Интеллектуальные развлечения. Интересные иллюзии, логические игры и загадки.

Добро пожаловать В МИР ЗАГАДОК, ОПТИЧЕСКИХ
ИЛЛЮЗИЙ И ИНТЕЛЛЕКТУАЛЬНЫХ РАЗВЛЕЧЕНИЙ
Стоит ли доверять всему, что вы видите? Можно ли увидеть то, что никто не видел? Правда ли, что неподвижные предметы могут двигаться? Почему взрослые и дети видят один и тот же предмет по разному? На этом сайте вы найдете ответы на эти и многие другие вопросы.

Log-in.ru© - мир необычных и интеллектуальных развлечений. Интересные оптические иллюзии, обманы зрения, логические флеш-игры.

Привет! Хочешь стать одним из нас? Определись…    
Если ты уже один из нас, то вход тут.

 

 

Амнезия?   Я новичок 
Это факт...

Интересно

В некоторых областях Антарктиды последние 2 миллиона лет не было ни дождя, ни снега.

Еще   [X]

 0 

Одегон – 03,14 (Харахинова Лариса)

Дашка не шаманка, хоть и называли её друзья этим словом. Она атеист-пересмешник, математик, бывшая спортсменка и комсомолка, не красавица, но с «бездной трансцендентного, как 3.14, обаяния», доставшегося ей от предков – бурятских боо`гов и одегонов. В конце «лихих 90-х», в поисках «страны ОЗ» она покидает регион-03 и уезжает в столицу, где в моде слово «манекенщица». И там неожиданно проявляется её одегонский дар. Как и на что она его использует? (Основано на реальных событиях).

Год издания: 2015

Цена: 69.9 руб.



С книгой «Одегон – 03,14» также читают:

Предпросмотр книги «Одегон – 03,14»

Одегон – 03,14

   Дашка не шаманка, хоть и называли её друзья этим словом. Она атеист-пересмешник, математик, бывшая спортсменка и комсомолка, не красавица, но с «бездной трансцендентного, как 3.14, обаяния», доставшегося ей от предков – бурятских боо`гов и одегонов. В конце «лихих 90-х», в поисках «страны ОЗ» она покидает регион-03 и уезжает в столицу, где в моде слово «манекенщица». И там неожиданно проявляется её одегонский дар. Как и на что она его использует? (Основано на реальных событиях).


Лариса Харахинова Одегон – 03,14

   © Лариса Харахинова, 2015
   © ООО «Написано пером», 2015

Введение. Во глубине сибирских руд

   Дашке же повезло с точностью до наоборот. Родилась она в стране, где царила гегемония пролетариата, бурятской девочкой в учительской семье, в краю зеленых площадей, точнее, в маленькой сибирской деревне. И поскольку серебро, да и золото, и прочие семейные ценности канули, вместе с их носителями, в пучине 30-х и ранее, то ложки в доме на момент её рождения имелись только алюминиевые, что в середине третьего квартала 20 века, в отличие от века предыдущего, считалось уже совсем не комильфо. Даже можно сказать, что фраза «и ложки-то у них алюминиевые» была той самой, распоследней, после которой спасти репутацию семейства было практически невозможно.
   Впрочем, на ту часть Сибири, где родилась Дашка, сие утверждение не распространялось. Край был зелен и чист в помыслах и промыслах своих.
   Цивилизация, то есть то, что мы понимаем под этим словом, его, конечно же, коснулась, но, к счастью ли к несчастью, не всеми гранями. Та грань её, что возводит на пьедестал алюминиевые ложки в эпоху их расцвета, и подвергает безжалостному остракизму, как только те становятся дешевле золота, оставив, тем не менее, саму ложку мерой всех вещей, – эта грань ещё не успела свершить экспансию в самые глубины сибирских руд. Народ тут был проще и естественнее в своих запросах и потому тянулся друг к другу, независимо от рода и вида своего, и своих занятий, что, при плотности населения в полтора человека на квадратную версту, было вполне объяснимо. Ложка была просто ложкой и служила людям по прямому своему назначению. Человек был человеком, а также другом, товарищем и братом для другого человека, и тоже служил, да и просто жил, даже в глуши, где нет порой ни дорог, ни сопутствующих им бед и прелестей цивилизации.

Дорога к деревне детства

   Дорога в наших краях, скорее, понятие метафорическое, и качество её всегда воспринималось как данность.
   Дашку везли в кузове трактора «Беларусь», где, помимо 20-летней тети, на руках которой она восседала, стояла группка девушек, человек 5–6, ехавшая стоя, держась, как в популярном танце «летка-енка», за спину друг друга, и всю дорогу хохоча и распевая песни. Кузов бы, наверное, согласился с тем неженкой, что отрицал наличие дороги. Его кренило то влево, то вправо. Его укачивало, почти тошнило, из одной обочины в другую и все-таки укатило так, что все стоящие девушки повалились на дно кузова. А юная тетя, на чьих коленях доверчиво восседала Дашка, съехала к правому борту вместе с Дашкой на руках. Потом девушки повыпрыгивали из кузова и приняли лялечку на руки, да так и донесли до самой деревни, передавая из одних объятий в другие, поскольку Дашка была слишком мала, чтобы ходить по таким грязищам, да и ходить она ещё толком не научилась. Она находилась в процессе освоения этого важного жизненного навыка, начатого в Баргузинской долине и законченного в Харасгае, что переводится с бурятского как ласточка, у подножия Гэрын-Хада, где прошло почти все её дошкольное детство и жили бабушка с дедушкой.
   И поля, и леса навеки остались в памяти Дашки как изумрудная долина золотого детства.
   Две речки Зун-гол и Барун-гол окаймляли деревню когда-то, но Барун-гол уже во времена Дашкиного детства пересохла из-за безжалостной вырубки лесов выше по течению, как выражался папа – «из-за жадности человеческой», и представляла собой ручей, то уходящий в землю, то выныривающий из неё. А вторая река, на которой раньше стояла мельница, тоже высохла до такой степени, что Дашкино поколение уже соревновалось в перепрыгивании речки без разбега и в беге по кочкам, обильно сидящим вдоль русла и густо поросшим куриной слепотой.
* * *
   Говорить о Дашкином детстве можно долго и счастливо, но в данном повествовании ограничусь лишь словами, что детство у неё было золотое. И повезло ей в том, что родилась она в Советском Союзе. Если на земле и был когда-нибудь Золотой век, то длился он недолго. Его хватило ровно на Дашкино детство, захватив отрочество и юность, которая была, на самом деле, затянувшимся детством. А потом были лихие девяностые.
* * *

Как корабль назовешь, так он и поплывет

   А во взрослой жизни пришлось ей носить в основном имя Даша. «Дарима, значит, Дарья – будем звать тебя просто Даша». Поскольку любимую бабушку официально звали Дарьей Дардановной, то Дашка не сопротивлялась, и даже сама со временем представлялась как Даша.
   Папа совершенно не расстроился ошибке в имени, обнаруженной лишь дома, спустя почти месяц. Любой казус судьбы он умел представить таким образом, что даже сама судьба поражалась его жизнеутверждающему умонастроению и подкидывала эти казусы с таким постоянством, словно проверяла на прочность его оптимизм и чувство юмора.
   «Ну и пусть будет Дорима! Чем тебе не нравится это имя? – сказал папа маме. – Послушай, как прекрасно звучит – «До Рима!». Да это же самое гуннское имя! Мы же все-таки, не забывай, потомки гуннов. Ведь по-бурятски как «человек» звучит? – Хун! То бишь гунн! Глядишь, и дочь твоя когда-нибудь до Рима доберется». Мама сдалась и не пошла исправлять досадную описку. Так и осталась Дашка Доримой, гуннским потомком. А также Дорой, Дориком, Дорусей, Дарой, Дариком, Дарусей, Дашей, Дачей, Дочей, Риком, Римом, и Д`Ором, и Одором, и Диоримой, и каких только обращений к себе не услышала Дашка за свою жизнь. Велик и могуч был поток сознания её друзей, каждый из которых стремился придумать ей уникальное имя.
* * *
   Как корабль назовешь, так он и поплывет. Эта мудрость была известна ещё до эпохи экранного капитана Врунгеля. Дашка же полностью соответствовала своему паспортному имени. Была бы Даримой, может, и сложилась бы её судьба по-другому согласно слову Дар. Но досадная описка в метрике лишила её тихой прелести ровной жизни, и папина шутка про гуннов оказалась чуть ли не пророческой.
   Наверное, этим объяснялась Дашкина поразительная способность попадать в самые невероятные истории, не всегда приятные, порой мистические, иной раз романтические, или вовсе трагикомические. А может, это объяснялось Дашкиным неистребимым любопытством и верой в то, что вон там, за поворотом, там, за горизонтом, – там, там-тарам – страна ОЗ. Самая настоящая, не просто «ноль-три», проезжающая мимо с громкой сиреной, а именно буквально прочитываемая как «ОЗ». В которую она верила сначала всем своим наивным детским сердцем, затем остатками недовыдавленного детского сознания, а потом уже просто по инерции. И готова была бежать за ней, и не корысти ради, а просто, чтобы хоть одним глазком подивиться на чудо-чудное, диво-дивное, – оно же вон там, за тем поворотом.
   Попытки попасть за горизонт предпринимались ею часто и безуспешно, в лучшем случае она оказывалась по ту сторону сопки и на том все заканчивалось. Мир цепко держал её в своих объятиях внутри заданного горизонта до поры до времени.
   А горизонт событий был предопределен воспитанием и образованием, полученным в семье и школе.
* * *

Математика – царица наук

   Стать же педагогом, как родители, она не хотела, видя, какую нагрузку, а также голос и нервы, должен иметь простой учитель в школе, чтобы без подсобного хозяйства и сторонних доходов растить детей.
   Мама Дашки, преподаватель математики, в одно время, когда отец боролся с шаманской болезнью, уйдя на годы в тайгу, каждый день вела полторы нагрузки в дневной школе плюс полную нагрузку в вечерней, и два шахматных кружка. Родные дети видели её только по воскресеньям и по утрам, когда она, нажарив утренних оладушек, поднимала их в школу, а вечером, когда она возвращалась к полуночи после вечерней школы, – дети, тоже загруженные по уши разными кружками и секциями, уже спали. Не зря в народе говорилось, что дети учителей – фактически беспризорные дети. Тут, в забытом смысле, то есть незлым, тихим словом, надо помянуть бдительное око государства, не дававшее детям оставаться без надзора.
   «Не иди в пед, лучше в мед», – говорила ей мама все детство. В итоге было решено поступать в ТИАСУР – Томский институт АСУ и радиоэлектроники, поэтому она подала документы на физфак Новосибирского университета, так как экзамены там были на месяц раньше, чем везде, и, таким образом, стала студенткой мехмата.
   Выбор был предопределен ещё и тем фактом, что когда-то мама должна была ехать в аспирантуру в Академгородок, как краса и гордость физмата своего курса, но выбрала папу, который был распределен в тайгу Хабаровского края как зам начальника охотоведни края. Мама любила папу, и это решило её судьбу.
   А ещё большее влияние на Дашкин выбор оказал папа, который в юности мечтал поступить на мехмат МГУ, будучи математической звездой района. Но, поскольку он был сыном врага народа, то не мог и мечтать о поездке в Москву. Не потому, что въезд детей репрессированных туда был ограничен, а потому, что его мама могла дать ему только 200 рублей своей зарплаты орденоносного учителя, но вдовы пока ещё не реабилитированного врага народа, бывшего директора школы, но, увы, сына шамана.
   Стоя на Иркутском вокзале, будущий Дашкин папа узнал, что билет на поезд до Москвы стоит 700 рублей, и это решило его судьбу. Походив по Иркутску, выбирая вуз, он увидел, что на охотоведню самый большой конкурс, просто на порядок выше, чем в другие вузы, поскольку на весь СССР был единственным заведением, обучающим этой редкой специальности, имеющей прямое отношение к соболям и прочей пушистой валюте. И на спор поступил туда…
   И закончил через пять лет. Много чего он делал на спор, и всегда не в свою пользу, хоть и выигрывал любое пари. Так и попал он в тайгу Хабаровского края, где его, честного комсомольца и витающего за облаками романтика, много раз пытались убрать обладатели теневых каналов сбыта пушнины. Но каждый раз, благодаря каким-то мистическим обстоятельствам, он выходил живым из любой ситуации, о чем впоследствии рассказывал детям долгими зимними вечерами. В итоге, после открытого разговора с одним из местных воротил этого бизнеса, не желавшим или уже отчаявшимся, как шутил папа, замарать невинной кровью руки, он уехал домой и закончил заочно пединститут, получив специальность географа к уже имеющейся – биолог-охотовед.
   Школьникам, у которых он вел свой предмет, повезло, он водил их в тайгу с ночевкой, а когда подросли свои дети, то и собственных детей. Воспитанный в духе «если завтра война», он научил их стрелять из всех видов доступного оружия, бесшумно передвигаться не только по лесу, ориентироваться на местности по карте и без, совершать долгие переходы по тайге, без перекуса и костра, что для современных граждан покажется издевательством над гуманистическими ценностями. Да, для современного горожанина лес – разновидность шашлычной, и основная масса едет туда лишь для поднятия аппетита.
   Дашка с малолетства знала, но, слава богу, только в теории, как надо выживать в тайге. Почему не надо питаться там ягодами и грибами, если вдруг заблудился летом, а есть березовую кашу, то есть коричневую массу на обратной стороне бересты, и как не замерзнуть в 40-градусный мороз, если придется ночевать на снегу, и прочие знания, которыми не дай бог пришлось бы воспользоваться в случае невесть чего.

И почему нельзя играть с медвежатами

   Однажды, в семилетнем возрасте, Дашка, как «будущий партизан», оказалась в лесу вдвоем со старшим 8-летним братом и одним ружьем на двоих. Двустволка была заряжена красным патроном, в который папа накануне вбил самый большой круглый шарик, диаметром с сам патрон. Утром они втроем вышли в лес, как обычно, а через несколько километров отец оставил их вдвоем посреди необъятного зеленого массива, сказав: «Собирайте голубику тут, а я вечером заберу вас на обратном пути».
   – А если звери? – спросила Дашка тревожно.
   – Зверь вас не тронет. Самый страшный зверь в лесу – человек с ружьем. Но если увидите медвежат – не вздумайте играть с ними, как бы они не ластились. Бегите от них подальше.
   – Почему?
   – Потому что это значит, что где-то рядом медведица. Если вы попадете на тропу между ней и её детенышами – вас никто не сможет спасти, даже я, – объяснил папа. – На, держите ружье и ничего не бойтесь.
   После такого оптимистичного напутствия Дашка весь день бродила среди деревьев, не столько собирая ягоды, которой было навалом, сколько со страхом вглядываясь во все следы, среди которых были и медвежьи, и в огромные чернеющие пни, казавшиеся издалека большой медведицей. Не тем созвездием, которое Дашка с малолетства привыкла выискивать в ночном небе, а более приземленной злой зверюгой, чучело которой она видела в Усть-Ордынском краеведческом музее. Та медведица смотрела на посетителей музея маленькими злыми глазками и однажды, то ли показалось, то ли на самом деле, – качнулась в сторону Дашки, смотревшей на неё с жалостью и ужасом. Потом она часто приходила к ней во сне со своими медвежатами – тоже чучелами из музея, и знакомая с детства картина Шишкина «Утро в сосновом бору» с тех пор уже не казалась мирной и доброй.
   И ещё несколько лет медведи снились ей по ночам. Они преследовали её в кошмарах. Всю ночь она убегала от медведицы, плутая по пустынным улицам, и когда, наконец, вбегала в дом и запирала дверь на крючок, повернувшись, она видела, как вся семья превращается на её глазах в медведей, и опять выскакивала на улицу и убегала, убегала, убегала…

Спокойствие, только спокойствие!

   Трусихой Дашка была только во сне. А наяву – папа постоянно говорил своим сыновьям «будь мужчиной!», и Дашка, боготворившая отца, воспринимала его слова и на свой счет. И тоже училась презирать боль, делая исключение лишь для головы и стоматологического кабинета. Она росла как мальчик, не зная слез и жалости к себе. Впрочем, у бурятской девочки слез не должно быть по определению, так уж заведено – никто не должен видеть, что творится в твоей душе. Смех вместо слез укрепляет нервную систему. И потому она у Дашки, как и у всех её предков, выживших в борьбе с суровой природой и историей, была суперпрочной. Мало кто подозревал, что за веселой улыбкой зачастую таится гримаса боли.
   Как-то в юном возрасте наша Даша отдыхала в пионерском лагере Черемушки, на берегу Карасиного озера. Дивный лагерь! Он запомнился на всю жизнь как осколок страны ОЗ, даже «Оо-о-Зззз-з-з!!!» – много солнца, неба, воды и песка – сплошное празднество плоти. И там, в этой праздности, в ней впервые проснулась актриса, и навеки уснул музыкант.
   Актриса проснулась во время постановки Золушки для лагерного смотра. Конечно, эта роль досталась не ей. Выбрали самую красивую девочку – почти натуральную Золушку из старого советского фильма. Дашке досталось быть мачехой. Зато какой великолепной!
   Во-первых, она сразу же выучила все слова, которые были в стихах. Во-вторых, магия сцены на неё действовала странным образом – обычно безголосая из-за дисфонии, сдержанно-непроницаемая из-за воспитания, на сцене она царила, как Раневская в этой роли с её «Крошки, за мной!».
   Дашка затмила собой даже Золушку, до конца сезона эти «крошки» сопровождали её, где бы она ни появлялась. Но затмила красавицу не столь силой искусства, сколько тем, что перед самым спектаклем у неё был сольный номер: играла на баяне «Полонез» Огинского. После второго класса музыкалки полонез исполнялся вполне сносно, а других инструментов, кроме баяна и горна, в лагере не было.
   Опять-таки, не сила полонеза подействовала на зрителей, отдавших ей симпатии на весь сезон. Сработал тут основной закон шоу-бизнеса.
   Итак, сидит на сцене девочка с большим баяном на коленях. Играет, никого не трогает. И тут ей на ногу садится оса. Самая настоящая оса! И пребольно кусает её пониже разбитого колена в свежую ранку. Но сначала она долго ползает по ноге, по белому её парадному гольфику.
   Черная оса по белому гольфику… Эх, жизнь-жестянка!
   В момент её бесцеремонного «проползновения» по залу пронесся шепоток ужаса. Первые ряды напряглись, превратившись не столько в слух, сколько в зрение. И затихли в сладострастном нервическом трансе. Дашкина нога ощутила себя звездой. Оса, видимо, тоже. Она долго и нежно ползала по ноге, наслаждаясь вниманием зала и, возможно, полонезом, и только потом укусила, но так, что искры из глаз! Оо-о-Ззз-з-звериный оскал бытия!
   Дашка – непроницаемый бурятский ребенок, к тому же ответственный пионер (баллы же ставили за каждый номер) – спокойно продолжает играть, не сбиваясь, благо идет часть стаккато.
   Стаккато было таким яростным, что прилетело ещё несколько ос, и каждая приложилась жалом к «звездному» месту. «Озвездевшая и осссшалевшая» нога, уже ничего от болевого шока не соображавшая, стала ареной великой битвы детского терпения против осиного озверения (вот она, цена звездности!) и центром внимания всего лагеря.
   Дашка все-таки не сбилась и доиграла. Встала, поклонилась и пошла за кулисы. И только там она взглянула на ногу. И поняла, как теряют гуманизм…
   Одна из этих гадин, то ли жалом там застряла, то ли просто опоздала на банкет… Дашка её раздавила пальцами! Хотя та её и в палец умудрилась укусить. Но это уже были мелочи. Зато какая блистательная мачеха появилась на сцене через 5 минут!
   С тех пор актриса в Дашке периодически просыпалась, особенно при появлении таких вдохновителей, как ментальные осы или просто зловещие косы…
   Таким было папино воспитание – аскета, стоика и «Диогена даже без бочки», как называла его возмущенно мама, черпая воду из столитровой фляги, с которой папа ходил по воду на ключ. И приносил её на одном плече, чем ещё больше возмущалась мама. «Не эпатируй народ! Попроси лошадь у соседей!». Просить папа не умел и носил на плече то, что надо возить на колесах, ступал ногами там, где можно проехать и шутливо философствовал в тех случаях, когда все ругаются.
* * *
   Папа был истиной в последней инстанции, папа знал все и даже больше. Он мог вести в школе все предметы и читать лекции без подготовки на любую тему, на учительских и прочих конференциях, когда его просили выступить вместо кого-то, кто заболел или опаздывал из-за жидких или заметенных, в зависимости от времени года, дорог.
   И вести ему действительно приходилось почти все предметы, включая хор, в разных сельских школах, в том числе и математику, которую он так и не разлюбил, решая по вечерам задачки из сборника математических олимпиад, который периодически подсовывал Дашке.
   И вот, таким образом, несбывшаяся мечта обоих родителей предопределила её судьбу, да плюс сыграл свою роль и тот факт, что Дашка любила рассматривать небо, особенно ночью. Тяга к астрономии свойственна потомкам кочевников, особенно тем из них, кто живет вдали от городов, в каменных утробах которых сильнее проявляется тяга к ближайшему гастроному, нежели к Проксиме Центавра, хоть расстояния до них примерно одинаковы, если измерять в соответствующих парсеках.
   У сельских детей есть, как минимум, два неоспоримых преимущества перед городскими – они растут на природе и под звездным небом. Глянешь в ночное небо после облегчения организма перед сном, – и хоть до утра стой, разинув рот и бороздя взором просторы Вселенной. Ночное небо над деревней гипнотизирует. Оно давит своим величием, превращает тебя в букашку, в песчинку мироздания, оно низвергает твоё эго в пыль, в прах. Оно втягивает человека в себя, – и вот уже кажется, что ты с неимоверной высоты смотришь вниз, в звездную россыпь. В этот момент веришь, даже чувствуешь, что земля и впрямь, наверное, круглая, и ты находишься с той, обратной стороны, и вот-вот сорвешься – и уже падаешь в эту бездну. Подгибаются коленки, и холодок бежит по нутру, но никак невозможно оторвать взгляд от грандиозной картины мироздания, еженощно потрясающей твои шестые, седьмые и миллионные чувства.
   Теряется ощущение пространства, времени, личности – есть только взгляд, несущийся за миллион парсек отсюда, туда, где на самом краю Вселенной…
   …на пыльных тропинках далеких планет…
   …«Ух-ты, ах-ты, все мы астронавты!»
   Зачарованная «ухами и ахами» несущегося к далеким мирам взгляда, Дашка решила стать астрофизиком и подать документы на физфак, но в последний момент оробела, глядя на очередь подающих (документы и надежды) с лицами юных гениев, среди которых не было ни одной девочки, на первый взгляд, да и на второй тоже. А поскольку у Дашки, как у призера республиканской олимпиады, имелся сертификат на поступление в вузы математического профиля, то в последний момент бумага победила. И документы были перекинуты на мехмат, куда она легко поступила, поскольку не было ни страха, ни страсти. Бесстрастный ум собран и не зажат, он побеждает там, где требуется холодная голова.
   Учеба её не особо вдохновляла: в математике, точнее, в себе как математике, она разочаровалась довольно быстро. Решение занимательных головоломок или олимпиадных задач разительно отличалось от ежедневной рутины получения системного образования. Рутину Дашкина натура не смогла полюбить. В итоге вышла из стен университета дипломированным молодым специалистом, не особо преданным выбранной стезе. Траектория этой стези петляла весьма произвольным образом, в унисон лихим 90-м, перемоловшим многих, сделала пару мертвых петель, тройку неверных шагов, кипяток обожженных чувств и, наверное, поэтому, разменяв четвертый десяток лет, очутилась она в столице Родины, с тощим кошельком, небольшим чемоданом и неясными перспективами на будущее.
   Одна перспектива, точнее, первейшая необходимость, все-таки была – побыстрее найти работу, и потом уже думать об остальном. Под остальным подразумевалась защита диссертации, поскольку Дашка все-таки никуда не делась от педагогической стези, по которой шагала уже третьим поколением, а старшему преподавателю вуза в её лице нужна была ученая степень.

Поиски работы в Москве

   Ежедневно просматривая самые ходовые газеты «Работа и зарплата» и «Из рук в руки», она выписывала телефоны наиболее приемлемых вариантов, куда, как ей казалось, могли взять без опыта работы и без прописки. В основном это было или «помощник руководителя», или просто «сотрудник». На более внятные вакансии требовалась прописка в Москве или МО. Затем она шла звонить по таксофону.
   Пара аппаратов висела в холле, на первом этаже общежития, и к ним всегда стояла сосредоточенно молчавшая очередь. Но это было по вечерам, а днем или утром можно было сделать несколько звонков подряд, не стесняясь читающего хвоста за спиной.
   Первые звонки оказались однообразно отрицательными. Кто-то отказывал сразу, кто-то со второй фразы, а где-то все время просили повисеть на проводе под заунывную мелодию. Наконец, первый вразумительный голос приветливо пригласил на собеседование и начал диктовать адрес. Дашка, прижав плечом трубку, открыла блокнот и начала записывать.
   Когда дошло до момента, как проехать туда на метро, в трубке прозвучало: «Садитесь в последний вагон и едете до Х…». И тут Дашка впала в ступор. Её задело необычное предложение на другом конце провода. «Странно, а почему надо садиться в последний вагон?» – закралась в голову нехорошая мысль. – Что за мракобесие? А вдруг это секта какая-то? Секта «Последнего вагона» или «Последнего дня». Куда и на что они вербуют? И зачем им помощник руководителя?» Тут же, в самых ярких красках представив себя «руководителем последнего дня», Дашка нажала на рычаг, прервав звонок, и набрала следующий номер.
   И опять та же странность. Сначала вполне вменяемая девушка озвучила требования к соискателю вакансии, затем начала диктовать адрес. Бодрым голосом она проговорила, что ехать надо в последнем вагоне, а «после стеклянных дверей три раза повернуть налево». Дашка расслышала «повернуться» и добавила про себя: «А три раза плюнуть не надо? Опять эти средневековые замашки. Тоже мне, столица самой читающей страны. Куда катится мир?».
   Но когда по третьему объявлению снова прозвучало «последний вагон», а по четвертому продиктовали «садитесь в первый вагон», до Дашки стало доходить, что столичные суеверия имеют под собой вполне реальную и объяснимую почву. Это же для удобства обозначения выхода! Свет истины, добытой эмпирическим путем, развеял тьму сгущающегося над Дашкиной головой столичного мракобесия и реабилитировал москвичей в её глазах.
   После серии звонков Дашка ехала на собеседования, помыв голову и надев свой лучший костюм, который помнил ещё советское время.

Сетевые компании – о многотомных страданиях на белом друге

   Выходила на сцену вполне приятная дама весьма элегантного возраста и – «о времена, о нравы!» – радостно рассказывала во всеуслышание о том, как она месяц не могла осчастливить своего бела-друга. Говоря человечьим языком, дама, совершенно не стесняясь публики, говорила про свой нереально-долгий, длиною в месяц, запор и прочитанную в туалете «Войну и мир». Дашкино сострадательное воображение живо представило, как эта дама, тужась до посинения, читает Толстого и никак не может ни постичь, ни достичь органического хэппи-энда!
   Тем временем дама, бодро продолжала грустную историю своего «никак», перечисляя медицинские термины, незнакомые Дашкиному уху, но звучавшие довольно устрашающе на латыни. Минут десять занимало это повествование о пошатнувшемся здоровье и зачитанном до дыр томе, и как всё и всем было плохо вокруг. И никакой надежды.
   А потом, в самый отчаянный момент, случилось чудо! Она встретила на своем пути другую даму (выплывающую при этих словах из-за кулис с распахнутыми объятьями и широкой улыбкой), которая тоже когда-то «ну, никак!», и тоже перечитала всю русскую классику в тщетной попытке обрести свое физиологическое счастье. И у которой тоже не получалось, пока она не встретила на своем пути другую даму (тоже плывшую павой), а порой и не даму, который тоже плыл и никак…
   В общем, «бабушки падали и падали», дамы плыли, и русская классика не могла осчастливить всех страждущих.
   Но вот, наконец, случилось – все они встретили на своем пути тот дивный продукт с дерзким, жизнеутверждающим названием (включалась громкая музыка). Тут же у всех страждущих немедленно случился «прокак», плюс ежедневное счастье в ЖКТ.
   И потому они задернули плотной шторкой великую классику, ставшую теперь неактуальной, и пошли нести секрет своего счастья в массы.
   В конце выступления у всех звучало: если хочешь похудеть, заработать, и так же радостно щебетать в микрофон про свои «никаки» – не читай классиков, а спроси меня «как». Затем все дамы, пронзительно рассказавшие со сцены о своих многотомных страданиях, прямо на сцене целовались и обнимались, даже пели и чуть ли не летку-енку танцевали, непрерывно улыбаясь в зал.
   А потом они спускались со сцены к народу – собеседовать всех тех, кто пришел сюда в надежде стать «помощником руководителя» и зарабатывать «от 1000 долларов в месяц».
   На первом собеседовании к Дашке подсел мужчина, с суетливо бодрящимся лицом и несвежим дыханием и начал рисовать кружочки, стрелочки и писать какие-то цифры и приписывать рядом проценты.
   Пока он говорил, Дашка рассматривала его пиджак, бывший когда-то «с покушеньями на моду» и не менее оптимистичный в те же времена галстук. Все казалось покрытым старой-престарой пылью, даже его складки и морщины на лице. «Интересно, кем он работал до всех этих перестроечных сумятиц?» – думала Дашка, пока он втолковывал ей тонкости многоуровневого маркетинга, и пыталась представить его молодым, веселым и обаятельным.
   Думал ли этот лысоватый и крысоватый на вид дядечка, в свои кудрявые и полные надежд двадцать пять, что через пару десятилетий будет убитым голосом нести несусветную ахинею людям. И сам себя, наверное, стыдиться.
   Спросить она не решалась и терпеливо слушала занудную речь про то, как однажды в студеную зимнюю пору она сядет в свой шикарный шестисотый мерседес, и все други и недруги, соседи и случайные прохожие будут ей завидовать черной завистью. А она с гордо поднятой головой поедет в дорогой бутик, затем в ресторан, а после сытного ужина можно и в казино шикануть.
   Нарисованная им картинка была настолько абстрактной, ни одним боком ни разу не соприкоснувшейся с Дашкиной действительностью, что никаких эмоций не вызывала. Мало ли что творится в параллельных мирах, зазеркальях или на экране.
   Мерседесы, как и вообще все колесные транспортные средства, Дашкину дремучую натуру не прельщали. Прав у неё отродясь не было, было только удостоверение тракториста-машиниста третьего класса, полученное в 10 классе, не столько из любви к тракторам, конечно же, но из-за того, что директриса вместо уроков труда ввела в школе уроки машиноведения, где девочки 9–10 классов вместо кройки и шитья проходили устройство трактора, за руль которого она села лишь однажды, во время экзамена по вождению, чуть не закончившегося сносом столба. С тех пор осталось твердое убеждение, что водить машину она если и сможет когда-то, то только в чистом поле. Возможно, потому её всегда тянуло в поля, подальше от городской суеты.
   И если бы этот дядечка произнес что-нибудь про дом в чистом поле у чистой речки, или в чистом бору у подножия гор, тогда Дашкина душа, скорее всего, мгновенно откликнулась бы, раскрывшись навстречу обещанным золотым горам. Но тут перед ней разворачивалась картинка чужой мечты, запертой в тупиковом загазованном пространстве, из которого Дашка мечтала вырваться на волю. И потому, слушая его вполуха, она просто рассматривала пришедших «гостей вечера», как их назвали в самом начале, и подсчитывала, на сколько ещё собеседований хватит её терпения и поездок на проездном.
   Когда же дядечка, казалось, на мгновенье проснувшись и отряхнувшись от пыльного сна, воодушевленно произнес: «Представьте, как вам будут завидовать все ваши друзья!», Дашка довольно резко произнесла: «Если я разбогатею, мои друзья, в отличие от ваших, за меня только порадуются». Быстро покинув душный зал, она вышла на воздух и пошла к метро.

Послевкусие – в общаге

   – Ну как?
   – Да никак, – ответила Дашка и нервно засмеялась.
   – Ты чего ржешь?
   – Да вот, представляешь, я больше часа в один конец добиралась, целых две поездки на метро угрохала, чтобы выслушивать, как дамочки запорами мучились, читая Толстого месяцами. И никак у них не получалось счастье! И села я, как назло, в самую серединку – неудобно было уйти.
   – Да врут они все. Не читали они Толстого. Они только текст прочитали.
   – А потом такой «му-мущщинка» меня собеседовал, – ну просто Киса Воробьянинов в свои неполные 39, – и на лице-то у него написано «же не манж па сис жур», а корчит из себя предводителя дворянства. Из такого даже предводитель дворняжек не получится. Кстати, как интересно ты сказала – не читали Толстого, только текст.
   – Да просто кто-то им написал этот текст, вот они и шпарят по зазубренному. Я тоже слышала подобный бред. Потом они предлагают купить мешок этого чудо средства, которое их прослабило, исцелило и обогатило, и продавать всем подряд, таская сумки по офисам, и тоже рассказывать про запоры, поносы и Толстого. Это у них дежурная фраза. Как же не помянуть-то классика. Мы это уже проходили. И правильно сделала, что свалила оттуда. Надо было тебя предупредить.
   – Ксюх, ну как такое можно говорить перед народом, в микрофон! Вот ты бы смогла так?
   – Захочешь продать, и не такое расскажешь. И всплакнешь, и спляшешь. И сам себе поверишь, и будешь таким же предводителем болонок.
   – Не, я не смогу. Я или от смеха лопну, или заикаться начну, или прямо на сцене случится то, о чем эти тетки только мечтали. И классики не надо. Не для того она писалась, чтобы кто-то свое физиологическое счастье обрел в местах, не столь отдаленных от кухни. Да ведь?
   – Вот ещё недельку посидишь на овсянке, сможешь не только такое рассказать. Да ради красного словца на что только не пойдешь! Проходили – знаем.
   – Да уж лучше овсом питаться, как лошадь, и ржать при этом, чем допускать, чтобы ржали над тобой.
   – Посмотрим, как через месяц запоешь.
   – Ну, про физиологические особенности своего организма я уж точно распространяться не стану. Тем более, он пока, тьфу-тьфу, пашет исправно.
   – Ой, ладно, не болтай, лучше чайник поставь.
   – А у тебя как?
   – Сегодня по четным домам прошлась.
   – И как?
   – Да почти никак. Мало кто открывал двери. В основном посылали подальше.
   Ксюша подрабатывала в маркетинговой фирме разносчиком порошка новой марки. То есть, с полной сумкой образцов этого порошка и анкетами, она ходила по квартирам указанных домов и, звоня подряд во все двери, предлагала людям попробовать новинку. Если кто-то соглашался, она оставляла пачку порошка и анкету, которую надо было заполнить, и через неделю заходила за ней. Оплата осуществлялась поанкетно. Каждая заполненная анкета стоила почти неделю пропитания в экономном режиме.
   Заполненные на завтра пакеты с образцами стояли у двери. И благоухали, как в магазине бытовой химии. Из-за них, скорее всего, у Дашки скоро началась аллергия на некоторые запахи.

Какое небо голубое!

   Чуть позже Дашка чуть не стала «гурункулом». Женщина, предложившая это, догнала её в метро, представившись Светланой. Она была примерно такого же роста и возраста, может, чуть постарше, но выглядела на тридцать, неброской внешности, довольно элегантно одетая и совершенно без макияжа. Дашка впервые видела такое: идеальное лицо, только нет цвета или чего-то ещё, но невозможно, на первый взгляд, расставить на нем акценты: ни одного пятна, – ни цветового, ни энергетического. Такие лица называются незапоминающимися. Но при ближайшем рассмотрении, глаз видит изумительную правильность среднеевропейских черт лица и искрящийся в глазах интеллект, смеющийся и слегка с сумасшедшинкой. «На таком лице можно сделать потрясающий макияж, – подумала Дашка, – оно может быть фантастически красивым и совершенно разным. Такое лицо – находка для визажиста».
   – У меня к вам дело, – неожиданно мелодичным голосом произнесла она, приноравливаясь к Дашкиному шагу.
   – Какое? – Дашка чуть замедлила шаг.
   – Я вас вижу.
   – В смысле?
   – Ваш тотем, – за вами идет волчица.
   – Да? А мне говорили, что пантера.
   – Я вижу волчицу.
   – Значит, пантера прикинулась волчицей. Что ж, бывает. А за вами лисица идет. – Со странными личностями Дашка общалась в зеркальной манере, но лисицу она действительно увидела внутренним взором, как реакцию на слово «волчица». Увиденная лисица заинтриговала её, и она остановилась.
   – Хотите заработать?
   – Как?
   – Внешностью и харизмой.
   – Как это?
   – У вас такая яркая внешность и стать. Какой на вас роскошный соболь! Вы откуда – не из Сибири случайно?
   – Да, оттуда.
   – У вас были в роду шаманы?
   – У кого ж их не было?
   – То-то я гляжу. У меня к вам, как к кармической коллеге, есть предложение. Зайдем на чашку чая в кафешку?
   Открытая всему новому, странному в том числе, Дашка провела полтора часа за чашкой зеленого чая с жасмином, слушая «кармическую коллегу», представившуюся Светланой. Светлана была авантюристкой по зову души, чего не скрывала. Она искала достойную напарницу, владеющую эзотерической терминологией и прочими навыками, для «ощипывания столичных клушек», как она выразилась с презрительной улыбкой.
   – То-то же за вами лисица шествует.
   – Да, я хищный лис. И люблю жирненьких клушек и буратинок, все же деньги страны тут крутятся, вот они и разжирели.
   – И вы мою пантеру на роль Кота Базилио приглашаете? Черная пантера в черных очках – в черной комнате. А вокруг – белые жирные куры… Так что ли?
   – Мне нравится ваш юмор. Им тоже понравится. Их же тут столько, – ищущих истину, шамбалу, силу космоса и, вообще, куда бы потратить денежки. Я изучила эту публику. Ходят по всем этим семинарам одни и те же несушки, – и несут, несут бабло всяким горе-гурункулам, у которых более-менее подвешен язык. Всем, кто у них на пути, нет – на Пути с большой буквы, – всем они денежки несут. Ну, разве можно такое пропускать мимо себя – да это же просто неприлично. Это, даже, я бы сказала, неуважение к ищущим. Они же нас ищут – денно и нощно. И денег хотят дать. Грех прятаться от них.
   – А проблем с небесами у вас не возникает на этом поприще?
   – Есть категория людей, созданных, чтобы их за уши водили. У них это потребность душевная – мы просто их спрос удовлетворяем, не более. В итоге – и они счастливы, и мы при деньгах.
   – То есть вы – продавцы счастья?
   – Примерно да. А брать деньги за то, от чего люди чувствуют себя счастливыми – не грех.
   – Наркобароны, наверное, так же мыслят.
   – Нет, мы закон не преступаем, мы свято чтим его. Зачем нарушать, когда существует более 400 способов, как говаривал незабвенный Остап Ибрагимович, честного отъема денег у граждан. Сейчас столько народу в эзотерическую истерию впало. Мне нужна такая, как вы, но не только внешне. Вы же видящая?
   – Ну, как сказать. Все мы видящие в той или иной мере, в том или ином смысле.
   – Я вижу, что вы видящая. Рыбак рыбака чует издалека. Вас мы представим, как потомственную шаманку супер-пупер уровня. Из вас же просто прет эта энергетика, у меня аж мурашки по коже. Только приодеть надо вас в какой-нибудь шикарный одегон, и тогда все вокруг будут ходить на цыпочках. А вы будете просто изрекать туманные сентенции, тем более у вас взгляд такой и тембр голоса, – на вас, вообще, молиться будут при правильной подаче. Ещё парик вам клеопатровский наденем и раскрасим – вообще конфеткой будешь. Твоя задача – побольше банальностей, но заумными словами. С твоим лицом это получится.
   – О да, магия непонятного слова пленяет.
   – Они же не думают, они хотят, чтобы кто-то готовое им что-то в голову положил. У тебя получится, вот увидишь! А я буду кассиром, или, как говорят сейчас – импрессарио. Сама увидишь – они принесут столько денег, что ты дворец себе построишь.
   – Мне бы не дворец, а хотя бы несколько квадратов, но своих.
   – Масштабнее надо мыслить, свои пару квадратов всегда успеешь получить. Пока жива, надо мечтать по-крупному – о дворцах, а не о жалких квадратах. Ты в Москву приехала зачем? Урвать свой пай счастья, так ведь? Тут такие денежные потоки вокруг – надо только войти в этот поток, что я тебе и предлагаю.
   – Счастье не тождественно деньгам.
   – Не смеши меня. И выбрось эти советские штампы из головы. Конечно, счастье не в деньгах, а в их количестве, кто же спорит.
   Мысль о деньгах затеплилась под кожей, Светлана же продолжала:
   – Ты же умная, математик тем более. И при этом с такими внешними данными. Ты должна купаться в деньгах и во внимании. Пару формул напишешь, соединишь с парой слов про космос-осмос, по паре цитат отовсюду, и – вперед. Сейчас такой бардак в умах «абырвалгов» – надо этим пользоваться. Я недавно «впаривала» такие зеркала народу, ну просто обхохочешься – математически просчитанные. Одна контора делает. Зеркало называется «омолаживающее». Как его покупали, ты бы видела!
   – Да, я видела такое. Мне тоже его «впаривали». За бешеные деньги.
   Действительно, на одной выставке эзотерических товаров, куда Дашку занесло из любопытства, Дашку заинтересовало зеркало, которое продающая дама назвала «зазеркальным зеркалом». Обычного вида, но тяжелое, в круглой оправе, оно стоило почти как мобильный телефон. На вопрос «почему?» дама понесла какую-то несусветную ахинею о преобразовании четырехмерного пространства: «Вы понимаете, четырехмерного!», – благоговейно произнесла она с одухотворенным лицом. «Наши оборонщики научились отражать его на наш мир. На него нанесена лазерная сетка, просчитанная новейшими математическими методами. И лучи, которые отражаются на ваше лицо из этого зеркала, от этой сетки, по законам вот этой матрицы восстанавливают его оптимальную форму, и вы хорошеете, смотрясь в него», – сказала дама, открывая проспект в виде журнала и тыкая пальцем в страницу с начертанными на ней формулами. Там давалось витиеватое описание волшебства, завершающееся несколькими матричными преобразованиями, известными любому первокурснику. «Вы не поймете, это очень сложно, тут вот это переходит в то, а тут, наоборот, то в это, и в вашей коже тоже старое заменится новым, как в этой формуле», – продолжала она. Дашка чуть не рассмеялась, но слова этой дамы пользовались успехом у женщин постбальзаковского возраста. Они подходили, смотрели, слушали и зачарованно покупали себе творения рук и умов «наших оборонщиков».
   – Ну, вот видишь, как можно зарабатывать деньги. Мы с тобой вдвоем такого шороху наведем. Восток сейчас в моде, ты понесешь им свет истины, а я тебя обеспечу материалами.
   – Такие вещи нельзя делать – небо наказывает.
   – Ну ты вроде образованная девушка, а туда же! Что такое «небо наказывает»? Гром поразит? Или молния? Вся эта хрень только в голове твоей. Выбрось ненужные мысли – и вперёд! Век прогресса на дворе. А ты туда же! Небо, небо… ты мне будешь сниться…
   – А вы серьёзно, волчицу видели за мной?
   – Пантеру я видела, пантеру, успокойся.
   – Да нет, я про то, что вы что-то вообще видите, или это просто повод остановить человека?
   – А ты как думаешь?
   – Где-то посередине. Я категорично не могу ничего утверждать. Может, ваше зрение так устроено, или психика. Всякое же бывает.
   – Я вообще могу предсказывать будущее, и прошлое увидеть.
   – Да? Интересно. Ну-ка, что там у меня в прошлом было?
   – В прошлой жизни вы были шаманкой. Очень могущественной.
   – Я не про прошлую жизнь, а про свое прошлое.
   – Свое прошлое вы сами знаете, а в прошлой жизни вы были шаманкой, а перед этим воином, а ещё перед этим…
   – Ну-у, так-то я тоже могу. Да ещё и с такими подробностями, что вам и не снилось.
   – А знаешь, какие на этом можно делать деньги? Я тебя научу, мы с тобой горы свернем.
   Дашка вспомнила, как в студенчестве друзья просили её погадать по руке или по картам, или просто предсказать будущее, глядя в глаза, что всегда удивляло её, относившуюся полушутя к подобным экзерсисам, которые она, тем не менее, проделывала с удовольствием и даже успешно, – иной раз словно кто-то за неё говорил или шла волна, на которой слова неслись сами собой непонятно откуда, но так складно и ладно, и, что самое удивительное, потом сбывались. И поскольку раздел астрологии в последние годы просматривался регулярно и с интересом, то она могла предположить, какой спрос данная тема имеет в умах или, точнее, в безумиях масс.
   – Я не смогу так. Одно дело полушутя, друзьям, и совсем другое – всерьёз и за деньги.
   – Не бойся, и, не пробуя, не говори, что не получится. Давай, а! Это же так интересно – суперигра для умных и азартных, как мы с тобой!
   – Не, я в такие игры не играю. Возраст не тот.
   – А зря. Это такой адреналин! Я же вижу в тебе игрока – тебе скучно быть среднестатистической курицей, которую все хотят в суп! Ты должна быть с нами, с лисами. А возраст у тебя, скажу я тебе, ещё не начинался.
   – Да мне уже 31.
   – Я в тридцать тоже считала себя старухой.
   – А сколько Вам?
   – Триста, а может больше, не помню точно.
   – Извините, что спросила. Просто вы очень молодо выглядите.
   – Потому что я игрок в жизнь. Кто играет, тот вечно юный пионер в душе, – старость и тлен его не коснутся. Хочешь, как я?
   – А что надо конкретно делать? Лекции читать перед аудиторией? По вашим материалам?
   – Ну, у тебя, прямо, все так академично. Лекции, аудитории… для начала индивидуальный прием. К тебе будут входить поодиночке, уже подготовленные мной, и плакаться на жизнь, или вопрошать мудрости, или просто получить по мозгам, ты сама будешь видеть их насквозь. А что им говорить – оно у тебя само пойдет. Ты же в прошлой жизни была шаманкой, она тебе все и подскажет.
   – А в этой жизни я атеист, к сожалению. Хоть и верующий, но атеист.
   – Такого не бывает.
   – Ещё как бывает. Так уж меня воспитали. Я бы и рада поверить, но к жизни у меня научно-популярный подход. И все эти лисицы, пантеры и прочая живность у меня просто ради красного словца, как фигура речи, не более. Увы и ах, но такова жизнь. И вешать людям на уши то, во что сама не верю, – воспитание не позволяет. Пока ещё не позволяет, если быть точным.
   – А я вижу, что твоя пантера уже приготовилась к прыжку. Она скоро тебя вывезет.
   – Куда?
   – Не буду говорить, сама увидишь и очень удивишься. После этого ты позвонишь мне, у нас с тобой ещё есть дела. Я вижу тебя. Ты придешь. Даже если через год-два-пять лет созреешь – звони. Я планирую в ближайшие годы оставаться в Москве.
   – Я подумаю, – ответила Дашка, взяв номер телефона. И не позвонила. Но номер записала в блокнот, просто так, на всякий случай.

Биржа, Хорека и Гурген

   Далее была попытка стать специалистом ХоРеКа. Это загадочное слово всегда бросалось в глаза среди прочих объявлений, предлагая просто баснословные деньги и соц-пакет. Прорвавшись сквозь собеседование на одну из таких вакансий, предлагавшую не оклад, а лишь проценты, она разочарованно узнала, что ХоРеКа расшифровывается как «отели-рестораны-казино». Должность предполагала знание вин, которые надо было продавать этим отелям-ресторанам-казино, для чего ей вручили красочный проспект с описанием темы. Из которого Дашка узнала, что «апелясьон контрол» не имеет отношения к апельсинам, Медок – к мёду, а сомелье с похмельем, хоть и созвучно, но нежелательно. Прочитав проспект от корки до корки, выучив названия и характеристики вин компании, Дашка на следующий день вышла в поле деятельности вместе с выделенным наставником и прошлась с ним по точкам, то есть, по барам-ресторанам, куда надо было попытаться «впарить», как говорил опытный напарник, как можно больше вин. Как правило, общаться приходилось с важными на вид барменами, скучающими за стойкой в дневное время и с удовольствием посылающими их, разумеется, в другие заведения, поскольку у них карта вин уже полна. Проходив целый день впустую с человеком, который слыл лучшим продажником компании, Дашка решила, что уж ей-то здесь вообще ничего не светит, и поставила крест на этом разгаданном и весьма гонимом барменами направлении.
   Но однажды её пригласили на собеседование в рекрутинговое агентство на позицию аналитик, от 800 долларов с соцпакетом. По телефону мальчик представился Гургеном. У Дашки была знакомая с отчеством Гургеновна. Женщина с чисто бурятской внешностью, с традиционным разрезом глаз и скулами. Дашка обрадовалась, решив, что уж земляк точно поможет найти работу. Приехав в агентство, она с удивлением обнаружила, что встретил её молодой человек совсем не азиатской наружности – волоокий красавец с римским профилем, впалыми щеками, благоухающий немыслимым парфюмом. Он был в элегантном костюме и выглядел, словно сошедший со страниц глянца, который начинал потихоньку проклевываться на российской почве, пока ещё не совсем благоприятной для взращивания метросексуалов, как их позже назовут в том же глянце.
   Выслушав Дашкину историю поиска работы, изучив диплом и пару сертификатов, Гурген спросил: «Так вы с берегов Байкала? Мы в ваших краях были как-то раз, сплавлялись на байдарках. Что меня поразило больше всего, плывем двое суток и ни одного населенного пункта! Я никогда до этого не был в таких диких местах. Да, впечатляет!»
   Дашка спросила: «А у вас корни, наверное, бурятские, да?»
   – Почему вы так решили?
   – Просто у вас имя бурятское, я, когда ехала сюда, думала, что увижу земляка.
   – Гурген – бурятское имя?
   – Ну, да! Я его часто у наших встречала.
   – Странно, но это чисто армянское древнее имя, удивительно, что у вас оно тоже встречается. Я расскажу нашим про это. Интересная история.
* * *
   Надо заметить, что Дашка в раннем детстве наивно полагала, что такие редкие среди русских имена, как Сократ, Платон, Мэлс, Октябрина, Ноябрина, Энгельсина, Вильгельмина, Лассалина, Мэри, Эдмонд и прочие заимствования и неологизмы являются исконными бурятскими именами. Дело в том, что прибайкальские буряты не стеснялись давать своим детям имена совершенно редкие и даже порой неблагозвучные. В старину это делалось, чтобы обмануть злых духов, забирающих детей в раннем возрасте, а потом просто традиция свободного выбора имени прижилась сама по себе, и в ней, некоторым образом, выразилась степень свободы народного сознания. Точно также слова из русского языка с легкостью брались, «обурятивались» и использовались без ущерба, до некоторых пор, языку. Западных бурят забайкальские соотечественники пародировали следующим образом «Кошка-мнэ стол-дэр прыгнуть-болот молокоимнэ ху выпить боло, твоя-мать».
   Впрочем, такие расхожие фразы как «Он пран дю тэ?» (попьем чаю? фр.) или «Пардон-вэ хун» (беспардонный человек) Дашкой тоже рассматривались как типично бурятские. Западные буряты отличались мультикультуральностью, если можно так выразиться. Исторически сложилось, что народ оказался на том острие, где смыкались восток и запад. Если с запада шла русская православная культура, то с востока шел тибетский буддизм, и живущие на этом острие впитали в себя понемногу того и другого. Дашкино поколение было сплошь и рядом билингвами, хоть и в меньшей мере, нежели поколение её родителей, которые ещё застали изучение родного языка в школах.

Песнь о билингве

   – Вы кто по национальности?
   – Я бурятка, – ответила Дашка.
   – Вы билингв? – спросила она, повергнув её в замешательство. К стыду своему, Дашка не знала, что значит это слово, и потому её уши расслышали фразу как:
   – «Вы пингвин»?
   – Что? – переспросила она ошарашено, мгновенно представив себя толстым птахом на льдине, дрейфующей где-то в Антарктике.
   – У Вас два родных языка? – пояснила она свой вопрос, – то есть, вы говорите на своем языке?
   – До школы только на нем говорила, – ответила она, чувствуя пятками лёд.
   – А читать-писать по-бурятски умеете? – продолжала Несси.
   – Читать могу, – почти не соврала Дашка, краснея и чувствуя себя той глупой нелетающей птицей, что робко прячется в коробках и надеется, что никто не заставит её полететь ласточкой. То есть перевести какой-нибудь (только не газетный!) текст с бурятского. Но англичанка, к её облегчению, не стала требовать ничего подобного. Она сказала то, чему удивились все в группе:
   – Знаете, у меня учились ваши земляки, и я заметила, но это исключительно мой личный опыт, что бурятам как-то необъяснимо легко дается английский язык. Я думаю, это потому, что вы билингвы. Хотя, если сравнивать с другими билингвами, у вас есть какая-то природная, как мне кажется, склонность к языкам. Это, конечно, не более чем мое личное наблюдение, но мой стаж более 20 лет.
   Затем она спросила, с какого возраста Даша начала изучать русский язык.
   – С первого класса, – ответила она, почти не соврав опять. Имея в виду изучение дисциплины «русский язык».
   На самом деле, Дашке, как многим из её поколения, русский язык начал вводиться в обиход родителями, в возрасте 4–5 лет. Поначалу в виде заучивания стихов. Все из Пушкина, что она знала наизусть, кроме письма Татьяны, пожалуй, появилось в её памяти именно в этом возрасте.
   Затем, около 5 лет, бабушка научила её читать, и наша Даша стала поглощать книги все свободное время. Был в одно время парадокс: она могла декламировать стихи и читать книжки перед детьми в садике, это был уже русскоязычный детсад, но разговаривать с ними она не могла. Бытового владения языком ещё не наработалось.
   Зато она могла выразительно рассказать, как «Муря мглою не бакроет», и «У лука-мури дубзи лёный» – её всегда пленяли эти красивые слова, особенно «мглою» и «лёный», загадочно звучащие из дальнего далёка, непонятные, кроме «мури», от слова «муу» (который вполне вписывался в «смысловое содержание», как позже выяснилось, – ну да, ведь ясен же пень, что буря всегда «муря», коли мглою кроет вечное синее небо, и лук тоже – не лучше. А что такое «бакроет» или кто такая «дубзи», это так и осталось неразгаданной тайной детства).
   И этот «муря», (то бишь «плохиш») и ему подобные, разрушая всю музыку сфер, опускали далекое небесное к земле, и позволяли трогать, ощупывать, мять и гладить слова, делая своими в доску – на полочке, где стояли Маршак, Барто и другие детские поэты. Проза пришла чуть позже, подмяв под себя детское воображение, а повседневный русский язык ещё позднее прокатился на своем могучем велике по гибким извилинам Дашкиного серого вещества, заполонив их, «догнав и перегнав» первый язык по массе слов и конкурируя с ним по объему полученной информации.
   И в тот вечер, после зачета по инглишу, Дашка, обнаружив себя в качестве новоявленного билингва, образ которого навсегда запечатлелся в памяти пингвином, стала исследовать себя саму на двуязычие. И, поскольку её назвали «БИ-лингвом», она внутренне разделилась на двух, как минимум, индивидов, которые начали осмысливать этот новый термин, в отношении неё употребленный. И впервые задалась вопросом, какой из языков она может назвать действительно родным, если оба они, являясь основными для неё примерно поровну во времени, не являлись всеобъемлющими – ни один! И вообще, что такое родной язык в глобальном смысле:
   1. Тот, который ты знаешь в совершенстве?
   2. Тот, на котором думаешь?
   3. Или тот, на котором твои предки говорили?
   Первый Дашкин «Я-голос» начал уныло: «В совершенстве знать язык – удел гениев и поэтов, меня ж сия чаша миновала, увы». Второй «ТЫ-голос» добавил язвительно: «И думать – тоже не каждому дано, эта чаша тоже, похоже, мимо». И даже третий «ОН-голос» прорезался: «А про предков, – теоретически там может быть такое количество языков, что жизни не хватит изучить все. Вот если прабабка полячка была, так что теперь – польский учить?».
   Голоса множились и продолжали обвинять и оправдываться, и договорились до того, что у Дашки вообще нет родного языка, – так-то! Поскольку язык раннего детства практически остановился на уровне 7 лет, и свободно изъясняться на нем на абстрактно-отвлеченные темы она не могла, а язык после 7 лет, на котором получалось образование, становился слишком дискретным для описания иррационального мироощущения детства или же для написания стихов.
   Особенно мучило то, что стихи не получаются: с раннего детства могла она быстро и много рифмовать, все что угодно – как угодно, хоть по диагонали, хоть задом наперед, – но стихи не получались. Складывались куплеты, памфлеты, пародии, но не стихи. А хотелось. На каждом пустом листе, на каждой горизонтальной поверхности хотелось оставить бессмертные строки, от которых вскипает кровь и пылает душа. А не получалось. Пенять на отсутствие таланта – обидно. Пришлось, уже в сознательном возрасте, выстроить теоретическую базу под отговорку, что, дескать, этот язык, на котором пытаешься написать что-то эдакое сокровенное – увы, не до конца родная стихия. Бессознательная его часть лежит в младенческом сегменте памяти, где совсем другими словами описывался мир и отношение к нему. А поэзия ведь должна вызывать образы из бессознательного. Так и строчила Даша, сознавая, что «я поэт, зовусь Незнайка».
   В итоге родным или, точнее, всеохватывающим получился некий гибрид из двух языков, визуально напоминающий мишень. Черная сердцевина и белые концентрические кольца вокруг. Белого пространства больше, но одно попадание в десятку весомее двух попаданий в пятерку. И это не только относительно поэзии. Таковой была сила слов, звучащих для Дашки на двух разных языках. Зато на белом поле она могла рисовать красками, а на черном, увы, только мелом.
   И когда по этому поводу ей приходилось слышать «Ай-яй-яй!», «Тьфу!» или даже слово «манкурт», то, внутренне соглашаясь с первым, уворачиваясь от второго, на третий она обычно отвечала, что «бикультуральный билингв на фоне не самого культурного монолингва смотрится, как Одиссей с биноклем на бибике – на фоне хромого циклопа с лупой. А манкурт – это бедняга циклоп после общения его с Одиссеем».
   А когда возникал вопрос – определись, кто на свете всех милее, кто ты, с кем ты – выбирай! – Дашка, будучи относительно скромным павлином в душе, тем не менее, начинала чувствовать себя неким буридановым пингвином, который в сто раз милее циклопа, и не решается (на морозе-то!) выдернуть из себя белые или черные перья свои, пытаясь стать полулысой чайкой или недощипанной вороной: «Лучше потренируюсь и – ласточкой, ласточкой…».

Золушке нужно платье

   Встреча с Гургеном закончилась не совсем впустую. Он деликатно посоветовал научиться выглядеть. «Вот, к примеру, на мне костюм от «хугабосса» – «ч\ш», 500 баксов («ни фига се врет» подумала Дашка), галстук, рубашка, туфли из бутиков, не с рынка. Часы, тоже недешевые, а ещё, если пейджер или даже сотовый телефон, это уже из области фантастики, но тоже случается, что и обладатели пейджеров и даже сотовых телефонов ищут работу, но у них, сами понимаете, совсем другие запросы. В итоге – я одет почти на 600 баксов, и когда прихожу устраиваться на работу, мой потенциальный работодатель за полсекунды считывает по моему внешнему виду, сколько я зарабатывал на предыдущей работе, а это не меньше 500–600 долларов, коли я одет на эту сумму, и предлагает мне не меньше. То есть жить уже можно. А можно повысить себе цену, по крайней мере, есть от чего плясать – от своей заявленной цены, выраженной во внешнем виде. А если я приду в полиэстровом костюме, в дешевой рубашке, туфлях и копеечном галстуке – то мне даже на 200 баксов никто не предложит работу. «Te tailor makes the man» – говорят англичане и они правы. Внешний вид – это все! Золушке нужно бальное платье, и только тогда ей что-то светит. Надеюсь, вы это приняли к сведению и не обиделись. Это мегаполис, в нем нет времени разглядывать в человеке человека – это должна сказать за него одежда. За полсекунды ты оценен и взят или не взят в обойму. Желаю вам успеха. У вас все получится. До свидания!»
   Дашка вышла с чувством тоскливой безысходности: «Ну откуда взять эти совершенно нереальные 500 долларов на то, чтобы пустить пыль в глаза потенциальному работодателю, если даже 500 рублей – недостижимая сейчас роскошь. Какие-то 500 несчастных рублей, но это прожиточный минимум на пару месяцев в Москве, это почти двойная зарплата старшего преподавателя института. Неужели интеллектуальные способности человека увеличатся или уменьшатся от надетой на него тряпки? Ведь всегда гласилось, что человек красит вещь, а не наоборот».
   «Нет, умом этого не понять, надо просто принять на веру, коли уж попала в королевство окривевших зеркал» – подумала Дашка, бредя к метро мимо киосков, откуда гремело «Не стоит прогибаться под изменчивый мир, пусть лучше он прогнется под вас». Эта песня всю осень сопровождала Дашку по Москве, несясь из всех ларьков, торгующих кассетами. Голос Макаревича был почти родным в этой холодной и чужой Москве, единственным узнаваемым Дашкой якорем, напоминавшим о том времени, когда все моря были по колено, все дороги открыты, а мир лежал у ног.
* * *

Колл-центр – продажа островов мечты

   Первая работа, на которую Дашку взяли, была работой в колл-центре фирмы, продвигавшей на рынке услуги по тайм-шеру. Деятельность фирмы крутилась вокруг некого мифического острова в океане или отеля на острове, которым можно было владеть «на шару» с другими гражданами из разных стран, то есть «to share it». Каждый потенциальный совладелец должен был внести довольно круглую сумму, чтобы иметь возможность съездить туда отдохнуть в любое время года.
   Поиск потенциальных совладельцев осуществлялся методом анкетирования случайных прохожих у какого-нибудь торгового центра. Как правило, выглядело это следующим образом. Подходит к вам замерзшая девушка с кипой бумаг и синими дрожащими губами просит ответить на несколько вопросов. Человек, понимая, что девушка эта, скорее всего, студентка, вынужденная таким образом подрабатывать, из чувства сострадания отвечает на несколько вопросов из серии «что и когда вы предпочитаете из указанного: чай-кофе-потанцуем». Кто-то говорит свое ФИО и оставляет номер домашнего телефона, получив в качестве награды за пять уделенных минут какой-нибудь пробник или просто спасибо, вкупе с чувством облагодетельствования бедной девочки. Впоследствии этот номер попадает в базу данных колл-центра, и целая группа телефонистов начинает вести прозвон-осаду каждого абонента, предлагая разделить счастье обладания дивным островом в синем океане, покрытом зеленью вдоль и поперек.
   Работа «звоночника» болезненна для неокрепших ушей начинающего. Его задача – не просто сообщить, а фактически чуть ли не под ручку довести семейство в полном составе, мужа и жену, до вечерней церемонии супружеского «овладевания островом».
   Дашка однажды, ещё до работы в колл-центре, побывала на такой презентации – много громкой музыки, столики с белой скатертью, бокалы с шампанским, девочка с нереальным загаром за каждым столиком, которая «вчера приехала с того самого острова» и «завтра туда же едет». Ведущие во фраке и декольтированном люрексе в пол, плакаты и ролик лазурного моря и белого пляжа. И бесконечные улыбки, улыбки, улыбки… Зубы, зубы, зубы… Оскал нарождающегося в стране капитализма. Дашка просидела за столом с одной из таких загоревших девочек, у которой периодически кто-то спрашивал: «Ой, Сонь, ты уже приехала оттуда, и как?» На что она отвечала: «И ещё раз туда поеду!» Звучало как в известном анекдоте, и потому Дашка решила, что это стёб, и никто никуда не ездил.
* * *
   Итак, в колл-центре, уже по сю сторону сказки об острове. Весь день звонки по списку. Весь день слышишь самые разнообразные ответы. От вежливо-интеллигентных до грубо-простонародных. Можно услышать в свой адрес весьма сомнительные комплименты. Иной раз открытым текстом посылали в эротический тур на этот самый остров. Самое душевное, что Дашка услышала в свой адрес, было: «Девушка с нежным голосом, не звоните мне больше».
   Пару недель она проработала на этом тайм-шэре телефонисткой, а когда поняла, что компания не собирается платить за эти недели, потому что из прозвоненных семей «никто не пришел на собрание», несмотря на их горячие заверения, то есть время было потрачено зря. Когда выяснилось, что денег никому не светит, смена на прощанье прозвонилась за счет конторы по межгороду. Каждый позвонил домой и бодренько отчитался, что все о’кей, и здоровье нормально, но Дашке не повезло, в её городе было уже далеко за полночь.

Казино – три пули в голову

   Следующей обнадеживающей точкой стало казино. Дашка пришла на отбор крупье. На собеседовании два молодых веселых парня в белых рубашках стали задавать вопросы: владеет ли она английским, попросили умножить несколько двузначных цифр и удивились скорости выдачи результата. Спросили, откуда у Дашки такой прекрасный русский язык и «флуэнт инглиш» плюс зачатки французского, и просто невероятная скорость в устном счете. Потом спросили, умеет ли Дашка ходить на каблуках и является ли она «совой». Работа предполагалась ночная, и потому надо уметь всю ночь стоять на каблуках, мило улыбаться, говорить на двух языках и мгновенно вычислять в уме, по-прежнему мило улыбаясь. По всем критериям Дашка прошла на ура. Ученичество должно было пройти за несколько недель, с 10 утра до 6 вечера, с перерывом на обед.
   В первый день учебы, стоя среди 15 таких же новобранцев – будущих крупье, Дашка весь день училась чиповать. Это значит складывать фишки в стэк, то есть столбик, двумя руками. Красивым элегантно-небрежным движением рассыпать их в две параллельные дорожки и, собрав эти дорожки в стэк, как показывал ведущий, звонко щелкнуть друг об дружку не кончиками скукоженных пальцев, обхвативших стопку, а самыми последними фишками в стэке. И так весь день – разложить дорожку и собрать её. Чем длиннее пальцы, тем проще. У соседки справа ладошка была почти детская, и ей просто физически не хватало длины пальцев, чтобы охватить все фишки. Они рассыпались и не хотели собираться в один столбик. После обеденного перерыва девочка не вернулась в зал.
   А Дашке понравились её собственные успехи. И открывающаяся перспектива. Единственные минусы – не отпустили на семинар по специальности, и болела спина от долгого стояния. Зато, если пройти курс обучения, через несколько недель откроется другой мир – деньги, деньги, деньги. Богатые красавцы, смокинги и лимузины. Что там ещё? Меха, бриллианты, шампанское и снова деньги, деньги, деньги. Как-то примерно так рисовалось то будущее, ради прикосновения к которому, пусть и снаружи, надо было стоять по 8 часов за столом и чиповать до дрожи в пальцах.
   Крупье Дашка не стала. Проучившись ровно пару дней, она забросила курсы. Возможно, на впечатлительную её натуру повлияла история о том, как проигравшийся в пух и прах товарищ вернулся в казино и выпустил в голову девушки-крупье 3 пули, а потом застрелился сам. Такое случается не только в кино, увы, и Дашкина карьера крупье закончилась, так и не начавшись.

В поисках света – в салоне люстр

   Еще Дашка пару раз попала на сеанс маркетингового исследования – более часа среди нескольких десятков человек надо было потратить на заполнение многостраничной анкеты, чтобы получить немного денег. Маркетологи, эти юные полубоги новой эры, создающие потребности, о которых общество до них и не подозревало, в костюмах с иголочки и агрессивным парфюмом, проводили исследования довольно часто – в разных залах, у разных метро, и репрезентативную выборку из народа многие из них организовывали частично за счет знакомых и сарафанного радио. Информация передавалась из уст в уста, и периодически, если совсем на мели, можно было попасть на подобное исследование и заработать нелишнюю копеечку.
   У Ксюши, окончившей московский вуз, знакомых было море, и она частенько получала информацию о неплохих исследованиях с хорошим бюджетом – так, например, когда речь шла о марках автомобилей, могли за сеанс выдать и по триста рублей. Иногда Ксюша направляла вместо себя Дашку, и это всегда оказывалось весьма существенным подспорьем.
   Возвращаясь как-то домой после очередного подобного заработка на исследовании шоколадных пристрастий населения, с небольшой суммой денег, Дашка, продрогшая до костей, решила зайти в ближайший магазин погреться и высмотреть укромное местечко, где можно было бы облегчить душу, приютившуюся в состоянии раздавленного желе под мочевым пузырем. Бесцельно блуждая среди отделов, рассматривая разные разности на предновогодних витринах, она случайно попала в отдел люстр. И застыла, как статуя зачарованного странника.
   Это было фееричное зрелище – десятки самых разнообразных светильников висели над ней, сбоку, вдоль стен, прямо перед глазами. Огромные люстры из хрусталя, или бог весть из какого стекла, свисали с потолков, изящные настенные бра, всегда ассоциировавшиеся у Дашки с понятием уюта, усеивали стены, напольные торшеры стояли прямо под люстрами. Почти все они были включены, и этот мощный световой хор изливал свое стократ-стоваттное светоизвержение на всех, кто проходил мимо. То было сияние рая, праздник радостного света, несущего тепло и любовь в каждом своем фотончике.
   Дашка, замерев, стояла посреди ликующей вакханалии света, всей кожей впитывая его энергетику, любуясь слегка подрагивающими подвесками, рассеивающими свет, дробящими его на тысячи лучиков и зайчиков, отражающихся от зеркал, от стен, друг от друга. Они сверкали и слепили, и грели, и ласкали душу согревающими потоками. Дашка простояла бы так целую вечность, ни о чем не думая, просто наслаждаясь выпавшим моментом. Ей, пригревшейся в лучах рая, совсем не хотелось выходить в декабрьскую темень. Прикрыв глаза, она сквозь ресницы смотрела на мириады световых осколков, снопов, вспышек, отражающихся от каждой хрустальной подвески, от зеркал, от витрин, – веселый, беззаботный свет раннего детства.
   Таким интенсивным он был только в июльский полдень, на земляничной полянке, куда её впервые вывез дедушка в 2 года, и это было так давно, что она не умела ещё искать ягоды, и только сидела на травке, у распряженной телеги, посреди залитого солнцем леса, пока все остальные собирали землянику. А она, безмятежный младенец, жмурясь, подставляла солнцу то одну щеку, то другую, и слушала жужжание пчел и стрекот кузнечиков, рассматривая оранжевые крылатые создания, порхающие от цветка к цветку, и одинокие белые барашки облачков, невозмутимо плывущие по ярко-синему небу.
   Эта любимая картинка из кладовой памяти всегда являлась Дашке, когда ей хотелось бежать от тоскливой реальности и погрузиться в беспечную негу, как теперь, стоя в центре морозно-слякотной вечерней Москвы, она наслаждалась льющимся на неё со всех сторон светом. Закрыв глаза, подставляя то правую, то левую щеку навстречу земляничной полянке памяти, она почти впала в транс, стоя посреди зала, как сомнамбула, с легкой улыбкой и прикрытыми глазами.
   В потоках света, сквозь полуопущенные веки, она увидела приближающийся силуэт со светящимся нимбом и крыльями за спиной. «Это ангел, – ангел света», – пригрезилось Дашке, и она шагнула навстречу распахнутым объятиям небесных крыл.
   «Вас что-то интересует?» – спросил ангел дружелюбным голосом. Дашка, открыв глаза, увидела девушку с угасающим ореолом вокруг головы. Ангел на глазах превращался в земное создание, с безучастно-внимательными глазами и бэйджиком «Анжела» на груди.
   – Да, интересует, настольная лампа, – пришлось ответить Дашке. Конечно, она не походила на человека, выбирающего огромную двухметровую люстру, висящую с потолка почти до самого пола.
   – А какая лампа вам нужна конкретно? – девушка не отставала.
   – Ой, нет, мне нужна настенная. Бра с хрустальными подвесками, – ответила Дашка. Сама же подумала: «С бриллиантовыми тебе нужна, коза баянная! И всеми мушкетерами в придачу. Давай-ка делай отсюда ноги, пока не всучили какой-нибудь безумный торшер с бахромой».
   – Все хрустальные в том углу, пройдемте, я покажу, – девушка пошла вперед, и Дашка, с заплетающимися ногами, направилась за ней, внутренне борясь с собой.
   «Действительно, а почему бы не купить и не повесить над кроватью красивое бра, право имею или тварь я дрожащая? Деньги эти все равно в унитаз уйдут, а так хоть уютно будет, – плаксиво заныл внутренний голос. – Долгими зимними вечерами буду я смотреть на хрустальные подвески и вспоминать поляны детства. А то в комнате верхний свет какой-то сумрачный. И настольная лампа только для работы за столом годится. И вообще в Москве не хватает света, сплошной ноябрьский депрессняк. Света мне, света, и побольше!».
   Дашке не хотелось выходить из этого зала. Но и делать вид, что выбираешь лампу, тоже было неудобно перед девушкой, которая натренированным взглядом видела её мучительные борения духа с кошельком.
   Обычно, когда в салоне всяких красивостей к ней подходил менеджер, Дашкин кошелек, воюющий за свою неприкосновенность, неизменно побеждал, обзываясь «баянной козой», и обращал в постыдное бегство. Но иногда дух расточительства, выдавая себя за дух свободы и независимости, и вообще, прикидываясь духовным созданием, далеким от низменности кошелька, одерживал-таки обидные победы на самом, казалось бы, защищенном участке Дашкиного бюджетного лимита.
   Однажды ей пришлось купить не предусмотренный статьей расхода флакончик туалетной воды «Трезор», при том весьма прозаичном факте, что Дашка никогда не была фанатом духов, более того, она терпеть не могла дам среднего и юного возраста, поливающих себя, как садовник куст сирени. У Дашки, как у большинства деревенских девочек, был довольно обостренный нюх, не убитый в детстве загазованным воздухом. И со временем даже выработалась аллергия на интенсивный парфюм, коим сплошь и рядом грешат российские гражданки, не стесняющиеся выливать на себя полфлакона зараз. Душные, плотной стеной стоящие запахи вызывали спазм где-то в глубине между бровями, и, если не убежать от источника сразу же и продолжать его вдыхать, дело могло закончиться сильнейшей мигренью.
   В частности, это относилось и к духам «Трезор», само название которых рычало и лаяло в уши, что, тем не менее, не спасло её от цыганского гипноза обаятельной дамы-консультанта в салоне. Она Дашку фактически зазомбировала и всучила бутылёк с туалетной водой ей в руки, улыбаясь и что-то рассказывая доверительным тоном, так, что Дашка опомнилась только дома. Флакон долго стоял на самом видном месте как грозное предупреждение из серии «мементо мори». И, чтобы добро зря не пропадало, Дашка изредка наносила совсем капелюшечку за уши. В микроскопических дозах Трезор ей нравился, к тому же дамой было обещано, что шлейф этих знаменитых духов привлечет к ней рой мужчин её мечты. Увы и ах! Напротив, со временем Дашка заметила, что при использовании духов из этого флакона с ней всегда случалось что-то из ряда вон.
   И после той нелепой покупки ненужного ей флакона Дашка боялась ввязываться в разговоры с менеджерами в салонах. А они были порой так навязчивы, как охотники, казалось Дашке, они бродили по магазину и выискивали себе жертву, которую затем доводили либо до публичной истерики, свидетелем чего она стала однажды, либо до кассы с товаром, который затем оказывался ненужным по большому счету.
   Дашка вышла из отдела люстр с маленькой настенной лампой в форме колокольчика, внутренне приняв тот факт, что за состояние блаженства, охватившее её в этом зале, она заплатила и даже прихватила с собой, в серые сумерки, осколок светового счастья. И с тех пор, попадая в большой магазин, она первым делом искала отдел светильников и летела туда, словно бабочка к огню, помедитировать под сиянием вечности. Хотя бы несколько минут недвижного покоя под льющимися потоками света – и он словно смывал с неё всю коросту тоски и наполнял сердце искоркой предчувствия света в своей жизни. И даже когда ангел сияния, приняв обличье менеджера, изгонял её из рая своим появлением, ей хватало полученной порции света, чтобы не впадать духом в зимнюю спячку.

Новый образ – рукой мастера

   Во второй половине декабря Дашка попала на пробную стрижку к мастеру, который сдавал экзамен на место парикмахера в элитный салон в самом центре Москвы. Мастера звали Андрей, и он приехал в столицу за своей девушкой, поступившей в аспирантуру. На первых порах он подрабатывал только по знакомым, стриг клиентов, выезжая по звонку на дом. Когда знакомые закончились, он пошел устраиваться в крутейший салон, в районе метро «Тверская», и ему срочно нужна была модель, на которой он смог бы показать свое мастерство директору.
   Дашка стричься не собиралась. Её прическа вполне устраивала. Волосы были ниже лопаток, и утром надо было просто заплести косу и, уложив её на затылке узлом, заколоть шпильками. До самого вечера аккуратная голова, и только челку она сама ровняла и филировала перед зеркалом раз в две недели.
   Но тут надо выручать товарища, и Дашка, скрепя сердце, поехала на стрижку. Андрей, так звали мастера, был известен в Улан-Удэ как мастер высшего класса. Дашке его имя ни о чем не говорило, но было интересно постричься у настоящего мастера.
   Салон, куда они приехали с Андреем, показался Дашке воплощением райского уголка на земле. Да нет, на земле такого не бывает – на другой планете!
   Впервые она столкнулась с высококлассным сервисом. Девушка-менеджер её обихаживала как сестру родную: и ненавязчивый комплимент ей сделала, и кофе с кексом принесла, и журнал со стильными прическами предложила посмотреть, и даже видео с клипами включила. И улыбка девочки была совершенно искренней, и шелковая блузка ослепительно белой. И сама она выглядела как куколка, которую хотелось рассматривать бесконечно, чем Дашка исподтишка и занималась, испытывая поистине чувственное удовольствие. Идеальный маникюр, макияж, прическа, каблуки, помада – от всего веяло потусторонним, относительно Дашки, миром красоты и богатства. Как же здорово быть клиентом такого салона!
   Как это было далеко от промозглого декабрьского холода, чавкающего под ногами жидкого снега, обшарпанной нищеты общажной комнаты и тоскливой, тянущей свернуться калачиком и не просыпаться, холодной пустоты под дыхом. Дашка почувствовала себя осколком взорванного черно-белого мира, который случайно залетел на разноцветный бал-маскарад. Перед глазами поплыли знакомые с детства документальные кадры блокадной хроники и, параллельно с ним, картины зажигательного бразильского карнавала. Боже, как захотелось на карнавал – туда, где музыка и фейерверки, теплые ночи и танцы, танцы, танцы до упаду.
   Минут десять Дашка нежилась, отогревшись душой перед экраном видео и попивая кофе, который она никогда не любила, но тут он был не кофе, а глоток роскоши в белой малюсенькой чашечке. И сама чашечка на блюдечке была словно сказочная, – изумительной формы и содержания, она грела пальцы, и пальцы пели от счастья. Затем Дашку пригласили в парикмахерское кресло, и Андрей принялся за работу.
   Перед приездом он предупредил Дашку, что ей надо будет выдержать две стрижки подряд. Стриг Андрей скрупулезно-тщательно и долго. Первые полтора часа создавалось роскошное «карэ», потом перерыв на кофе и ещё полтора часа моделировалось нечто типа «шапочки». Все это время Дашка сидела с прямой спиной и наслаждалась случайно свалившимся на неё кусочком жизни в стиле люкс. Еще вчера она даже вообразить себе не могла, что сегодня её будут стричь в фешенебельном салоне, где обслуживаются звездные клиенты и работают супер-мастера, где цены просто уму невообразимые.

Розовая дива в эфире

   Дама же эта потрясла Дашкино воображение надолго.
   Все в ней было «50+»: возраст, размер, и, скорее всего, самооценка тоже вытягивала на «50+» по пятибалльной шкале. Иначе, чем было объяснить это ярко-розовое трико циркового типа, с черной кружевной отделкой, обтягивающее её роскошные, пантагрюэлевские прелести. Дама была миловидна, даже можно было бы назвать её «кустодиевской дивой», если бы не этот нелепый маскарадный наряд. Больше всего Дашку поразил не сам наряд, который был, на её взгляд, из серии «плевала я на ваши нормы приличия», а отношение персонала к её одеянию – никто и бровью не повел.
   Дама после нанесения макияжа стала вертеться перед зеркалами и спрашивать: «Ну, как я вам?», на что весь салон влюбленно заныл: «Божественно!». Дашка пыталась углядеть в лицах мастеров хоть тень сарказма или иронии. Нет, ни грамма фальши не обнаружилось ни в одной улыбке, ни капли двуличия или лакейства, сплошная любовь и преданность ему – тому, кто платит. Клиент всегда прав, бесспорно. Столичные профессионалы, одним словом, перед столичными нуворишами.
   Дашка представила себя на месте этой дамы. «Какой же это ужас, стоять в таком облегающем трико не в салоне, где вышколенный персонал тебе споет любой дифирамб за твои деньги, а на «Голубом огоньке» среди праздничной предновогодней публики. И ежу понятно, и ужу, что нельзя в таком виде появляться на людях, а эти молодые парикмахеры ей отвешивают комплименты. Втайне смеясь над ней?
   Или не смеясь?
   А может, есть такая степень богатства или внутренней свободы, когда ты настолько высоко воспарил в эфир, что тебе абсолютно до лампочки, что о тебе думают и как тебя воспринимают люди. Ну вот, например, захотелось ей вспомнить школьные годы. Да, может, она всю жизнь мечтала о таком комбинезоне, будучи точеной куколкой в эпоху раннего «бониэма», но не было возможности. А когда возможность появилась – ну, и пофиг, что на четверть века позже, чем хотелось, – плевала она на всех из своего эфира! и надела этот наряд, в котором была бы убийственно восхитительна лет сорок назад, в темноте школьной дискотеки. А ты, Дашка, со своей стыдливостью недалеко уйдешь по жизни. И вообще, может, она в новогоднем шоу участвует в роли суперменши. И напарник её в таком же синем суперменском трико. Может, номер у них такой шутливый, или, скорее всего, она там клоун-заводящий. И вообще, нечего москвичей со своей провинциальной колокольни осуждать. Сибиряк, блин, суди не выше валенка! И вообще, – не суди, да не судим будешь». Вот так примерно рассуждала Дашка, пялясь краем глаза на соседку по креслу.
   Андрея взяли в салон. Дашка, отмучившись в кресле три часа, получила новый облик – помолодевший на десяток лет. И что-то ещё в придачу, не сразу понятое, но вдруг взглянувшее на неё из зеркала. Она и не совсем она. Совсем другое отражение смотрело на Дашку из зеркала – готовое подпрыгнуть и зависнуть в воздухе смеющейся Маргариткой из страны цветов, снов и маленьких венских вальсов.
* * *
   Казалось бы, просто новая прическа и ничего более. Три часа молчаливого терпения в пыльце из собственных волос. Андрей ровнял как ювелир – микронной длины волоски покрыли Дашкину шею, щеки, нос, весь пол был усыпан волосяной крошкой. Но итог был превосходен – ему аплодировали мастера и сам директор салона. Больше такого мастерства Дашкина голова не встречала, даже когда стриглась у него же самого.
   Директор сказал: «Какая красивая у вас модель, конечно, на ней легко показывать свое мастерство». Дашке понравилось купаться в восхищенных взглядах. И отражаться в ярких зеркалах, тонуть в море света в мире возрождения чего-то чудесного, – давно забытого ощущения из далекой, почти призрачной поры. Ожидание сказки, предвосхищения чуда, и опять – море света и добрых взглядов.
   И впервые в жизни её назвали красивой! Конечно, даму в розовом тоже назвали божественной, но она ведь за это почти триста баксов заплатила и на чай дала. А тут не за деньги, а совершенно искренне, от души, она видела это по искрящимся взглядам, устремленным на неё.
   Тут надо сделать лирическое отступление о Дашкиной внешности.

Внешность Дашки – эволюция не по Дарвину

   Итак, в первой общности, вплоть до десяти лет, что же она видела в себе, смотрясь в зеркало?
   Рассматривая себя в нем по частям, что в корне неверно по отношению к истине, она отчетливо видела весьма непривлекательную картину. Каждая её черточка была либо неправильна, либо не вписывалась в принятые каноны, либо просто не нравилась ей самой в силу указанных выше причин. Зеркала во весь рост, увы, встречались не везде, а правильное освещение перед зеркалами – ещё реже. И потому Дашкино самомнение никогда не превышало уровня плинтуса, даже уровень тараканьей пятки был выше её самооценки и топтал её чувствительную душу самым безжалостным образом.
   Итак, при ясном свете дня, Дашка, стоя вплотную к зеркалу, встроенному в шкаф, стоявший торцом к окну, видела невыразительно-бледные, желто-карие глаза. Точнее, левый глаз, дальний от окна, был карим, а правый, ближний к окну, на который прямо падал солнечный луч – янтарно-желтоватым. Глаза были почти без ресниц, особенно правый, без черной молнии, полыхающей у бурятских красавиц во взоре, без всего того, что сама Дашка считала красивым. Это самое что-то менялось с годами, постоянным было лишь недовольство своим несовершенством.
   Далее на лице она видела чахлые бесцветные волосики вместо одной брови, а второй почти не было. Это так жестоко дневное солнце высвечивало все её недостатки. Не верить солнечному свету Дашка не осмеливалась. Бунт не был её стихией. Она философски покорялась действительности и несла свою «квазимордовскую» участь без внутреннего ропота. В жизни есть место не только красоте или отсутствию её, но и многим другим вещам, более интересным или, как минимум, полезным, чем терзания по поводу собственной внешности. А солнце она так и не полюбила. И вообще, при солнечном свете она всегда чувствовала себя хуже, чем в лунном сиянии.
   Продолжу описание её лица: над верхним веком неутешительно прорезалась какая-то огромная несуразная складка, разрушая тем самым отточенную чистоту линии глаза. В народе она называлась «дабхаряшкой», и у многих такая же морщинка над глазом появлялась с возрастом, как и все морщины. А тут она прямо лет с шести прорезалась, а может, и раньше. Губы у Дашки были толстые-претолстые, а зубы, как говорила мама, прямо-таки лошадиные. Апофигеем всего была жуткая, бордовая родинка на лбу, казавшаяся со стороны то ли расковыренным прыщиком, то ли раздавленным клопом, как однажды заметил одноклассник, и которую приходилось всегда закрывать челкой. Перечисляя Дашкины несовершенства далее, нельзя не отметить, что волосы её не были кудрявыми, как у двоюродной сестры, а ниспадали вниз гадко-гладкой завесой. Без единого обнадеживающего извива. Всегда выбиваясь из резинок и бантиков. Да ещё и не совсем черные. И кожа её не принимала загар, даже если весь день провести на солнце: немного покраснеет, пошелушится и опять становится цвета «туухэ». (Это было не что иное, как наследие рыжей прабабушки).
   А ещё Дашка была коровой – самой настоящей, большой-пребольшой, потому что стояла первой по росту в классе. А поскольку вторая по росту девочка была не просто толстой, а даже тучной, и её некоторые школьные злючки обзывали коровой, то, стоя рядом с ней, Дашка себя видела ещё большей коровой и тихо страдала от своей неподъемной никаким принцем биомассы. Потому что самый красивый мальчик класса, который сказал про клопа на её лбу, был на полголовы ниже и на переменах гонялся за более миниатюрными девочками. Как же Дашке хотелось стать маленькой, щупленькой и голосистой! Голоса у Дашки тоже, разумеется, не было, и все школьные годы её преследовала фраза: «Даша, говори громче». Да, ещё была шея, как у жирафа, как ехидничали подруги, плечи, как у дровосека, как печалилась мама, челюсти, как у тираннозавра, которые «видны из-за спины», по наблюдениям братьев, и масса прочих мелких недостатков, перечислять которые можно до бесконечности.
   Что же касалось второй общности, в которую она попала в десять лет, там прошел не один год, прежде чем она смогла полноценно увидеть себя новым взором.
   Новый взор, глядя на неё прямо из зеркала, висевшего так, что солнечный свет падал опять-таки сбоку, видел уже не отдельные недостатки внешности. А один большой и непоправимый ужас. Она была буряткой. В семейском селе!
   Слово «бурят» (не говоря уж про «налим», как обзывали всякие несознательные элементы немногочисленных бурятских детей в школе) было табуированным среди её школьного окружения. Никто и никогда не осмеливался произнести его вслух при ней. Тот, у кого оно случайно срывалось с уст, даже в самом нейтральном ключе, подвергался немедленному остракизму. На него шикали и делали страшные глаза, показывая тайком в сторону Дашки, которую так не хотелось обижать её ровесникам, потому что она была не просто отличницей, но и спортсменкой, комсомолкой, активисткой и, вообще, прекрасным товарищем, преданным другом и любимым вожатым подшефного класса. Ну, просто не повезло ей, чего уж греха таить, родиться не в том месте и не в той ипостаси. Что нисколько не мешало танцевать на сцене местного Дома культуры, выступать в агитбригадах перед колхозниками, быть гордостью школы и дружить с ровесниками, не ценя в полной мере того, как трогательно они оберегают её от любого упоминания её принадлежности к «…» – ой, слово-то табуированное, нельзя его произносить.
   В итоге, у Дашки к окончанию школы развился устойчивый комплекс квазимодо, который даже не стремится стать нормальным человеком, поскольку вполне сносно обжил свою жизненную нишу, смиренно неся свой воображаемый горб. И не надеется не то, что на принцев, а даже на просто заинтересованный взгляд со стороны противоположного пола в свою сторону. Школьные первые любови, в седьмом и девятом классе, обрушившиеся на неё вопреки бесполому самовосприятию, старательно затаптывались и скрывались от глаз даже самых внимательных, благо невозмутимая сдержанность бурятского ребенка позволяла скрыть сей постыдный факт от внимания друзей и родных. Внутренний пожар заливался чтением энциклопедий, романов и стихов, безудержным написанием своих собственных перлов, тут же уничтожаемых ради конспирации. И этот загашенный до поры до времени внутренний огонь тлел под пеплом до 18 лет, до того рокового момента, когда на неё впервые обратил свой взор тот, с кого срисован демон Врубеля. Демон и Квазимодо, конечно, не могли разминуться на узком жизненном пространстве. Как могли два таких уникума встретиться? Либо теория вероятности так сработала не в её пользу, либо все гораздо проще – это Квазимодо превращает всех вокруг в демонов. Какое уж тут счастье в личной жизни. Вся внутренняя её поверхность была утыкана острыми осколками разбитой радуги, торчавшими, как у ёжки-дикобраза, наружу и издававшими разноцветный звон. В общем, сплошные рыдания…
   Ах, да, ещё же третий куплет о внешности…
   Прошел ещё не один год, когда она смогла посмотреть на себя ещё одним новым взором – в студенческой среде, чуждой всяческих предрассудков и условностей. Взор этот был страшен, в нем зияли бездны, а в них летали демоны, чертики, бабочки-ёжки и одегоны.

Физико-лирическое отступление

   Дашкин прадед по отцовской линии был великим шаманом, которых сами буряты называют «боо», поскольку нет в бурятском языке слова «шаман». Прадед был могущественным человеком, к тому же ясновидящим – он видел будущее. Ещё в начале 20 века он предвидел революцию, колхозы, войны, запуск в космос и, возможно, даже Интернет, и потому агитировал людей не приумножать богатство в виде скота, золота и прочего имущества. «Все равно отнимут те, кто придет к власти. Лучше учите своих детей. То, что вы вложите им в головы, никто не сможет забрать», – говорил он своим современникам и соплеменникам. Сам же он дал своим детям самое лучшее по тем временам образование, которое могли себе позволить в царской России богатые инородцы. Сыновья его получили гимназическое образование в Иркутске. Далее учились в Казанском и Саратовском университетах. За это их репрессировали в 30-е годы 20 века.
   А с маминой стороны одна из далёких пра-пра-пратоодэй (тоодэй = бабушка бур.) была легендарной «одегон», то есть шаманкой. Предания старины, глубокой и не очень, об их деяниях слышала Дашка с самого раннего детства, как от матери с отцом, так и понемногу ото всех, поскольку эти рассказы и байки были известны в округе.
   Но поскольку отец был не просто ярым атеистом, а ещё и энциклопедически эрудированным человеком, и педагогом вдобавок, то все эти рассказы, красочно им же самим рассказанные, непременно сопровождались последующим идеологическим «разбором полетов», т. е. разоблачением чуда с позиций диалектического материализма.
   Вот одна из многих историй, которые Дашка слышала с самого раннего детства.
   Она гласит, что однажды Дашкин прадед, будучи почетным гостем на чьей-то свадьбе, уснул прямо за столом. Поскольку он был лицом очень уважаемым, никто не осмелился его будить или делать замечание, кроме одного старика. На что прадед ответил тому: «А я вовсе не спал. Мой дух летал над землей. Когда я пролетал над Енисеем, я увидел, как в воду упал ребенок, и его понесло сильное течение. Он тонул на глазах у всех. Я, войдя в березу, наклонился и схватил его ветвями. Так и держал, пока не подбежали люди и не вытащили его на берег». Через некоторое время в газете, привезенной из Иркутска, прочитали заметку о том, что чудеса случаются даже средь бела дня. И далее излагался рассказ про дерево на берегу Енисея, в безветренную погоду склонившееся над мальчиком, уносимым течением.
   Обязательное отцовское «разоблачение» этой истории перед собственными детьми звучало следующим образом. «Ну, вы же умные и грамотные современные дети. Не то, что раньше, когда во все эти сказки верили. Вы должны понимать, как рождаются такие легенды. Вот представьте, вы уважаемый всеми человек, вам все верят, вас чтят, а вы уснули на виду у всех в неположенный момент. Это оскорбительно для хозяев, и это позор на вашу голову, потеря репутации, уважения и влияния в обществе. И что вам делать? – Наверное, плести небылицу про то, что вы не просто там постыдно уснули и проспали полсвадьбы, а совершали великий подвиг во имя спасения жизни человеческой, в то время как остальные просто ели и пили. В итоге, вместо порицания, вы получаете ещё большее уважение, потому что вам верят. Теперь представьте, что газеты в деревни тогда привозились редко, не то, что сейчас – каждый день свежая газета. В те времена и грамотных людей было мало. А прадед ваш ведь грамотный же был человек и газеты-то уж сам, наверное, читал постоянно. И ту заметку прочел, наверное, про дерево, задолго до свадьбы. И когда ему надо было объяснить свой позор, он вспомнил эту заметку и выдал людям её в качестве оправдания. Люди тогда ещё были темные и верили в чудеса, ну и приняли это за чистую монету. А потом он, наверное, сам же и подослал эту старую газету к ним. Вот примерно так оно, скорее всего, и было».
   Истории про мамину прапрапра-тоодэй, великую одегон, тоже разоблачались подобным образом. Про неё самая известная в округе история звучала настолько фантастично, что осталась в народе поговоркой.

Одегон – предание старины очень древней

   Значит, давным-давно, в Иркутской губернии царской России, жила-была одна умная и красивая женщина. Она была знаменитой на всю округу одегон, повелевающей стихиями и человеческими душами. В те времена у бурят главные шаманы были женщинами, и назывались они одегонами, но во второй половине 19 века им на смену стали приходить мужчины и захватывать власть на стыке миров. А одегонов они начали преследовать и даже убивать, не в физическом смысле, конечно же, а в метафизическом.
   Однажды пригласил её к себе один богатый человек, которому надо было совершить некий обряд. Но произошла между ними ссора, переросшая в драку. Точнее, в избиение.
   Как гласит народная молва, она выбежала из его дома, он следом, с плетью или с палкой. И начал избивать её на глазах у людей, а потом схватил её за косы и стал окунать головой в бочку, стоявшую под желобом для дождевой воды. Возможно, кто-то пытался заступиться за неё, или же она сама вырвалась, тут первоисточники расходятся в изложении фактов, но в результате она все-таки вырвалась и побежала.
   Поскольку дело происходило летом, то во дворе стояли сани со связанными оглоблями, в которые она взбежала, махнула рукой, что-то выкрикнула, и сани поехали. Богач тут же вскочил на своего коня какой-то редкой масти, который был лучшим скакуном в его табуне, и помчался следом за ней. И вся деревня наблюдала невероятную картину, оставшуюся в памяти многих поколений. Едет одегон в пустых санях со связанными оглоблями и с издевкой говорит своему преследователю, который на коне, да ещё и редкой масти: «Ты на своем лучшем скакуне не можешь меня, безлошадную, догнать!». (По-бурятски слова «жеребец – заргай» и «сани – шаргай» рифмуются, и поговорка звучала очень складно.) Так она и уехала, дразня его прилюдно. И осталась в народе поговорка про быстроногого жеребца, который не может догнать безлошадные сани.
   Разоблачения отца по поводу этой легенды выглядело более витиевато и романтично, нежели про дерево.

Разоблачение чуда современным языком

   «Поскольку вы умные и современные дети, грамотные и образованные октябрята, то не должны верить во все эти байки и мифы дословно. Конечно, нечто похожее, наверное, было на самом деле, коли столько народу это пересказывает, но, во-первых, у любой истории есть свойство, что каждый рассказчик добавляет от себя что-нибудь. У кого как фантазия работает. Пустишь одно слово на ветер – вернется к тебе ураган баек вокруг твоего слова. Так работает народная молва. Поэтому надо искать рациональное объяснение всей этой истории.
   Значит, первое, примем за аксиому тот факт, что сани без коня не могут ездить. Что могло остаться в памяти народа как сани без коня? – Автомобиль, конечно. Вы сейчас, глядя на машину, не удивитесь же – для вас это нормальное явление, повседневность. А представьте, что вы живете в мире, который не знает, что такое автомобиль. Значит, поразмыслите сами, коли этот богатей посмел поднять руку на одегон, что было немыслимо в пору их расцвета, то, значит, дело происходило, когда на смену одегонам приходили мужчины-боо`ги. Значит, прикидываем, что это вторая половина 19 века, а в конце 90-х в России уже ездили первые машины и даже гонки устраивались в Петербурге. Дальше, смотрите, Иркутск – не просто рядовой губернский город, а крупный узел великого чайного пути в самой мощной империи того времени. Сколько чайных миллионеров жило в нем! Думаете, они не могли себе позволить автомобиль? И уж, наверное, в Иркутске должны были быть хоть несколько машин, тем более мы не знаем точно, когда все это случилось, скорее всего, в начале века, тогда одегоны ещё оставались кое-где, а машины уже вовсю разъезжали в крупных городах.
   Второй момент – одегоны были очень красивые, по крайней мере, они считались красавицами, как помнит народная память, они могли одним взглядом человека на всю жизнь привязать к себе, так старики говорили, или убить, ну это уже метафора, конечно. Я, помнится, таких девчонок видел, глянут, как молнией ударят. Да, взгляд одегон – страшная вещь, ни в коем случае нельзя шутить с ней, и не дай бог прогневить её по-настоящему. Говорят же, красота – страшная сила. А ведь это буквально так. Ведь что такое красота? – это генетическое совершенство, то есть оптимальное сочетание генов. И в таком сочетании у человека могут проявляться скрытые силы. Скрытые от человеческой массы, но бесконечно разлитые в пространстве. И эти силы могут убить и покалечить, если не умеючи ими пользоваться. Вот потому они и скрыты от большинства. Представьте, что люди могли бы друг друга запросто взглядом убивать, – первое же поколение людей вымерло бы, причем за один день. Чтобы к этим силам иметь доступ, ты должен быть не просто генетически или эволюционно, может быть, выросшим, но и иметь высокую душевную культуру, чтобы не начать ею, как оружием, пользоваться. Это удел далекого будущего, когда человек разовьется до такого состояния, чтобы не стремиться убивать ближнего своего. В обозримом будущем такого не предвидится, конечно же. Человек погряз в процессе набивании живота своего в самом широком смысле этого слова.
   То есть те способности, которыми обладали боо`ги и одегоны, должны быть доступны человеку как виду вообще, но пока проявлялись только в некоторых, гены которых наложились таким удачным образом. То, что они считались красивыми, просто следствие их оптимальной энергетики. И это, наверное, в одном из сотен, если не тысяч человек. Возьмите любое сообщество людей – в каждой деревне есть полуграмотная бабка, которая лечит лучше врачей. В каждой деревне был обязательно свой дурак, свой умник, свой Емеля на печи, что-то типа Кулибина да Винчи. И боо`ги, и одегоны тоже рождались в народе один на тысячу. И коли они были такие, значит, у них все человеческие качества должны были быть развиты по максимуму: то есть зрение, слух, обоняние, осязание, и прочее, и ум, и обаяние, и умение двигаться. Одегоны, говорят, танцевали по-настоящему, а не просто «делай раз, делай два». И это, скорее всего, умение направлять потоки энергии в пространстве или ловить их, используя свое тело как биофизический прибор, и насыщаться, как бы заряжаться ими. Танец одегон – это её зарядка. Даже тот, кто видит этот её танец, того будет тянуть посмотреть на него ещё раз, потому что он подсознательно уловил эти потоки энергии. Почему талантливых танцоров всегда видно из любого кордебалета? От них идет этот поток. А гениальные танцоры – они могут покорить своим танцем весь космос. Причем танцем можно назвать любое человеческое деяние».
   Отца, когда он разглагольствовал, уносило, порой, в такие сферы, что разговор мог начаться с шаманов, а закончиться каким-нибудь синхрофазотроном или космическими биополями, и говорил отец всегда так вдохновенно и складно, что слушатели могли впасть в транс, когда он входил в раж.
   «Значит, эта одегон была редкой красавицей, или очень умной. Даже, скорее второе. И, наверное, у неё были богатые поклонники и друзья в Иркутске, в том числе среди русских богатеев. Они, хоть и относились свысока к местному населению, но все-таки, смотрите, как перемешались крови у местных сибиряков, они же гураны повсеместно, копни почти любого с карими глазами – обнаружишь бурятского прадеда или прабабку. То есть – народ смешивался, они частенько женились или выходили замуж за местных. Русские в этом плане открытый народ. «Очи черные» – прямое тому доказательство. Вот представьте такую картину: наверное, у красавицы одегон был какой-нибудь богатый друг, который и привез её на машине на обряд. А ей же по статусу было положено всем пыль в глаза пускать, и машина по тем временам – это как раз такая золотая пыль в глаза, думаю, она не могла пройти мимо такого соблазна показаться перед народом на этом чуде. Так вот, наверное, она вскочила в машину к своему другу, и он поехал. Наверное, он и вмешался, чтобы спасти её. Ну, примерно так оно, наверное, и было. По крайней мере, разумно это можно объяснить только через автомобиль».
   – Какой автомобиль! Это за сто лет до автомобиля было. Моя бабушка это ещё в младенчестве слышала как давнюю историю! – встревала в разговор мама.
   – Не забивай детям голову средневековьем! – возмущался папа.
   – А ты не выдумывай небылиц. Не оскорбляй её память! Да ещё деда своего родного как расписал перед детьми. Нельзя такое говорить!
   – Я хочу, чтобы мои дети росли со свободным сознанием! Без всяких суеверий и предрассудков прошлого! 20 век на дворе, а она верит, что в санях можно без лошади уехать. Объясни, как выпускник физмата, мне, темному человеку, – как? Как физически такое возможно? Такого в принципе не может быть! Если только это не массовый гипноз, что, кстати, тоже похоже. Или это зимой происходило, а у неё была белая лошадь, или вообще альбинос, масти «сап-саган», которую на фоне снега не заметно. Так ещё похоже на правду.
   – В мире много непознанного. А ты, прямо, как у Чехова – не может быть! Никогда! Потому что никогда! Мир шире, чем твои представления о нем. Древние были не глупее тебя! А может, гораздо умнее.
   – Не можешь объяснить, лучше, вообще, молчи. Не надо нам тут мракобесие разводить.
   – Кто ещё мракобес из нас – вопрос.
* * *

О слонах, на которых держится земля

   Верил ли сам отец в свои разоблачения до конца, неизвестно, но детей своих он научил отличать мух от слонов, слонов от котлет, а котлеты от мух. В этой цепочке отличий самым крупным звеном был, разумеется, слон. Он затмевал собою тучи мух и кучи котлет, потому что был размером с тех слонов, на которых держится Земля, и потому именно он остался в памяти, топча прочие несущественные мелочи. И могучая тень его всегда маячила на горизонте. А иногда он слонялся по тем же путям и дорожкам, что и Дашка, пересекаясь с ней в самых неожиданных местах, как правило, в самых безнадежных тупиках, и хоботом за шкирку вытаскивал её из самых плачевных ситуаций.
   Одной из таких плачевных ситуаций было чуть не случившееся падение с балкона. Как-то в студенчестве Дашка с подругами вернулась с Обского моря поздно ночью, когда входная дверь уже была закрыта, и вахтерши не было на месте. Обычно запоздавшие обитатели общаги стучались в любое окно на первом этаже и таким образом попадали внутрь. Но на этот раз все окна были темными, а будить народ не хотелось. Дашка, как самая спортивная из девочек, решилась залезть в комнату на четвертый этаж через балкон и открыть дверь остальным, благо комната была угловая, и все нижние балконы располагались прямо друг под другом. Труда особого это не составило, и вот она уже ногами стоит на перилах балкона третьего этажа. Закинув правую ногу на бетонное основание своего балкона, левой рукой держась на железный прут, соединяющий верхнюю и нижнюю перекладины, она делает рывок, подпрыгнув на левой ноге и подтягиваясь на левой же руке, чтобы правой рукой схватиться за верхнюю перекладину своего балкона. Тут надо заметить, что тот железный прут, за который держалась левая рука, был выломан снизу, о чем Дашка знала, но в темноте не заметила, что схватилась именно за него. И в момент рывка рука соскользнула с открытого конца железяки, в то время как другая рука ещё не успела схватиться за верхнюю перекладину. Падение головой на асфальт было неизбежным, оно уже начиналось, Дашка уже затылком видела приближение последнего каменного квадрата в своей жизни, но тут она отчетливо почувствовала, что чья-то незримая рука подтолкнула её снизу и какая-то неведомая сила перебросила её через перила внутрь. Все случилось настолько быстро, что опомнилась Дашка, только стоя на своем балконе. С дрожью она взглянула в разверзшуюся было черную бездну внизу, и, не успев даже осознать случившегося, сразу помчалась открывать двери. Только перед сном всплыл вопрос, как это случилось, и что это была за сила, если руки и одна нога находились в свободном полете, а другая нога опиралась только на пятку и чисто физически не могла служить точкой опоры для рычага, чтобы перекинуть шестьдесят кило, висящее вниз головой, через перила балкона. «Это он, это он – мой любимый синий слон», – такая поговорка венчала все необъяснимые жизненные ситуации с благоприятным исходом, каковых было достаточно для того, чтобы синий слон стал неотъемлемой, как синий небосклон, частью сознания.
   Отвергая его здравым смыслом, но, все-таки, осознавая подкоркой, кто он есть на самом деле, этот метафорический слон, Дашка, подобно четырем слепцам из притчи, периодически пыталась изучить, как же он устроен. И также не видела его целиком, да и по частям он не брался, в отличие от интегралов. Которых пришлось брать немеряно, и не только их, но и все, что было вокруг. А вокруг было столько всего интересного – друзья-товарищи, КВНы и капустники, физики-лирики, самиздаты и рукописи, выкладки и конспекты, и много чего ещё…

Гуру в дымчатых очках

   А главное, в годы учебы она встретилась с Толей Грачевым, загадочно смотревшим на мир сквозь стекла дымчатых очков, общение с которым «официально» раскрыло ей потустороннюю область бытия и приблизило на шаг в постижении своего метафорического слона. Толя был психотерапевтом в студенческом медпункте по совместительству с чем-то, чего Дашка не прояснила для себя в полной мере, но подозревала, что он был одним из тех, кто официально, или не совсем, исследовал человеческие возможности за пределами официально допустимых. Сам он развил в себе такие потрясающие Дашкино воображение сверхспособности, казавшиеся просто волшебными, что стал для неё чем-то типа гуру на долгие годы.
   Впервые Дашка попала к нему в середине второго курса в связи с сильными мигренями, мучившими её с устойчивой периодичностью без всяких видимых причин, поскольку здоровье у неё было просто космическое, или, как говорилось в те годы – крепкое сибирское здоровье. Но головные боли, сопровождавшие её с детства, были настолько выбивающими из колеи на несколько дней, и это продолжалось целый семестр после неудачно начавшейся личной жизни, что, после одной из вызванных неотложек, её направили к нему на собеседование.
   Толя Грачев открыл Дашке новый взгляд на себя, кардинально отличавшийся от медицинского заключения и обрадовано воспринятый ею в качестве достойной альтернативы опостылевшей к тому времени математике. Связано это было с шаманской наследственностью, проявлявшейся в Дашке параллельно с головными болями.
   Нечто, отрицаемое самой Дашкой в силу воспитания, типа спонтанного ясновидения, памяти раннего детства о кратковременном левитировании или «вживлении» себя в другие сущности типа домашних, и не очень, животных и птиц, и прочие нереальные подвиги, – всё это требовало вмешательства психолога, психотерапевта или просто психиатра, до чего, слава богу, все-таки не дошло.
   Расскажи, как ты «видела глазами кошки или птицы», – спрашивал Толя во время сеанса и Дашка погружалась в детство, картинки из которого не просто где-то маячили в памяти, а постоянно присутствовали перед глазами, стоило лишь внутренним оком изменить угол зрения. Память у неё была феноменальная, многомерная, со всеми тончайшими нюансами вкусов, запахов, углов видения, словно машина времени, в которую она садилась и отправлялась в путешествие.
   Вот она, младенец, сидит на травке и смотрит на кошку – «становится кошкой» в её теле – видит её глазами, поворачивается и уходит вместе с кошкой, чувствуя «её шерсткой», как травка касается «моих боков», как её подошвы чувствуют камешки «моими пяточками», видит уже «моими глазами», что под амбаром притаилась мышка, и там же курица снесла целую кучу яиц, надо бабушке сказать, и – тут лает цепной Бобик, вырывая её из кошки и мгновенно помещая в противную собачью голову, из которой Дашка тут же вываливается, зажав уши и… всё такое прочее.
   Удивительная вещь: у памяти был фильтр, через который те воспоминания о детстве, которые, с точки зрения взрослеющего индивида, отрицались, в силу его атеистического воспитания, – те воспоминания словно покрывались пеленой, это Дашка заметила ещё в начальной школе, когда мир становился дискретным, научно-популярным и т. д. Именно в ту пору воспоминания о том, чего не может быть, потому что не может быть никогда, стали погружаться на дно памяти и зарываться там в ил. Оставляя милые сердцу земляничные полянки, дедушкин дом, бабушкины хлеба и все выемки и трещинки на стене спальни, где она впервые увидела человечков, живущих на плоскости отполированных бревен стены и играющих с ней перед сном, пока бабушка занята вечерним хозяйством.
   Разумеется, это были не настоящие человечки, а просто так природой устроено, что первым зрительным навыком человека является распознавание лица матери. И в дальнейшем человек в любом объекте способен увидеть лицо – у всех облаков, что смотрят на тебя с небес, у всех деревьев, трав, камней – у всего живого и неживого есть лица, эмоции и память душ, смотревших на них до тебя.

Волчья погоня – быстро и весело

   Одна из картинок, которую она описывала Грачеву, была волчья погоня. Примерно в возрасте до трех лет Дашка, жившая у дедушки с бабушкой, постоянно сопровождала дедушку в его поездках по делам. Кататься в санях сластена-Дашка любила даже больше, чем конфеты. Дедушка укутывал её в доху, надеваемую поверх тулупа во время дальних поездок в сильные морозы. В один из декабрьских дней они поехали в лес за елкой. Поскольку рубить деревья можно было только в специально отведенных местах, и только после определенного обряда, испрашивающего разрешение на это действо «у духа леса», то от деревни они отъехали на приличное расстояние.
   Вообще, сам факт того, что дедушка решил срубить елку на новый год, нетипичен для коренного сибиряка, жившего по принципу «не бери из леса больше, чем можешь съесть, и не ешь больше, чем тебе нужно, чтобы жить». Не бери лишнего, не истребляй живность, не оскверняй воду, не жги костров в лесу, не рви цветы всуе, береги и почитай природу, – свой зеленый дом. Свод этих правил, выработанных веками, вплоть до середины прошлого века соблюдался неукоснительно. А тут, видимо, дедушка решил по-современному порадовать внучку наряженной елкой, и они вдвоем поехали выбирать новогоднюю лесную диву.
   Но возвращаться пришлось без дерева, поскольку в тот момент, когда они выбирали место, где можно остановиться и срубить маленькую красивую сосенку, лошадь вдруг напрягла уши, фыркнула и пошла как-то боком. Дед, соскочивший было в снег, повалился в сани, прямо на Дашку, сидевшую под толстым укрытием дохи. Сани чуть не перевернулись, пока лошадь делала разворот, проваливаясь в сугроб. Дашка не понимала, почему, такая кроткая и умная, лошадка вдруг пошла не туда и каким-то необычным было её прерывистое ржанье. Дедушка спешно выправил сани на более укатанную часть лесной дороги, всучил Дашке конец веревки, привязанной к передку саней в качестве «игрушечных вожжей», которыми она «рулила» параллельно с дедушкой, и сказал: «Держи крепче!». Сам привстал на одно колено и погнал лошадь. Дашка сидела, держась рукой за веревку, и с любопытством всматривалась в темнеющие кусты и деревья. Вскоре они выскочили на тракт, выходивший на открытое пространство, и понеслись во весь опор. Дашке это ужасно понравилось. Такой быстрой езды она не помнила ни до, ни после этой поездки. Дорога не петляла, и они почти летели над ней, даже полозья совсем не скрипели по снегу. Только дедушка почему-то не смеялся, как обычно, и даже не улыбался, когда бросал взгляд на Дашку. Его губы были сжаты, а лицо почти злое, какого Дашка никогда не видела у него. Он больно хлестал лошадь кнутом и иногда поглядывал назад. Дашка тоже решила посмотреть, что же там творится.
   Позади чернела, в ранних сумерках, стена леса, от которого они отъехали уже довольно далеко. Но вот от неё отделились черные точки и стали приближаться к ним. Одна из точек приближалась быстрее остальных, и, наконец, Дашка разглядела, что это просто собака, бегущая по снегу за ними.
   Собак Дашка разделяла на две категории: лающих, которых она не любила за то, что их лай больно отдается в ушах, и нелающих, полных достоинства сибирских лаек, которые молча смотрели умным взглядом и позволяли гладить себя.
   Эта же собака совсем не лаяла, она молча бежала за ними и почти догоняла. Остальные поотстали от неё, но тоже приближались, и их бегущая масса казалась подергивающейся черной массой на вечереющем снегу.
   Это воспоминание, в более поздние годы, рождало волну холода по спине, но тут же Дашка была в том возрасте, когда детям ещё неведом страх, особенно, когда рядом взрослый человек, прошедший всю войну, и от которого не исходят волны ужаса. И потому она внимательно рассматривала приближающуюся собаку. В момент, когда собака подняла голову, они встретились взглядом. И тут произошло то, что взрослая Дашка безуспешно пыталась понять рациональным умом, – она на миг превратилась в зверя, одновременно бегущего следом за санями и сидящего в санях. Холодное бесстрастное небо смотрело на неё отовсюду – только небо, а, может, просто пустота, в которой черной точкой впереди маячило существо, «часть меня», тянущая соединиться с собой. И в то же время бутузистый человеческий детёныш, совсем не любивший бегать, осознал себя в шкуре несущегося зверя и запнулся, запутавшись, вероятно, в четырех ногах.
   Так ли это было на самом деле, или это уже более поздние наслоения памяти, обыгрывающей ситуацию и ужасающейся задним умом, – этого уже без глубокого гипноза не воссоздать. Но факт в том, что волки, а это были именно волки, отстали именно из-за того, что вожак стаи словно наткнулся на невидимое препятствие (на её «храбрый взгляд»), а может, издалека услышал гул мотора едущей навстречу машины, и устремился, резко сменив направление, в сторону леса. А Дашка ещё долго чувствовала в себе «волчье дыхание» и сбой в ноге в момент засыпания. Нога словно спотыкалась на бегу или на лету – в страну снов, и – сон улетал напрочь – без неё…
   Бессонная Дашка научилась видеть интересные явления, созерцая стену, по которой «от одной трещинки к другой бегут собаки, много собак, и та самая, что «взглядом прыгнула в неё» и унесла с собой часть её души. И это она в ней скитается сейчас по холоду зимней ночи, и иногда приходит к ней под окно или на опушку леса, и смотрит на Дашку сквозь темноту, и они связаны с ней незримой, но прочной нитью», которую неспящая в ночи девочка чувствовала всей своей сущностью. Вплоть до того момента, когда в округе был произведен отстрел волков и одну стаю уничтожили полностью, о чем дедушка радостно сообщил дома, а Дашка заболела так, что пришлось вызывать врача из районного центра.
* * *
   Общение с Грачевым послужило толчком к многолетним шатаниям в области потустороннего анализа посюсторонним сознанием и ничего явного, кроме пошатнувшейся психики, не принесло. Но, благодаря знакомству с ним, Дашка ещё в середине 80-х увлеклась Кастанедой, ходившем в самиздате в кругу посвященных, и НЛП, тоже ещё неофициальным аспектом психологии.
   Начитавшись самиздата, Дашка рьяно кинулась развивать в себе парапсихологические аспекты своей личности, с разбегу встав на «путь воина», но заметила со временем, что все, что ранее получалось спонтанно, без усилий, при попытке проанализировать и поставить на «техно-рельсы сознания» – все исчезало на корню. Все эти «как это происходит» разрушали то самое «это», изучаемое в себе, которое после аналитического вторжения уже не происходило никак. Зато расшатывалась устойчивая основа мировоззрения, превращая в зыбкую трясину то, что вчера ещё казалось бетонно-прочным монолитом. Сознание утопало в осколках разваливающегося мира и не могло связать воедино фрагменты новой реальности. «Шиза косит наши ряды» – таков был вынесенный вердикт результатам внутренней работы по развитию личности.
   Получив по мозгам за попытку проникновения в область запретного, а также получив от родни эпитет «сумасшедшая», Дашка всё-таки не забросила тему, но затаилась, отложив её в дальний ящик сознания. И стала просто жить путем «ничегонеделанья» в том мире, почти «по-кастанедиански», но периодически делая «обломовские привалы» в мире этом, и попутно пытаясь все-таки стать нормальным членом общества, и почти даже преуспела в этом, но, увы.

Как все вышеизложенное связано с красотой?

   Во-первых, тренер по каратэ, увлекающийся также рефлексотерапией, сказал, что у Дашки на редкость красивые уши – совершенной формы. Уши были доверчивыми, и приняли утверждение за истину.
   Во-вторых, на одном из исследований УЗИ врач поразилась: «Ах, какие у вас красивые почки!». – «Как это, красивые почки?» – «Ну, такие, как в учебнике рисуют, правильные здоровые почки. Я впервые вижу такие. Какая красота! Хоть на стенку вешай». Увы, больше никто не смог полюбоваться их формой, кроме врача.
   Ну, кто-то ещё называл красивой её степную осанку, а кому-то нравилась её походка. Вот и весь небогатый перечень «показуемо-доказуемых» элементов красоты в Дашке.

Вывихухоль с прекрасными почками

   Уши долго были предметом «селфетиша», оберегаемые от сквозняков и прокалывания. Несмотря на это, одно из них она в дальнейшем отморозила, а второе умудрилась вывихнуть, по её собственным взволнованным уверениям. Если кто спросит, как можно вывихнуть ухо, единственный ответ будет таков – видимо, надо родиться Дашкой. В один прекрасный день, пытаясь пальцем вытрясти воду из ушей, она слегка согнула мизинец, и какой-то хрящик внутри сказал «хрусть» и встал дыбом, потом боком, потом чуть примялся, но стал подвижным, причиняя не столько физическое страдание, сколько ментальное, даже, нет, монументальное – все-таки последний оплот красоты кренится, черт знает, в какую сторону.
   Помчавшись к ухо-горло-носу с вопросом «Вывихнула ли я ухо?», она обогатила медицинский мир словом «вывихухоль», и получила заключение специалиста: «Все у вас замечательно, прекрасные у вас уши!». Эта, неожиданно высшая, степень признания статуса от компетентного знатока ушей водрузила их с тех пор на такую недосягаемую другими частями тела высоту и оставила их там в гордом одиночестве с невидимыми простому смертному почками, что низвергнуть их оттуда и поныне не представляется возможным.
   Все же остальное было неклассическим, не совсем правильным или не соответствующим принятым нормам и критериям. Зато все эти неправильности в общей картине образовывали такую «бездну чертовского обаяния», что она могла затмить любую писаную красавицу без особых усилий. Что всегда поражало, в первую очередь, её саму.
   И в этом Дашка усматривала исключительно влияние шаманской, точнее, одегонской силы. А что ещё может очаровывать молодых людей в девушке, не блистающей красотой или нарядами?

Взгляд одегон – гипотез не измышляем

   Сидя как-то в уютном одиночестве в студенческой комнате, она созерцала небо, полностью растворившись в его глубине своим расфокусированным взглядом. «Любимое занятие бездельника», – как сказала бы одна её тетя, никогда не сидевшая без дела. Но тут никто не отрывал её от этого блаженного времяпрепровождения, и она чуть ли не впала в транс, уже почти слившись с синей бесконечностью.
   В этот момент в комнату вошел Витек – друг соседки по комнате. Дашка повернула голову к двери, все ещё не выходя из «состояния бесконечности». Отчетливо в этот момент она ощутила два упругих шарика, величиной и плотностью с дробину, прокатившихся по нерву из глубины глаз и полыхнувших голубой молнией в сторону вошедшего. «Ого! Какие мы молнии умеем метать!» – растерянно произнес вошедший, с тех пор переключивший свое внимание, выросшее со временем чуть ли не в преклонение, на Дашку. Чего ей было совсем не надо. Но удивление осталось. С обеих сторон.
   Попытки повторить такой взгляд не получались. Случайные спонтанные проблески, более или менее выразительные – да, но так, чтоб молния летела – увы, никак… Точно такую же голубую молнию она видела ещё раз от незнакомой девушки, примерно в такой же ситуации. Теперь уже она сама вошла в один сельский магазин на берегу Лены, и молоденькая девушка с черными глазами, убиравшаяся там, в момент её захода тоже созерцала небо и тоже метнула на неё взгляд «оттуда».
   Сама Дашка пыталась разложить по полочкам свои ощущения: «Так, значит шарики – это резкое сжатие зрачков при переводе взгляда из света в темноту. А молния – это просто расслабленный глаз более увлажнен, и потому отражение его поверхности так сверкает. Входящий фиксирует сначала белок глаза, отражающий свет, а потом темная радужка повернувшего взор глаза закрывает этот просвет, и возникает иллюзия, что сверкнула молния». Как-то так объясняла Дашка эту молнию. Но почему она сама видела её? «Ну, видимо, так работает зрение – унося с собой кусочек неба в темноту».
   Но, параллельно с таким объяснением феномена, она внутренне чувствовала, что не только оптическая иллюзия, но и «личное чертовское обаяние» превалирует в метании «взгляда одегон». И это чертовское обаяние проявлялось только в те моменты, когда она включалась в игру, чувствуя себя актрисой на сцене. Надевая личину «самой обаятельной и привлекательной», она действительно становилась ею. В игре нет невозможного. В игре случаются чудеса. С этим постулатом Дашка впервые столкнулась в детстве, бегая-прыгая вдоль и поперек высыхающих рек. Ибо правила игры были таковы: бежать, перепрыгивая с кочки на кочку, не замочив ног, либо наперегонки, либо в догоняшки. А воды вокруг было столько, что провалиться можно было и взрослому по пояс. Дашка же обладала способностью на бегу оттолкнуться от ложной кочки, представлявшей собой просто пучок травы, или даже от самой воды, словно под ней была твердь, а бегущий следом мог угодить в этот пучок «по самоебуль-буль». Уже повзрослев, Дашка задавалась вопросом, как же это удавалось, ведь это противоречило законам физики, как и спонтанная левитация, пару-тройку раз случившаяся с ней в осознанном возрасте, во время полусна – полубодрствования, напугав однажды ночью соседок по палате в пионерском лагере. Поскольку это противоречило всем догмам современного атеистического воспитания, ярым адептом которого был отец, то Дашка такие случаи просто списывала на «показалось» или «ложная память». И когда ей случалось повторить осознанный пробег по кочкам раннего детства, метафорическим или самым настоящим, то ноги, по известному физическому закону, погружались до самого дна. А в игре порой и по вертикальной стенке можно было пробежаться, с кем в детстве не случались подобные чудеса?
   И вот, периодически Дашка играла в одегон, конечно, понарошку, полушутя, но, тем не менее, включалось в сознании нечто, что выносило её на другую волну бытия, и на этой волне она чувствовала себя потомком той самой знаменитой «прапрапра-тоодэй». И когда взгляд её упирался в чей-то открытый взор, то она чувствовала обратную связь на уровне солнечного сплетения, из которого могла досылать по открывшемуся каналу мегатонны энергии, свивая из них завихрения в какую угодно сторону, каким угодно узором, и вонзающихся в самую сердцевину человека. А если «открыть в себе бездну», то есть как бы «разлиться в пространстве» и смотреть «из космоса» – то тут «вааще кранты» стоящему перед тобой молодому человеку.
   Это были интересные ощущения, и Дашка их коллекционировала и сортировала по различным критериям, экспериментируя, довольно успешно, на друзьях и товарищах, прощавших всех «весело беснующихся тараканов в Дашкиной голове». Все это было игрой, никем всерьёз, да и самой Дашкой, не воспринимавшейся. Реальная тренировка «защитного» взгляда одегон представилась на четвертом курсе, в немыслимом противостоянии с юными и дерзкими. И в Москве Дашку догнал ответный взгляд.

Запоздалая встреча на вечере выпускников

   В один прекрасный день Дашка получила приглашение на землячество выпускников своего университета и побежала на вечер, любопытствуя, кого же из однокурсников она там встретит. Мальчишек с курса было несколько, и они уже давно нашлись для общения. Дашка влилась в ряды ребят, каждый из которых казался тут, в Москве, почти родным. Все радостно чокались шампанским и обменивались информацией – кто, где, и кем работает. «Дашка, небось, шаманишь где-нибудь?» – спросил один из них. – Помним-помним, как ты всем нам будущее предсказывала. Как в воду глядела».
   Действительно, Дашка на первом курсе вдохновенно несла все, что язык мелет, своим однокурсникам и, что самое удивительное, все её пророчества всегда сбывались. «Ты их запрограммировала», – сказал бы Грачев. Много позже, одногруппница нашла её в социальных сетях и спросила: «Как ты в 83-м году могла знать, что я буду жить в Канаде?».
   Дашка помнила этот вопрос и свой ответ про Канаду, после которого ей стало неловко: в аудитории воцарилась оглушительная тишина, и все поспешно сделали вид, что смотрят в свои конспекты – в эпоху железного занавеса слово «Канада» звучало не просто как «Марс», а гораздо хуже – как махровая антисоветчина. Но Дашка брякнула, как всегда, не подумав, и потом сама удивлялась, кто за неё понес эту ересь вслух.
   Пока все пили и чокались, к Дашке подошел молодой парень приятной наружности: «Меня зовут Костя, я тоже закончил мехмат, вы меня не помните?» – «Увы!» – «Вы были старше на несколько лет, мы приходили к вам в общежитие, рядом с вашей комнатой, были даже у вас в гостях, но вы ушли». Краска бросилась Дашке в лицо и мысли холодно констатировали: «Да он из той троицы, тот, самый румяный. Но я уже их давно простила, сейчас это вызывает не более, чем умиление».
   Мысли унеслись в далекое прошлое.
* * *
   «Повадились эти мальчишки ходить», – Дашка шла по длинному коридору общаги и опять чувствовала себя мишенью. В том конце, где обычно курили студенты, у батареи сидели на корточках эти наглые создания, в упор весело рассматривая приближающуюся Дашку. Их было трое, иногда четверо. Дашка никогда не смотрела им в глаза, только поверх. «Интересно к кому они приходят: кто-то из друзей на первый курс поступил, наверно».
   Это были местные подростки, каким-то образом проникавшие в общагу через вахтершу. Было это на четвертом курсе. Дашка тогда представляла собой далеко не банальный продукт эволюционного развития «гадкого утенка». Конечно, в птицу белую она превратилась, но птица эта была породы редкой и нетривиальной. Она называлась «павлин-утка-ёж»: снаружи первое, всё остальное – внутри. И такое порой случается. И теперь этот нетривиальный павлин, грациозно раскрывая веером свой белый и пушисто-игольчатый хвост, гордо «вышагивал по штабелям», крякая от удовольствия.
   Конечно, прекрасен павлин белоснежный…
   При свете рассвета, под катом заката…
   И Дашка тоже была хороша в новой своей ипостаси белого и прекрасного творения божьего.
   Но эти ужасные мальчишки одним своим видом возвращали ее в то время, когда она с тоской смотрела в зеркало, пытаясь обнаружить в нем хоть что-нибудь приятное глазу, но зеркало категорически отказывало ей в праве на нормальную жизнь, и она отходила от него в полной безнадеге, с чувством стыда за надежду, все еще не умиравшую в ее живучем воображении.
   И в который раз это продолжалось. Дашка уже раздражалась при одном виде их голубых джинсовых курток. Как-то она поплакалась на ситуацию Грачеву, на что тот посмеялся и посоветовал смотреть на них «по-шамански», то есть «из космоса», что на самом деле означало – «сколько ж можно жаловаться». С тех пор, увидев этих подростков, она стискивала зубы и шла «по-королевски», как истинная одегон, была у нее такая фича. Это – абсолютно балетная спина, легкая надменная улыбка, взгляд в пространство поверх их голов и – не замечать! «Посмотрим, кто победит на этот раз».
   Лишь в конце этого многострадального пути, перед тем как открыть дверь в свой блок, она одаривала всю троицу взглядом, вложив в него все выжатое из себя «цельнокосмическое» презрение к этой мелюзге. Холодная, отстраненная полуулыбка и – гордо вносим свое «одегонское величество» в спасительную темноту блока. И каждый раз в момент, когда за ней закрывалась дверь, в коридоре раздавался громкий хохот. От которого стыла кровь.
   Продолжалось это довольно долго. Причиняя Дашке незаслуженные страдания: «Ну, что я им сделала?» А еще иногда они пробирались на студенческую дискотеку и сидели рядком в углу, опять нагло рассматривая ее и тихо переговариваясь друг с другом. Дашка спиной чувствовала их кривые ухмылки и смешок, конечно же, в ее адрес направленные, но природа и тут дала ей фору – танцевать она любила и уже не стеснялась. И то ли детство на сцене сказалась, то ли гены, но смотреть на неё было завораживающим зрелищем. А эти подростки… И тут они ухмылялись…
   В конце концов, к любому раздражению можно привыкнуть. Даже к этим мальчишкам. Их присутствие было в ее жизни той ложкой дегтя из преисподней, которая периодически выплескивалась на неё, покрытую медом, елеем и воздушными поцелуями.
   Однажды Дашка увидела их в своей комнате – Жанка пригласила на чай, и они мило разговаривали, а один даже сидел на ее кровати, такой симпатичный мальчик, с ясными серыми глазами и неестественно ярким румянцем на молочно-белом лице. Впрочем, он был даже очень симпатяга, если бы не из этой жуткой троицы. Дашке нравились такие типажи – интеллигентные мальчики из хороших семей, свою застенчивость, в отличие от друзей, не пытавшиеся скрыть за маской развязности. Именно такие типажи были в ее вкусе, ранимо-мальчишеского вида, тайные поэты и явные отличники. Возможно, это было попыткой отыграться за подростковую отверженность. И всю жизнь только эти типажи ее волновали по-настоящему. А он был именно такой – юный «сероглазый король», в какого она лет 5 назад влюбилась бы без оглядки и, возможно, на всю жизнь.
   Но он был из того кошмара, преследовавшего ее последние недели. И Дашка, сняв пальто, ушла из комнаты на другой этаж. Вежливо-прохладно поздоровавшись. И унося на спине их смеющиеся взгляды.
   

комментариев нет  

Отпишись
Ваш лимит — 2000 букв

Включите отображение картинок в браузере  →