялась на цыпочки и поцеловала его, с удовольствием вдыхая фруктовый аромат выпитого им напитка.
   – Я могла бы быть у тебя в семь.
   Он улыбнулся:
   – Отлично. Тебя подвезти?
   – Нет. Сама доберусь. Что-нибудь прихватить с собой?
   Дэвид хмыкнул:
   – Мама оставила мне две сотни баксов. Мы закажем пиццу.
   Две сотни долларов! Это столько, сколько они с мамой все еще должны за квартиру. А Дэвид может потратить их на пиццу.

   К поискам работы Лорен подготовилась заранее. Она сходила в библиотеку и распечатала в пятнадцати экземплярах свое резюме и рекомендательное письмо.
   Она уже выходила из дома, когда в квартиру влетела мать, с такой силой толкнув входную дверь, что она громко стукнула о стену. Мать подбежала к дивану и принялась сбрасывать на пол подушки, явно пытаясь что-то отыскать. Однако того, что она искала, там не оказалось. Она подняла голову и устремила на дочь безумный взгляд.
   – Ты говорила, что я выгляжу толстой?
   – Мам, да в тебе всего сорок пять килограммов. Я не говорила, что ты толстая. Наоборот, я говорила, что ты сильно похудела. Там есть еда…
   Мать вскинула руку с зажатой между пальцами сигаретой, на пол посыпался пепел.
   – Не начинай! Я знаю, ты считаешь, что я слишком много пью и мало ем. Не надо меня воспитывать, как ребенка. – Она снова оглядела комнату, нахмурилась и вдруг ринулась на кухню. Через две минуты она вернулась. – Мне нужны деньги.
   Бывали вечера, когда Лорен понимала, что ее мать больна, что алкоголизм – это болезнь. В такие вечера
   Лорен ее жалела. Но сегодняшний вечер был не из таких.
   – Мы на мели, мам. Нам бы не помешало, если бы ты пошла работать. – Она бросила рюкзак на кухонный стол и принялась подбирать с пола подушки.
   – Но ты-то работаешь. А м не нужно всего несколько баксов. Прошу тебя, детка! – Мать бочком придвинулась к ней, погладила по спине. Эта ласка напомнила Лорен, что они – команда, она и мама. Странная, ущербная, но все равно семья.
   Рука матери сжала локоть Лорен. По тому, как она стиснула его, девочка поняла: мать на грани.
   – Ну дай, – дрожащим голосом произнесла она. – Хотя бы десятку.
   Лорен полезла в карман и достала оттуда мятую пятерку. Слава богу, она успела спрятать двадцатку под подушкой.
   – Завтра мне не хватит денег на обед.
   Мать выхватила у нее купюру.
   – Прихвати что-нибудь из дома. В холодильнике есть арахисовое масло, конфитюр и крекеры.
   – Сэндвич с крекерами. Отлично. – Ей повезло, что вчера Дэвид принес столько еды.
   Мать подошла к двери, но на пороге она остановилась и обернулась. В ее глазах затаилась печаль, выглядела она лет на десять старше своего возраста, а ведь ей было всего тридцать четыре. Она провела рукой по взлохмаченным, неухоженным волосам.
   – А откуда у тебя этот костюм?
   – Миссис Мок дала. Это костюм ее дочери.
   – Сюзи Мок умерла шесть лет назад. Значит, она все эти годы хранила одежду своей дочери. Ну и ну.
   – Некоторые матери не могут выбросить вещи своих умерших детей.
   – Пусть так. А зачем ты надела костюм умершей девочки?
   – Мне… нужна работа.
   – Ты же работаешь в аптеке.
   – Меня отправили в бессрочный отпуск без сохранения содержания. Времена тяжелые.
   – Я же тебе говорила! Может, они возьмут тебя обратно хотя бы на праздники?
   – Но нам нужны деньги сейчас. Мы задолжали за квартиру.
   Мать на мгновение замерла, и Лорен увидела в ее поникшем облике отблески былой красоты.
   – Я знаю.
   Они смотрели друг на друга. Лорен с надеждой подалась вперед. Ей очень хотелось услышать от мамы: «Завтра я выхожу на работу».
   – Мне пора, – первой нарушила затянувшееся молчание мать и вышла из квартиры.
   Лорен постаралась отмахнуться от овладевшего ею отчаяния и тоже вышла из дома. К тому моменту, когда она добралась до живописного центра Вест-Энда, дождь прекратился. Было всего пять часов, но на улицы уже опустилась темнота, характерная для этого времени года. Небо окрасилось бледно-фиолетовыми красками.
   Первой точкой ее маршрута было популярное среди туристов кафе «Морской берег», которое специализировалось на пиве и местных устрицах.
   Чуть больше чем за час Лорен пересекла из конца в конец центр города. В трех ресторанах у нее из вежливости взяли резюме и пообещали позвонить, если появится свободное место. Еще в двух даже не могли обнадежить ее. Во всех четырех торговых центрах ей предложили зайти после Дня благодарения.
   Сейчас она стояла перед последним из расположенных в центре ресторанов. «Десариа».
   Лорен глянула на часы. Двенадцать минут седьмого. Вряд ли она успеет к Дэвиду к семи.
   И все же Лорен открыла дверь и вошла внутрь.
   Ресторан был небольшим. Сводчатый проход делил помещение с кирпичными стенами на два одинаковых зала, в каждом из которых стояло по шесть столиков, застланных скатертями в красно-белую клетку. В одном из залов был камин с дубовой полкой над ним. Повсюду висели фотографии в деревянных рамках. Судя по всему, семейные. Кроме фотографий, стены украшали виды Италии и композиции с виноградными гроздьями и оливками. Играла музыка, инструментальная версия «Я оставил свое сердце в Сан-Франциско». В воздухе плавал божественный аромат.
   Из всех столиков был занят только один. Один!
   За ним ужинала семья.
   Маловато посетителей для вечера четверга. Нет смысла спрашивать, есть ли у них работа для нее. Так что она может на сегодня закончить с поисками. Возможно, если она поторопится, то успеет забежать домой, переодеться и к семи быть у Дэвида.
   Лорен развернулась и вышла на улицу. Когда она подошла к автобусной остановке, снова зарядил дождь. Ледяной ветер срывал пенные шапки с волн и с воем носился по городу. Куртка почти не защищала от холода, и Лорен промерзла до костей, пока добиралась до дома.
   Входная дверь квартиры была распахнута настежь, однако Лорен ожидало кое-что похуже: окно в столовой было распахнуто и вся квартира выстыла.
   – Черт, – пробормотала она, потирая заледеневшие руки и ногой закрывая дверь.
   Она бросилась к окну и услышала голос матери. Мать пела: «Я улетаю на самолете, и я не знаю, когда вернусь».
   Лорен замерла. Ее охватил яростный гнев, ее руки непроизвольно сжались в кулаки. Будь она мальчишкой, она, наверное, принялась бы колотить стену. У нее нет работы, она опаздывает на свидание, а теперь еще и это. Ее мать напилась и опять общается со звездами.
   Лорен выбралась из окна на шаткую пожарную лестницу. Мать она увидела на плоской крыше. Та сидела на краю. Она была босиком, из одежды на ней было только тонкое платье, которое промокло от дождя.
   Стараясь не приближаться к краю крыши, Лорен подобралась к матери.
   – Мам?
   Мать оглянулась и улыбнулась ей:
   – Привет.
   – Мам, отодвинься от края.
   – Иногда нужно вспоминать, что ты жива. Иди сюда. – Она похлопала по крыше рядом с собой.
   Лорен ненавидела такие ситуации. В эти моменты ее желание побыть с матерью сопровождалось животным страхом. А вот мама любила наполнять свою жизнь риском, она всегда об этом говорила. Лорен осторожно продвинулась вперед и очень медленно села рядом с матерью.
   Улица внизу была пуста. Проехала машина, свет ее фар, прорезавший пелену дождя, казался иллюзорным, нереальным.
   Лорен почувствовала, что мать дрожит от холода.
   – Мам, где твое пальто?
   – Я его потеряла. Нет. Отдала Фебе. Выменяла на блок сигарет. Под дождем все становится таким красивым, правда?
   – Ты обменяла пальто на сигареты, – упавшим голосом произнесла Лорен, понимая, что сердиться бессмысленно. – В этом году обещают холодную зиму.
   Мама пожала плечами:
   – У меня не было денег.
   Лорен обняла ее за плечи:
   – Пошли. Тебе надо согреться. Тебе нужна горячая ванна.
   Мать смотрела на Лорен с надеждой:
   – Франко сказал, что сегодня позвонит. Телефон не звонил?
   – Нет.
   – Они никогда не возвращаются. Во всяком случае, ко мне.
   Хотя Лорен и слышала все это тысячи раз, ей все равно было жалко мать.
   – Пошли.
   Она помогла матери подняться на ноги и повела к пожарной лестнице, а потом вслед за ней спустилась на свой этаж и через окно забралась в квартиру. Она уговорила маму принять горячую ванну, а сама прошла к себе в комнату и переоделась. Скоро мать уже лежала в кровати. Лорен присела на край.
   – Я ухожу. Справишься без меня?
   Веки у матери отяжелели.
   – Телефон звонил, пока я была в ванной?
   – Нет.
   Мать с тоской посмотрела на Лорен:
   – Как так получилось, что меня никто не любит?
   Этот вопрос, заданный полным отчаяния голосом, так больно кольнул Лорен, что она даже охнула. «Я же тебя люблю, – подумала она. – Разве это не в счет?»
   Мать уткнулась лицом в подушку и закрыла глаза.
   Лорен встала и, пятясь, вышла из комнаты. И пока она спускалась по лестнице, и пока шла через город, она думала только о нем – о Дэвиде.
   Дэвид. Он заполнит гулкую пустоту, которая царит в ее сердце.

   Богатый и респектабельный коттеджный поселок под названием «Маунтенер» находился на восточной окраине Вест-Энда. Здесь, за охраняемыми воротами, находился другой мир, оазис благосостояния. Это был мир Дэвида. Поселок раскинулся на холме, откуда открывался вид на океан. Дороги в нем были вымощены камнем и специальными плитами, фасады домов были украшены изящными портиками, машины ночевали в просторных гаражах. Обитатели поселка обедали на фарфоре, тонком и прозрачном, как кожа младенца. По вечерам, таким же дождливым и темным, как сегодняшний, уличные фонари освещали каждый уголок и превращали капли дождя в крохотные бриллианты.
   Лорен подошла к домику охраны. Она чувствовала себя здесь чужой и понимала, что ей здесь не место. Она представила, как по возвращении мистеру и миссис Хейнз будет доложено, что их дом посещали «нежелательные элементы».
   – Я пришла к Дэвиду Хейнзу, – сказала она напряженным голосом.
   Охранник многозначительно ухмыльнулся.
   Замок зажужжал, и калитка распахнулась. Лорен пошла по асфальтовой дорожке, которая вилась мимо десятков домов, таких же красивых, как в глянцевых журналах: особняков в георгианском стиле, французских вилл, гасиенд в стиле бель-эйр.
   Вокруг была полнейшая тишина, которую не нарушали ни автомобильные гудки, ни ворчливые голоса ссорящихся обитателей, ни звук включенного на полную громкость телевизора. Лорен в который раз попыталась представить себе, каково это – чувствовать себя своей в таком поселке. В «Маунтенере», конечно, никто не переживал из-за задолженности по квартирной плате и не ломал голову над тем, где взять денег, чтобы заплатить за электричество. Она знала: если человек начинает свой жизненный путь отсюда, у него одна дорога – к богатству, и нет ничего, чего бы он не смог достичь.
   Она свернула на дорожку, ведущую к дому Хейнзов. По обеим сторонам ее росли розы, и Лорен на мгновение почувствовала себя принцессой из сказки. Примыкавший к дому участок освещался множеством невидимых фонариков.
   Лорен постучала в массивную дверь красного дерева.
   Дэвид открыл почти сразу, и она решила, что он увидел ее в окно.
   – Ты опоздала, – сказал он, улыбаясь и обнимая ее прямо на крыльце, не заботясь о том, что их могут увидеть соседи.
   Лорен хотела остановить его, сначала войти в дом и закрыть дверь, но, едва он начал целовать ее, она тут же обо всем забыла. Он всегда так действовал на нее. По ночам, лежа в своей кровати и думая о Дэвиде, тоскуя по нему, она пыталась разобраться в себе и в своих чувствах и понять наконец, почему она так реагирует на его прикосновения. И находила единственное объяснение этому: любовь. А что еще может привести абсолютно нормальную, разумную девушку к мысли, что солнце скатится с небосклона и весь мир погрузится во тьму, если ее возлюбленный не поцелует ее?
   Она обняла его за шею и улыбнулась. Их ночь еще не началась, а сердце ее уже трепетало от предвкушения, душу переполняло ликование.
   – Здорово, что ты пришла. Если бы предки были в городе, мне пришлось бы наврать маме с три короба, чтобы провести с тобой ночь.
   Лорен попыталась представить эту жизнь, когда кто-то – мама, например, – ждет возвращения домой своего ребенка и волнуется за него.
   А вот в семействе Рибидо даже надобности во вранье не было. Мать заговорила с Лорен о сексе, когда ей едва исполнилось двенадцать. «Тебя будут уговаривать, – сказала она, прикуривая очередную сигарету. – И в тот момент это будет казаться тебе отличной идеей». Он бросила на туалетный столик пачку презервативов и предоставила Лорен самой принимать решения. Она считала, что, выдав презервативы, она тем самым исполнила свой родительский долг. Для Лорен не устанавливались никакие ограничения, она могла приходить домой и уходить из дома когда хотела, и если она вообще не приходила ночевать, это оставалось незамеченным.
   Лорен знала: если она расскажет об этом друзьям, они будут говорить, что ей крупно повезло, но она с радостью бы променяла эту свободу на один мамин поцелуй на ночь.
   Дэвид оторвался от нее и взял за руку.
   – У меня для тебя сюрприз.
   Лорен прошла вслед за ним в просторный холл, выложенный кремовой мраморной плиткой. Сейчас она позволила себе быть самой собой, поэтому ее каблучки звонко застучали по полу, но, если бы родители Дэвида были дома, она шла бы на цыпочках.
   Дэвид провел ее через арку в столовую. Комната выглядела, как в голливудских фильмах про богатых аристократов. К длинному столу было придвинуто шестнадцать стульев с резными спинками. В центре стола – композиция из белых роз, белых лилий и зеленых веток. На одном конце стола на салфетках цвета слоновой кости стояли две тарелки из тончайшего фарфора с золотой каймой, в свете единственной свечи поблескивали столовые приборы.
   Лорен посмотрела на Дэвида. Он гордо улыбался и был счастлив, как ученик в последний день учебы.
   – У меня ушла целая вечность, чтобы отыскать все это. У мамы праздничная посуда и приборы тщательно упакованы и убраны.
   – Очень красиво.
   Дэвид отодвинул для нее стул. Лорен села, и он налил ей в винный бокал сидр.
   – Я подумал было совершить налет на винный погреб отца, но потом решил, что ты отругаешь меня за это и будешь дергаться, что меня поймают.
   – Я люблю тебя, – сказала Лорен.
   У нее защипало в глазах, и она смутилась.
   – Я тоже тебя люблю. – На лице Дэвида сияла улыбка. – И в связи с этим я официально приглашаю тебя на торжественный танец.
   Лорен рассмеялась:
   – Сочту за честь.
   За годы учебы они не раз бывали на школьных вечерах, и все эти вечера открывались торжественным танцем. Сегодняшний их танец будет последним. При этой мысли Лорен погрустнела. Она против воли вспомнила о том, что в следующем году они покидают школу и будут учиться, возможно, в разных местах. Она подняла глаза на Дэвида. Ей обязательно надо убедить его в том, что они должны учиться в одном и том же университете. Дэвид-то не сомневается, что их любовь переживет разлуку, но она не может рисковать. Он единственный человек на свете, кто хоть раз сказал ей «Я люблю тебя», и она не может лишиться всего этого, не сможет жить без него.
   – Дэвид, я…
   В дверь позвонили.
   Лорен охнула.
   – Родители? О боже!
   – Расслабься. Они час назад звонили из Нью-Йорка. Отец рвал и метал, потому что лимузин подали с опозданием на пять минут. – Он направился к двери.
   – Не открывай.
   Лорен очень боялась, что кто-то или что-то может испортить сегодняшний вечер. А что, если Джаред и остальные ребята узнали, что у Дэвида уехали родители, и решили нагрянуть к нему? Они были бы рады любой возможности устроить шумную вечеринку.
   Дэвид засмеялся:
   – Сиди, не вставай.
   Лорен слышала, как он миновал холл и открыл дверь. Зазвучали голоса, послышался короткий смешок. Затем дверь захлопнулась, и спустя минуту в комнату вернулся Дэвид. Он нес коробку с пиццей, которая казалась чем-то неуместным в этой комнате, предназначенной для торжественных приемов.
   На Дэвиде были мешковатые джинсы и футболка с надписью «Не завидуй, не всем быть такими, как я».
   В этом наряде он выглядел потрясающе, и Лорен в который раз подумала, что он удивительно красив. От волнения у нее даже дыхание перехватило.
   Дэвид поставил коробку на стол.
   – Я собирался сам приготовить ужин, – сказал он и пояснил с искренним сожалением: – Но у меня все сгорело.
   Лорен встала и подошла к Дэвиду:
   – Пицца – это тоже здорово.
   – Честно?
   Радость, прозвучавшая в его голосе, растрогала Лорен до глубины души. Дэвид хотел сделать ей приятное, и она хорошо знала, как важно для него ее одобрение и поддержка.
   – Честно.
   Он обнял ее и стиснул так, что она едва не задохнулась.
   К тому моменту, когда они наконец занялись пиццей, она уже успела остыть.

6

   Построенный в семидесятых годах дом, в котором теперь жила Ливви, находился в одном из красивейших районов города. Из некоторых коттеджей – самых дорогих – открывался вид на океан, остальные же строения располагались вокруг овально-изогнутого бассейна и общественной зоны с культурно-спортивными сооружениями, детскими площадками и кафе. Когда Энджи училась в школе, жить в Хейвенвуде считалось престижным. Она помнила, как летом с подружками сидела у бассейна и наблюдала за их мамами. Те, в открытых купальниках и широкополых шляпах, полулежали в шезлонгах, курили сигареты и пили джин с тоником. Тогда они казались ей ужасно утонченными, хотя на самом деле это были самые обычные представительницы среднего класса. Теперь-то она понимала, что они изо всех сил старались выглядеть светскими львицами. Окажись тогда среди этих блеклых заурядных дамочек ее мать-итальянка, она затмила бы их своей яркой, неординарной красотой, однако мама никогда не позволяла себе прохлаждаться у бассейна.
   Ее сестра с возрастом не избавилась от восторженного отношения к Хейвенвуду и не рассталась с детской мечтой жить здесь.
   Энджи оставила свою машину на подъездной аллее позади фургона «субару». На ступеньках перед дверью она остановилась. Надо действовать очень осторожно, ведь ей, можно сказать, предстояло проделать операцию на открытом сердце. Всю ночь она практически не спала и размышляла. О том, что ей надо сделать в первую очередь, и о многом другом. Энджи провела еще одну беспокойную ночь в холодной постели, и, пока она против воли вспоминала то, что ей очень хотелось забыть, пока она гадала, каким будет ее будущее, ей стало ясно одно: надо вернуть Ливви на работу. Сама она не сможет управлять рестораном, да и желания посвятить этому всю жизнь у нее нет.
   «Прости, Ливви».
   С этого надо начать. Потом она съест пирожок и осыплет сестру комплиментами. Что-нибудь да сработает. Ливви обязательно должна вернуться в ресторан. Что до нее самой, то она поработает здесь с месяц или хотя бы до тех пор, пока не научится снова спать в одиночестве.
   Энджи постучала в дверь. Подождала некоторое время. Снова постучала.
   Наконец Ливви открыла. На ней был облегающий велюровый спортивный костюм с надписью «J. Lo», вышитой на груди.
   – Я предполагала, что ты заявишься. Проходи.
   В крохотной, размером с почтовую марку, передней не хватало места для них двоих, поэтому Ливви попятилась и поднялась по двум застланным ковровым покрытием ступенькам в гостиную, где на ковре лежала пластмассовая дорожка, которая указывала на предпочтительный маршрут передвижения по комнате. По противоположным стенам стояли два дивана, обитые бледно-голубым бархатом, их разделял журнальный столик из полированного дерева. Обстановку дополняли уютные кресла с изящной позолотой и обивкой из ткани с розовыми и голубыми цветами. Но ковровое покрытие выпадало из общей гаммы: оно было оранжевым.
   – Мы еще не постелили новый ковролин, – пояснила Ливви. – А вот мебель потрясающая, правда? Что ты думаешь?
   Энджи покосилась на стоявшее в углу обтянутое серым дерматином кресло с выдвижной подножкой и откидной спинкой.
   – Очень красивая. Ты сама занималась декорированием?
   Ливви с гордостью выгнула плоскую грудь:
   – Сама. Я собиралась пригласить декоратора, но Сал сказал, что у меня получается не хуже, чем у тех ребят из «Мира диванов Рика».
   – Я в этом не сомневаюсь.
   – Я даже подумывала о том, чтобы пойти работать к ним. Присаживайся. Кофе?
   – Спасибо, с удовольствием. – Энджи села на диван.
   Ливви ушла на кухню и вернулась через несколько минут с двумя чашками кофе. Одну она протянула сестре и села напротив.
   Энджи несколько мгновений разглядывала бежевую пенку в своей чашке. «Нет смысла оттягивать неизбежное», – решила она наконец.
   – Ты догадываешься, почему я пришла?
   – Конечно.
   – Прости, Ливви. Я не хотела обидеть тебя, у меня и в мыслях не было критиковать тебя или задевать твое самолюбие.
   – Знаю. Это у тебя всегда получалось спонтанно.
   – Я не такая, как ты и Мира, вы сами часто это повторяли. Иногда я бываю слишком… сосредоточенной.
   – А, так вот как это называется в больших городах? Ну а мы, провинциалы, называем это стервозностью. Или одержимостью. Мы, к твоему сведению, тоже смотрим Опру.
   – Перестань, Лив. Хватит мучить меня. Прими мои извинения и согласись вернуться на работу. Мне нужна твоя помощь. Я считаю, что вместе мы сможем помочь маме.
   Ливви на мгновение задумалась.
   – Тут дело вот в чем. Я и так все время помогаю маме. Целых пять лет я работала в этом проклятом ресторане и выслушивала ее мнение по всякому поводу, от моей стрижки до моих туфель. Неудивительно, что я так долго не могла встретить подходящего парня. – Она подалась вперед. – Теперь я стала женой. У меня есть муж, который любит меня. Я не хочу разрушить все это. Настала пора изменить свой взгляд на жизнь и перестать считать себя первым делом Десариа, а потом уже кем-то еще. Сал этого достоин.
   В душе Энджи вскипел гнев на Ливви, ей захотелось укорить сестру, но тут она подумала о своем собственном браке, и у нее болезненно сжалось сердце. Наверное, в какой-то момент и ей следовало бы поставить на первый план свою жизнь с мужем, а не только будущих детей. Но теперь поздно об этом сожалеть.
   – Ты хочешь начать все сначала, – тихо проговорила она, неожиданно ощутив прочную связь с сестрой. Ведь между ними так много общего.
   – Именно так.
   – Вот и правильно. Мне тоже следовало бы…
   – Не начинай, Энджи. Я знаю, ты осуждала меня за моих прежних мужей, но мои браки меня кое-чему научили. Жизнь идет своим чередом. Ты думаешь, что она остановится и будет ждать, пока ты вдоволь нарыдаешься, но она продолжает идти дальше. Не оглядывайся назад, не трать зря время. Иначе ты упустишь то, что ждет тебя впереди.
   – Сейчас я очень хорошо представляю, что ждет меня впереди. Спасибо тебе большое. – Она вымученно улыбнулась. – Ну хоть чем-то ты сможешь помочь мне? Хотя бы советами?
   – Ты просишь совета? У меня?
   – В первый и последний раз, и не обещаю, что последую ему. – Энджи достала блокнот.
   Ливви рассмеялась:
   – Зачитай мне весь список.
   – Как ты догадалась?
   – Ты начала составлять списки, когда была в третьем классе. Помнишь, как они все время исчезали?
   – Да.
   – Это я спускала их в унитаз. Они дико бесили меня. Все эти перечни того, что необходимо было сделать. – Ливви усмехнулась. – А теперь я вижу: зря я хоть раз не составила такой список для себя.
   В устах Ливви это было практически комплиментом. Энджи передала ей блокнот. Список занимал три страницы.
   Ливви читала список, шевеля губами. На ее лице появилась слабая улыбка. К тому моменту, когда она дочитала до конца, ее улыбка переросла в смех.
   – И ты хочешь все это сделать?
   – А что в этом смешного?
   – Разве ты не знаешь нашу мать? Эта женщина тридцать лет на Рождество вешает на елку одни и те же украшения. А почему? А потому, что елка нравится ей только в таком виде.
   Энджи захлопала глазами. Ведь мама такая великодушная, любящая, добрая, но, надо признать, только до тех пор, пока все идет так, как хочется ей. И никакие перемены она на дух не принимает.
   – Но должна признать, – продолжала Ливви, – твои идеи могли бы спасти «Десариа»… если его вообще можно спасти. Но я не хотела бы оказаться на твоем месте.
   – С чего бы ты начала?
   Ливви еще раз быстро просмотрела список, листая страницы.
   – Этого здесь нет.
   – Чего именно?
   – Первым делом надо нанять новую официантку. Роза Контадори начала работать в ресторане еще до твоего рождения. За то время, что она принимает и записывает заказ, можно научиться играть в гольф. Я пыталась как-то повлиять на процесс, но… – Она пожала плечами. – Не представляю тебя в роли официантки.
   Энджи не могла не согласиться с этим.
   – Что конкретно ты предлагаешь?
   Ливви усмехнулась:
   – Чтобы она обязательно была итальянкой.
   – Очень смешно. – Энджи достала ручку. – Что еще?
   – Много чего. Давай начнем с основ…

   Энджи стояла на тротуаре и смотрела на ресторан, который был так дорог ей в юности. Мама и папа проводили здесь каждый вечер, он – за стойкой метрдотеля, встречая гостей, она – на кухне, готовя для них. Семейные обеды обычно устраивались в половине пятого, до наплыва вечерних посетителей. Они все сидели на кухне вокруг большого круглого стола, который стоял так, чтобы его не могли видеть посетители из зала. После обеда Мира и Ливви шли работать: принимать и разносить заказы.
   А вот Энджи никуда не шла.
   «У нее светлая голова, – часто повторял папа. – Она будет учиться в университете, ей нужно заниматься».
   Подобный расклад никогда не подвергался сомнению. Папино мнение было окончательным. Энджи поступает в университет. И все! Из вечера в вечер она готовилась к вступительным экзаменам, занималась на кухне, поэтому ей и удалось поступить на бюджетное отделение.
   И вот она снова здесь, снова в начале пути, только на этот раз она собирается спасти бизнес, о котором почти ничего не знает. Сегодня рядом с ней не будет Ливви, ей не на кого будет опереться.
   Энджи заглянула в записи. Они с Ливви исписали еще несколько страниц. Идеи сыпались как из рога изобилия. Теперь ей предстоит воплощать их в жизнь.
   Она поднялась по ступенькам и прошла внутрь. Ресторан был уже открыт. Мама пришла в половине четвертого, ни минутой позже, ни минутой раньше. Так было все тридцать лет по пятницам.
   Энджи услышала на кухне громкий стук, за которым последовало раздраженное бормотание.
   – Мира опаздывает. А Роза только что позвонила и сказала, что заболела. Но я-то знаю, что она играет в бинго в Охотничьей ассоциации.
   – Роза заболела?! – Энджи услышала панику в собственном голосе. – Но она же наша единственная официантка!
   – Сегодня официанткой будешь ты, – заявила мама. – Это не так уж трудно, Энджела. Просто приноси людям то, что они заказали. – Она снова занялась тефтелями.
   Энджи прошла в обеденный зал и, переходя от столика к столику, проверяла все детали: есть ли соль в солонках, наполнены ли мельнички для перца, нет ли пятен на скатертях, правильно ли расставлены стулья.
   Через десять минут в ресторан влетела Мира.
   – Извини, что опоздала! – крикнула она Энджи, устремившись на кухню. – Даниэла упала с велосипеда.
   Энджи кивнула и углубилась в меню. Она изучала его так, словно это был учебник по предмету, зачет по которому ей предстояло сдать.
   Без четверти шесть появились первые посетители. Это были доктор и миссис Файнштайн, владевшие частной клиникой в городе. Двадцать минут спустя прибыло семейство Джулиани. Энджи, как когда-то ее отец, тепло приветствовала их и проводила к столикам. Первые несколько минут она чувствовала себя великолепно, как рыба в воде, будто всю жизнь трудилась официанткой. Мария лучилась и одобрительно кивала.
   К четверти седьмого она поняла, что близится катастрофа.
   Как семь посетителей могут задать столько работы?!
   – Еще воды, пожалуйста…
   – Я просила принести пармезан.
   – Где наш хлеб?
   – А почему не принесли масло?
   – Может, ты, Энджела, и великий копирайтер, – сказала ей мама в момент ее очередного появления на кухне, – но чаевые я бы тебе не дала. Ты слишком медлительная.
   С этим трудно было поспорить.
   Энджи подошла к Файнштайнам и поставила на стол блюдо с каннеллони.
   – Сейчас принесу ваши скампии, миссис Файнштайн, – сказала она и убежала на кухню.
   – Надеюсь, доктор Файнштайн не успеет все доесть к тому моменту, когда ты обслужишь его жену, – неодобрительно проговорила мама. – Мира, делай тефтели крупнее.
   Энджи выбежала из кухни и поспешила к столику Файнштайнов. Когда она уже ставила тарелку на стол, звякнул дверной колокольчик. Она поняла, что пришли новые посетители. Только не это!
   Она медленно повернулась и увидела Ливви. Та секунду пристально смотрела на нее, а потом расхохоталась:
   – Принцесса работает у Десариа? Я не могла не прийти. Я не могла упустить возможность посмеяться над тобой. – Она похлопала Энджи по плечу. – И помочь тебе, – добавила она уже серьезно.

   К концу вечера у Энджи дико разболелась голова.
   – Ладно! Заявляю со всей ответственностью: в истории не было официантки хуже меня.
   Она оглядела себя. Фартук был в красных пятнах – это она пролила вино, на рукаве – бежевые пятна от заварного крема. Уберечь брюки ей тоже не удалось: они были вымазаны в томатном соусе. Она села за столик в дальнем углу рядом с Мирой.
   – Просто не верится, что я носила кашемир и высокие каблуки. Неудивительно, что Ливви хохочет, глядя на меня.
   – Ничего, привыкнешь, – пообещала Мира. – Складывай пока салфетки.
   – Честное слово, хуже, наверное, не бывает. – Энджи не могла удержаться от смеха, хотя ей было совсем не весело.
   По правде говоря, она не ожидала, что будет так тяжело. В жизни ей все давалось легко. И у нее все получалось, за что бы она ни бралась. Причем получалось хорошо, может, и неидеально, но точно лучше среднего. Она закончила в Лос-Анджелесе Калифорнийский университет – за четыре года, между прочим, – с довольно высоким результатом, и ее взяло на работу лучшее рекламное агентство Сиэтла.
   Если честно, вся эта суета с обслуживанием столиков стала для нее самым настоящим шоком.
   – Это унизительно.
   Мира подняла голову от салфеток.
   – Не переживай. За все годы Роза очень редко звонила в ресторан и в последний момент предупреждала, что не выйдет из-за болезни. Обычно она справляется с так называемой толпой. И ты справишься.
   – Понимаю, но… – Энджи опустила взгляд на свои руки. На коже следы от ожогов. Хорошо еще, что она пролила горячий соус на себя, а не на миссис Джулиани. – Не знаю, получится ли у меня.
   Мира свернула из полотняной салфетки лебедя и подвинула его через стол к сестре. И Энджи сразу вспомнила тот вечер, когда папа учил ее, как складывать полотняный квадрат, чтобы из него получилась вот такая птица. Она посмотрела на Миру и поняла, что та напомнила ей об этом специально.
   – Мне и Ливви потребовались недели, чтобы научиться складывать лебедя. Мы сидели на полу рядом с папой и пытались повторять все его движения. Нам очень хотелось, чтобы он улыбнулся и сказал: «Молодчины, мои принцессы». Мы думали, что у нас все отлично получается, а потом к нам подсела ты и за три попытки научилась его складывать. «Вот ей, – сказал папа, целуя тебя в щеку, – все по плечу».
   В другой ситуации Энджи улыбнулась бы этому воспоминанию, но сейчас оно пробудило в ней другие мысли.
   – Наверное, вам с Ливви было непросто.
   Мира отмахнулась:
   – Я имела в виду не это. Этот ресторан – «Десариа», – он у тебя в крови, как и у нас. То, что ты не работала здесь все эти годы, не изменило этого. Ты все равно остаешься одной из нас, и тебе по силам сделать то, что требуется. Папа верил в тебя, мы тоже верим.
   – Я боюсь.
   Мира улыбнулась:
   – Это говоришь не ты.
   Энджи повернулась к окну и уставилась на пустую улицу. Листья, кружась, медленно падали на тротуар.
   – Это говорит та, какой я стала. – Ей самой было нелегко признаться в этом.
   Мира наклонилась к ней:
   – Можно начистоту?
   – Нельзя. – Энджи попыталась засмеяться, но, взглянув в открытое лицо сестры, не смогла.
   – За последние годы ты стала эгоцентричной. Я не имею в виду эгоистичной. Желание иметь ребенка, а потом смерть Софи – все это сделало тебя сдержанной. В каком-то смысле одинокой. Ты замкнулась в себе.
   «В каком-то смысле одинокой».
   Абсолютно верно.
   – Я чувствовала себя так, будто меня подвесили на веревке, а подо мной пропасть.
   – Ты бы все равно упала.
   Энджи задумалась. За один год она потеряла дочь, отца и мужа. Это и есть то самое падение, которого она так боялась, это точно.
   – Иногда мне кажется, что я все еще падаю. А по ночам становится вообще невмоготу.
   – Может, пора посмотреть вокруг себя?
   – У меня есть ресторан. Я пытаюсь.
   – Это днем. А когда ресторан закрыт?
   Энджи вздохнула.
   – Приходится тяжело, – призналась она. – Ночью я сижу над своими записями и делаю пометки.
   – Одной работой ты не спасешься.
   Энджи очень хотелось поспорить, опровергнуть это утверждение, но она уже знала эту истину, еще с тех пор, когда любила свою работу и пыталась забеременеть.
   – Да.
   – Может, пора протянуть руку помощи тому, кому еще хуже?
   Энджи задумалась. Она вспомнила ту юную девушку, скорее девочку, которую она видела на парковке. Ведь ей на душе стало значительно легче, когда она помогла девочке. В ту ночь она даже проспала до самого утра.
   Возможно, это и есть ответ – помочь кому-то другому.
   Она поймала себя на том, что улыбается.
   – По понедельникам я свободна?
   Мира тоже улыбнулась:
   – Да. И в первую половину дня по будням.

   Впервые за все время Лорен проснулась с ощущением полнейшей безопасности. Дэвид обнимал ее и прижимал к себе даже во сне. Она нежилась в его объятиях и улыбалась, представляя, как она каждый день будет просыпаться вот так, рядом с любимым.
   Лорен лежала так довольно долго, наблюдая за спящим Дэвидом, потом выбралась из-под его руки и встала с кровати. Она сейчас приготовит завтрак и принесет ему в постель. Она подошла к комоду и, помедлив, выдвинула верхний ящик, нашла там длинную майку, надела ее и спустилась вниз.
   Кухня была роскошной, сплошь гранит, нержавейка и зеркальные поверхности. Кастрюли и сковородки сияли начищенными боками. Лорен легко нашла все необходимое для яичницы с беконом и оладий. Когда завтрак был готов, она поставила тарелки на красивый деревянный поднос и поднялась наверх.
   Дэвид уже проснулся и, зевая, сидел в кровати.
   – Вот ты где была, – сказал он, улыбаясь. – А то я испугался…
   – Как будто я могу уйти от тебя! – Она села на кровать рядом с ним и поставила поднос между ними.
   – Выглядит изумительно, – сказал Дэвид, целуя ее в щеку.
   Завтракая, они обсуждали самые обычные вещи: приближающийся для будущих абитуриентов университетов тест, футбол, школьные сплетни. Дэвид рассказал о «порше», который они с отцом реставрировали. Это было единственное, что они с отцом делали вместе, поэтому Дэвид взахлеб описывал, как они ремонтируют машину. Он наслаждался теми часами, что он с отцом проводил в гараже, для Дэвида эта их совместная работа имела большое значение. Он так часто рассказывал о том, как у них идут дела, что сейчас Лорен почти не слушала его. Он взахлеб говорил что-то о коробке передач, потом заговорил о времени разгона, и Лорен полностью утратила интерес к теме.
   Лорен сидела, глядя в окно, за которым ярко светило солнце. Ее мысли переключились на Калифорнию и на будущее. Она уже перестала считать, сколько раз рассортировывала проспекты различных университетов в зависимости от степени вероятности получения стипендии. По ее прикидкам получалось, что больше всего возможностей учиться за казенный счет предоставляли частные университеты. А из них она отдавала предпочтение Университету Южной Калифорнии. Он давал первоклассное образование, а кроме того, там можно было заниматься спортом и участвовать в соревнованиях мирового уровня.
   Был лишь один минус – университет находился в восьми часах езды от Стэнфорда.
   Ей нужно убедить Дэвида в том, что неплохо было бы ему попробовать поступить не только в Стэнфордский университет, но и в Университет Южной Калифорнии.
   Другим вариантом для нее был Университет Санта-Барбары. Но, если честно, она была по горло сыта католическими учебными заведениями.
   – …Очень плотная. Идеальная кожа. Лорен? Ты слушаешь?
   Она повернулась к нему:
   – Конечно. Ты рассказывал о коробке передач.
   Дэвид расхохотался:
   – Ага, час назад. Я так и понял, что ты меня не слушаешь.
   Лорен почувствовала, как у нее вспыхнули щеки.
   – Извини. Я думала об университете.
   Дэвид переставил поднос на прикроватную тумбочку.
   – Ты все время переживаешь из-за будущего.
   – А ты не переживаешь?
   – А что это дает?
   Прежде чем она успела ответить, он поцеловал ее, и все мысли об университете и о неопределенности их будущего тут же улетучились. Она снова растворилась в его поцелуе, в его сладких объятиях.
   Несколько часов спустя, когда они выбрались из кровати и застелили постель, Лорен почти забыла о своих тревогах.
   – Поехали в Лонгвью кататься на коньках, – предложил Дэвид.
   Лорен всегда радовалась, когда им удавалось выбраться на каток. Но сейчас, оглядев свою одежду, она поморщилась. Куртка изношена донельзя, да и обувь не лучше. В таком виде ей не стоит появляться на катке.
   – Сегодня ничего не получится. Мне нужно искать работу.
   – А в субботу?
   Она подняла на него глаза. И вдруг отчетливо поняла, что их разделяет нечто большее, чем несколько футов пространства этой комнаты.
   – Я понимаю, тебе надоело все это слушать, но что мне делать?!
   Дэвид шагнул к ней.
   – Сколько?
   – Сколько чего?
   – Сколько она задолжала? За квартиру?
   Лорен готова была провалиться сквозь землю.
   – Я никогда не говорила…
   – Верно, не говорила. Но я же не дурак, Ло. Так сколько вы задолжали?
   Лорен очень пожалела о том, что не может взмахнуть волшебной палочкой и перенестись отсюда куда-нибудь подальше.
   – Две сотни. В понедельник уже первое число.
   – Две сотни. Столько, сколько я заплатил за новый руль для велика и переключатель передач.
   Лорен не знала, что сказать на это. Для него эта сумма была мелкой, ему столько выдавали на карманные расходы. Чтобы не видеть лица Дэвида, она наклонилась и стала подбирать с пола свои вещи.
   – Я хотел бы…
   – Нет, – отрезала она, не решаясь поднять глаза. От стыда она едва не плакала. Она понимала, что он не хочет обидеть ее, что он любит ее и искренне пытается помочь ей, но все же…
   – Почему нет?
   Лорен медленно выпрямилась и наконец отважилась посмотреть ему в глаза.
   – Всю жизнь, сколько себя помню, – сказала она, – я видела, как моя мама тянет деньги из мужчин. Все это начинается с мелочей. Деньги на пиво или сигареты, потом пятьдесят баксов на новое платье или сотня, чтобы оплатить электричество. Эти деньги… они все меняют.
   – Я не такой, как те мужики, и ты это знаешь.
   – Да пойми ты: мне необходимо, чтобы у нас все было по-другому.
   Он так ласково погладил ее по щеке, что у нее к горлу подкатил комок.
   – Значит, ты не позволишь мне помочь тебе?
   Ну как ему объяснить, что любая помощь с его стороны превратится в реку, которая поглотит их?
   – Просто люби меня, – прошептала она, обнимая его и прижимаясь к нему.
   Дэвид приподнял ее над полом и целовал до тех пор, пока она снова не заулыбалась.
   – Мы идем кататься на коньках. Все, никаких возражений.
   Лорен очень хотелось поехать, ей нравилось круг за кругом скользить на коньках, ни о чем не думать и опираться на теплую руку Дэвида.
   – Ладно. Но сначала мне надо заехать домой переодеться. – Она не удержалась от улыбки. Как же приятно поддаваться на уговоры, устроить себе выходной от проблем.
   Дэвид взял ее за руку, вывел из комнаты и направился по коридору к спальне родителей.
   – Ты куда, Дэвид? – Лорен покорно шла за ним, недоумевая.
   Он подошел к гардеробной и открыл дверь. Автоматически зажегся свет.
   Гардеробная оказалась больше, чем гостиная в квартире Лорен.
   – Мамины куртки вон там. Выбери одну.
   Лорен на негнущихся ногах прошла в помещение и оказалась перед перекладиной, на которой висели куртки миссис Хейнз. Их было по меньшей мере двенадцать. Кожаных, кашемировых, шерстяных, замшевых. И все имели такой вид, будто их никогда не надевали.
   – Выбирай любую, и поехали.
   Лорен не могла шевельнуться. От бешеного сердцебиения она даже начала слегка задыхаться. Она вдруг почувствовала себя уязвленной, ущербной в своей нищете. Попятившись, она повернулась к Дэвиду. Если он и заметил, как неестественно блестят ее глаза, насколько натянута ее улыбка, то никак этого не показал.
   – Я только что вспомнила. Я же захватила с собой приличную куртку. Так что все в порядке.
   – Ты уверена?
   – Конечно. Я только одолжу у тебя твой свитер. Поехали.

7

   На Азалия-лейн Энджи повернула налево и оказалась на узенькой улочке. Когда-то на проезжей части был уложен асфальт, но сейчас его практически не осталось, и машина, как пьяная, качалась из стороны в сторону, пробираясь по рытвинам.
   Благотворительная организация «Помоги соседу» располагалась в конце этой убогой улочки в бледно-голубом викторианском особняке, который являл собой резкий контраст со стоявшими по соседству невзрачными серийными домиками, доставленными сюда на специальных трейлерах. На его ограде, в отличие от остальных заборов, где красовались предупреждения «Осторожно, злая собака», висела табличка «Добро пожаловать».
   Энджи заехала на засыпанную гравием парковку и с удивлением обнаружила, что там уже стоит довольно много машин и грузовиков. Хотя было раннее утро воскресенья, вокруг кипела работа. Она поставила машину рядом с красным пикапом. У пикапа были голубые дверцы, а в окне виднелась пирамида для винтовок. Прихватив свои пожертвования – консервы, кое-какие туалетные принадлежности и косметику, а также несколько подарочных сертификатов на покупку индейки, выданных ей местной продуктовой лавкой, – она проследовала к ярко раскрашенной парадной двери, у которой ее встретил добродушный керамический гном.
   Улыбнувшись гному, Энджи открыла дверь и сразу же попала в людской водоворот. Весь первый этаж был забит людьми. Все говорили одновременно и все время интенсивно перемещались. Женщины с усталыми лицами и дежурными улыбками сидели вдоль стены и, держа на коленях пюпитры с зажимами, заполняли бланки. В дальнем углу двое мужчин прямо на пол выгружали содержимое каких-то коробок.
   – Могу я вам чем-то помочь?
   Энджи не сразу сообразила, что обращаются к ней. Она обернулась, увидела сидевшую за столом женщину и улыбнулась ей.
   – Извините. Здесь такая толчея.
   – Да, у нас тут сумасшедший дом. Так будет до конца праздников. Во всяком случае, мы на это надеемся. – Она вдруг сосредоточенно оглядела Энджи, постукивая ручкой по подбородку. – Ваше лицо кажется мне знакомым.
   – Да мы же с вами из одного города, так что ничего удивительного. – Она перешагнула через разложенные на полу игрушки и села напротив женщины. – Я Энджи Малоун. В девичестве Десариа.
   Женщина радостно хлопнула ладонью по столу, да так сильно, что вода в аквариуме на столе пошла рябью.
   – Ну конечно! Я заканчивала школу вместе с Мирой. Дана Хертер. – Она протянула руку. Энджи пожала ее. – Что я могу для вас сделать?
   – Я на некоторое время вернулась домой…
   Дана понимающе кивнула, поморщилась и стала похожей на шарпея.
   – Слышала о вашем разводе.
   Энджи приложила все усилия к тому, чтобы сохранить на губах улыбку.
   – Не сомневаюсь.
   – Городок-то маленький.
   – Чрезвычайно. Так вот, я собираюсь какое-то время поработать в ресторане и подумала… – Она пожала плечами. – Пока я здесь, я могла бы потрудиться у вас.
   Дана кивнула.
   – Я пришла сюда, когда меня бросил Дуг. Дуг Раймер, помните его? Он был капитаном школьной команды по борьбе. Сейчас он живет с Келли Сантос. Сука. – Она улыбнулась, но улыбка получилась жалкой. – Здесь мне очень помогли.
   Энджи откинулась на спинку стула, внезапно ощутив странную слабость. «Я одна из них», – подумала она. Из разведенок. Люди будут строить насчет нее всяческие предположения – как же, ее семейная жизнь потерпела крах! Почему же она раньше не поняла, что ее брак рушится?
   – Так чем я могла бы помочь?
   – Очень многим. И давай сразу перейдем на «ты». – Дана достала из ящика стола двуцветную брошюру. – Вот. Это основные направления нашей работы. Прочитай и выбери, что тебе по душе.
   Энджи взяла у нее брошюру и открыла ее. Она уже углубилась в чтение, когда Дана сказала:
   – Ты могла бы передать свои пожертвования Теду? Вон он. А то он через несколько минут уезжает.
   – Без проблем.
   Энджи отнесла свою коробку двум мужчинам в дальнем углу помещения. Они встретили ее улыбками, забрали коробку и вернулись к своей работе. А Энджи прошла к пластмассовым стульям, расставленным вдоль стены и обозначающим зону ожидания, села и принялась читать брошюру. Консультирование по вопросам семьи и брака. Центр помощи родителям и детям. Программа помощи тем, кто в семье подвергается насилию. Программа «банк еды». Был целый список мероприятий по сбору средств на благотворительность: соревнования по гольфу, молчаливые аукционы[6], велосипедные гонки, танцевальные марафоны.
   «Каждый день щедрые жители нашего округа приносят к нам в качестве пожертвований продукты, деньги, одежду или отдают нам свое свободное время. Таким образом мы помогаем себе и другим».
   Энджи почувствовала, как у нее в душе что-то дрогнуло – это была надежда. Она с улыбкой огляделась по сторонам и осознала, что ей необходимо с кем-то немедленно поделиться.
   «С Конланом», – подумала она и тут же осадила себя. Ее улыбка сразу угасла. Она поняла – в ближайшие месяцы ее ждет много таких болезненных моментов, когда она будет вспоминать, что отныне одна. Она попробовала снова улыбнуться, но у нее ничего не получилось – надежда и радость, что вспыхнули в ее сердце, больше не вернулись к ней.
   И в эту минуту Энджи увидела, как в дверь вошла та самая девочка. Она промокла до нитки и напоминала выловленного из воды щенка. Вода капала с ее носа, брюки от щиколоток до колен пропитались влагой. Ее волосы – кажется, они были рыжими, хотя сейчас трудно было определить их настоящий цвет, – повисли мокрыми прядями. На белокожем, как у Николь Кидман, лице карие глаза казались огромными. Образ дополняли разбросанные по щекам и носу веснушки. Она выглядела беззащитной и очень юной.
   Это была та самая девочка с парковки, та, которая раскладывала листовки под «дворники» машин.
   Девочка остановилась. Она куталась в свою куртешку, хотя в этом не было смысла, потому что тонкая промокшая куртка просто не могла согреть ее.
   Дана подняла голову, улыбнулась, заговорила.
   Не удержавшись, Энджи быстро встала и подошла поближе.
   – Я прочитала о кампании по сбору верхней одежды, – сказала девочка. Она мелко дрожала от холода.
   – Мы начали сбор на прошлой неделе. Назови мне свою фамилию и дай свой номер телефона. Мы позвоним тебе, когда появится твой размер.
   – Это для моей мамы, – уточнила девочка. – Она очень худая.
   Дана изучающе посмотрела на нее:
   – А тебе самой разве не нужно? Та куртка, что на тебе…
   Девочка засмеялась с наигранной беспечностью:
   – Нормальная куртка. – Она наклонилась к столу, что-то записала на листке и передала его Дане. – Меня зовут Лорен Рибидо, вот мой телефон. Позвоните, когда появится что-нибудь подходящее. Заранее спасибо. – И она устремилась к выходу.
   Энджи еще несколько мгновений стояла, глядя на закрывшуюся за девочкой дверь. Ее сердце бешено стучало.
   Беги за ней!
   Эта неожиданная мысль испугала Энджи. Безумная затея! Зачем бежать?
   Она не знала, у нее не было ответа. Она знала только одно: между ней и этой девочкой-подростком, которая ходит в холод чуть ли не раздетой и при этом просит одежду для своей матери, существует какая-то связь.
   Энджи сделала шаг, потом еще один. Она и сама не заметила, как оказалась на улице. Ливень прибил всю траву, залил водой все ямки и выбоины на размокшей дороге. Пожарно-красная лента по границе участка, который примыкал к дому, блестела и подрагивала на ветру. Увидев, что девочка успела уйти довольно далеко, Энджи села в машину, включила фары и «дворники» и задним ходом выехала со стоянки. Когда она вырулила на ухабистую дорогу и фары осветили хрупкую девичью фигурку, в ее сознании снова возник вопрос: зачем она это делает?
   «Догоняю», – подала голос ее практичная натура.
   «Помогаю», – ответил живший в ней мечтатель.
   Энджи свернула за угол и сбавила скорость. А потом остановилась. Она уже собралась опустить стекло, окликнуть девочку и предложить подвезти ее (любая умная девочка ответила бы «нет» на такое), когда к остановке подкатил автобус седьмого маршрута. Он с визгом затормозил, его двери с лязганьем открылись. Девочка поднялась по ступенькам и исчезла в салоне.
   Автобус поехал дальше.
   Энджи двинулась вслед за ним в город. На перекрестке она оказалась перед выбором: повернуть домой или ехать за автобусом. И по непонятной ей самой причине она последовала за автобусом.
   На одной из остановок в бедном и мрачном районе Вест-Энда девочка вышла из автобуса, уверенно зашагала по улице, на которой не решилось бы появиться большинство жителей города, и вошла в двери дома с абсолютно не соответствующим его виду названием «Гавань роскоши». Через минуту на четвертом этаже загорелось окно.
   Энджи остановила машину у тротуара и пошла к зданию. Оно напомнило ей об одной из сказок Роальда Даля, где автор описывал погибающий лес, в котором уже образовались черные проплешины.
   Неудивительно, что девочка раскладывала свои листовки на лобовые стекла машин.
   «Ты не можешь спасти их всех», – часто говорил Конлан, когда Энджи возмущалась несправедливостью, царящей в мире. «Я не могу спасти никого из них» – так она сама оправдывала себя.
   Правда, тогда, в те минуты, когда у нее появлялись подобные мысли, рядом был он.
   Сейчас же…
   Сейчас принимать решение предстоит ей одной. Конечно, она не может изменить жизнь этой девочки, но она может найти способ как-то помочь ей.

   Всем заправляет судьба. Так думала Энджи в понедельник утром, стоя перед витриной магазина «Линия одежды». Вот оно, прямо перед ней. Темно-зеленое зимнее пальто до колен с воротником и отделкой на рукавах из искусственного меха. Это именно то, что в этом сезоне модно у девчонок. Помнится, и она сама в четвертом классе носила очень похожее пальто. Оно очень пойдет это светлокожей, рыжеволосой девочке с грустными карими глазами.
   Энджи все же потратила какое-то время, пусть и секунды, чтобы отговорить себя от затеи. В конце концов, она совсем не знает девочку, к тому же все это не ее дело.
   Аргументы оказались слабыми и не заставили ее передумать.
   Иногда человек поступает импульсивно, по велению души, и чувствует, что делает правильно. Именно так и действовала сейчас Энджи, и ей было радостно от сознания, что можно позаботиться хоть о ком-то.
   Она открыла дверь и зашла в магазин. Над головой звякнул колокольчик, и этот звук опять на время перенес ее в прошлое. Она вновь стала капитаном команды болельщиц. Тоненькая, как прутик, с черными и жесткими, как металлическая мочалка для посуды, волосами, она вместе с сестрами шла в этот единственный в городе магазин одежды. Сейчас-то таких магазинов много, на шоссе даже есть огромный торговый центр «Джей-Си-Пенни», но тогда «Линия одежды» была тем местом, где продавались джинсы «Джордаш» и вязаные гамаши.
   – Не может быть! Неужели это Энджи Десариа?
   Знакомый голос вернул Энджи в настоящее. Она услышала быстрые шаги (скрип резиновой подошвы по линолеуму) и непроизвольно заулыбалась. К ней шла миссис Костанца, лавируя между стойками с ловкостью, которой позавидовал бы слаломист. Над океаном одежды виднелись только ее начесанные, крашенные в черный цвет волосы, но вскоре Энджи увидела ее лицо с подведенными черным бровями и вишнево-красной помадой. Она радушно улыбалась.
   – Здравствуйте, миссис Костанца, – приветствовала Энджи женщину, которая когда-то помогла подобрать ей первый бюстгальтер и у которой она в течение семнадцати лет покупала обувь.
   – Просто не верится, что это ты. – От радости миссис Костанца даже хлопнула в ладоши. Ногти на ее руках были длинными и слегка заостренными. – Я слышала, что ты в городе, но считала, что тебе у меня нечего делать, потому что ты конечно же накупила одежды в большом городе. Дай взглянуть на тебя. – Она взяла Энджи за плечи и принялась поворачивать ее то в одну сторону, то в другую. – Джинсы от Роберто Кавалли. Славный итальянский мальчик. Хорошо сидят. А вот твои туфли не годятся для пеших прогулок по городу. Тебе нужны новые. Я слышала, что ты работаешь в ресторане. Тебе и для работы понадобятся туфли.
   Энджи не могла скрыть своего восхищения.
   – Вы, как всегда, правы.
   Миссис Костанца чмокнула ее в щеку.
   – Твоя мама так счастлива, что ты дома. Тяжелый у нее выдался год.
   Энджи помрачнела:
   – Да и у нас всех тоже.
   – Он был хорошим человеком. Лучше я не встречала.
   Мгновение они молчали, глядя друг на друга и вспоминая отца Энджи. Наконец Энджи сказала:
   – Прежде чем вы подберете мне пару удобных туфель, я хочу взглянуть вон на то пальто в витрине.
   – Это не твой стиль, Энджела. Это пальто для юных. Я понимаю, в большом городе…
   – Оно не для меня… Для подруги.
   – А, – кивнула миссис Костанца. – В этом году все девчонки только и мечтают о таком. Пошли.
   Час спустя Энджи вышла из «Линии одежды» с двумя зимними пальто, двумя парами перчаток из ангоры, парой теннисных туфель какой-то неизвестной фирмы и парой черных туфель на плоской подошве. Она заехала в магазинчик, торговавший всем, что требовалось для упаковки, и там сложила пальто в коробку.
   Она намеревалась завезти их в «Помоги соседу». Она действительно собиралась так сделать, но вдруг обнаружила, что уже стоит у тротуара на той улице, где жила девочка, и смотрит на обшарпанный жилой дом.
   Энджи взяла коробку и пошла к парадному. Ее каблуки то и дело проваливались в щели между тротуарными плитками, и она едва не падала. Чтобы сохранить равновесие, она подалась вперед и шла наклонившись. Наверное, со стороны она напоминает сгорбленного Квазимодо, подумала Энджи. Если, конечно, кто-то на нее смотрит, хотя вряд ли, если учесть, что окна в домах темные.
   Входная дверь оказалась не заперта, хотя запереть ее было трудно, потому что она висела на одной петле. Энджи открыла дверь и вошла в мрачное чрево дома. Слева висели почтовые ящики с номерами. Только на одном из них было написано имя: «Долорес Мок, управляющая, 1А».
   Энджи как раз стояла напротив квартиры 1А. Она подошла к двери и постучала. Так как по ту сторону никаких признаков движения не было, она постучала еще раз.
   – Иду! – раздалось за дверью.
   Дверь открылась. Энджи увидела женщину средних лет с жестким лицом и ласковым взглядом. На ней был цветастый халат и высокие теннисные туфли. Ее волосы скрывала красная косынка.
   – Вы миссис Мок? – спросила Энджи, хотя это и так было очевидно. Она почувствовала, что женщина насторожилась.
   – Я. А что вам надо?
   – Вот посылка. Для Лорен Рибидо.
   – Для Лорен?! – удивленно произнесла женщина и просияла. – Она хорошая девочка. – Тут она снова нахмурилась. – А вы не похожи на курьера.
   Взгляд миссис Мок скользнул вниз, на туфли Энджи, потом поднялся вверх.
   – Тут зим ние пальто, – сказала Энджи. Миссис Мок молчала, и Энджи поняла, что та ждет объяснений. – Я была в «Помоги соседу», когда туда пришла Лорен и попросила пальто для своей матери. И я подумала, а почему бы не выдать ей два? И вот я здесь. Можно оставить коробку у вас? Вас это не затруднит?
   – Оставляйте. Их сейчас нет дома.
   Энджи передала коробку и повернулась, чтобы уйти, но женщина остановила ее и спросила, как ее зовут.
   – Энджела Малоун. Когда-то была Десариа. – В родном городе она всегда добавляла это уточнение. Здесь все знали ее семью.
   – Из ресторана?
   Энджи улыбнулась.
   – Ну да.
   – Моей дочери нравилось ваше заведение.
   «Нравилось». Она употребила глагол в прошедшем времени. В этом-то и заключается главная проблема ресторана. Люди забывают о нем.
   – Пусть она заходит к нам. Я позабочусь о том, чтобы ей уделили особое внимание.
   Энджи сразу поняла, что сказала что-то не то.
   – Спасибо, – глухо проговорила миссис Мок.
   Дверь за ней захлопнулась.
   Энджи еще постояла некоторое время, гадая, что она сделала не так, затем вздохнула и пошла к выходу.
   Сев в машину, она не сразу завела двигатель, а какое-то время поглядывала по сторонам. Желтый автобус остановился на углу. Из него выпрыгнула стайка детишек. Все малыши, не старше первого-второго класса.
   Этих детей не ждут мамаши, стоя на углу, обмениваясь сплетнями и попивая латте из стаканов с логотипом «Старбакс». При этой мысли у Энджи сдавило грудь, она вновь ощутила знакомую боль. Сглотнув комок в горле, она смотрела вслед детям, которые шли по тротуару, наподдавая пустые банки и хохоча. Только когда они исчезли из ее поля зрения, она поняла, чтó именно в облике детей озадачило ее.
   Все они были в легкой одежде, ни на одном из них не было ни зимнего пальто, ни зимней куртки. А ведь в следующем месяце будет еще холоднее.
   И тут ее осенило. Кампания по сбору теплой одежды в «Десариа»! За каждый пожертвованный новый или мало ношенный предмет верхней одежды они будут предлагать бесплатный ужин.
   Отличная идея!
   Энджи повернула ключ в зажигании и завела мотор. Ей очень хотелось поделиться своей идеей с Мирой.

   Лорен быстрым шагом шла через школьный двор. Ледяной ветер бил ей в лицо. При дыхании из ее рта вырывались белые клубочки пара и мгновенно растворялись в воздухе.
   Дэвид ждал у флагштока. Увидев ее, он обрадовался, причем не только ее появлению, но и окончанию ожидания: судя по тому, что у него покраснели щеки, стоял он тут довольно давно.
   – Черт, как же здесь холодно, – сказал он, прижимая Лорен к себе и целуя ее.
   Они зашли в здание школы, по пути здороваясь с друзьями и приятелями, и остановились перед классом Лорен. Дэвид еще раз поцеловал ее и пошел к своему классу, однако через несколько шагов он вдруг замер и повернулся.
   – Ой, забыл спросить. Какого цвета смокинг мне надеть на школьный бал?
   Лорен похолодела. До бала всего десять дней! Боже! Она же сама занималась его организацией и украшением зала, договаривалась с диджеем и осветителями! Как она могла забыть о такой важной вещи: платье?
   – Лорен?
   – А? Черный, – ответила она, пытаясь изобразить на лице беспечность. – С черным не промахнешься.
   – Договорились, – весело произнес Дэвид.
   У Дэвида всегда все просто. Ему не надо придумывать, как выкроить деньги на новое платье – о туфлях и речи нет.
   Весь урок тригонометрии Лорен отчаянно искала выход. Когда урок закончился, она уединилась в дальнем уголке библиотеки и принялась считать деньги, лежавшие в кошельке и в рюкзаке. Шесть долларов и двенадцать центов. Это все, что у нее есть на настоящий момент.
   Настроение было бесповоротно испорчено. После уроков она решила не ходить на собрание оргкомитета бала и отправилась домой.
   Она вышла из автобуса на углу Эппл-Вэй и Каскейд-стрит. Лил сильный дождь. Это была не легкая серебристая взвесь, парящая в воздухе, это был самый настоящий ливень, который до неузнаваемости изменил окружающий мир, сделав его холодным и серым. Капли падали на асфальт с такой скоростью, что казалось, будто вода на улице кипит. Полотняный капюшон не защищал от дождя. Вода лилась по лицу девочки и затекала за воротник. Рюкзак, набитый учебниками, тетрадками и листовками о найме на работу, отяжелел и теперь весил чуть ли не тонну. В довершение ко всему недалеко от перекрестка, где ее высадил автобус, у нее сломался каблук, и она с трудом доковыляла до дома.
   На углу она помахала Буббе, тот помахал ей в ответ и вернулся к своей работе – татуировке. Над его головой устало помигивала неоновая вывеска. Вывеску поменьше, установленную в витрине, – «Я делал татуировки вашим родителям» – разглядеть за потоками воды было невозможно. Лорен прохромала дальше, мимо уже закрывшейся парикмахерской «Ненаглядная краса», где, по уверениям матери, она работала, мимо мини-маркета, в котором трудилось семейство Чу, и закусочной «Терьяки», которой владело семейство Рамирес.
   Приближаясь к дому, Лорен замедлила шаг. Ей вдруг стало противно заходить в него. Она закрыла глаза и представила тот дом, в котором она когда-нибудь будет жить. Светло-желтые, как масло, стены, мягкие и уютные диваны, огромные окна с красивым пейзажем за ними, терраса, опоясывающая дом, цветы.
   Девочка попыталась подольше удержать воображаемую картину, но она растаяла, как сигаретный дым.
   Лорен заставила себя переключиться на насущные проблемы. Мечты и надежды не прибавят еды на столе и не приведут маму пораньше домой. И уж точно не помогут раздобыть платье для бала.
   Лорен прошла по разбитой бетонной дорожке мимо ящика с садовыми инструментами, который миссис Мок на прошлой неделе выставила наружу в тщетной попытке пробудить в жильцах желание облагородить свой дом. Скоро инструменты заржавеют и станут непригодными задолго до того, как кто-нибудь удосужится обрезать розы или проредить разросшуюся ежевику, которая успела заполонить половину заднего двора.
   Лорен встретил мрак подъезда. Она поднялась наверх и обнаружила, что их дверь открыта.
   

notes

Примечания

1

2

3

4

5

6

комментариев нет  

Отпишись
Ваш лимит — 2000 букв

Включите отображение картинок в браузере  →