Интеллектуальные развлечения. Интересные иллюзии, логические игры и загадки.

Добро пожаловать В МИР ЗАГАДОК, ОПТИЧЕСКИХ
ИЛЛЮЗИЙ И ИНТЕЛЛЕКТУАЛЬНЫХ РАЗВЛЕЧЕНИЙ
Стоит ли доверять всему, что вы видите? Можно ли увидеть то, что никто не видел? Правда ли, что неподвижные предметы могут двигаться? Почему взрослые и дети видят один и тот же предмет по разному? На этом сайте вы найдете ответы на эти и многие другие вопросы.

Log-in.ru© - мир необычных и интеллектуальных развлечений. Интересные оптические иллюзии, обманы зрения, логические флеш-игры.

Привет! Хочешь стать одним из нас? Определись…    
Если ты уже один из нас, то вход тут.

 

 

Амнезия?   Я новичок 
Это факт...

Интересно

Путешественникам более не безопасно полагаться на святого Кристофера: он утерял статус святого в 1969 году.

Еще   [X]

 0 

Мик Джаггер. Великий и ужасный (Андерсен Кристофер)

Мик Джаггер – живая легенда, один из столпов современной культуры. Более полувека он – с и без них – продолжает завораживать, восхищать и шокировать публику. Хотя о Мике писали и пишут чрезвычайно много, до сих пор ему удавалось сохранить в тайне целый ряд эпизодов своей жизни. Несмотря на огромный интерес к своей персоне, легендарный рокер поклялся, что никогда не напишет историю своей жизни. За него это сделал Кристофер Андерсен.

Год издания: 2013

Цена: 249 руб.



С книгой «Мик Джаггер. Великий и ужасный» также читают:

Предпросмотр книги «Мик Джаггер. Великий и ужасный»

Мик Джаггер. Великий и ужасный

   Мик Джаггер – живая легенда, один из столпов современной культуры. Более полувека он – с Rolling Stones и без них – продолжает завораживать, восхищать и шокировать публику. Хотя о Мике писали и пишут чрезвычайно много, до сих пор ему удавалось сохранить в тайне целый ряд эпизодов своей жизни. Несмотря на огромный интерес к своей персоне, легендарный рокер поклялся, что никогда не напишет историю своей жизни. За него это сделал Кристофер Андерсен.
   Журналист-биограф раскрыл в своей книге все тайны одной из самых противоречивых и загадочных фигур рок-эпохи. Основанная на многочисленных интервью с членами группы, друзьями, коллегами-музыкантами, персонажами тусовки, женами и бесчисленными подружками, наполненная уникальными фактами и потрясающими откровениями, эта книга – наиболее яркий и полный портрет артиста, само имя которого символизирует рок-н-ролл.


Кристофер Андерсен Мик Джаггер. Великий и ужасный

   Моей жене Валери
   «Понятно, что я не буду заниматься этим вечно!»
Мик Джаггер,
Ноябрь 1969 года

Предисловие

   В 2002 году Лиззи Джаггер показала своему 59-летнему отцу клип Джастина Тимберлейка Cry Me a River, в котором кумир девочек-подростков пел о своей несчастной любви к Бритни Спирс. «Видишь эту сцену, пап? – спросила Лиззи. – Все так и было». Мик Джаггер скептически промычал – он всегда понимал, что правила, применимые к другим звездам, не работают в его случае. «Если бы я о себе написал, о своей жизни, как оно все было, без балды, – ответил он, – люди бы содрогнулись».
   Но это вряд ли отпугнуло бы миллионы его поклонников, составляющих уже не одно поколение, для которых понятие «кураж Джаггера» всегда было идеалом крутости, всего передового, причем не только пятьдесят лет назад, когда Мик впервые вышел на сцену в составе The Rolling Stones, но и в наши дни. Сейчас, когда группа перешагнула полувековой рубеж, многие современные исполнители – в их числе Ke$ha, Канье Уэст и Black Eyed Peas – называют их своими учителями, и самой яркой данью уважения можно считать клип Адама Левайна из группы Maroon 5 и Кристины Агилеры, Moves Like Jagger («Двигается как Джаггер»). Впервые он был показан по каналу NBC на реалити-шоу The Voice в июне 2011 года и сразу же стал хитом. Видеоряд, в котором кадры поющего долговязого Левайна с татуировками по всему телу и соблазнительной Кристины чередовались с бесподобными фрагментами старых записей Джаггера (настоящей звезды клипа), скачущего по сцене в своей неповторимой манере, оставался ключевым событием музыкальной сцены вплоть до конца года.
   Кто он? «Джек-попрыгунчик»? «Уличный боец»? «Полуночный гуляка»? «Мужчина состоятельный и со вкусом»? Оказывается, что и то, и другое, и третье, и множество других личин в придачу. Мик Джаггер оригинален и неповторим, это один из столпов современной культуры. Элегантный, куражистый, порой зловещий, гипнотизирующий… он схватил нас за горло, проник в наше коллективное бессознательное и не отпускает уже более полувека, чего не скажешь о многих других его одаренных ровесниках.
   Многие называют его последним титаном рок-музыки, хотя и это определение слишком мало для него. Едва ли кто-то, кроме него, сумел так глубоко впитать в себя музыкальное разнообразие стольких десятилетий – бурных шестидесятых, гедонистических семидесятых, деловых восьмидесятых, всеядных девяностых и требовательных двухтысячных.
   Начиная с поколения бэби-бумеров в Мике причудливым образом преломлялось любое популярное увлечение, любой писк моды, любой тренд, любое направление. Не успели «Битлы» создать образ «приглаженных бунтарей», как на сцену вышли грязные, непричесанные, нахальные и грубые «Роллинги». Студенты выбегали на улицы в знак протеста против войны во Вьетнаме, и Мик предлагал им преисполненные гнева песни.
   Никакая другая группа настолько полно не воплотила в своей жизни знаменитый лозунг психоделической эпохи: «Секс, наркотики и рок-н-ролл». А когда все вдруг заинтересовались оккультизмом, Мик не просто постарался изобразить из себя мистика, а надел алый плащ самого Люцифера.
   Имея за плечами славу мачо и уличного задиры, Мик внезапно сделался воплощением двуполого красавчика, знающего толк в макияже и помаде и исследующего свою бисексуальность. А затем совершенно безболезненно перешел в эпоху диско, облачившись в атласные комбинезоны, обсыпав себя блестками и выдавая танцевальные хиты в перерывах между вечеринками с кокаином.
   Рейгановские восьмидесятые с их лозунгом «Просто скажи нет!» заставили Мика в очередной раз сменить образ. Теперь он был семейным человеком, сурово порицающим наркотики. «На самом деле я ничем таким не занимался», – заявлял он уверенным тоном, как будто предыдущих тридцати лет вовсе не существовало.
   И в этом весь Мик, дерзкий, нахальный, не знающий границ. Все, чем он занимался по жизни, как на сцене, так и вне ее, становилось больше, ярче, громче. Будучи главным исполнителем «Роллингов», он пропел, протанцевал, проскакал и конечно же выдал бездну куража, больше любого исполнителя рок-музыки. В списке самых прибыльных концертных туров за всю историю их проведения концерты Rolling Stones заняли первое, третье, четвертое, пятое и девятое места.
   Ну и конечно же поражает количество проданных записей – целых 250 миллионов альбомов. В ежегодных чартах группу неизменно признавали величайшей рок-группой всех времен. Само собой разумеется, что Мик автоматически становился рок-вокалистом номер один.
   Не подводил Мик жадных до сенсаций журналистов и за пределами сцены, поддерживая образ надменного, эгоистичного сибарита, отрицающего любые нормы, как и положено рок-звезде. Авторы статей смаковали мельчайшие подробности связанных с ним скандалов, обсуждали детали личной жизни; предметом их расследований становились роскошные дома и лимузины, частные самолеты и яхты, наркотики, женщины и иногда мужчины. Но прежде всего женщины.
   Попутно Мик использовал знания, полученные в Лондонской школе экономики, чтобы помочь группе заработать миллиарды, благодаря чему все ее члены разбогатели до полного неприличия. В случае с самим Миком речь идет о состоянии в 400 миллионов долларов. Вместе с тем он упорно пытался проникнуть в высшие круги британского общества, и это стремление было вознаграждено, когда его удостоили рыцарского звания.
   Несмотря на то что всю свою сознательную жизнь он поет песни, направленные против элиты, его связывает немало общего с английской аристократией, и это лишь один пример тех противоречий, клубок которых представляет собой Джаггер как человек. Школьник из английского пригорода, впервые выступивший на сцене с американским блюзом; сын преподавателя физкультуры, ставший образцом законченного гедониста; уличный хулиган с утонченными вкусами джентльмена; откровенный бисексуал, обожающий женщин сверх всякой меры; рыцарь королевства, против которого бунтовал целых полвека; легкомысленный повеса, имевший длительные и серьезные отношения с человеком, утверждающим, что совершенно не понимает его, – Китом Ричардсом.
   Сейчас, когда группа отметила пятидесятилетний юбилей, о Мике Джаггере говорят чаще, чем о любом другом человеке на планете, – о нем пишут книги, обсуждают его похождения и высказывания, а его личная жизнь становится предметом домыслов. Однако он продолжает оставаться загадкой, как это свойственно всем гениальным личностям.
   В конце концов, в этом весь он – неповторимый сгусток энергии, образец стихийной природной силы, харизматическая личность, обреченная на успех, не важно, в составе «Роллингов» или без них, – вот уже полвека он удивляет, восхищает и очаровывает нас. Скандалы, драмы, деньги, музыка, слава, наркотики, секс и гениальность – все это и многое другое слилось в одной личности, чье имя стало символом целой эпохи. Это Мик Джаггер.
   «Я из лучшего, что есть в Англии. Я и еще королева».
Мик
Позвольте представиться,
Я мужчина состоятельный и со вкусом…

Sympathy for the Devil
   «Пронырливый сукин сын, мать его, в этом ему не откажешь».
Кит Ричардс

Глава первая
«Пусть засунут этот титул себе в задницу»

   Пятница, 12 декабря 2003 года
   Принц Чарльз одернул рукава своей адмиральской формы, прокашлялся и пробежался глазами по списку гостей. Он искал среди них одно имя.
   – Ага, – сказал он, остановив указательный палец примерно на середине листа. – Сэр Майкл Джаггер. Значит, на этот раз он будет.
   – Да, сэр, – отозвался лорд-гофмейстер, отвечавший за то, чтобы церемония проходила строго по плану. – Даже представить себе не могу, что он не придет.
   До сих пор Мик слишком демонстративно пренебрегал посвящением в рыцари. Он откладывал дату раз десять и в последний раз отказался, когда кроме него должны были посвящать Джонни «Уилко» Уилкинсона, знаменитого регбиста, обеспечившего Англии первое место на Кубке мира. Очевидно, шестидесятилетнему Мику не хотелось делить внимание публики с двадцатичетырехлетним спортсменом.
   – Да, в это непросто поверить, – сказал принц Уэльский, покачав головой. – Мик Джаггер – рыцарь. Невероятно.
   Затем, повернувшись к старшему церемониймейстеру, добавил:
   – Моя мать решила поберечь свои нервы.
   В том, что Чарльз замещал королеву на такой церемонии, ничего необычного не было. Такое иногда случалось, когда она болела или не могла присутствовать в силу иных обстоятельств. Но в данном случае она удивила не только сына, но и распорядителей, выбрав именно этот день для небольшой операции на своем левом колене, которую доктор советовал ей уже на протяжении года. Всего лишь пару дней назад, принимая в Букингемском дворце Уилкинсона и других членов сборной, да еще после устроенного в честь победы парада в центральном Лондоне, она казалась совершенно здоровой.
   «Когда королева увидела в списке Мика Джаггера, она решила провести этот день в другом месте, – позже делился своими наблюдениями старший придворный. – Ничто в мире не заставило бы ее присутствовать на этом мероприятии».
   Королева долго противилась попыткам премьер-министра Тони Блэра включить Джаггера в число людей искусства, ученых, дипломатов, артистов, академиков, государственных служащих, спортсменов и бизнесменов, которых дважды в год награждают за выдающиеся заслуги членством в Превосходнейшем ордене Британской империи. Большинство удостаивается более скромных званий кавалера, офицера или командора ордена; каждый год их набирается около двух с половиной тысяч, и хотя для награждения формально требуется согласие монарха, редко кто из них удостаивается личного внимания королевы.
   Но титул рыцаря – другое дело. Это вторая после пэрства наивысшая награда, которую имеет право пожаловать королева, поэтому ко всем кандидатам на титул «рыцаря» или «дамы» она относится с особенным вниманием. И все же, после того как правительство составило список, королева лишь в исключительных случаях высказывает сомнения, пусть даже в частной беседе.
   Как раз таким исключением стал Мик Джаггер. Тони Блэр, по собственному признанию, большой фанат рока и любитель поиграть на воображаемой гитаре, предложил сделать Джаггера рыцарем в 1997 году, едва лишь став премьер-министром. Впервые он встретился со своим кумиром на званом обеде у лорда Мандельсона, еще будучи молодым членом парламента. «Тони набрался храбрости и подошел к Мику, – вспоминал Мандельсон. – Глядя тому прямо в глаза, он произнес: „Я всегда хотел сказать, как много вы для меня значили“. При этом у него на лице застыло подобострастное выражение. Я даже думал, что он вот-вот попросит у него автограф».
   К сожалению Блэра, его предложение вызвало решительный отпор со стороны королевы. Целых пять лет Блэр упорно включал имя Джаггера в список кандидатов на рыцарский титул, и каждый раз королева заявляла, что он «недостоин».
   И дело тут было отнюдь не в его профессии. Королева не возражала против других звезд рок– и поп-музыки – вспомнить хотя бы посвящение в рыцари Пола Маккартни и Элтона Джона. Но Джаггер – случай особый. В отличие от большинства кандидатов, несмотря на свое немалое состояние, он редко занимался благотворительностью, да и патриотичностью тоже не отличался. Если другие британские звезды оставались в Англии и в обмен на такую привилегию платили непомерные налоги, то Джаггер, желая избежать лишних расходов, еще в начале 1970-х официально поселился за границей.
   Главное же было в том, что королева испытывала личную неприязнь к Джаггеру и ко всему, что он олицетворял начиная с 1960-х годов. Как никто другой, Мик был воплощением бесшабашного образа жизни той эпохи: секс, наркотики, эгоистичная погоня за удовольствиями. Его ранний имидж – всклокоченные волосы, неопрятная одежда, хмурый вид, грубость – был намеренным вызовом социальному порядку, во главе которого она стояла.
   Что касается личной жизни, то Мик произвел на свет семь детей от четырех разных женщин, но все прекрасно знали, что это лишь крошечная вершина огромного сексуального айсберга. Что до наркотиков, то он неоднократно подвергался арестам, был дважды судим и один раз ненадолго оказался за решеткой. Какое-то время казалось даже, что он серьезно «встал на темную сторону», когда исполнил песню Sympathy for the Devil («Симпатия к дьяволу») и нанял банду мотоциклистов «Ангелы ада» для охраны печально известного рок-фестиваля в Алтамонте в Калифорнии, который закончился поножовщиной и жестоким убийством.
   Мик на протяжении многих лет регулярно высмеивал королевскую семью, а саму королеву называл не иначе как «главная ведьма Англии». Неоднократно он выступал с призывами к революции. Однажды без всякой иронии или сарказма он заявил, что «анархия – это единственный проблеск надежды. Такого понятия, как частная собственность, вообще не должно существовать».
   Помимо всего этого ужасного позерства, королеву, очевидно, раздражали вещи и более личного плана. Ее всегда волновала слишком близкая и потенциально взрывоопасная связь Джаггера с ее покойной сестрой, принцессой Маргарет, известной своим вольным нравом. Раз за разом королеве приходилось вмешиваться, чтобы замять очередной скандал, в который оказывались вовлечены Джаггер и принцесса Маргарет – в частности, если бы их участие в одной сексуально-наркотической вечеринке в свое время стало достоянием гласности, то это угрожало бы, по крайней мере, отставкой правительства, если не дискредитацией самого института монархии.
   Королеве было неприятно и то, что Мик, несмотря на внешнюю позу бунтаря, в глубине души питал весьма честолюбивые мечты. «Мик всегда хотел стать одним из них, – признавался давний друг Джаггера и автор биографических статей Кит Олтхэм. – Он с самого начала мечтал попасть в аристократы. Какой там рыцарь? Принц, не меньше!»
   Так что Мик в глазах королевы представал двуличным негодяем, пытавшимся подняться по социальной лестнице, играя на слабостях ее сестры. «Королева очень любила свою сестру и переживала за нее. Джаггер был другом принцессы Маргарет более сорока лет, и все это время королева считала, что он оказывает на нее разлагающее влияние».
   Неудивительно, что утром того самого дня, когда Мик должен был удостоиться титула, королева без лишней шумихи отправилась в больницу Короля Эдуарда VII. Операция по удалению коленного хряща прошла успешно, но доктора решили также удалить некоторые образования на королевском лице, в результате чего остались шрамы в области левого глаза и на носу. Когда через два дня королева вышла из больницы, опираясь на трость, наблюдатели были шокированы ее видом. «Казалось, что королева как-то сразу превратилась в хрупкую, ранимую старушку», – писал журналист из газеты Daily Mail.
   Саму королеву, впрочем, это мало волновало. Одному из врачей она заявила: «Я скорее останусь здесь, чем отправлюсь в Букингемский дворец на это посвящение».
   Вот так и получилось, что участвовать в церемонии пришлось принцу Чарльзу. Несколькими годами ранее, на одном из концертов, проводимых его благотворительным фондом, принц в разговоре с Джаггером удивился, что тот ни разу не попадал в список награждаемых. Но позже Чарльз признался помощнику, что не имел в виду рыцарский титул – «разве что командора».
   К рок-музыканту у принца Чарльза имелись свои претензии. Горячей поклонницей Rolling Stones и Мика Джаггера в частности была принцесса Диана. В 1981 году, вскоре после свадьбы, Диана, тогда всего лишь двадцатилетняя девушка, захотела пригласить Джаггера на чаепитие в Кенсингтонский дворец. Несмотря на то что сам принц был влюблен в Камиллу Паркер, в нем взыграла ревность. Он прекрасно знал о сомнительной репутации ловеласа и поспешил отменить приглашение. Последовала ссора, и в качестве компромисса Диана согласилась принять в Кенсингтонском дворце другого рок-музыканта, которым оказался менее угрожающий Фил Коллинз, в то время состоявший в браке, преждевременно облысевший и далеко не в лучшей форме.
   Почти так же сильно, как и репутация Джаггера, принца Чарльза раздражало демонстративное пренебрежение правилами приличия. На одном из званых обедов благотворительного фонда, который проходил в Виндзорском замке в июне 1991 года, Мика сфотографировали пожимающим руку принцу Чарльзу, притом что другую свою руку он держал в кармане – вопиющее нарушение придворного этикета. На следующий день газеты вышли с кричащими заголовками «Невиданное оскорбление королевского семейства». Принц с королевой всегда остро реагировали на подобные случаи, тем более что фотографии появились в газетах по всему миру. «Чарльза это рассердило не на шутку, – однажды сказала Диана про тот инцидент. – Это одна из глупостей, о которых они никогда не забывают».
   Единственный человек, мнение которого хоть что-нибудь значило для Мика, никогда не скрывал своего презрительного отношения ко всей этой мишуре. За два года до церемонии Джаггер позвонил Киту Ричардсу, чтобы сообщить потрясающую, по его мнению, новость.
   – Кит, послушай, что скажу. Тони Блэр настаивает, чтобы я принял рыцарский титул.
   – Да ладно тебе, – неодобрительно отозвался Ричардс. – Херня какая-то! Рыцарский титул. На хрена он тебе? Это как-то не по-нашему.
   – Ну, Пол – рыцарь, и Элтон тоже, – неуверенно сказал Мик. – От таких вещей ведь не отказываются?
   Последовала пауза. Незадолго до этого Мик присутствовал на церемонии открытия Центра Мика Джаггера в Дартфордской грамматической школе, в той самой подготовительной школе, где в конце 1950-х он получал нагоняи за длинные волосы и узкие джинсы. Неужели старый приятель Кита так сильно изменился? Неужели за сорок лет борец с системой превратился в респектабельного буржуа?
   – Отказаться можно от чего угодно, старина, – ответил Кит скептически. – Скажи им, пусть засунут этот титул себе в задницу.

   Черный «Бентли» проследовал по Бёрдкейдж-Уок, свернул на Бакингем-Гейт, а потом, миновав ворота, подъехал ко Входу послов. Лакей поспешил открыть дверь автомобиля, но худощавый мужчина со знакомым лицом вышел с другой стороны и, не говоря ни слова, взбежал по покрытым красным ковром ступеням.
   Оказавшись внутри, он прошел к подковообразной Большой лестнице, откуда его провели в зал ожидания. Прохаживаясь вдоль стен, Мик рассматривал картины Рембрандта, Вермеера, Ван Дейка и Рубенса. Здесь же стояли его коллеги-кандидаты, некоторые в своих национальных одеждах: шотландцы в килтах, буддисты в шафрановых одеяниях, женщины в ярких сари. Иногда виднелись военная форма или сюртук для утренних визитов, но больше всего было строгих костюмов. Многие женщины также были в строгих костюмах или коктейльных платьях, и почти у всех на голове красовался классический атрибут британской моды – шляпка.
   Слуги, должно быть, вздохнули с облегчением, увидев, как Джаггер снял свой кожаный плащ и красный кашемировый шарф длиной почти в два метра. Под верхней одеждой оказались полосатый пиджак с кожаными отворотами, а также галстук. Выбор обуви, впрочем, не радовал: кроссовки Adidas стоимостью 55 долларов.
   Сама церемония посвящения должна была проходить в бело-золотом бальном зале, построенном при королеве Виктории в 1854 году, самом просторном во всем дворце. Несколько сотен гостей – каждый из сотни награждаемых имел право пригласить трех человек – расселись с программками в руках, взволнованно ожидая, когда же объявят имена их знакомых или близких. Мик пригласил своего отца Джо, которому на тот момент исполнилось девяносто два года, и двух дочерей: тридцатитрехлетнюю Карис и девятнадцатилетнюю Элизабет. «Прийти хотелось всем, но больше трех не разрешили, – сказал Мик. – Я выбрал их в порядке старшинства и доступности».
   Ровно в одиннадцать оркестр на балконе заиграл, и по центральному проходу торжественно промаршировали пять солдат королевской гвардии, сформированной в 1485 году королем Генрихом VII, известные всему миру «бифитеры».
   Затем вошел принц Чарльз в сопровождении двух дежурных офицеров-гуркхов, согласно традиции, заложенной королевой Викторией в 1876 году. Пока оркестр играл «Боже, храни королеву!», Чарльз стоял по стойке смирно между двумя тронами на помосте, под бархатным дурбарским балдахином, под которым в 1911 году король Георг V был объявлен императором Индии.
   – Прошу вас, садитесь! – обратился Чарльз к собравшимся и остался стоять в ожидании, когда лорд-гофмейстер объявит имя первого почетного гостя. Рядом с принцем стоял шталмейстер, в обязанности которого входило шепотом сообщать монаршей особе сведения об очередном награждаемом.
   Мик нетерпеливо переминался с ноги на ногу в зале ожидания, жуя жвачку и позвякивая мелочью в карманах. Когда один из королевских «привратников-джентльменов» – в данном случае контр-адмирал Королевского флота – сообщил Мику, что он должен присоединиться к следующей группе из десяти человек, Мик быстро избавился от жвачки и встал позади священника и пожилого мужчины, которого награждали за вклад в овцеводство. Из нескольких десятков мужчин и женщин рыцарский титул в тот день Мик получал один.
   – Сэр Майкл Филипп Джаггер, за вклад в популярную музыку! – торжественно провозгласил Мастер двора Ее королевского величества вице-адмирал Том Блэкберн.
   Джаггер вышел вперед, улыбаясь, и шталмейстер протянул принцу меч, принадлежавший отцу королевы, королю Георгу VI, в бытность его герцогом Йоркским и полковником шотландских гвардейцев. Другой лакей поставил у дорожки традиционный табурет, обитый красно-золотистым бархатом. Мик поклонился Чарльзу, сделал шаг вперед и, взявшись правой рукой за деревянный поручень табурета, встал на колено и склонил голову.
   – Посвящаю тебя в рыцари, сэр Майкл Джаггер, – сказал Чарльз, слегка коснувшись мечом сначала левого плеча Мика, затем правого. После этого Мик встал, а принц передал меч помощнику. Тем временем другой помощник подал принцу бархатную подушку, на которой лежала медаль, символизирующая новый титул Мика. Чарльз приколол ее на лацкан Джаггеру. После краткого рукопожатия и обмена любезностями Мик снова поклонился и сделал пять больших шагов назад, прежде чем повернуться и уйти.

   – Я ну прямо озверел, когда услышал, – говорил Ричардс, все еще кипя от ярости. – Мне казалось, это бред – брать какую-то побрякушку из рук тех, кто когда-то бросал нас за решетку, кто хотел нас уничтожить. «Роллинги» совсем не про это, или я не прав? Я бы никогда не стал стоять на сцене с каким-то чуваком в короне на башке и с дохлым горностаем на плечах. Так и сказал Мику: „Я охреневаю – какая честь!“
   Кит добавил, что Мик, наверное, расстраивается, ведь его посвятил в рыцари принц Чарльз, а не королева.
   – Наверное, теперь он не столько «сэр», сколько «хер».
   Старая подружка Мика, Марианна Фейтфул, которую однажды он спас от попытки самоубийства, была более снисходительной.
   – Мик ужасный сноб, – сказала она о посвящении в рыцари. – Он всегда этого хотел. Так что я даже рада за него.
   Когда Мик вышел из дворца в сопровождении гордых отца и дочерей, его обступила толпа журналистов. «Каково это, получить награду из рук истеблишмента, против которого вы так долго выступали?» – интересовались они.
   – Мне кажется, того истеблишмента, каким мы его знали, больше не существует, – отвечал Мик.
   И он добавил:
   – Приятно, когда тебе оказывают честь, если только не воспринимать это слишком серьезно. Эти награды нужно носить легко, не напрягаясь, не раздуваясь от собственной важности.
   Когда ему сообщили о негодовании Кита Ричардса, на лице Мика отразилось заметное раздражение.
   – Прямо как капризный ребенок, которому не досталось мороженое. Дали одному – и хотят все. Ничего необычного. Я думаю, он и сам был бы не прочь удостоиться такой чести.
   Потом он сказал:
   – Кит любит поднять шум… Он не особо счастливый человек.
   Ричардс же вовсе не питал иллюзий по поводу рыцарства. «Они прекрасно знают, куда я предложу им это засунуть, – говорил он о членах королевской фамилии. – Я бы их к себе и с острой палкой не подпустил, не то что с мечом».
   Джаггер пребывал в прекрасном состоянии духа, испортить которое не мог никто, даже Кит.
   – Думаю, люди будут называть меня «сэр Мик», – произнес он мечтательно, а затем задумался и добавил: – Но «сэр Майкл» тоже звучит неплохо…
   Из своего коннектикутского поместья Ричардс позвонил Чарли Уоттсу, ударнику «Роллингов».
   – Что за дерьмо? – только и спросил он.
   – Ну ты же знаешь, он всегда хотел стать рыцарем, – ответил Уоттс, в свою очередь недоумевая, что Кит, похоже, не знал о заветном желании своего закадычного друга.
   – Нет, нет, – пробормотал Кит задумчиво, вспоминая Мика, с которым вырос и которого, как ему казалось, понимает лучше всякого другого человека. – Я не знал, не знал…
   «Дело в том, что Мик не любит женщин. Никогда не любил».
Крисси Шримптон
   «Еще во время первой встречи с ним я увидела, что Мик влюблен в Кита. Так оно и есть до сих пор».
Анита Палленберг
   «Пока мое лицо печатают на первой странице, мне плевать на то, что обо мне пишут на семнадцатой».
Мик
   «Мы с Миком знали друг друга, потому что жили близко, в нескольких домах друг от друга… но потом он переехал „за дорогу“».
Кит Ричардс
   «Он всегда говорил, что больше всего на свете хочет стать богатым».
Крис Джаггер, брат Мика

Глава вторая
В соседних домах, но в разных мирах

   Они родились в одной больнице, только с разницей в 145 дней: Мик – 26 июля 1943 года, Кит – 18 декабря. Встретились в возрасте семи лет. Тогда Мик (Майк, как звали его родные и друзья) был примерным учеником, любимцем учителей и заодно самым высоким в классе. Кит же, напротив, был коротышкой, который постоянно прятался от хулиганов, преследовавших его по дороге из школы домой.
   Через несколько лет они подружились, и дружба эта коренным образом изменила популярную музыку. А пока они сами росли и вырабатывали характер, окруженные звуками, видами и запахами Дартфорда, лондонского пригорода, в котором прошло их детство.
   «Едкая смесь конского дерьма и угольного дыма» – вот что запомнилось Киту из своего детства больше всего. Для него послевоенный Дартфорд был «местом, откуда лучше побыстрее слинять». Но и Кит, и Мик позже признавали, что эта малоприятная атмосфера сыграла важную роль в раскрытии их талантов.
   Джо Джаггер отметил первые признаки будущей гениальности в первые минуты жизни Мика, как и медсестры, дежурившие в тот день в Дартфордской больнице имени Ливингстона. Они единодушно согласились, что из всех новорожденных Майкл Филипп Джаггер не только кричит громче всех, но даже перекрывает изматывающий нервы вой воздушных сирен.
   Ураган, в «перекрестном огне» которого появился маленький Майк, был делом рук человеческих. Основной удар во время бомбардировок 1940–1941 годов, в ходе которых погибли семьдесят тысяч мирных жителей, пришелся на центральный Лондон, но Джаггерам выпала незавидная участь поселиться в районе, известном как Кладбище, – узком промышленном коридоре между юго-восточным побережьем Кента и Большим Лондоном. Именно по нему пролетали безжалостные бомбардировщики гитлеровских люфтваффе.
   Новый член семейства Джаггеров был слишком мал, чтобы в его памяти остались сознательные воспоминания об ужасах войны и даже о разрушенном соседнем доме, в котором погибли восемь человек. Но нет никаких сомнений, что глубоко в его подсознании оставили свои следы кошмарные звуки войны: угрожающий вой беспилотных ракет «Фау-1», отрывистые выстрелы британских зениток, оглушающие взрывы немецких бомб. Всю свою последующую жизнь Джаггер неизменно содрогался, услышав вой сирены – любой сирены, и по спине его пробегал холодок.
   Город Мика также был известен своей фабрикой фейерверков, основанной Джозефом Уэллсом в 1837 году, и лечебницами для душевнобольных в духе Диккенса. Какое-то время там располагалось целых пять подобных заведений, которыми заведовал драконовский Попечительский совет метрополии. Фабрику фейерверков сровняли с землей в 1953 году с помощью взрывчатки, погубив при этом четырех рабочих и выбив стекла в сотнях домов по всему Дартфорду, но психиатрические больницы сохранились до наших дней. Даже после войны, когда налеты прекратились, сирены здесь завывали по меньшей мере раз в неделю, оповещая местных жителей о том, что из дурдома сбежал очередной опасный пациент.
   В таком немного сюрреалистическом окружении Ева Скаттс Джаггер пыталась поддерживать образ типичной британской домохозяйки. Она любила принимать гостей с очаровательной улыбкой, но, как вспоминал один друг семьи, «была немного снобом и задирала нос».
   По всей видимости, она старалась преодолеть комплекс неполноценности, доставшийся ей от австралийских родственников. Как и многие эмигранты из Австралии, обосновавшиеся в Англии, Ева была убеждена, что ее гнусавый выговор и простые манеры выдают в ней выходца из грубой среды бывших каторжников.
   Этот страх перешел к ней от матери, коренной жительницы Лондона, переехавшей в Сидней вскоре после замужества. Бабушка Мика – несостоявшаяся певица, питавшая особую страсть к Гилберту и Салливану, – постоянно сокрушалась по поводу этого своего решения. В 1913 году у нее родилась дочка, и, вместо того чтобы усваивать правила этикета и манеры, девочка проводила много времени с отцом и братьями в доках Сиднея.
   Желая избавить дочь от незавидной судьбы и вернуть ее в более «цивилизованное» окружение, мать Евы поставила мужа перед выбором – собрать как можно скорее вещи и переехать в Англию либо оставаться в Австралии одному.
   Поселившись в Дартфорде, миссис Скаттс не ленилась регулярно преодолевать тридцать пять миль на поезде, чтобы побывать на представлениях в театре «Палладиум» или спектаклях в Вест-Энде. Часто мать с дочерью посещали и дартфордский кинотеатр «Риальто», где смотрели фильмы с участием Греты Гарбо, Гэри Купера, Рональда Колмана, Бетт Дэвис и других известных актеров того времени.
   Великая депрессия ударила по лондонскому рабочему классу особенно тяжело. Еве было двадцать два года, и ей повезло устроиться работать парикмахером. В первую же неделю она допустила оплошность, поймав по радио кумира молодежи, крунера Бинга Кросби. Пожилой хозяин парикмахерской был в ярости и принялся распекать ее на глазах посетителей. «Это не музыка! – кричал он. – Даже не смей называть это пением!» Несколько десятилетий спустя, когда все вокруг упрекали Элвиса, Beatles и ее собственного сына в том, что их музыка – это всего лишь шум и какофония, Ева всегда вспоминала тот случай.
   Это произошло в 1935 году, когда родился свинг и началась эпоха биг-бэндов, – жизнерадостная красавица Ева не упускала возможности повеселиться и, как стали потом выражаться, «оттянуться на полную катушку». По выходным она в буквальном смысле оттаптывала себе пятки в барах и ночных клубах Дартфорда, где охотно принимала знаки внимания со стороны самых шальных парней.
   Но когда встал вопрос о замужестве, она предпочла выбрать молодого человека совсем иного склада. Тут на сцену выходит Бейзил Фэншоу Джаггер по прозвищу Джо – долговязый, немного неуверенный в себе преподаватель физкультуры в местной средней школе. По всем меркам это был мужчина, которого мать Евы хотела видеть своим зятем: образованный, с хорошими манерами, уважаемый коллегами. И, что самое важное, выходец из семьи, занимающей более высокое положение на социальной лестнице.
   «Моя мать из рабочих, а отец – буржуа, – говорил Мик Джаггер. – А я, как бы получается, посередине. Ни то и ни другое».
   Ева вышла замуж за Джо 7 декабря 1940 года – точно за год до нападения японцев на Перл-Харбор. Обоим было по двадцать семь, а стоит отметить, что в то время большинство девушек выходили замуж гораздо раньше. Неудивительно, что Ева поспешила оставить работу и превратиться в настоящую английскую домохозяйку из пригорода.
   Тем временем Джо тоже не собирался останавливаться на достигнутом. Не довольствуясь обычной работой преподавателя физкультуры, он усердно изучал спортивную физиологию и в итоге добился приглашения читать лекции в Колледже святой Марии – известном католическом учебном заведении, расположенном на Земляничном холме в соседнем Туикенеме.
   Со временем Джо стал одним из ведущих экспертов Великобритании в своей области и прославился тем, что среди первых начал пропагандировать американский бейсбол с точки зрения специалиста по физиологии. Джаггер-старший написал книгу, посвященную этому виду спорта, благодаря чему вошел в престижный Спортивный совет Великобритании.
   Своего первого ребенка Ева родила 26 июля 1943 года – как раз в ту неделю, когда британцы толпами устремлялись в кинотеатры, чтобы посмотреть на Хамфри Богарта и Ингрид Бергман в «Касабланке», а англичане отомстили за бомбардировки Лондона, превратив Гамбург в руины. На церемонии крещения в англиканской церкви, где собрались бабушки, дедушки и другие родственники, Джаггеры назвали своего сына Майклом Филиппом. Тот, кто в будущем войдет в историю под именем Мик, первые двадцать лет жизни отзывался на более типичное обращение Майк. Для родителей он всегда будет Майком.
   До четырех лет Мик пользовался исключительным вниманием родителей, но позже ему пришлось делить его с братом. 19 декабря 1947 года родился Кристофер Джаггер, а летом следующего года в характере прежде послушного Мика обнаружились неизвестные ранее черты. Как вспоминала Ева, они отдыхали на морском берегу, когда Мик неожиданно «вырвался из моих рук и побежал по пляжу, сшибая по дороге песочные замки других детей. Он выглядел очень сердитым».
   Мику крайне не хотелось делить внимание окружающих с кем-то еще, особенно с младшим братом, которого он не очень-то жаловал. «Насколько помню, он был для меня просто боксерской грушей, и я регулярно его поколачивал», – вспоминал Мик о брате.
   Несмотря на последствия бомбардировок и психиатрические лечебницы, послевоенный Дартфорд отличался от соседних пригородов Лондона в лучшую сторону. В оживленном городском центре построили новый супермаркет, который вскоре приобрела американская торговая сеть Safeway. Были здесь также чайные лавки, бары и пабы с названиями вроде «Лиса и гончие», «Веселый мельник» и «Дротик».
   Джаггеры жили в доме номер 39 по Денвер-роуд, расположенном за углом от «Дротика» и прачечной. Двухэтажный дом на два хозяина (Джаггеры обитали в правой его половине) находился в обширном районе, построенном в 1928 году для рабочих семей.
   Спальня Мика на втором этаже выходила окнами на тесный задний двор, где с трехлетнего возраста он под руководством отца выполнял физические упражнения, поднимал гантели и делал отжимания. Это была часть серьезного воспитательного процесса, разработанного требовательным преподавателем физкультуры. Кроме этого, Мик с Крисом должны были помогать родителям по хозяйству, по очереди читать молитву перед обедом и соблюдать правила, тщательно составленные Евой и Джо. Даже малейшее нарушение влекло за собой шлепок по мягкому месту – а то и пощечину. Понятно, что мальчишки Джаггеры старались не сердить своих родителей.
   Еще до рождения брата Мик проявлял интерес к музыке, но еще больше – к выступлениям. На семейных вечерах, когда детей просили прочитать стишок или спеть песенку, Мик всегда становился центром внимания. «Я громче всех кричал песни, – вспоминал он. – И даже если забывал слова, все равно продолжал орать. Наверное, я был шумным ребенком…»
   В доме не было проигрывателя пластинок – Джо хотел, чтобы мальчики занимались физкультурой, а не дурачились под музыку, но Мику разрешалось слушать популярные и классические произведения, которые передавала правительственная радиостанция Би-би-си, и джаз на коммерческом радио «Люксембург», предвестнике пиратских радиостанций, на то время самом популярном радио в Европе. Знаменитый танцевальный стиль Джаггера формировался не под рок-н-ролл, который в то время еще не добрался до Англии, а под композиции Бенни Гудмена и Гленна Миллера. «Он прыгал и вилял бедрами, – вспоминала Ева. – Ничего подобного я раньше не видела. Мы смеялись, конечно, потому что ему было лет пять, и прыгал он с улыбкой до ушей. Как будто музыка включала в нем моторчик».
   Впрочем, мальчик рос энергичным и без музыки. Несмотря на довольно тяжелую утреннюю зарядку, он целый день лазал по деревьям и заборам, швырял камни и бегал по району с друзьями. Все это заканчивалось неизбежными синяками и царапинами, а однажды даже привело его в медпункт. Гоняясь за каким-то мальчишкой во дворе, Мик споткнулся, вытянул перед собой руку, и острый прут забора пронзил ладонь насквозь. «Ужасный случай, – сказала Ева, – но, думаю, он даже гордился своей повязкой».
   Мик был воспитан в строгости, и на него возлагались большие надежды, которые он вполне оправдал, поступив в пятилетнем возрасте в Мэйпоулскую начальную школу и показав себя примерным учеником. Кирпичное здание школы располагалось через дорогу от больницы Бексли, одной из дартфордских психиатрических лечебниц, и представляло собой архитектурный кошмар, словно сошедший со страниц «Оливера Твиста».
   Учиться Мику понравилось, и за два года он успел завоевать признание всех учителей своей широкой улыбкой и готовностью угождать. «Это был веселый, жизнерадостный ребенок, всегда готовый помочь в классе, – вспоминал Кен Ллюэлин, один из учителей Мика в Мэйпоуле. – Может, даже слишком хороший…»
   В семь лет Мика перевели в Вентуортскую начальную школу – современное одноэтажное здание из желтого кирпича и стекла, всего в двух кварталах от дома Джаггеров. Там судьба свела его с увлекавшимся ковбоями мальчиком по имени Кит Ричардс.
   Несмотря на то что Ричардсы жили всего в двух кварталах от Джаггеров, в доме номер 33 по Частилиан-роуд, обитали они чуть ли не в разных мирах. Карьера Джо шла вверх, а с нею росло и благосостояние семьи. Берт Ричардс же, мастер на заводе General Electric в Хаммерсмите, едва сводил концы с концами. Не имея в отличие от отца Мика образования и серьезной цели в жизни, старший Ричардс, по признанию Кита, был «самым непритязательным человеком в мире». Мать Кита, Дорис, старалась увеличить семейный бюджет, демонстрируя стиральные машины «Хотпойнт» местным домохозяйкам, но этого было недостаточно, чтобы позволить себе телефон или холодильник.
   «Тогда мы не были особыми друзьями, – говорил Джаггер о Ричардсе, – но знали друг друга. Кит одевался как ковбой, с кобурой и шляпой, и еще у него были оттопыренные уши. Я спросил его, кем он хочет стать, когда вырастет, и он ответил, что хочет быть как Рой Роджерс и играть на гитаре».
   Увлечение американским актером не нашло отклика в душе Мика, но «та часть про гитару заинтриговала», – вспоминал он. Во время отпуска в Испании Ева купила Мику гитару, и он тут же увлекся испанскими мелодиями. Мальчик часами сидел в своей комнате, перебирая струны и стараясь петь баллады, удивительно походившие на настоящие, притом что испанского языка он не знал.
   Поскольку Кит был единственным ребенком в семье, ему часто приходилось петь и развлекать родственников. Дорис Ричардс утверждала, что еще в возрасте двух лет он мог в точности повторить мелодию, пропетую по радио Сарой Воэн, Луи Армстронгом, Нэтом Кингом Коулом или Эллой Фицджеральд. Когда ему исполнилось семь лет, она подарила ему саксофон. Пока Мик расхаживал повсюду с гитарой, Киту приходилось волочить инструмент едва ли не больше себя самого. И только когда ему исполнилось десять лет, его эксцентричный дедушка, Гас Дюпре, разрешил ему играть на своей классической гитаре с жильными струнами.
   Ранний интерес к музыке – не единственное, что было общего у Мика и Кита. В Вентуорте оба они считались образцовыми учениками – пожалуй, даже «слишком хорошими», по выражению учителей. Другие ребята к Мику не цеплялись из-за его высокого роста, но Киту, вытянувшемуся только в отрочестве, не было проходу от задир. Поэтому он держался особняком и чаще играл один на заднем дворе.
   Разрыв между Миком и Китом увеличился в 1954 году, когда обе семьи переехали из своего района и во всех отношениях разошлись в совершенно разных направлениях. Семья Джо, ставшего к тому времени ведущим экспертом графства по физической культуре, поселилась в зеленом районе Дартфорда, да к тому же еще и в самом престижном квартале – Клоуз. Новый дом Джаггеров с подъездной дорогой, арочными окнами и ухоженной лужайкой имел даже свое собственное имя, «Ньюлендс», вырезанное на знаке, свисавшем с яблони у парадного крыльца.
   Киту повезло меньше. Теперь его семья жила на улице Спилман-роуд, в буквальном смысле по другую сторону дороги – железной дороги, пересекавшей весь Дартфорд. Самый известный из бывших обитателей жилого комплекса «Темпл-Хилл» охарактеризовал его как «гребаный, депрессивный микрорайон».
   Пока Кита, прозванного за торчавшие уши «мартышкой», дразнили и задирали одноклассники («я весь день жил в страхе»), дела Мика в школе шли очень неплохо. По окончании начальной школы ученики должны были сдавать внушающий ужас экзамен «Одиннадцать плюс», от результатов которого зависела их дальнейшая судьба – порой не только академическое будущее, но и карьера. Сдавшие успешно поступали в одну из элитных «грамматических школ», а там было недолго и до университета с возможностью приобрести прибыльную профессию. Остальным приходилось довольствоваться «профессиональными школами» и карьерой рабочего.
   Мик сдал экзамены блестяще и вскоре уже щеголял в малиновой куртке одной из грамматических школ Дартфорда. («А-а-а, это те, в красной форме!» – ехидно заметил Кит много лет спустя.) Тюдоровская архитектура XVI века, готические окна, увитые плющом, спортивные площадки, как в Итоне, – все это было скрыто за элегантной кирпичной стеной, отделявшей привилегированный школьный мирок от рабочих кварталов послевоенного Дартфорда.
   Послушный сын и прилежный ученик, Мик получал хорошие оценки, помогал учителям и играл в регби и крикет. Поскольку тогда еще действовала всеобщая воинская обязанность, предполагалось, что ученики Дартфордской грамматической школы будут служить в армии в качестве офицеров. Мик записался в Объединенный кадетский корпус и, как ко всему, за что брался, относился к военной подготовке очень серьезно. Один из учителей, Уильям Уилкинсон, вспоминал, что Мик «был очень усердным во всем, из сил выбивался, лишь бы достичь успеха… старался быть полезным. На всех нас это производило большое впечатление».
   Но вместе с тем Мик держался обособленно. Он не вступал ни в клубы, ни в ученические организации, не участвовал в выборах на какую-нибудь должность в классе, не пел в хоре, не играл в ансамбле или в школьном театре. Чтобы порадовать отца, он записался в баскетбольную команду и даже стал ее капитаном, хотя не столько благодаря спортивным способностям («Игроком он был посредственным», – вспоминал его бывший одноклассник Кит Хоукинс), сколько благодаря своим качествам лидера. «Ему явно нравилось руководить», – добавлял Хоукинс.
   На другом конце города жил Кит, и судьба толкала его в совершенно ином направлении. Он сдал экзамены через год после Мика, и полученных оценок хватило, только чтобы поступить в Дартфордскую среднюю техническую школу. Здесь ему опять пришлось столкнуться с насмешками и оскорблениями. Ситуацию ухудшало то, что он пел в школьном хоре и даже оказался в числе тех, кто исполнял «Аллилуйя» Генделя перед королевой Елизаветой в Вестминстерском аббатстве. К сожалению, о лаврах певца пришлось забыть, когда у него началась ломка голоса прямо посреди очередного выступления.
   Дороги Кита и Мика разошлись настолько, что в последующие шесть лет они ни разу не заговорили друг с другом. Джаггер, впрочем, иногда видел, как этот мальчишка бежит домой, преследуемый парочкой хулиганов.
   Пока Кит был занят исключительно выживанием, Джаггер впервые вкусил славы, выступив на телевидении. Его отца пригласили вести передачу «Смотрим спорт» на Би-би-си, и там юный Джаггер демонстрировал некоторые движения, используемые в скалолазании и гребле на каноэ.
   Мику понравилось находиться в центре внимания. «Я уже тогда был звездой, – вспоминал он позже. – Я думал: „Какое на хрен каноэ? Как там моя прическа?“» Может, и так, но отец Мика относился к передаче очень серьезно, как и к участию в ней сына. Под его наблюдением Мик каждое утро раз сто приседал и отжимался, а потом пробегал двадцать-тридцать кругов по двору.
   «Больше всего он старался угодить родителям, особенно отцу, – говорил одноклассник Мика Дик Тэйлор. – Мне кажется, он его боялся». Тэйлор вспоминал, что несколько раз Мик «уже выходил из дома, как из двери доносился крик отца: „Никуда не пойдешь, пока не сделаешь упражнения!“»
   Вскоре Мик решил, что полученной физической подготовки ему будет достаточно, чтобы обучать детей американских военных, проживающих на расположенной поблизости военной базе США. Заодно он освоил такие американские виды спорта, как бейсбол и американский футбол. От армейского повара, афроамериканца по имени Хосе, он узнал кое-что об американской музыке, особенно о ритм-энд-блюзе.
   После занятий с учениками, большинство которых были его ровесниками, Мик часами сидел, слушая пластинки легендарных исполнителей блюза, таких как Ледбелли, Роберт Джонсон, Хаулин Вулф и Мадди Уотерс. «Я тогда впервые услышал черную музыку, – вспоминал Мик. – По сути, это было мое первое знакомство с американской культурой».
   Вскоре у Мика набралась внушительная коллекция пластинок, на приобретение которых он тратил большую часть дополнительных заработков. Зимой разносил рождественские открытки, а летом, облачившись в белый халат и бумажную шляпу, продавал мороженое с тележки. Однажды у здания дартфордского городского совета перед тележкой возник Кит. «Я ясно помню, как будто во мне что-то щелкнуло, – говорил Кит. – Я купил у него шоколадное мороженое, а потом он снова пропал».
   Впервые в жизни Мик рисковал разозлить отца, слушая дни напролет Чака Берри, Фэтса Домино и Литтла Ричарда – тем более что Джо называл все это «музыкой джунглей».
   «Ну да, верно, – отвечал на его упреки Мик. – Это и есть музыка джунглей. Отличное название».
   Бунтарский дух Мика проявлялся не только в этом. Его знакомый по Дартфорду, Клайв Робсон, вспоминал, что Джаггер придумал срезать путь во время еженедельного пятимильного кросса по пересеченной местности. «Джаггер выяснил, что если свернуть в одной точке, то можно спрятаться за дюнами, покурить, а через полчаса присоединиться к остальным».
   По какому-то странному совпадению, словно сама судьба намекала, что этим двоим еще предстоит встретиться, в Дартфордской технической школе тоже проводили еженедельные кроссы, и Кит Ричардс тоже сокращал путь, успевая покурить по дороге. В конце концов его поймали и наказали. Мик же так ни разу и не попался.
   Неудивительно, что, став подростком, Джаггер перестал носить строгую форму Дартфордской грамматической школы. «Он уже тогда ходил в плотно облегающих брюках, а его волосы закрывали уши», – вспоминал его классный руководитель. Когда же он явился на совместную с девочками вечеринку не в обычной малиновой куртке, а «в ярко-синем пиджаке с блестящими нитями, это произвело настоящий фурор. Девочки так и вились вокруг него».
   Строгий директор Дартфордской грамматической школы, Рональд Лофтус Хадсон по прозвищу Лофти, относился к узким брюкам крайне неодобрительно. Он даже распорядился провести особое собрание, посвященное этому вопросу. Как вспоминает бывший ученик Дэвид Херрингтон, посреди долгой и нудной речи «открылась дверь и вошел Джаггер в самых узких брюках, какие я видел». Хадсон побагровел от гнева, наорал на него и отослал домой. Мик же, по словам Херрингтона, «просто улыбнулся».
   В какой-то степени этим преображением Мик обязан своим гормонам. «Когда мне было тринадцать, я только и хотел, что заниматься сексом, – признавался он. – Но ничего об этом не знал. Я был подавлен. Никто со мной не говорил на эту тему». Взрослея и испытывая сексуальное томление в исключительно мужском окружении, Джаггер следовал по стопам нескольких поколений типичных (и столь же подавленных) английских школьников. «Первые сексуальные опыты у меня были с мальчиками в школе, – вспоминал Мик. – Мне кажется, это верно в отношении почти любого мальчишки». И если это неверно в случае с Китом, то только потому, что Кит рос совсем в другой среде, не в закрытой школе пансионного типа. Дартфордская техническая, в которую он ездил каждое утро из дома в рабочем районе, совсем не походила на классическое английское учебное заведение.
   Какими бы банальными ни казались незначительные гомоэротические эпизоды, они оказали серьезное влияние на жизнь и творчество Мика. Они определили характер одного из самых сложных и двусмысленных в эротическом плане представителей современной поп-культуры.
   Но что касается музыкальных вкусов, то никаких сомнений тут быть не могло. В пятнадцать лет Мик со своим товарищем Диком Тэйлором, так же страстно увлекавшимся блюзом, посетил концерт Бадди Холли в театре «Одеон» в Вуличе. «Мик был заворожен», – вспоминает Тэйлор. Особенно его поразил хит Not Fade Away («Не увянет»), который впоследствии стал едва ли не обязательным в репертуаре «Роллингов». «Было видно, как в голове у него завертелись шестеренки, как он впитывал все, что видит и слышит».
   В то время, вспоминал Тэйлор, британские фанаты делились на два лагеря – «Либо Элвис, либо Бадди». Джаггер, который почему-то считал двадцатитрехлетнего Элвиса «древним», был ревностным приверженцем Холли.
   И все же сильнее всего он любил блюз. «Всем нам, конечно, нравился рок, – говорил Дик Тэйлор, – поэтому меня так удивляло, что Джаггер интересовался блюзом. В Англии тогда мало кто знал о нем, а тут перед тобой парень, который знает все про Мадди Уотерса и Бо Диддли».
   Вскоре Джаггер и Тэйлор вместе с двумя другими одноклассниками, Бобом Беквитом и Алленом Этерингтоном, создали группу Little Boy Blue and the Blue Boys, в которой Мик стал главным вокалистом. Родителям Мика его попытки выговаривать слова так, как будто он вырос в дельте Миссисипи, по словам Евы, казались «ужасно смешными. Мы изо всех сил старались не расхохотаться».
   Но прическа сына смешной им не казалась. Несмотря на то что его кумир Бадди Холли носил очки в толстой оправе и строгие черные костюмы, благодаря чему выглядел как занудный антагонист Элвиса Пресли, Джаггер решил во что бы то ни стало отрастить волосы.
   «Он меня просто шокировал, – вспоминала Ева. – Пусть даже по современным стандартам его волосы и не были особенно длинными. Но когда я увидела, что они уже закрыли уши, то пришла в ужас». В конце концов она настояла, чтобы Мик позволил ей слегка подровнять свою челку. Не выдержав этой процедуры, Мик расплакался и убежал.
   Узкие джинсы и длинные волосы были далеко не единственными атрибутами нового образа бунтаря. Словно решив, что внешнего вида мало, чтобы разозлить директора Хадсона, он принялся ставить под сомнение капиталистическую систему в целом и антикоммунистическую риторику британского правительства эпохи холодной войны. Когда парламент голосовал за отмену всеобщего призыва, Мик подговорил товарищей выйти из Объединенного кадетского корпуса Дартфордской грамматической школы.
   Баскетбольная команда его тоже больше не интересовала. «Джаггер был средним игроком, – говорил тренер команды Артур Пейдж. – И вообще, если Мик в чем-то не добивался успеха сразу, то он сдавался и переходил к чему-то другому».
   Но перед тем как он окончательно забросил баскетбол, с ним произошел случай, повлиявший не только на всю его последующую жизнь, но и, возможно, на историю современной музыки. Во время особо бурного матча Джаггер столкнулся с игроком из команды соперников и откусил себе кончик языка. Кровь брызнула на футболку; не успел Мик прийти в себя, как он проглотил откушенный кончик.
   Целую неделю после этого он не разговаривал. «Все мы думали, неужели он никогда больше не запоет», – сказал Дик Тэйлор, вспоминая о волнении, которое охватило членов его группы. Когда же он наконец открыл рот и запел, все ахнули от удивления. Вместе с кончиком языка исчез и внешний лоск среднего класса. Теперь его голос звучал как грубый и шероховатый голос парня с улицы.
   «Он звучал так странно – ну, то есть как звучит сейчас, – сказал Тэйлор. – Этот случай полностью изменил его произношение. Откусить кончик языка – наверное, это было лучшее, что случилось с Миком Джаггером за всю его жизнь».
   Несмотря на новый акцент и образ бунтаря, Мик не утратил увлечений настоящего интеллектуала. Он продолжал интересоваться классической литературой – любимыми его поэтами были Блейк, Бодлер и Рембо; читал он и биографии политических деятелей девятнадцатого века, таких как Бенджамин Дизраэли, Уильям Гладстон и Авраам Линкольн.
   Эту сторону своей личности он старался скрывать от окружающих. Вместо этого он хвастался перед товарищами своими победами над представительницами прекрасного пола. Он наконец-то вступил в один из школьных клубов – фотографический, исключительно с целью лапать девочек в темной комнате, судя по его заверениям. Также он утверждал, что после школы заманивал девчонок на пустырь, чтобы тискаться и целоваться. Как вспоминал его друг Клайв Робсон: «У Мика была та еще репутация».
   Бахвальство, бесстыдное бахвальство. Никаким ловеласом Мик не был, и девчонки по нему не сохли. «Было несколько мальчишек, по которым мы сходили с ума, – вспоминала одна из них, – но Джаггер точно к ним не относился. Вообще-то мы считали его страшненьким».
   Но вскоре Джаггер нащупал стопроцентный способ привлечь к себе женское внимание. Ева решила подзаработать, распространяя косметику Avon, и когда родители уходили из дома, Мик приглашал какую-нибудь знакомую, чтобы показать коллекцию матери.
   Сидя за туалетным столиком Евы, Мик и очередная знакомая дружно хихикали, разрисовывая друг друга. «Ему очень нравилось, когда я красила ему губы помадой или подводила глаза, – вспоминала одна из его тогдашних платонических подружек. – Тогда мне это казалось странным, но нам было весело». Потом она призналась, что, по крайней мере для нее, встречаться с Миком было все равно что «проводить время с одной из подружек».
   Несмотря на косматую шевелюру и довольно нетрадиционный способ знакомиться, Мик не терял надежду разбогатеть – причем не как артист, а как бизнесмен. Приняв решение поступать в престижную Лондонскую школу экономики, из стен которой вышли такие выдающиеся выпускники, как Дэвид Рокфеллер, Джордж Сорос и Джон Фицджеральд Кеннеди, Джаггер последние месяцы в школе усердно занимался и готовился к экзаменам. Среди двадцати пяти учеников в классе ему удалось занять двенадцатое место, и это, по всей видимости, убедило строгого директора написать ему рекомендательное письмо, что тот сделал с крайней неохотой.
   «Джаггер в целом неплохой юноша, – писал мистер Хадсон, – но незрелый и медленно взрослеет. Хорошее его качество заключается в настойчивости, с какой он преследует поставленную цель… он может добиться некоторого успеха в выбранной деятельности, хотя маловероятно, чтобы он достиг особых высот». Несколько лет спустя Хадсон жалел, что написал даже такую сомнительную рекомендацию. «Чем более знаменитыми становились «Роллинги», тем сильнее Хадсон ненавидел его», – вспоминал учитель Уильям Уилкинсон.
   И все же экзаменационных баллов и рекомендации Хадсона хватило Мику, чтобы получить государственную стипендию для обучения в Лондонской школе экономики. Впервые он всерьез поверил, что ему удастся покинуть столь ненавистный Дартфорд. «Для жизни в пригороде характерны зависть, слухи и мелочность, – сказал он однажды. – Я все это ненавидел и был рад сбежать, хотя бы на несколько часов в день».
   Родителям, конечно, он ничего такого не говорил. Он продолжал помогать Еве по хозяйству и выполнять приказы отца. «Он все еще не смел выйти из дома, когда отец кричал ему, что он не сделал отжимания или не поднял столько-то раз гантели, – вспоминал Дик Тэйлор. – И он падал на колени и начинал отжиматься! Вроде бы уже взрослый человек, но я ни разу не видел, чтобы он подумал ослушаться своих родителей».
   Помимо прочего, они настаивали, чтобы Мик сам оплачивал свои расходы. В то лето Джаггер зарабатывал примерно 15 долларов в неделю в психиатрической лечебнице Бексли. Позже он говорил, что Бексли был рассадником «медсестер-нимфоманок и таких же пациенток», которые пытались соблазнить молодых медбратьев. Похоже, Мик больше опасался медсестер, чем пациенток, потому что одной из них, темноволосой итальянке, только недавно перебравшейся в Англию, удалось затащить его в кладовку, где, в окружении простынь, швабр и уток, Мик потерял невинность стоя.
   Как и везде, первокурсники Лондонской школы экономики с головой погружались в бурную студенческую жизнь. Но не Мик, который поначалу держался поодаль и как будто стеснялся развлечений. «Почти как отшельник, – сказал один из них. – Те, кто приезжал из пригорода, часто договаривались переночевать у друзей в городе, но он всегда отказывался от таких приглашений».
   Только через месяц Мик стал по-настоящему проявлять независимость. Он познакомился поближе со студентами, увлекавшимися искусством и творчеством, в частности с актерами студенческого театра, и стал принимать их приглашения остаться на ночь в городе. За вечерней пинтой пива (и не одной) они обсуждали достоинства маститых актеров, таких как сэр Джон Гилгуд или сэр Лоуренс Оливье.
   Этот период стал поворотным в его жизни. Среди новых знакомых, в новом окружении худощавый молодой человек с пухлыми губами мог оставить прошлое позади и придумать себе новый образ. С этих пор для всех, кроме самых близких родственников, он стал Миком.
   Свой новый образ и новое имя он дополнял рассказами о сексуальных подвигах – как в прошлом, так и в настоящем. «Все это было враньем, – вспоминала Джилли, одна из бывших студенток Лондонского университета и красавица, вращавшаяся в том же окружении. – Когда мы оставались наедине, он всякий раз замыкался, уходил в себя… Мне кажется, у него было ужасно мало опыта, и он комплексовал».
   Со временем Джаггер преодолел неуверенность, но не с одной из своих лондонских знакомых, а с помощью пухленькой молодой продавщицы из Дартфорда по имени Бриджет. Пусть в девятнадцать лет он отставал в амурных делах от большинства своих сверстников, в будущем он сполна компенсирует это.
   Пока Джаггер осваивался в новом, более свободном окружении под именем Мик, его школьный знакомый Кит Ричардс наслаждался вкусом свободы в Сидкапском художественном колледже под прозвищем Рики. Занятия в Дартфордской технической школе он постоянно прогуливал, вплоть до того, что умудрился быть отчисленным за полчаса до окончания учебного заведения, не явившись на выпускную церемонию. («Это был последний гвоздь в крышку гроба», – вспоминал он позже.)
   Но это его нисколько не расстраивало. В послевоенной Британии как грибы после дождя множились так называемые художественные школы, предоставлявшие альтернативу высшему образованию всем, кто имел хотя бы зачатки таланта. По какой-то странной причине из стен таких школ вышло гораздо меньше известных художников и скульпторов, чем рок-звезд первой величины, включая Джона Леннона, Дэвида Боуи, Эрика Клэптона, Джимми Пейджа и Пита Таунсенда.
   К этому времени мать Кита купила ему за семь фунтов акустическую гитару Rosetti – его первую собственную гитару. С тех пор как Кит впервые услышал Heartbreak Hotel («Отель разбитых сердец») Элвиса, он старался играть все на слух, не обучаясь нотной грамоте («прямо от сердца к пальцам»), бесконечно прослушивая записи Ли Хукера, Мадди Уотерса, Чака Берри и Бадди Холли.
   В Ситкапе Кит познакомился с еще одним музыкантом-самоучкой и другом Мика по Дартфордской грамматической школе – Диком Тэйлором. Общий язык они нашли сразу же. Хотя Тэйлор в то время увлекся ударными, он разделял интерес Ричардса к легендарным блюзменам и тоже пытался подражать Уотерсу и Хукеру.
   Как и Мик, Кит в старших классах поддерживал образ «плохого парня» и не намерен был это прекращать. «Он всегда, при любой погоде, носил узкие джинсы, лиловые рубашки и джинсовую куртку, – вспоминал Тэйлор. – Ничего другого он не надевал».
   Какое-то время Тэйлора можно было назвать более способным музыкантом, и Ричардс жадно впитывал все советы своего однокурсника. Чтобы хватало сил и на вечерние посиделки, и на утренние занятия, они начали употреблять различные медицинские препараты – таблетки для похудения, назальные спреи и даже британский аналог Мидола[1]. «Тогда все это казалось вполне безобидным, – вспоминал Тэйлор, – пока в итоге ты не видел, до чего дошел Кит».
   Кит знал, что его новый друг играет в группе Little Boy Blue and the Blue Boys, но Тэйлор никогда не звал его с собой. «Кит был настоящим „школьным рокером“, – сказал однажды Тэйлор. – Мне и в голову не приходило, что наша группа будет интересна ему… а Кит стеснялся спросить».
   Все изменила одна судьбоносная встреча декабрьским утром 1961 года, когда Мик и Кит встретились на Дартфордской железнодорожной станции по пути в свои учебные заведения.
   Кит с гитарой на плече заметил, что Джаггер держит под мышкой какие-то пластинки. Но первым подошел Мик. «Мы сразу узнали друг друга, – вспоминал Ричардс. – „Привет, чувак!“ – сказал я. „Куда едешь?“ – спросил он. А в руках у него были записи Чака Берри, Литтла Уолтера и Мадди Уотерса».
   «Ух ты, Чак Берри!» – воскликнул Ричардс, разглядев название самой последней на тот момент композиции Rockin’ at the Hops («Пляски до упаду»). До сих пор Кит думал, что был единственным в Дартфорде, если не считать Тэйлора и еще пары знакомых, кто вообще слышал имя Чака Берри. «Ты тоже от него балдеешь? Правда?» – спросил Ричардс.
   Выяснилось, что это не просто Чак Берри – это его альбом, который еще даже не вышел в Великобритании. Мик написал письмо в чикагскую студию «Чесс-Рекордз» с просьбой выслать ему копии последних записей, и они только что пришли по почте. «Скорефанились ли мы после этого? – вспоминал Ричардс. – Да у этого парня были Чак Берри и Мадди Уотерс под мышкой! Как же иначе?!»
   В поезде Ричардс показал Джаггеру свою гитару и спросил, играет ли он сам. Мик скромно ответил, что играет иногда в местной группе, просто для интереса. Выходя на станции в Ситкапе, Ричардс обернулся и пригласил Джаггера в гости. «И пластинки приноси!» – крикнул он, когда двери вагона закрылись. Как вспоминал Тэйлор, в тот же день «Кит пришел ко мне и говорит: „А я встретился с твоим Миком“». Тут Тэйлор наконец-то спросил, не хочет ли он играть в Blue Boys. «Просто мне показалось логичным, чтобы мы все объединились, – сказал Тэйлор. – И мы действительно объединились».
   Мик Джаггер и Кит Ричардс сошлись на удивление быстро, и дело тут не только в музыке. «Мы были братьями, просто случайно родившимися в разных семьях», – говорил Кит. И все же, несмотря на соседство, их многое разделяло. Не считая того, что Джаггер был выходцем из более обеспеченной семьи, он еще отличался послушанием и прилежанием. Если для достижения какой-то цели требовалось играть по правилам, то он играл по правилам и не спорил. Кит же был неисправимым нарушителем законов – «настоящий оболтус», как выразился Тэйлор, – и одиночкой.
   С самого начала Кит проникся уважением к Мику. «Кита привлекали его ум, его утонченные вкусы, честолюбие», – вспоминал Тэйлор. Но своей репутацией величайшей группы всех времен Rolling Stones обязана именно тому живому интересу, который Мик проявил к Киту.
   «Кит – человек гораздо более свободный, чем Мик, – сказал Тэйлор. – Единственное, что его увлекало по-настоящему, – это гитара и музыка. Мик ценил это и поощрял такие его чувства». Или, если говорить по существу: «У Кита хватало духа наорать на всех и послать куда подальше, когда он занимался тем, чем хотел. Мик же для этого был слишком расчетливым».
   Фил Мэй, еще один из студентов Сидкапского колледжа и основатель группы Pretty Things, иногда посещал выступления Blue Boys и вспоминал: «В то время они играли по-любительски, но в Мике уже тогда было заметно что-то свое, особенное. Ему удавалось проникнуться духом блюза и выразить его по-своему. Он старался вжиться в образ, а не просто пропеть слова песни».
   Ранней весной 1962 года Мик уже был готов выступать и демонстрировать свой стиль за деньги. Пролистывая популярный британский журнал New Musical Express, он наткнулся на объявление о том, что 17 марта в расположенном неподалеку Илинге открывается джаз-клуб. Владелец клуба Алексис Корнер более шестнадцати лет играл на банджо и на гитаре в джаз-бэнде Криса Барбера и в свои тридцать три года уже считался отцом-основателем британского ритм-энд-блюза.
   «Стоило только зайти в этот клуб, как сразу же казалось, что ты в чикагском Саут-Сайде – по крайней мере, как мы себе тогда это представляли», – вспоминал Дик Тэйлор. Сырой, с покрытыми плесенью стенами клуб располагался через дорогу от железнодорожной станции, в подвале булочной и ювелирного магазина. Из труб на потолке постоянно капала вода, и потому над сценой подвешивали «ужасно грязное и вонючее полотнище». Несмотря на такие меры предосторожности, почти каждый вечер вода выводила из строя усилители, посылавшие снопы искр в толпу. Электрические провода, идущие по мокрой сцене, раскалялись добела и трещали.
   Перспектива погибнуть от разряда тока мало волновала Мика и его товарищей. Три недели подряд они слушали игру местных музыкантов: Корнера на гитаре, Дика Хекстолла-Смита с козлиной бородкой на саксофоне, здоровяка Сирила Дэвиса по прозвищу Белка на губной гармошке и угрюмого студента художественной школы из Харроу, Чарли Уоттса, на ударных. «На третью неделю мы сказали: „Мы и сами так сможем. А то и получше“», – вспоминал Тэйлор.
   Среди других поклонников ритм-энд-блюза – Эрика Бердона, Джеффа Бека и Эрика Клэптона – можно было разглядеть и низкого, краснощекого и светловолосого парня, игравшего на альт-саксофоне в рок-группе Ramrods. Его звали Брайан Джонс, и, подобно Мику, вырос он в относительно благополучном лондонском пригороде. Но в отличие от Джаггера послушным сыном назвать его было никак нельзя. В шестнадцать лет он уже успел обрюхатить свою четырнадцатилетнюю подружку, из-за чего и вылетел из школы.
   Покинув дом в семнадцать лет, Джонс сменил ряд работ (водитель грузовика, помощник окулиста, кондуктор двухэтажного автобуса) и подхалтуривал тем, что выступал с традиционными джаз-бэндами в различных лондонских клубах. В девятнадцать лет он бросил свою подружку Пэт Эндрюс, родившую ему в 1961 году сына Джулиана. Эндрюс в конце концов нашла Брайана и, невзирая на возражения, стала жить вместе с ним.
   Тем временем в Илинге каждую субботу проходило прослушивание певцов для группы Корнера Blues Incorporated. На этот раз Мик поглощал одну пинту за другой, набираясь смелости впервые в жизни выступить перед посторонней публикой.
   К тому времени, как он взобрался на сцену и вцепился в микрофон, он, по собственному признанию, «был уже довольно пьян». Но это не помешало ему выступить. При поддержке Ричардса, Корнера и Уоттса Мик исполнил Around and Around («Вокруг да около») Чака Берри и вызвал восторг у обычно неприветливых слушателей.
   Корнер и другие музыканты клуба не смогли по достоинству оценить виртуозную гитарную игру Ричардса, сочтя это просто шумом, и поспешили поздравить Мика с удачным выступлением – и это была первая из долгого ряда реальных и вымышленных обид, которым предстояло омрачать отношения двух друзей на протяжении более чем полувека.
   Мику тут же предложили заменить на следующей неделе обычного вокалиста Blues Incorporated, долговязого Джона Болдри по прозвищу Длинный Джон. Это были первые оплачиваемые выступления Джаггера – всего лишь несколько шиллингов и бесплатное пиво, но этого оказалось достаточно, чтобы он в мае покинул свою группу и подписал контракт, согласившись стать запасным вокалистом. Кит, Дик Тэйлор и другие члены Blue Boys понимали, что их товарищу выпал неплохой шанс, но все равно их поразила легкость, с какой Мик «кинул» своих старых друзей.
   На самом деле Корнер еще долго думал, брать ему Мика или нет. Несмотря на хорошие вокальные данные, знание материала и умение держаться на сцене, движения и жесты нового певца могли показаться завсегдатаям клуба, выходцам из рабочей среды, слишком манерными. Конечно, юному Мику было еще далеко до скандального рокера, бросающего вызов всем общепринятым представлениям, но он уже начал нарочито вызывающе передвигать ногами, раскачивать тазом и выставлять руку в сторону. «Честно говоря, когда я это увидел впервые, то даже немного смутился, – вспоминал Корнер. – Представьте, как должна была воспринимать Мика тогдашняя публика, еще не привычная к подобным выходкам».
   Любители блюза, собиравшиеся по субботним вечерам в Илинге, были бы еще больше шокированы, узнай они о том, кому на самом деле пытался подражать Мик на сцене. В этом его вдохновляли не столько Чак Берри или даже Литтл Ричард, сколько Мэрилин Монро. Он предлагал вниманию публики карикатурную пародию на Мэрилин, сознательно подражая ее стилю: походка от бедра, надутые губки, изящный взмах руки, поправляющей упавшую на лицо прядь волос.
   «Не знаю почему, но я отождествляю себя с Монро», – признался Джаггер Корнеру. Смерть Монро в августе 1962 года – всего лишь за несколько месяцев до первых профессиональных выступлений Мика – очень сильно потрясла его. «Монро была соблазнительницей, – сказал Конрад, – и Мику чрезвычайно нравилась роль соблазнителя. Благодаря этому его представление о том, что значит быть мужчиной, в корне изменилось».
   И все же Мику чего-то не хватало до тех пор, пока однажды вечером на сцену не вышел некий П. П. Понд и не начал исполнять знаменитую композицию Роберта Джонсона Dust My Broom («Стряхни пыль»). Внимание Джаггера и Ричардса приковал не столько главный исполнитель, сколько аккомпанирующий ему на слайд-гитаре светловолосый молодой человек в прекрасно скроенном костюме, которого Понд представил как Элмо Льюиса.
   Мастерское владение инструментом, особенно техника игры пальцами и напористая манера исполнения, поразили Кита, которому оставалось только качать головой в изумлении. Мику же особенно понравилось, как Льюис наклонялся к зрителям, словно дразня их, а потом резко разворачивался и уходил обратно на сцену. Джаггер почуял в этом Элмо Льюисе скрытую жестокость, одновременно и чувственную, и возбуждающую. Этим же вечером Мик решил во что бы то ни стало перенять манеру выступления молодого человека и его хмурый образ.
   Как только выступление закончилось, Мик поспешил к сцене и предложил Льюису выпить за свой счет. Загадочный незнакомец согласился, но только если Джаггер будет называть его настоящим именем – Брайан Джонс.
   За несколько недель Джонсу удалось собрать под своим началом музыкантов из собственной группы и из группы Blue Boys. И он же в одностороннем порядке решил назвать новую группу Rolling Stones – в честь одной из песен Мадди Уотерса Rollin’ Stone («Бродяга», «Перекати-поле»). Остальным участникам это название ужасно не нравилось, особенно Мику. Главный аргумент против заключался в том, что Джаггер считал себя исполнителем ритм-энд-блюза, а слово rollin’ порождало ассоциации с рок-н-роллом. Но никто не настаивал на смене названия, потому что главным из них, по крайней мере в то время, был Джонс.
   Однако когда 11 июля газета Jazz News опубликовала объявление о том, что на следующий вечер в популярном лондонском клубе «Марки» будет выступать группа Rolling Stones, на передний план вышел Мик, который выразил свои сомнения. «Надеюсь, никто не подумает, будто мы играем рок-н-ролл», – сказал он журналистам.
   Но именно это и пришло в голову завсегдатаям клуба, когда на сцене появился Мик в своем обычном голубом свитере и начал, подскакивая, расхаживать по сцене, пока Кит с Брайаном (все еще называвшим себя Элмо Льюисом) с остервенением стучали по струнам своих гитар. «Публике мы сразу не понравились, – вспоминал Дик Тэйлор, тогдашний басист «Роллингов». – Их ужасно раздражал наш внешний вид, особенно вид Мика».
   Тем не менее в зале нашлось несколько человек, не разделявших строгие вкусы истинных ценителей джаза, и они постарались высказать свое одобрение громкими криками, пока остальные недовольно свистели и шикали. Менеджер клуба «Марки» Гарольд Пендлтон сказал, что ни за что в жизни не пригласил бы Мика, если бы заранее знал, как он будет петь, но все же признал, что в его манере есть самобытность. Пендлтон сообщил Мику и его товарищам, что лично ему такая музыка кажется «помойной», но он не против, чтобы они выступали у него вечером по четвергам.
   Так Rolling Stones постепенно обретали слушателей и поклонников, даже несмотря на отсутствие постоянного барабанщика – им еще только предстояло завлечь к себе Чарли Уоттса. Пендлтон вовремя распознал смену музыкальных настроений и пригласил к себе еще одну набиравшую популярность группу под названием High Numbers, которая должна была играть по вторникам. Позже эта группа стала называться The Who.
   Впрочем, сам Мик, несмотря на первые успехи и на поклонников, стекавшихся в клуб «Марки», еще не был уверен до конца, что ему следует всю жизнь посвятить музыке. Он продолжал учиться в Лондонской школе экономики и какое-то время размышлял, стать ли ему журналистом или политиком, хотя вскоре решил отказаться от обоих вариантов, потому что «там нужно реально вкалывать». Но все же ему не хотелось рисковать и вызывать гнев родителей или терять стипендию, покрывавшую его расходы на обучение.
   Серьезным шагом на пути к независимости стал переезд из родительского дома в двухкомнатную квартиру, которую снимали Брайан с Китом в доме номер 102 по Эдит-гроув в Челси. Грязное и сырое жилье, с ванной на кухне, со свисавшими с проводов голыми лампочками, с отслаивающейся краской на стенах и общественным туалетом двумя пролетами выше разительным образом отличалось от комфортабельного дартфордского дома Джаггеров, представителей высшего среднего класса.
   Удивительно, но Джаггер почувствовал себя здесь как рыба в воде. Вскоре пол был сплошь усеян окурками, заплесневелыми недоеденными бутербродами и пустыми бутылками из-под пива. То и дело по полу пробегали крысы. В довершение картины Мик, Кит и Брайан размазывали экскременты по стенам и ставили свои подписи.
   Какое-то время с ними жил странный тип по имени Джимми Фелдж. В безалаберности и неряшливости он мог дать фору любому из своих соседей. Когда Мик возвращался из школы, Фелдж встречал его у двери совершенно голым, натянув на голову пропахшие мочой и испачканные дерьмом трусы. Но поскольку он совершенно не платил за проживание, то продержался в квартире не больше месяца.
   «Я часто задавал себе вопрос: “Неужели люди так живут на самом деле?” – вспоминал Дик Тэйлор, который до этого считал, что Мик отличается чрезмерной аккуратностью. – Он явно бунтовал против родителей. Было просто смешно наблюдать, как Мик живет в этом хлеву… барахтается в полнейшей грязи». Время от времени к парням заходили и наводили у них порядок две женщины среднего возраста, жившие этажом ниже (Кит называл их «старыми кошелками»). В качестве оплаты за услуги Брайан, Кит и Мик по очереди занимались с ними сексом. «Похоже, их устраивало такое соглашение», – вспоминал Кит.
   Вырвавшись из буржуазной среды, Мик постарался избавиться и от своего акцента. За одну ночь он сменил четкое произношение среднего класса на выговор кокни. Кит же тем временем все больше старался, чтобы его речь походила на речь образованного человека. «Мы с Миком поменялись акцентами», – вспоминал он.
   Холодной зимой 1962 года их заботили не столько музыкальные дела, сколько более насущные проблемы. У них не было денег, чтобы включать автоматический электрообогреватель, работавший на монетах, так что Кит, Брайан и Мик каждую ночь забирались вместе в двуспальную кровать и прижимались друг к другу, стараясь согреться.
   Такая любопытная манера спать только усилила подспудную гомоэротическую связь «Роллингов». К удивлению своих соседей, Мик – по-видимому, все еще вдохновляясь творчеством недавно скончавшейся Мэрилин, – выбрал для себя женскую роль в их «домашнем хозяйстве». Вместо свитера он теперь носил бирюзовый льняной халат, бледно-лиловую сеточку для волос, чулки и туфли на каблуках.
   «Мик повсюду размахивал руками, – вспоминал Кит. – Ах! Не надо! – прямо как трансуха с Кингс-роуд. Мы же с Брайаном сразу стали изображать суровых активов, типа смеялись над Миком. Такая вот клоунада, мешанина разных ролей, которая продолжается до сих пор. Мик увлекался этим хабальством где-то полгода».
   Джаггер не просто исследовал бисексуальные стороны своей личности, но и пытался понять, какую власть они дают ему над другими. Сбросив маску грубого мужлана, он заставил и Брайана с Китом усомниться в своих предпочтениях. Если он вызвал такую сильную реакцию в своих друзьях, то каково будет воздействие на аудиторию?
   Вообще-то Мику не нравилось, что Брайан похитил у него Кита. Пока он продолжал занятия и посещал лекции, его товарищи сидели все время в квартире, целый день играли и выходили, только чтобы раздобыть денег на сигареты. Когда становилось слишком холодно, Брайан с Китом забирались в кровать без Мика, рассказывали друг другу грязные анекдоты и строили рожи. Особо Джонсу удавалась рожа под названием «китаеза» – нос оттянут вверх, веки вниз, – и каждый раз Ричардс заходился в истерическом смехе.
   Не шло на пользу и то, что Мик не мог уделять столько времени музыке, сколько его друзья. Он все еще не хотел бросать высшее учебное заведение, и, хотя помимо стипендии получал немалые суммы от своих родителей, с друзьями он делиться деньгами не спешил. Пока Мик один обедал в ресторанах, Кит и Брайан ходили по вечеринкам в надежде что-нибудь перекусить на халяву или вламывались в квартиры соседей и обшаривали тумбочки в поисках лишней мелочи.
   Когда Мик узнал о том, что Брайан хочет взять вместо него прежнего вокалиста П. П. Понда (он же Пол Джонс, который скоро станет ведущим вокалистом группы Manfred Mann), он постарался раз и навсегда разрушить слишком тесную, по его мнению, связь между Джонсом и Ричардсом. Джаггер пустился в первую его сексуальную авантюру и начал игру, в которой вскоре станет настоящим профессионалом. Он постарался соблазнить Пэт Эндрюс, подружку Брайана, от которого у той родился сын. И хотя Брайан уже не любил Пэт и в открытую ей изменял, сама весть о том, что рога ему наставила «трансуха с Кингс-роуд», задела Джонса не на шутку. «Мне кажется, он переспал с Пэт только по одной-единственной причине – хотел разозлить Брайана», – говорил Иэн Стюарт, дородный экспедитор, который к тому времени уже подписался на роль клавишника в группе.
   Не удовлетворившись тем, что нанес своему товарищу удар в больное место, Мик постарался его добить. Чтобы окончательно испортить отношения между Китом и Брайаном, он решил соблазнить самого Брайана. И это у него получилось, как утверждала Анита Палленберг, длинноногая немецкая модель, у которой были небольшие интрижки с Брайаном, Китом и Миком. Именно от Брайана Палленберг узнала подробности их связи с Миком.
   Но план Мика не сработал. Краткая сексуальная связь с Джонсом опустошила его психически и заставила усомниться в том, что главным соблазнителем был он. «Переспав с Миком, Брайан разрушил многое, – говорила Палленберг. – Мне кажется, Мик навсегда возненавидел Брайана за то, что тот поддался. В последующие годы постоянно ходили слухи о том, что Мик гей, но тогда казалось, что Брайан обманул его доверие и раскрыл его слабую сторону».
   Эта история со странным любовным треугольником имела трагические последствия для Брайана. Но с профессиональной и эмоциональной стороны она пробудила в трех молодых людях такие творческие способности, которые никогда не проснулись бы в них, занимайся они музыкой поодиночке.
   Тем временем внимание Мика привлекла другая недавно образовавшаяся и набиравшая популярность группа, название которой он ненавидел почти так же, как и Rolling Stones. Узнав о том, что The Beatles в ноябре 1962 года записали свой первый хит, Love Me Do («Люби же меня»), Джаггер побежал в туалет, где его вырвало. Он сомневался, что двум главным британским поп-группам хватит места на музыкальной сцене. А «Битлы», между тем, обходили «Роллингов» на полных парах.
   То была эпоха, когда в Великобритании совершалась настоящая культурная революция, и дело касалось не только музыки. Мэри Куант обрела статус настоящей королевы моды в своем царстве на Карнаби-стрит. Униформой молодежи стали эдвардианские пиджаки, сапоги со скошенными каблуками, черные колготки и виниловые мини-юбки. На обложках модных журналов красовались модели вроде Твигги и Джин Шримптон с необычными прическами таких модных парикмахеров, как Видал Сассун. Короткие и аккуратные стрижки послевоенной эпохи считались кошмаром для модников начала шестидесятых – все они старались походить на ливерпульскую четверку с их зачесанными на лоб и уши волосами.
   В 1963 году на мировые экраны вышла английская комедия «Том Джонс», завоевавшая «Оскар», всеобщим героем был Джеймс Бонд, и всё большую популярность в США приобретали такие британские киноактеры, как Питер О’Тул, Альберт Финни, Ванесса и Линн Редгрейв, Алан Бейтс и Джули Кристи. По обе стороны Атлантики огромным успехом пользовалась сатирическая телепрограмма Дэвида Фроста That Was the Week That Was («Это была бывшая неделя»). Мюзиклы «Остановите Землю, я сойду» и «Оливер!» собирали толпы зрителей как в Вест-Энде, так и на Бродвее.
   Все это было первыми признаками так называемого британского вторжения, в солдаты которого охотно записался бы и Мик Джаггер. Но он пока еще не решил, стоит ли ему зарабатывать на жизнь пением, а в группе тем временем постоянно менялся состав. Дик Тэйлор поступил в Королевский колледж искусств и покинул группу. (Позже он возобновил музыкальную карьеру в группе Pretty Things.) На смену ему пришел Билл Уаймэн (настоящее имя – Уильям Перкс) – кладовщик, подрабатывавший игрой на гитаре в лондонских барах. Ему уже было двадцать шесть лет, заметно больше, чем остальным, к тому же он был женат и имел сына. Взяли его по одной-единственной причине – он принес свои колонки и усилители.
   Ударником на какое-то время согласился побыть ветеран ритм-энд-блюза Карло Литтл. «Они представляли собой жалкое зрелище, – вспоминал Литтл. – Совершенно не знали, где будут выступать в следующий раз, а их манеры – это было вообще нечто жуткое. От их одежд воняло, как будто их не стирали месяцами». Но особо его поразило честолюбие Мика. «Он хотел стать звездой сильнее всех. Это просто бросалось в глаза».
   Было также заметно, что Мик привносит в музыку нечто свое, особенное. Он отличался от рядовых исполнителей, которых Литтл повидал немало. «Уже тогда в нем было что-то стремное, – утверждал Литтл, сыгравший с группой в нескольких заведениях, таких как клуб «Рики-Тик» в Виндзоре и паб «Красный лев» в Саттоне. – Вам становилось не по себе, когда вы видели, как он кривляется на сцене, но глаз было не оторвать. Он просто заводил вас, черт возьми!»
   Мик же по-прежнему хотел видеть в группе Чарли Уоттса, и ближе к Новому 1963 году барабанщик в мешковатом костюме и с лицом таксы стал-таки ее членом. В своем новом составе – Джаггер, Ричардс, Джонс, Уаймэн, Уоттс и Иэн Стюарт на клавишах – Rolling Stones впервые выступили 14 января 1963 года в Сохо, в джаз-клубе «Фламинго». Чернокожие патроны не поняли попыток Мика петь в их манере. Белые же завсегдатаи клуба, почти сплошь поклонники «истинного» джаза, сочли группу любительской.
   Разочаровавшиеся и подавленные Мик, Кит и Брайан, перед которыми замаячила перспектива провести еще одну зиму на Эдит-гроув без отопления, совсем, как говорится, «слетели с катушек». Вместо того чтобы стирать белье, они через несколько месяцев просто выбрасывали его из окна, а потом закапывали на лужайке перед домом. Когда Кит потерял ключи, он разбил окно футляром от гитары и забрался внутрь. Окно так и оставалось разбитым, через него в квартиру проникали дождь и мокрый снег. Мик стал принимать гостей полностью раздетым и, проходя по коридору, выкрикивал ошарашенным соседям всякие гадости.
   Самым ярким признаком того, что психическое состояние обитателей дома номер 102 по Эдит-гроув приближалось к безумию, было то, что клей, остававшийся после расклеивания по всему городу объявлений о предстоящих концертах в клубах, Мик и Кит сливали прямо в ванну. В качестве эксперимента Мик бросал туда старые носки, окурки, остатки еды, газеты и бутылки из-под пива. В результате в ванне образовалась загадочная пузырящаяся масса. «Казалось, что клей расползался из ванной в кухню и повсюду, – вспоминал Тэйлор. – Полное безумие».
   Больше всего такой образ жизни ужасал Билла Уаймэна. «Они сидели в кровати, в которой валялись сотни покрытых плесенью бутылок. Жили прямо как крысы», – вспоминал он.
   В качестве утешения Мик решил приударить за подающей надежды семнадцатилетней певицей Клео Сильвестр, дочерью эмигрантов из Тринидада. Она еще училась в школе, но старалась появляться на каждом вечернем представлении, которое «Роллинги» давали в клубах.
   «В те дни Мик не был таким уж сердцеедом, – вспоминала Сильвестр, ставшая впоследствии известной актрисой на британском телевидении. – Мои подружки уж точно мне не завидовали». Поначалу она отвергала ухаживания Мика, говоря, что у нее уже есть парень. Мысль о том, что за право обладать человеком нужно состязаться с кем-то еще, только подогревала его сексуальный аппетит – черта, которая не раз проявится в последующие десятилетия в отношении представителей обоих полов.
   «Я почти боялась встречаться с ним, – утверждала Сильвестр. – Я хотела, чтобы он просто целовал меня на прощание, но ему нужен был секс». Замашки «простого парня» на нее не подействовали. «У меня был настоящий акцент кокни, и я сразу поняла, что он просто выпендривается». Но молоденькой чернокожей красавице хотелось побольше узнать об американской музыке, и она сразу поняла, что Мик был «невероятно хорошим исполнителем. Он отличался от других, сильно отличался. И когда пел, то пел как настоящий американец».
   Последующие полтора года Мик забрасывал Сильвестр любовными письмами, которые даже тогда казались чересчур сентиментальными и подростковыми по стилю. «Мне хочется, чтобы было с кем поделиться чувствами, а не просто спать, – писал он в одном письме. – Клео, что ты со мной сделала?»
   Открытка, которую Мик послал Клео Сильвестр на День святого Валентина, вдохновила «Роллингов» на один из ранних хитов «Давай проведем ночь вместе, пока я не развалился на куски», – говорилось в ней.
   Тем временем Брайан думал, как бы не развалилась группа. В популярный клуб «Марки» их больше не приглашали, потому что пьяный Кит набросился с кулаками на его владельца, Гарольда Пендлтона. Спасение для Мика и его товарищей пришло в лице родившегося в Грузии Джорджио Гомельского, великолепного импресарио, который только что открыл блюз-клуб в привокзальном оте ле престижного лондонского района Ричмонд. Пока в его клубе не начались регулярные выступления, он даже находил «Роллингам» подработку в других клубах, чтобы им не приходилось воровать в магазинах.
   На глазах изумленного Билла Уаймэна Мик оттачивал свою фирменную походку в таких злачных заведениях, как «Пирог из угря» в Суррее и клуб Кена Койлера. «Мне казалось, для этого нужна определенная смелость. Ну, то есть был бы я зрителем, подумал бы, что он слегка того».
   Но Гомельского это не смущало. Он нисколько не сомневался в успехе группы и заказал рекламные объявления, в которых обещал посетителям показать «неподражаемых, несравненных, восхитительных Rolling Stones!»
   Вскоре из центрального Лондона в Ричмонд, находящийся в получасе езды на поезде, потянулись сотни шумных фанатов, которые каждые выходные заполняли еще безымянный клуб. «Они просто сходили с ума, – вспоминал Гомельский, – разрывали на себе рубашки, танцевали на столах». Каждое свое сорокапятиминутное выступление «Роллинги» заканчивали песней Бо Дидли Doing the Craw-Daddy («Давайте про папашу-рака»), и, хотя Гомельский не имел ни малейшего представления, кто такой «папаша-рак», он решил, что это наиболее подходящее имя для его клуба. С тех пор клуб стал называться «Кродэдди».
   «Мик с самого начала был их секретным оружием, – говорил Фил Мэй, товарищ Ричардса по Сидкапскому художественному колледжу. – Невероятный, электризующий, настоящий оригинал. До Мика девчонки облепляли сцену, а парни кучковались у бара, стараясь сохранять как можно более равнодушный вид. Но тут впервые и многие парни стали толкаться у сцены; они буквально отпихивали девчонок и других парней, чтобы подобраться к Мику поближе. Джаггер был первым исполнителем, обращавшимся к представителям обоих полов: и к гетеросексуальным мужчинам, и к девушкам, и к геям. Он умел возбудить их всех, как никто другой до него или после».
   Джаггер был не единственным секретным оружием «Роллингов». Пока Мик двигался на сцене в свете прожекторов, Брайан упорно пытался договориться с кем-нибудь о студийных записях. Его знакомый Глин Джонс, звукорежиссер в студии Ай-би-си, согласился сделать пятиминутную демонстрационную запись. Когда семь компаний одна за другой отвергли ее, Джонса это сильно расстроило.
   Но было и приятное событие – 13 апреля 1963 года газета Richmond and Twickenham Times напечатала самую первую статью о Rolling Stones. «Музыкальный магнит притягивает джаз-битников в Ричмонд», – писал Барри Мэй. Мика он охарактеризовал как «движущую силу группы». Хотя с тем же успехом так можно было бы назвать и Джонса, сам Джонс тем не менее очень обрадовался и носил эту вырезку с собой повсюду.
   Гомельский решил сделать следующий шаг. Он нанял специалистов для съемки документального фильма про ритм-энд-блюз, в котором должны были показать Rolling Stones, и осаждал Питера Джоунса, редактора влиятельного музыкального журнала Record Mirror, пока тот не согласился лично освещать съемки. «Я отправился туда под давлением, – признался позже Джоунс. – Но отправился. Потому что это был Джорджио».
   Почти все, кому довелось работать с этим общительным и панибратским, похожим на медведя типом, немедленно начинали испытывать к нему глубочайшую симпатию. Но Мик, который за пределами сцены был едва ли не воплощением британской сдержанности, находил манеры Гомельского грубоватыми и «раздражающими». Тем не менее он охотно соглашался, чтобы Гомельский делал для группы все, что можно, – пока «Роллинги» не были обязаны ему что-то официально перечислять. Когда же Брайан предложил заключить договор, согласно которому Джорджио становился их менеджером, – Гомельский даже отказался от своей доли за выступления по выходным, чтобы парни смогли пережить зиму, – Мик воспротивился. Он утверждал, что этот человек не только раздражает его, но что он – мелкая сошка в музыкальном бизнесе и не имеет нужных контактов, которые могли бы помочь группе двигаться дальше.
   Самого Гомельского это нисколько не волновало. Он считал, что у них устная договоренность с Миком и Брайаном и этого вполне достаточно.
   Когда Питер Джоунс приехал в «Кродэдди», зрителей там не было, только Мик с парнями на сцене, исполняющие песню Pretty Thing («Милая вещица») Бо Дидли, и Джорджио, поправляющий кинокамеру перед ними. Джоунс вспоминал, что даже без публики они звучали настолько потрясающе, настолько задорно, что «буквально заставляли вскочить с места».
   Мик с Брайаном, знавшие, что Record Mirror принадлежит звукозаписывающей компании «Декка рекордз», тут же набросились на журналиста. Питер Джоунс вежливо их слушал, пока они постоянно перебивали друг друга, отчего становилось ясно, что Мик и Брайан схлестнулись в отчаянной борьбе за право считаться лидером.
   В статье, опубликованной в Record Mirror в апреле, Мик сделал странное заявление, что группа должна играть только песни, написанные американцами. «В конце концов, разве можно представить себе ритм-энд-блюз, который сочинили в Великобритании? Такого просто не бывает». Не менее странно звучало и высказывание самого автора статьи, который утверждал, что музыка «Роллингов» «только внешне напоминает рок-н-ролл».
   14 апреля 1963 года публика в «Кродэдди», как всегда, кричала и топала ногами, пока Мик во все горло распевал композицию Road Runner («Марафонец») Бо Дидли. Поначалу он не заметил четырех мужчин в одинаковых черных кожаных плащах, которых Джорджио подвел к столику. Пусть Джаггер и считал, что у Гомельского нет особых связей в музыкальном бизнесе и поэтому он не годится на роль их менеджера, но оказалось, что он знаком с Джоном, Полом, Джорджем и Ринго, которых пригласил в свой клуб на выступление Rolling Stones.
   Предлагая Леннону стул, Джорджио поднял голову и подмигнул Мику, который внезапно побледнел. У Ричардса отвисла челюсть, а у Билла Уаймэна, как он вспоминал позже, в голове вертелась только одна мысль: «Черт, это же Beatles!»
   «Битлы» пришли в восхищение от увиденного и услышанного. Во всем музыкальном мире не было второго такого худощавого белого англичанина, который пел как настоящий чернокожий певец из дельты Миссисипи и дергался на сцене, как страдающая параличом марионетка. Кроме того, было ясно, что, несмотря на странную внешность и причудливые движения, от Джаггера исходила особая сексуальная аура, возбуждающая как женщин, так и мужчин.
   После выступления Мик подошел к легендарной четверке у бара и пригласил их зайти на Эдит-гроув пропустить пару бокалов. Как и все, кого допускали в святая святых, «Битлы» назвали эту квартиру самым ужасным жилищем, в каком им довелось побывать за всю жизнь. Тем не менее они отважились провести здесь три часа и даже выпить пива. Девять молодых людей, которым предстояло изменить музыкальные вкусы целого поколения, смеялись, шутили, рассказывали забавные истории и обсуждали достоинства разных блюзменов и рокеров, как известных, так и позабытых.
   Джон Леннон не побоялся сказать гостям, что считает музыку обожаемого ими Джимми Рида «дешевкой», но это не помешало Брайану попросить у «Битлов» фотографию с автографами. После того как гости ушли, Джонс прикрепил липкой лентой глянцевый снимок размером двадцать на двадцать пять сантиметров к грязной стене.
   В последующие месяцы, пока «Роллинги» старались опередить «Битлов» в гонке за звание «группы номер один», фотография Джона, Пола, Джорджа и Ринго служила своего рода стимулом для Мика с товарищами.
   И заодно мишенью для дротиков.
   «Мик всегда знал свое место во Вселенной. Он всегда считал себя символом, и если нужно было проталкивать этот символ, он проталкивал».
Фил Мэй, музыкант
   «Мику нужно все контролировать – отдавать приказы и распоряжаться».
Крисси Шримптон, бывшая любовница
   «Он одновременно прекрасен и уродлив, женственен и мужественен – редчайший феномен».
Сесил Битон, фотограф

Глава третья
Грязные, грубые, угрюмые, отталкивающие… и великолепные

   Но сегодня вечером все изменится. Поспорив с подружкой, что она поцелует Мика, Крисси между номерами выбежала на сцену и приложилась прямо к его губам. Сила ответного поцелуя ее поразила: его движения казались очень женственными, и она почти ожидала, что он от нее отшатнется. Но вместо этого она сама едва не лишилась дыхания, провалившись в его голубые глаза, с карим клинышком в одном зрачке – одной из многих черт, «делавших его особенным, не таким, как все».
   Шагая по сцене в своей особой манере, Джаггер казался гигантом, но вблизи он был не таким уж большим: метр семьдесят шесть роста, пятьдесят девять килограммов веса, с непропорционально большой для такого телосложения головой. И еще много угрей на лице.
   Но все это не имело значения для молоденькой красавицы с золотисто-каштановыми волосами, старшая сестра которой, Джин Шримптон, только что начала свое восхождение на вершину модельного бизнеса. Крисси распознала в Мике ту же притягательность, какую в нем нашел и дерзкий молодой агент по имени Эндрю Олдэм. «Едва я увидел Мика на сцене, сразу понял, про что все это: про секс, чистый и откровенный. Секс и волшебство».
   Олдэм, бесцеремонный ловкач, который в девятнадцать лет вознамерился стать «тинейджером-магнатом», некоторое время писал статьи о Beatles. Что более важно, к мнению этого высокого розовощекого блондина прислушивался сам председатель «Декка Рекордз» сэр Эдвард Льюис. «В сэре Эдварде было некое гомосексуальное начало, – вспоминал Питер Джоунс. – И Эндрю этим умело пользовался. Председатель внимал каждому слову Эндрю».
   Весной 1963 года Джорджио Гомельский был вынужден уехать на похороны отца, и этим обстоятельством воспользовался Олдэм, явившийся к группе с контрактом в руках. Переговоры вел Брайан Джонс, который первым делом предложил исключить из группы Мика, своего главного соперника. Партнер Олдэма, Эрик Истон, согласился. «Этот парень, Джаггер, просто не умеет петь», – сказал Истон. Реакция Олдэма была незамедлительной и недвусмысленной: «Да вы оба рехнулись!»
   Другое дело – клавишник «Роллингов» Иэн Стюарт. Этот здоровяк с квадратной челюстью и короткой стрижкой, по словам Олдэма, «выглядел неправильно и просто не подходил». Стюарта решили исключить, но не полностью – оставили администратором по гастролям и разрешили участвовать в записях.
   Что до Гомельского, то он, разумеется, всему этому не обрадовался. Вернувшись с похорон и обнаружив, что «Роллинги» за его спиной заключили контракт с Эндрю Олдэмом, Джорджио «рассердился и очень обиделся, – вспоминал Питер Джоунс. – Он ведь делал для этих парней все». Джаггер, наблюдая со стороны, как оставляют за бортом их тогдашнего барабанщика Тони Чапмена, Стьюарта и Гомельского, очевидно, не испытывал ни малейших угрызений совести. «Мика это не волновало, – вспоминал Олдэм. – Подумаешь – переступить через кого-то на пути к вершине! Для него все были расходным материалом».
   Олдэм решил времени зря не терять и пригласил менеджера «Декка Рекордз» Дика Роу прослушать выступление группы в «Кродэдди». Дик уже печально прославился как человек, отказавшийся в свое время от Beatles, и не хотел повторять ошибку. 14 мая 1963 года он заключил контракт с Rolling Stones, а через несколько дней они уже записывали кавер-версию Come On («Давай же») Чака Берри в лондонской «Олимпик-Студиоз».
   Мик ненавидел эту песню и поначалу даже отказывался ее исполнять. После оживленной перепалки с Олдэмом он уступил. Но никто из «Роллингов» не намерен был уступать, когда речь зашла об их униформе: одинаковые черные водолазки, черные брюки, черные башмаки со скошенными каблуками или черные кожаные костюмы с черными рубашками и галстуками. Олдэм явно пытался навязать им внешнее сходство с «Битлами». Тем не менее Мик с товарищами согласились облачиться в одинаковые пиджаки с узором «гусиные лапки» и пропеть в таком виде под фонограмму Come On в музыкальной программе Thank You Lucky Stars («Спасибо, счастливые звезды»), которую транслировали по британской коммерческой сети ITV. Таким образом, 7 июня 1963 года Rolling Stones впервые выступили по телевидению. Сразу же после выступления Мик сорвал свой пиджак и выбросил его в мусорный бак. Его примеру последовали и остальные музыканты.
   Но одежда волновала зрителей меньше всего. Даже несмотря на относительно консервативное облачение, движения Мика выводили из себя взрослых подданных Соединенного Королевства и приводили в восторг их детей. Отец одного давнего приятеля Мика красноречиво выразил свои чувства, достав пистолет и выстрелив в свой телевизор.
   Вскоре фотографии группы с ухмыляющимся Миком на переднем плане появились почти во всех музыкальных магазинах Великобритании. В июле хит Come On занял в чартах почетное, пусть и не совсем впечатляющее двадцать первое место.
   Наконец-то Мик с Китом смогли перебраться из свинарника на Эдит-гроув в более престижное жилище на Мэйпсбери-роудз в Западном Хэмпстеде. К ним присоединились Эндрю Олдэм и Крисси Шримптон, которую по просьбе Мика устроили на канцелярскую работу в «Декка Рекордз».
   Брайан, до сих пор считавший себя главным в группе, стал жить со своей подружкой Линдой Лоуренс в доме ее родителей в Виндзоре. Оставленное им место быстро занял Олдэм, по выражению Кита, одновременно «фантастический ловкач» и «немыслимый говнюк».
   Очередным подарком Олдэма своим новым соседям в сентябре 1963 года стал их новый сингл. Как ни странно, написали его «Битлы». Однажды, когда Леннон и Маккартни выходили из такси, Олдэм подбежал к ним и сказал, что «Роллинги» отчаянно ищут что-нибудь новенькое для записи. Так получилось, что Джон с Полом только что закончили мелодию, которая, по их мнению, должна была идеально подойти для агрессивного звучания Rolling Stones и, в частности, для грубоватого голоса Мика.
   Джон с Полом сели обратно в такси и отправились в студию, где репетировали «Роллинги». Там они вместе поработали над песней I Wanna Be Your Man («Я хочу быть твоим парнем»). После того как Брайан добавил партию слайд-гитары, а Мик подергался в своей манере, стало ясно, что группа обрела свой второй хит. (На следующий день Beatles поспешили записать собственный вариант для своего второго альбома. Главным вокалистом был Ринго.)
   Неделю спустя «Роллинги» отплатили тем, что выступили на разогреве Beatles в концертном зале Альберт-холла, доведя публику до исступления еще до того, как на сцену вышла легендарная четверка. Не обошлось, конечно, и без помощи Олдэма, который на каждом выступлении пробирался в зал и издавал женские крики, пока за ним не начинали кричать и настоящие девушки. Кроме того, он приплачивал парням, чтобы те создавали суматоху и расталкивали девушек у сцены. Все это было частью «ловкого надувательства», которое, по его словам, являлось неотъемлемой частью музыкальной игры.
   К тому времени Джаггер и Леннон успели стать друзьями – Мик преклонялся перед его талантом сочинителя, а сам Леннон немного завидовал грубоватому голосу Мика и его смелому поведению на сцене. Эти отношения помогали двум группам работать в тандеме и создавать видимость жестокой конкуренции.
   На пресс-конференции после выступления в Альберт-холле Мик поразил журналиста Кита Олтхэма поддельным акцентом кокни и хулиганской манерой поведения. «Они совершенно точно не были выходцами из рабочей среды, – сказал Олтхэм, который позже стал агентом Rolling Stones по печати. – Они определенно принадлежали к среднему классу. Особенно ловко получалось разыгрывать уличного заводилу у Мика».
   Олдэм вскоре понял, что допустил ошибку, стараясь сделать из «Роллингов» некое шероховатое подобие чисто выбритых, вежливых и мягких «Битлов». «Роллинги» должны были довести свой образ до совершенной противоположности и позиционировать себя как «антиБитлы»: грязные, грубые, угрюмые, заядлые курильщики; как можно более отталкивающие. Он даже стал заставлять их (хотя особо стараться ему не пришлось) прилюдно плеваться, жевать резинку, рыгать, пить алкоголь и ругаться, а также по возможности дымить сигаретой в лицо журналистам. Заодно он придумал фразу, ставшую свое образным девизом группы: «А вы бы позволили своей дочери выйти замуж за Rolling Stones?» «Когда я закончил работать над их образом, все родители в Англии приходили в ужас от одного их названия», – вспоминал Олдэм.
   Но Мику было недостаточно образа уличного заводилы. Во время первого тура по Англии в начале осени 1963-го – в афишах они шли четвертыми после Бо Дидли, братьев Эверли и Литтла Ричарда – Джаггер продолжил экспериментировать, и эксперименты эти неминуемо должны были вызвать недоумение у британской публики, пусть уже и немного раскрепощенной. Позаимствовав косметику у любящего произвести впечатление своим внешним видом Литтла Ричарда, Мик подкрашивал ресницы и губы, даже когда не выступал на сцене. Как выразился один из музыкантов, «Мик ходил расфуфыренный, словно трансвестит… Даже нас это немного шокировало».
   Олдэм, который, как и «Роллинги», предпочитал джинсы в обтяжку, черные водолазки, ботинки и темные очки, не возражал против того, что внешний вид Мика становится все более женственным. На самом деле он и сам иногда выглядел более манерно, чем исполнители, делами которых управлял, поэтому никто особо не удивился, когда он сам стал использовать тушь и пудру, даже занимаясь делами.
   До Крисси Шримптон, у которой в то время была весьма бурная и порой изматывающая связь с Миком, доходили слухи о его сомнительной сексуальности. Она их понимала. «У Мика был очень мужской характер, напористый и агрессивный, – объясняла она. – Но по натуре он был женственным. Даже мне он казался ужасно манерным».
   В этом с ней соглашались и другие. Крисси предпочитала верить, что Мик просто играет на публику, но начала подозревать, что дело здесь не совсем чистое, когда во время одного концерта подружка Олдэма, Шейла Клейн, отвела ее в сторону и спросила: «А правда, что Мик и Эндрю спят в одной кровати?»
   Потрясенная Крисси ответила: «Ну, когда я тут, то нет, потому что с Миком сплю я». Вскоре выяснилось, что Джаггер и Олдэм действительно спят вместе, пока их подружек нет рядом. «Я видела, как Мик и Эндрю лежат в постели», – говорила Крисси. И даже притом, что они были голыми, Шримптон не увидела в этом ничего предосудительного и сказала, что в то время она «была очень наивной. Мне казалось, они выглядят так мило и невинно. Но, очевидно, Мик всегда был бисексуалом».
   Крисси не единственная застукала Мика и Олдэма вместе в постели. Однажды парочку под одной простыней обнаружила мать Олдэма, и, как вспоминал Эндрю, «это ее не особо обрадовало». Впрочем, ей скорее всего просто не нравился Мик как человек. «Она предпочитала Кита, – говорил Эндрю, – потому что он хорошо относился к ее собакам».
   Что же до их связи, то позже Олдэм попытался объяснить это так: «У нас с ним было общее чувство какого-то волшебства, трепета перед жизнью и ощущение своей особой, секретной миссии. Мы как бы пытались нащупать свой путь в этом мире».
   В то же время Мик настаивал на том, чтобы все «Роллинги» поддерживали имидж закоренелых холостяков. У них тогда как раз складывалась «фанатская база» из покупателей пластинок и посетителей концертов – понятно, что молоденьким девушкам нравилось фантазировать о звездах, сердца которых еще не заняты, а это значило, что никто из музыкантов не должен был вступать в серьезные отношения.
   Взяв на себя роль лидера, Мик заставил Чарли Уоттса и его давнюю невесту Ширли отложить свадьбу до лучших времен. Также он запретил Уаймэну упоминать о своей жене и ребенке в разговорах с журналистами. Брайан должен был помалкивать о своей беременной подружке Линде Лоуренс, а также о своих незаконнорожденных детях и их матерях.
   Как и другие девушки «Роллингов», Крисси оставалась в тени, пока Мик на публике с усмешкой отвергал все предположения о том, что у него есть подруга. Когда же они оставались наедине, то он уверял, что как только группа обретет имя по обеим берегам Атлантики, он будет кричать об их любви с крыш небоскребов. А между тем девушкам «Роллингов» даже не разрешалось приближаться к студии звукозаписи, и они прекрасно знали, что винить в этом должны Мика.
   «Мик не уважает женщин, – сказала однажды Шримптон. – Он любит заниматься с ними сексом, но в целом настроен к ним враждебно». Всякий раз, как девушки «Роллингов» встречали Мика, они поднимали руку в нацистском приветствии и кричали «Хайль Мик!» Как сказала Крисси, «его это, естественно, бесило. Но мы на самом деле так к нему относились».
   Крисси приходилось довольствоваться краткими встречами вдали от посторонних глаз. Нельзя было даже держаться за руки. Если кто-то узнавал Мика, он сразу выпускал ее руку и отходил подальше, словно и не знал ее. Терпения Крисси хватило на пару недель. Как-то раз они шли по лондонской улице, и тут перед ними возникли поклонницы, желавшие получить автограф. Мик оттолкнул Шримптон в сторону и принялся любезничать с фанатками. Когда был подписан последний автограф и они удалились, Мик подошел к Крисси и протянул руку, но она пнула его в промежность.
   Строгие правила, навязанные Миком, только усложняли и без того напряженные отношения. «С самого начала между нами была страсть, – вспоминала Крисси. – Все в наших отношениях было сильным и глубоким». Несмотря на попытки Мика скрыть эту связь, между ними случались и шумные перебранки в ресторанах или отелях, они хлопали дверьми и били посуду. Крисси часто распускала руки, а Мик не всегда сдерживался, чтобы не ответить тем же. «Мы надевали темные очки, чтобы спрятать синяки под глазами, и пользовались косметикой».
   В январе 1964 года Rolling Stones снова отправились на гастроли по Великобритании, на этот раз вместе с популярной в то время американской женской группой Ronettes. Ронни Беннет, которая спела ставшую классикой поп-музыки песню Be My Baby («Будь моей крошкой»), в то время была помолвлена с эксцентричным автором песен и продюсером Филом Спектором. Но для Мика это не имело значения. Ронни описывала его как «сексуального, провокационного и шикарного». Когда Джаггер стал подкатываться к ней, Ронни дала ему отпор, тем не менее она закрутила интрижку с Китом, рискуя вызвать гнев известного своей ревностью Спектора. Мик, нисколько не обидевшись, решил приударить за сестрой Ронни, Эстель. Эта связь продлилась до конца гастролей.
   Но несмотря на свои победы на гетеросексуальном фронте, все «Роллинги» часто становились объектом злобных насмешек. Однажды после концерта с Ronettes музыканты ужинали в кафетерии, и их принялись обзывать американские туристы. Сначала Мик игнорировал выкрики «Педик!» и «Гомик!», но потом вскочил и набросился на обидчиков. Через пару секунд Джаггер и Ричардс лежали распростертыми на полу.
   В другой раз Джаггер и художник-оформитель Ник Халсэм обедали в ресторане на Кингс-роуд, когда пожилой мужчина за соседним столиком наклонился к Мику и громко спросил: «Вы мужчина или женщина?»
   В ресторане повисла напряженная тишина, а Мик уставился на мужчину бесстрастным взглядом. Не говоря ни слова, он встал, расстегнул ширинку и продемонстрировал «доказательство» своей мужественности.
   Но ничто не сравнится с тем хаосом, который «Роллинги» устраивали на концертах весной 1964 года. Доведенные до безумия фанаты рвались к сцене, откуда их отпихивали охранники. Начинались драки, летели стулья, а на улице дежурили автомобили «скорой помощи», увозившие каждый раз с десяток девушек, упавших в обморок.
   Олдэму же этого казалось недостаточно. Для того чтобы состязаться со своими главными соперниками, «Битлами», «Роллингам» не хватало того, что делали Леннон с Маккартни, а именно песен собственного сочинения. Олдэм был уверен, что Джаггер и Ричардс обладают скрытым талантом, тем более что они так удачно переделали песню Бадди Холли Not Fade Away («Не увянет»). Эта композиция стала их третьим синглом и пока что их главным хитом в Великобритании.
   До этого у Мика и Ричардса даже мыслей не появлялось о том, чтобы сочинять самим. После Мик признавался, что тогда идея соперничать с Ленноном и Маккартни показалась им «абсурдной».
   Но Олдэм настаивал. Он запер Джаггера и Ричардса в отдельной комнате и отказывался открывать дверь, пока они не напишут песню. Они написали две, и Олдэм назвал их «сплошным кошмаром». Одна из них, Tell Me («Скажи мне»), была включена в их первый альбом, выпущенный компанией «Декка» 17 апреля 1964 года. По настоянию Олдэма на обложке британской версии не было никаких надписей, лишь фотография группы, стоявшей вполоборота и смотревшей в кадр через плечо. (На американской версии альбома название группы было напечатано со словами: «Новейшие сочинители хитов в Англии».) За одну лишь ночь дебютный альбом «Роллингов» занял первое место.
   Джаггер уже тогда отличался деловой хваткой и вместе с Олдэмом учредил компанию, куда переводились гонорары отдельных членов за каждую песню. Эту фирму они назвали «Нанкер Фелдж Мьюзик». «Нанкер», то есть «китаеза», – так называлась смешная рожа, которую Брайан строил всем на Эдит-гроув, а «Фелдж» была фамилией их бывшего соседа, Джимми Фелджа.
   Олдэм решил не терять зря времени и заставил Джаггера с Ричардсом сочинить еще одну песню для некоей Адриенн Постер (впоследствии эта актриса и певица приняла псевдоним Поста). Для рекламы ее первого хита, Shang a Doo Lang, на ее пятнадцатый день рождения, 9 апреля (на Страстную пятницу), Олдэм устроил шумную вечеринку.
   Этот вечер стал очередной вехой в жизни Джаггера, но Поста не имела к этому никакого отношения, как и Крисси Шримптон, хотя к тому времени Мик сделал ей предложение и она ответила согласием.
   В сопровождении студента кембриджской школы искусств Джона Данбара вечеринку посетила семнадцатилетняя Марианна Фейтфул, тогда еще обучавшаяся в школе при женском монастыре. Они никого тут не знали, но их позвали с собой за компанию Пол Маккартни и его подружка Джейн Эшер.
   Фейтфул родилась в семье бывшей балерины, баронессы Евы Захер-Мазох, и профессора лингвистики, бывшего офицера разведки Глина Фейтфула. Когда ей было семь лет, родители разошлись, и девочка осталась жить в пригороде Рединга с матерью, которая усердно трудилась, чтобы дать ей хорошее воспитание и оплатить обучение в католической школе. Учитывая, что впоследствии Марианна делала немало, чтобы разрушить свою жизнь, примечательно, что одним из ее предков по материнской линии был небезызвестный Леопольд фон Захер-Мазох, давший имя такому явлению, как мазохизм.
   В детстве Марианна страдала от туберкулеза, что повлияло на ее отношение к жизни и наделило ее особой болезненной красотой. В любой, даже самой шумной компании она выделялась хрупким телосложением, большими синими глазами и аристократическими манерами.
   Едва заметив ее, Олдэм устремился к ней через всю комнату, облаченный в цветастую блузку пастельных тонов и белые брюки. «Она отличалась своеобразной красотой, одновременно неземной и очень современной», – вспоминал он впоследствии. И ему было неважно, умеет она петь или нет. «Меня заинтересовал ее взгляд, ее девственный, ангельский, чистый взгляд – настоящая драгоценность, по моему мнению». К тому же лучшего сценического имени[2] для такой изысканной красавицы придумать было нельзя.
   Крисси тоже обратила на нее внимание, как и на то, что Мик поспешил представиться незнакомке. Он очень удачно пролил «Дом Периньон» на блузку Марианны, извинился и попытался вытереть пятно на ее груди рукой, после чего она убежала на кухню. В итоге она ушла с вечеринки, негодуя по поводу бесцеремонной выходки Джаггера.
   «Поначалу они внушали Марианне лишь отвращение, – говорил Барри Майлз, друг Фейтфул, который позже познакомился с «Роллингами» ближе. – Она говорила мне: „Какие ужасные, безобразные, грязные и прыщавые люди“. Они казались ей неряшливыми и отталкивающими».
   Но это не помешало ей подписать контракт с Олдэмом уже на следующий день. «Они воспринимали меня как средство, как расходный материал, которым можно воспользоваться и выбросить», – говорила Фейтфул, покинув первый сеанс звукозаписи, взбешенная грубыми манерами своих «коллег». Когда же летом того года написанная для нее Миком и Китом лирическая баллада As Tears Go By («А слезы льются») стала мировым хитом, она их простила.
   Пусть баллада и была лирической, но настроение самих Rolling Stones было совсем не таким, как и влияние, которое они оказывали на молодых людей по всей Англии. Повсюду, куда бы они ни приезжали, сразу же появлялись шумные толпы поклонников, которые били стекла, закидывали камнями автобусы и переворачивали автомобили. «Фанаты вели себя как животные, – жаловался один шотландский промоутер. – А хуже всего – девушки».
   Постепенно «Роллинги» начали теснить своих главных соперников. Их дебютный альбом скинул Beatles с пьедестала, и как минимум в одном чарте Мик был назван ведущим певцом Англии.
   В Америке дела обстояли иначе. Они еще не прославились там своими хитами (композиция Not Fade Wawy заняла второе место в Великобритании, но на американцев не произвела особого впечатления), и Мик считал, что им еще рано отправляться за океан, хотя Олдэм был уверен, что любая шумиха с успехом заменит им рекламу и компенсирует отсутствие их песен в эфире.
   Сомнения Мика развеялись, когда 1 июня 1964 года группа прибыла в нью-йоркский аэропорт, только что переименованный в честь Джона Ф. Кеннеди (прошло лишь полгода после его убийства), где их осадили толпы восторженных поклонников.
   Но через три дня их совсем по-другому приняли на рейтинговой программе канала ABC «Голливудский дворец». Ее ведущий Дин Мартин сделал все возможное, чтобы дискредитировать своих гостей. Он нисколько не скрывал своего пренебрежения к этим лохматым «вторженцам» и к тому, что они называли музыкой: он морщил нос, представляя их, закатывал глаза после каждой песни и даже призвал телезрителей не переключать программу, ибо не хочет оставаться наедине с Rolling Stones.
   Тем не менее следующая остановка вновь вселила уверенность в их сердца. На первый американский концерт в Сан-Бернардино явились пять тысяч поклонников, которые размахивали плакатами, прорывались через полицейские заграждения и лезли на сцену. «Казалось, все как дома», – вспоминал Мик.
   Но эйфория длилась недолго. Вдали от побережья публика встречала их холодно, и в залы, рассчитанные на пятнадцать тысяч человек, приходили едва лишь несколько сотен. В Нью-Йорке же их опять приветствовали тысячи молодых людей, заполнивших Седьмую авеню у Карнеги-холла. После концерта, на котором зрителей разогревала нанятая Олдэмом массовка (чтобы «расшевелить ситуацию»), полиция едва сдерживала толпу, помогая «Роллингам» безопасно покинуть зал. На следующий день администрация Карнеги-холла наспех приняла решение впредь не проводить концерты рок-групп.
   Дебют в Карнеги-холле, едва не закончившийся погромом, вернул расположение духа Мику, но было уже слишком поздно рассчитывать на большую популярность в США. Как он и предсказывал, без хитов в местных чартах «Роллинги» не смогли освоить такой огромный и разнообразный рынок. Их первый тур по Америке обернулся явным провалом.
   Не успел самолет коснуться земли в Хитроу, как Олдэм запланировал провести гастроли в Европе, чтобы вернуть музыкантам уверенность в себе. Пока менеджер рассчитывал каждый следующий шаг с тщательностью полевого командира, Мик, Крисси и Кит решили переехать с общей квартиры в более просторные апартаменты в доме 10А по Холли-Хилл в Хэмпстеде. На этот раз они не попросили Эндрю присоединиться к ним.
   У Крисси больше не было причин беспокоиться по поводу отношений Мика с менеджером, но нужно было что-то делать с фанатками, которые преследовали его буквально повсюду. Однажды ночью, когда они занимались любовью, они услышали чье-то хихиканье – оказалось, что в кладовке их спальни спрятались две девушки. Увидев Мика, они спросили, кто такая Крисси, и Мик сказал: «Никто», а затем вытолкал их. Шримптон дала ему пощечину, после чего они вернулись в постель.
   Остаток лета «Роллинги» несли хаос по всей Великобритании и Европе. В Белфасте пришлось госпитализировать более пятисот фанатов. В Блэкпуле разбушевавшиеся зрители столкнули со сцены рояль Steinway, разнесли на куски барабаны Уоттса и порвали в клочки красный бархатный занавес. После концерта «Роллингов» в парижском театре «Олимпия» молодые люди бегали по улицам, нападали на посетителей уличных кафе и разбивали витрины.
   Как говорил Олдэм, «Мик пробуждал необычайно сильные чувства во многих мужчинах. Секс, ярость, бунт – все это он вытаскивал на поверхность».
   Никто, даже сам Мик, не отрицал, что во многих случаях катализатором насилия был он сам. «На сцене меня охватывает странное чувство. Как будто в меня вливается энергия всех зрителей, – объяснял он. – Им что-то нужно от жизни, и они стараются получить это от нас».
   «То, что я делаю, это сексуально, – продолжал он, сказав, что на сцене устраивает своего рода стриптиз. – Что на самом деле смущает людей, так это то, что я мужчина, а не женщина». Но тут же поспешил добавить: «Конечно, я не тренируюсь перед зеркалом быть сексуальным, вы же понимаете».
   Но именно этим Мик и занимался. Шримптон наблюдала, как Мик часами вертится перед зеркалом в ее спальне. Об этом он не разрешал ей рассказывать никому, и она не рассказывала, как не рассказывала многое и ему – например, что Чарли Уоттс нарушил правило не жениться и втайне обручился со своей давней подружкой Ширли.
   Когда же Мик узнал, что Уоттс у него за спиной испортил навязанный образ сексуального «плохого парня», он разозлился не на шутку. Но это было ничто по сравнению со злостью, которую он испытывал к Брайану. «Мик ненавидел Брайана, и было за что», – говорил Фил Мэй. Брайан, казалось, стал питаться одними амфетаминами, запивая их виски «Джэк Дэниелс», регулярно пропускал выступления и, казалось, находил какое-то садистское наслаждение, оскорбляя своих подружек физически и эмоционально. «Брайан был блестящим музыкантом, – добавил Мэй. – Но полным засранцем по жизни».
   Мику все чаще приходилось прикрывать «косяки» своего коллеги. Когда одна из бесчисленных любовниц Брайана заявила, что беременна его пятым незаконным ребенком, Мик и Эндрю заплатили ей две тысячи долларов, чтобы она отстала и не требовала отчислений от гонораров, – и ни слова не сказали самому Брайану.
   Осенью, когда стало понятно, что их дебютный альбом и два новых сингла – Time Is On My Side («Время на моей стороне») и It’s All Over Now («Теперь все кончено») – станут хитами в США, Мик согласился еще раз попытать удачи в Америке и решил, что настало время раскручивать их второй альбом, «12×5».
   Главным событием второго тура по Америке стал не концерт на стадионе перед тысячами поклонников, а выступление на «Студио 50» телесети CBS, рассчитанной на четыреста мест. 25 октября 1964 года Rolling Stones дебютировали в программе «Шоу Эда Салливана», спев Around and Around («Вокруг да около») и Time Is On My Side («Время на моей стороне»). Эд Салливан уже вошел в историю современной музыки тем, что показал в своей программе Элвиса, а потом, восемь месяцев спустя, Beatles. Теперь он был в восторге от того, что открывал новые молодые таланты. За кулисами он тряс Мику руку и восхищался тем, что группа произвела большее впечатление на зрителей, чем все другие исполнители, включая Пресли и «Битлов».
   На следующий день в CBS начали раздаваться звонки разгневанных родителей, и студию завалили тысячи писем с жалобами. Салливану пришлось как-то реагировать на общественное мнение, и он предпочел дать задний ход. «Я был шокирован, когда увидел их, – сказал он одному журналисту. – Обещаю, они больше никогда не появятся в программе… Я потратил семнадцать лет, чтобы добиться популярности программы, и я не собираюсь разрушить все за несколько недель». (Правда, когда «Роллингов» окончательно признали в Америке, Салливан снова сменил свое мнение и еще пять раз встречал их с распростертыми объятиями.)
   Так или иначе, нью-йоркская «модная тусовка» нисколько не сомневалась в оригинальности англичан и сразу же приняла их как своих, едва только группа приземлилась в аэропорту имени Кеннеди. На «Балу модников и рокеров», устроенном в их честь фотографом и владельцем ночного клуба Джерри Шацбергом, Мик впервые встретился в Энди Уорхолом. Джаггер восхищался «Банками супа Кэмпбелл» этого странного блондина и был убежден, что тот станет одним из величайших представителей искусства двадцатого века. Уорхола же поразила уникальная смесь грубоватого, необработанного таланта и загадочного обаяния Джаггера, в котором стирались грани между мужским и женским. Они поддерживали тесные дружеские и профессиональные отношения вплоть до самой смерти Уорхола двадцатью четырьмя годами спустя, и это знакомство Джаггер ценил как одно из самых важных в своей жизни.
   Компания Уорхола предложила своим гостям не только гостеприимство. В Англии того времени, даже среди богатых рок-звезд, наркотики еще не были в таком широком употреблении. А тут впервые в жизни Мик с товарищами получили доступ к самым разным запрещенным препаратам. Куда бы «Роллинги» ни приходили, им повсюду щедро предлагали травку, кокаин, ЛСД, амфетамины и даже героин с морфием. Уоттс и Уаймэн, бывший в свои двадцать восемь самым старшим и предусмотрительным в группе, старались соблюдать осторожность. Но Ричардс, Джонс и Олдэм пустились во все тяжкие.
   Мик же придерживался среднего пути, хотя временами и не отказывался от чего-нибудь «посильнее». Позже он утверждал, что всегда был кем-то большим, чем просто символом психоделических шестидесятых. Но в реальности наркотики стали важной составляющей его жизни, и это продолжалось несколько десятилетий.
   Последнее большое выступление перед возвращением домой состоялось на концерте крупных звезд в зале «Сивик-Аудиториум» в Санта-Монике. Там название группы красовалось выше таких имен, как Марвин Гэй, Смоки Робинсон с группой Miracles и Beach Boys. Возражал один только Джеймс Браун, который вскоре выпустит свои первые крупные хиты: Papa’s Got a Brand New Bag («У папаши новенькая сумка») и I Got You (I feel Good) («Ты моя (Мне хорошо)»). «Я бы пожелал, чтобы ни одна нога Rolling Stones никогда больше не ступала на американскую землю», – сказал «крестный отец соула».
   Однако под конец его так восхитили движения Мика, что он поздравил того за кулисами. Мик в свою очередь перенял несколько фирменных «брауновских» па, хотя ему недоставало гибкости и выучки, чтобы повторить их достаточно точно.
   Из Америки Мик привез не только увлечение наркотиками и движения Брауна. Каждый день он писал письма Крисси, но это не мешало ему спать с поклонницами, которые следовали за группой из города в город. В Англию «Роллинги» вернулись, как откровенно заметил Олдэм, «с трипаком – цена сексуальной неразборчивости».
   К 1965 году Мик приобрел репутацию анархиста и совратителя молодежи уже в международном масштабе – по большей части благодаря Олдэму, который, помимо прочего, сравнивал «Роллингов» с брутальными героями из скандального романа Энтони Берджесса «Заводной апельсин».
   Все это, конечно, делало их только более привлекательными в глазах британской «культурной элиты». «Вдруг стало очень модным показываться в обществе рок-звезд, – вспоминал Брайан Моррис, владелец популярного ночного клуба «Ад-Либ». – Особенно в обществе «Битлов» или «Роллингов». Пожалуй, самой большой популярностью пользовался Мик, поскольку считался самым опасным».
   Любопытно, что дверь в мир английской аристократии Мику помог открыть американский актер Дэннис Хоппер. Хоппер разделял увлечение кокаином с владельцем лондонской галереи Робертом Фрейзером, имевшим большие связи в обществе. Именно Хоппер познакомил Джаггера с Фрейзером.
   Фрейзер в свою очередь познакомил Джаггера со своим товарищем по Итону Кристофером Гиббсом, антикваром из Челси. Именно Гиббс ввел моду на марокканские узоры, ковры, подушки, медные лампы и подставки, придавшие «хипповскому» стилю, ставшему впоследствии классическим, этнический антураж. Мик мечтал попасть в высшее общество еще со времен детства в Дартфорде, и Гиббс охотно сыграл роль Пигмалиона для этой Галатеи. «Я здесь, чтобы научиться быть джентльменом», – признался Мик шепотом Майклу Фишу, ведущему модельеру мужской одежды, на одном из элитных вечеров Гиббса.
   Это было нелегко. Когда Мик не ужинал с нужными людьми в изысканно обставленной квартире Гиббса на Чейни-Уок, он играл роль неисправимого хулигана вместе со своими товарищами по группе. Однажды музыканты возвращались с поздно закончившегося концерта на черном «Даймлере» Джаггера и заехали на заправку в Восточном Лондоне, где захотели воспользоваться туалетом. Служащий заправки, узнав в них возмутителей спокойствия, отказался дать ключи, и, пока остальные ругались, Мик спокойно облегчился прямо на стену заправки. Увидев это, Кит с Биллом Уаймэном последовали его примеру. После этого случая в прессе целых три месяца выходили статьи с гневными заголовками, а «Роллингов» обвинили в оскорбительном поведении и приговорили каждого к выплате штрафа в пять фунтов стерлингов. Как вынес вердикт судья: «Вы повинны в поведении, не подобающем молодому джентльмену». Именно так, слово в слово.
   К тому времени, когда группа, которую иногда на афишах указывали как «Мик Джаггер и „Роллинг стоунз“», решила провести очередной тур по Америке в апреле 1965 года, было понятно, кого больше всего хочет видеть публика. Уж точно не Брайана Джонса. Мик, кстати сказать, ни разу не пропустил ни одного выступления, тогда как основатель группы уже серьезно пристрастился к амфетамину и все чаще исчезал с концертов.
   «Брайан обладал трудным характером, был унылым, скверным в общении», – вспоминал фотограф Джеред Манковиц, который тогда оформлял альбом Rolling Stones и близко сошелся с музыкантами. Как утверждал Манковиц, Джонсу «нравилось смотреть, как страдают другие». И, скорее всего, доставлять им страдания. Брайан иногда избивал девушек, которых подбирал на улицах, и его жестокое поведение коробило даже Мика, который сам не отличался особой любезностью по отношению к женскому полу. Однажды Брайан жестоко поколотил одну шестнадцатилетнюю поклонницу из числа тех, что ездили за ними по концертам, и остальные «Роллинги» с разрешения Джаггера набросились на самого Брайана, в результате чего тот попал в больницу с двумя переломанными ребрами.
   Если у Мика оставались сомнения по поводу их способности завоевать сложный американский рынок, то они развеялись после выхода хитов 1965 года, таких как The Last Time («Последний раз»), Play with Fire («Играешь с огнем»), The Heart of Stone («Каменное сердце») и Get Off of My Cloud («Слезай с моего облака»).
   Но все они не шли ни в какое сравнение с композицией 1965 года, которую многие до сих пор считают величайшей рок-песней всех времен. Мелодию песни Satisfaction («Удовлетворение») Кит услышал во сне 9 мая, когда он спал в своей квартире на Карлтон-Хилл в Сент-Джонс-Вуд. Он проснулся, схватил гитару и записал рифф. Потом бросил медиатор и снова заснул.
   На следующее утро Ричардс, который обильно поглощал кокаин с амфетаминами, чтобы подольше бодрствовать, проснулся и ничего не вспомнил. Но заметил, что в его портативном магнитофоне Philips торчит новая кассета, промотавшаяся до конца. «Я перемотал ее на начало, и там была записана Satisfaction», – вспоминал Кит. Песня и еще сорок минут храпа.
   Через несколько дней «Роллинги» работали над новым материалом в Клируотере, во Флориде. Как тогда у них было принято, Ричардс дал Мику мелодию и предложил тему для импровизации. «Слова к мелодии такие: „Не приходит удовлетворение“, – вспоминал Кит. – Это было всего лишь рабочее название. С таким же успехом это могло быть и что-нибудь вроде „Тетя Милли прищемила левую сиську в гладилке“. Я думал, что это всего лишь песня, чтобы заполнить место на альбоме. Я не думал, что она будет коммерчески успешной и станет синглом».
   Мик сидел на кровати в гостиничном номере и изливал в музыке свои жалобы на дорогу. Несколько дней спустя группа записала акустическую версию Satisfaction в чикагской студии «Чесс-Студиос», а позже в Лос-Анджелесе, на студии RCA, где был использован классический фуззовый искажатель фирмы «Гибсон».
   Мик и Кит все еще продолжали работать над песней и совершенствовать ее – по крайней мере, им так казалось, – когда они ехали по Миннесоте и вдруг услышали ее по радио. Оказалось, что Олдэм, никого не спросив, выпустил ее как сингл, и за десять дней он стал хитом номер один в США. «Сначала я обиделся, – сказал Ричардс. – Мне тогда казалось, что это просто набросок. Будь по-моему, Satisfaction так никогда бы и не выпустили». Но, к счастью для всех, песня увидела свет.
   Satisfaction занимала первую строчку хит-парадов уже с месяц, когда кто-то вдруг разглядел в одной из строчек неприличный подтекст: «Baby, better come back / may be next week / ‘cause you see I’m on / a loosing streak» («Детка, приходи лучше через недельку, потому что у меня, видишь ли, сейчас черная полоса»)[3]. Намека на менструацию оказалось достаточно, чтобы песню запретили проигрывать в некоторых районах страны, а в других эти слова просто заглушали. В любом случае Мик пришел в полный восторг от общественного негодования, к которому он как раз и стремился все это время.
   Известие же о том, что Маргарита Фейтфул беременна и в мае вышла замуж за отца своего ребенка, Джона Данбара, порадовало его гораздо меньше – к тому времени в Мике уже успели пробудиться к ней кое-какие чувства. Он постарался отогнать от себя неприятные мысли, пригласив двух танцовщиц из популярного американского телешоу «Тусовка!» в свой номер отеля «Амбассадор», оформленный в розовых тонах. Своему давнему приятелю Родни Бингенхеймеру он рассказывал, что «вечеринка была буйной – матрасы валяются на полу, стены трясутся, невероятная ночь». Позже одна из женщин, с которыми в ту ночь спал Джаггер, стала ведущим хореографом и сама записала популярный хит. Другая подалась в киноактрисы и даже была претендентом на «Оскар».
   Тем временем в Англии четверка «Битлов» попала в список лиц, которых должны были наградить по случаю дня рождения королевы, и все они стали кавалерами Превосходнейшего ордена Британской империи. Но если кто теперь и вращался легко и непринужденно среди титулованных аристократов, то это был Мик.
   На вечере по случаю шестнадцатилетия леди Виктории Ормсби-Гор, дочери бывшего британского посла в США сэра Дэвида Ормсби-Гора, Мик познакомился с самой титулованной аристократкой страны. Когда принцесса Маргарет, облаченная в одно из своих типичных платьев с глубоким декольте, взмахом руки предложила ему подойти к ее столику, Мик тут же вскочил, оставив позади недовольную Крисси.
   Шримптон волновалась не зря. Маргарет тогда еще не развелась с лордом Сноудоном, но уже печально прославилась своими связями с молодыми людьми. «Они определенно флиртовали, – вспоминала леди Эльза Боукер, жена сэра Джеймса Боукера, посла Великобритании в Австрии и Бирме. – Тогда принцессе Маргарет было слегка за тридцать, и она была довольно привлекательной. И, как всем известно, ее интересовали мужчины помоложе».
   Перед смесью грубой сексуальности и поразительного умения сыграть идеального английского джентльмена – в обществе аристократов он забывал об акценте кокни и старался разговаривать в немного шепелявой манере представителей высшего класса – не могли устоять даже члены королевской фамилии. Принцесса Маргарет и Мик «постоянно беседовали по телефону, – говорил один из придворных, – и она приглашала его на светские мероприятия. Как и многие другие женщины, она находила его сексуальным и захватывающим. По тому, как они вместе смеялись, танцевали, как она клала руку на его колено и, словно школьница, хихикала, выслушивая его истории, можно было подумать, что между ними что-то есть».
   Сестру принцессы Маргарет, то есть саму королеву, это, разумеется, нисколько не радовало. «Она терпела Beatles, потому что они были гладко выбриты и даже милы – по крайней мере, так они выглядели в то время, – говорил Гарольд Брукс-Бейкер, издатель справочника «Книга пэров Берка», посвященного членам королевской семьи и аристократам. Но Роллинги – это совсем другое дело. И принцесса Маргарет внесла свой немалый вклад в создание их скандальной репутации. Королеве еще не хватало, чтобы ее сестра сбежала с Миком Джаггером!»
   У Крисси были примерно такие же мысли, и она дала понять об этом Мику. После очередной потасовки – Шримптон оставила заметный шрам на лице Мика одним из подаренных им обручальных колец с бриллиантом (всего их было пять) – они решили пожениться осенью 1965 года, после того как «Роллинги» вернутся из своего четвертого американского тура.
   Но перед тем, как отправляться в Америку, предстояло еще принять несколько решений делового характера. На двадцать второй день рождения Мика музыканты познакомились с нью-йоркским менеджером Алленом Клейном, решившим податься в шоу-бизнес из бухгалтеров и разработавшим план по выводу группы Rolling Stones на новый уровень. Помимо всего прочего, он подразумевал выбивание каждого пенни, который им задолжали звукозаписывающие компании и агенты.
   Пухловатый Клейн действительно выглядел как человек, умеющий выполнять свои обещания. Как утверждала Стефани Блустоун, занимавшаяся финансовыми отчетами «Роллингов», Клейн всегда имел при себе пистолет и расхаживал по офису с бутылкой шотландского виски в руке. «Аллен Клейн был ужасным, ужасным человеком, – вспоминала она. – Грязным, толстым пошляком». Его также окружали «опасные люди, не брезговавшие нелегальными махинациями».
   План, разработанный Клейном, стоил накачанному наркотиками Эндрю Олдэму группы, которую он с таким усердием вывел на международную сцену. «Клейн явно вознамерился вырвать у меня из рук «Роллингов», а я был слишком обдолбан, чтобы это замечать», – вспоминал Олдэм.
   Возможно, и так. Но по сравнению с Брайаном, состояние которого ухудшалось с каждым днем, Олдэм был просто образцом трезвомыслия. Джонс считал, что Мик и Олдэм плетут против него интриги, и к тому же его пугала легкость, с какой Джаггер и Ричардс выдают хит за хитом, поэтому он все глубже и глубже погружался в наркотический дурман и паранойю. «Когда он приходил в студию и слышал песню, которую сочинили мы с Миком, это его обламывало, – говорил Ричардс о Брайане. – Для него это было словно открытая рана».
   С ним стало трудно ладить – Джонс вел себя несносно и постоянно оскорблял друзей. Мик и Кит отвечали ему тем, что дразнили его – насмехались над его короткими ногами, над его челкой как у мальчика-пажа, над мешками под глазами. «Чтобы быть «Роллингом», нужна железная выдержка, – говорил Билл Уаймэн. – Малодушные или слишком чувствительные не вынесли бы насмешек Мика и Кита». Олдэм к этому добавил: «Временами мы вели себя по-детски жестоко с Брайаном, но он сам напрашивался».
   Чаще же всего Брайан просто отсутствовал. «Мы уже изначально рассчитывали, что он не появится, – говорил Кит об отсутствии Джонса на сессиях звукозаписи и турах. – А когда он приходил, то это казалось чудом».
   Джонс появился на выступлении Rolling Stones в Мюнхене в сентябре 1965 года, перед отлетом группы в США. Именно там длинноногая восемнадцатилетняя блондинка Анита Палленберг, подающая надежды модель из Германии и Швейцарии, предложила Мику попробовать гашиш («О нет, мы не курим перед выступлением», – ответил Мик), и в итоге она сошлась с Джонсом. Ей предстояло не раз сыграть ключевую роль в судьбе группы в течение последующих пятнадцати лет, перед тем как окончательно сойти со сцены, погрузиться в мир безумия, наркотиков, оккультизма и смерти. «Анита была экзотичной, самолюбивой, сексуальной, декадентской и опасной женщиной. Короче говоря, сплошной ходячей неприятностью», – сказал Джеред Манковиц.
   Ее влияние сразу же дало о себе знать. На следующий день, узнав, что в этом самом берлинском амфитеатре выступал Гитлер, обращаясь к толпам ликующих нацистов, Мик принялся расхаживать по сцене гусиной походкой прямо во время исполнения Satisfaction. В последующих беспорядках были ранены около ста человек. (Позже Палленберг уговорила Джонса сфотографироваться в нацистской форме, поставив ногу в сапоге на куклу, и эту фотографию в прессе назвали откровенно антисемитской.)
   Той осенью крушащую все на своем пути колесницу «Роллингов» было уже не остановить. Со своим недвусмысленно наркотическим гимном Get Off of My Cloud («Слезай с моего облака»), занявшим первые строчки чартов, Rolling Stones снова вторглись в США и вызвали обычную реакцию фанатов. «Это было ужасно, – вспоминал Манковиц. – Фанаты били окна, раскачивали автомобили. Потом залезали на их крыши, которые ломались. И мы должны были признавать, что это наша вина».
   Самым памятным моментом стал вечер 9 ноября 1965 года, когда в Нью-Йорке (и на большей части северо-запада США) отключилось электричество и все погрузилось во тьму. Манковиц с Уоттсом вернулись в свой номер отеля «Сити-Скуайр» на Манхэттене и нашли там Брайана с Бобом Диланом в окружении голых девиц: они пили, орали песни и конечно же курили траву, и все это при свечах.
   Стоит признать, что Мик тоже был не прочь воспользоваться всем, что предлагали фанатки. Но к концу гастролей он был психически опустошен, истощен, одинок и отчаянно скучал по Крисси. Разговаривая с ней по телефону, он всхлипывал и каждый день писал ей любовные письма. (Всего у Шримптон скопилось более шестисот таких писем.)
   Когда настало время покидать отель «Сити-Скуйар», Джаггер излил свое раздражение, подначив своих товарищей устроить дебош, что с тех пор стало чуть ли не традицией для рок-звезд. Они били лампы и телевизоры, переворачивали столы и стулья, выкидывали простыни и полотенца из окон и, как вспоминал Манковиц, исполняли любимый прощальный ритуал Мика: мочились в раковины.
   До той поры Мик не употреблял ЛСД; на вечеринке, устроенной в Лос-Анджелесе Кеном Кизи, автором книги «Пролетая над гнездом кукушки», Кит и Брайан попробовали кислоту, но Мик отказался. «Он боялся потерять над собой контроль, – говорила Крисси, – а это для него самое важное, важнее любви и даже денег: контроль».
   Как бы Мик ни скучал по Крисси во время поездок, но как только они встретились, очень скоро снова вцепились друг другу в глотки, а наркотики только усугубили ситуацию. Теперь они курили траву более или менее регулярно; скоро Шримптон догадалась, что Мик экспериментирует и с ЛСД. «Он вел себя странно и нес какой-то бред, – вспоминала она. – Я не имела ни малейшего представления, о чем он говорит, но поскольку я курила траву, то думала, что это обо мне».
   Вышедшая в 1966 году песня 19th Nervous Breakdown («19-й нервный срыв») многое говорит о напряженных отношениях между Миком и Крисси. Она обрадовалась, когда он сообщил ей, что следующий хит, Lady Jane («Леди Джейн»), посвящен ей, а не несчастной жене Генриха VIII, Джейн Сеймур. Вообще-то Мик позаимствовал это имя из романа Дэвида Лоуренса «Любовник леди Чаттерлей», где главный герой называет так – «леди Джейн» – влагалище леди Чаттерлей.
   Крисси закатывала истерики и кипела от злости, но Мик мог направить свой гнев в плодотворное русло. Следующий альбом «Роллингов», под названием Aftermath («Последствия»), содержит много женоненавистнических мотивов, но откровеннее всего они заметны в песне Under My Thumb («У меня под каблуком»), где есть, например, такая строка: «Корчится собака, день ее прошел» (Squirming dog who’s just had her day). Даже в песне Mother’s Little Helper («Мамин маленький помощник»), в которой демонстративно (и довольно лицемерно) осуждаются отпускаемые по рецепту препараты, есть строчка, которую Крисси восприняла в свой адрес: «До чего же противно стареть» (What the drag it is getting old). В свои двадцать лет она уже боялась, что Мик променяет ее на модель помоложе.
   Но в действительности возраст не имел к этому никакого отношения. Сначала Джаггеру предстояло самому пережить нервный срыв. Посреди очередных гастролей в Европе в июне 1966 года он испытал такую физическую и психологическую усталость, что его пришлось отослать домой отдыхать.
   Более всего Мик был одержим идеей восхождения по британской социальной лестнице, и потому он нуждался в женщине, уже стоявшей на пару ступенек выше, – такой как Марианна Фейтфул. «Джаггер любил ее, – говорил Манковиц, который непосредственно наблюдал за их романом. – А кто бы не полюбил? Она представляла собой эдакое опасное сочетание монастырской воспитанницы, английской красавицы и поп-звезды, и все это в очень сексуальном теле. Едва Марианна посмотрела на Мика, как он тут же растаял».
   Со всем ее воспитанием Фейтфул обладала деловой хваткой. «Моим первым шагом было завести себе парня из «Роллингов», – признавалась она. – Я переспала с тремя, а потом решила, что лучший из них – вокалист». С такой же хладнокровной легкостью она приняла решение покинуть своего мужа, Джона Данбара. «Я ушла к тому, у кого было больше денег, – сказала она, пожав плечами. – И этим человеком оказался Мик».
   Мик, который уже поднимался по чартам журнала «Билборд» с нехарактерно сдержанной для Rolling Stones версией песни As Tears Go By («А слезы льются»), не был первым, на кого пал ее выбор. Сначала она переспала с Брайаном во время совместного ЛСД-трипа. Но больше из «Роллингов» ей понравился Ричардс. Она надеялась, что у них будут долгие отношения, но, когда они переспали, Кит сказал, что Мик от нее без ума.
   «И вот Кит лежит под простыней и объясняет, что никто не должен узнать о случившемся этой ночью, потому что Мик в меня влюблен… Я только и подумала: „Ну вот, какая жалость“», – вспоминала Фейтфул.
   Но даже определившись с выбором «Роллинга», Фейтфул не переставала флиртовать на стороне. Когда Rolling Stones в сентябре 1966 года рекламировали в Нью-Йорке свой новый хит Have You Seen Your Mother, Baby, Standing in the Shadow? («Ты видела, детка, что твоя мать остается в тени?») – по настоянию Мика все пятеро позировали для обложки в женских одеждах, – у Фейтфул была интрижка с Джимми Хендриксом. (За два года до этого Хендрикс пришел на прослушивание, и Мик ему отказал. Хендрикс отомстил тем, что не только переспал с Фейтфул, но и увел подружку Кита, Линду Кит.)
   Конечно, Мик тоже был далеко не образцом верности. Пока Джаггер скрывал свою связь с Марианной от опасно ревнивой Крисси, он несколько месяцев встречался еще и с Икетт П. П. Арнольд, одной из бэк-вокалисток дуэта Айка и Тины Тёрнер. Кстати сказать, именно во время английских гастролей Айка и Тины («Боже, кто этот парень с большими губами?» – спросила Тина Тёрнер, впервые увидев стоявшего за кулисами Джаггера) Мик пополнил свой репертуар несколькими позаимствованными у них движениями. «Мик хотел быть Тиной Тёрнер, – говорил Аллен Клейн. – Он сказал мне, что таким воображает себя, когда выступает».
   18 декабря 1966 года, когда Крисси собирала вещи перед запланированной рождественской поездкой на Багамы, Мик холодно сообщил ей, что сдал билеты и остаток дня проведет с Марианной. «Это ужасно шокировало меня и было очень грубо, – вспоминала Шримптон, которая «поражалась» тому, что Мик по-прежнему настаивал, будто их отношения с Фейтфул носят исключительно деловой характер. – Мик мог быть нежным и милым, – сказала Крисси, – но мог также и манипулировать людьми, которых считал своей собственностью… Он мастер оскорблений. У него очень, очень грязный язык».
   Вернувшись ночью, Мик обнаружил, что Шримптон попыталась покончить с собой, приняв большую дозу барбитуратов, и это ей почти удалось. (По какой-то странной прихоти судьбы в тот же самый день погиб в автомобильной аварии товарищ Мика, светский повеса Тара Браун, наследник пивной империи «Гиннесс». Эта трагедия позже послужила основой для песни Beatles – A Day in the Life («День из жизни»).)
   В рождественский вечер Мик выставил Крисси из их общей квартиры. «В конце концов Мик меня совершенно сломал, – вспоминала она с тоской о том времени. – Но до тех пор, пока это не случилось, я всегда была сильнее его».
   Несколько недель спустя Мик в очередной раз выступил в «Шоу Эда Салливана», театрально отводя глаза всякий раз, когда по требованию Салливана вместо строчки «Давай проведем ночь вместе» пел «Давай проведем время вместе».
   Мику нравилось играть роль нарушителя законов. Но когда 5 февраля 1967 года в британской газете News of the World было напечатано сфабрикованное интервью, в котором он якобы открыто признавался в том, что употребляет гашиш и амфетамины, Мик пришел в ярость. Как выяснилось, журналист думал, что берет интервью у Мика, тогда как на самом деле разговаривал с Брайаном. И неважно, что Мик тоже регулярно употреблял гашиш, амфетамины и, если уж на то пошло, ЛСД. На следующий же день Мик заявил по телевидению, что намерен подать иск о клевете против газеты News of the World, на тот момент самой читаемой в мире.
   Вскоре после этого Мика предупредили, что из фургона без опознавательных знаков, припаркованного у дома Харли-Хауз по лондонской улице Марилебоун-роуд, где располагалась его квартира, за ним следят и что его телефон прослушивают. Более чем за сорок четыре года до грандиозного скандала с прослушиванием звонков, который почти разрушил медиаимперию, нанес сокрушительный удар по правительству консерваторов и положил конец выходившему 168 лет таблоиду, News of the World уже вовсю занималась подобной практикой – и не без ведома властей.
   Не считая тех случаев, когда пресса рекламировала собственные планы Джаггера, он не особо жаловал Флит-стрит. Но предположение его адвоката о том, что известное издание может заниматься незаконным прослушиванием, он назвал «бредовым». Отмахнувшись от предупреждений, он поехал на выходные в Редландс – загородное поместье Кита Ричардса, окруженное рвом, словно феодальный замок. Среди прочих к Джаггеру с Марианной присоединились повеса из высшего общества Ники Крамер, владелец художественной галереи Роберт Фрейзер, вездесущий Кристофер Гиббс, а также Джордж Харрисон со своей тогдашней женой Патти. Самым же почетным гостем был не «Битл» и не «Роллинг», а молодой калифорниец, который позже в материалах следствия проходил под именем «Доктор Икс» – Дэвид Шнайдерман. «Кислотный король Дэвид», как называли его друзья, привез с собой украшенный личным вензелем чемодан, полный запрещенных веществ, среди которых особо выделялся ДМТ (диметилтриптамин), мощный психоделик, который Мик и Кит еще ни разу не пробовали, но очень хотели.
   В субботу «анонимный осведомитель» (бельгиец Патрик, шофер Кита) сообщил в News of the World о том, что в Редландсе проходит психоделическая вакханалия, которая должна продлиться все выходные. И только в воскресенье в восемь вечера, когда все были, по словам Ричардса, «в кислотном угаре и вусмерть обдолбанными», Киту сообщили, что кто-то стучится в парадную дверь. Выглянув из окна, Ричардс увидел «толпу гномов снаружи, и все в одних одеждах!» «Гномами» оказались девятнадцать полицейских с ордером на обыск.
   Внутри глазам полицейских предстало сюрреалистическое зрелище. Марианна, едва прикрытая рыжим меховым одеялом, полулежала на диване, а Мик, положив голову ей между ног, кусал батончик «Марс», расположенный в весьма заманчивом месте. Как позже высказался Ричардс, у них всегда были наготове несколько батончиков «Марс», «потому что когда ты на кислоте, то не хватает сахара, и тут тебя пробивает на сладкое».
   Обыскав комнаты, полиция каким-то образом не заметила пузырек с героином, незатейливо спрятанный под подушкой дивана в гостиной. Что же до переносной аптечки «Кислотного короля Дэвида», то, когда полицейские открыли чемоданчик и увидели завернутые в фольгу пакеты, Шнайдерман заявил, что это фотопленки. «Пожалуйста, офицеры, закройте чемодан! Вы испортите мои фотографии!» Полицейские послушались, и Шнайдерман спокойно покинул здание, больше его никто никогда не видел. Несколько десятилетий спустя выяснилось, что Шнайдерман согласился помочь полиции в облаве в обмен на обещание снять с него обвинение по другому делу, связанному с наркотиками. Он уехал в Лос-Анджелес, где до самой смерти в 2004 году жил под именем Дэвид Джоув.
   Главным уловом полиции в Редландсе оказался героин в подкладке пальто Роберта Фрейзера и четыре таблетки амфетамина в нагрудном кармане зеленого пиджака Мика. Джаггер сказал детективу-констеблю Джону Чаллену, что это «стимулирующие пилюли», которые ему прописал врач. На самом деле они принадлежали Фейтфул, и хотя она решила признаться в этом полиции, Мик благородно взял вину на себя.
   На следующий день Кит узнал от своего поставщика наркотиков Санчеса, по прозвищу Испанец Тони, почему о рейде ничего не напечатали в газетах. Полицейские, по его словам, хотели получить взятку. Заявив, что об инциденте забудут за двенадцать тысяч долларов, Санчес взял деньги и отбыл с ними.
   Когда прошел месяц, а обвинения так и не были предъявлены, Мик счел, что все улажено, и отправился на отдых в Марокко. В Марракеше они с Марианной (которую он почему-то называл «Мэриан») повстречались с Гиббсом, Фрейзером и легендарным фотографом и модельером Сесилом Битоном.
   Мик сразу же очаровал Битона, которому в то время было шестьдесят три года. «Мы сидели рядом, – писал Битон в своем дневнике. – Он пил водку “Коллинз” и курил сигареты, отставив палец. Кожа у него белая, цвета куриной грудки, и восхитительного гладкая. Он обладает врожденной грацией».
   Что же касается сексуальной привлекательности, то Битон назвал ее «уникальной». «Он сексуален, и сексуальность его андрогинная. Он вполне мог бы быть евнухом. Как модель он естественен». Особенно воображение Битона поразила одна анатомическая деталь Мика. Однажды сэр Сесил предложил Мику спустить штаны, чтобы сфотографировать Джаггера сзади, а потом запечатлел «портрет» задней части рок-звезды на холсте. Впоследствии эта картина была продана на аукционе «Сотбис» за внушительную по тем временам сумму в четыре тысячи долларов.
   18 марта 1967 года Мик узнал из газет, что их с Китом все-таки обвиняют в хранении наркотиков, несмотря на то что Испанец Тони дал взятку в двенадцать тысяч долларов. Слушания должны были начаться не ранее чем через два месяца, а между тем у них были запланированы гастроли по девяти европейским странам. Поскольку Мик с Китом были занесены в список Интерпола, то каждый раз на новом месте им приходилось подвергаться процедуре полного обыска.
   

notes

Примечания

1

2

3

комментариев нет  

Отпишись
Ваш лимит — 2000 букв

Включите отображение картинок в браузере  →