Интеллектуальные развлечения. Интересные иллюзии, логические игры и загадки.

Добро пожаловать В МИР ЗАГАДОК, ОПТИЧЕСКИХ
ИЛЛЮЗИЙ И ИНТЕЛЛЕКТУАЛЬНЫХ РАЗВЛЕЧЕНИЙ
Стоит ли доверять всему, что вы видите? Можно ли увидеть то, что никто не видел? Правда ли, что неподвижные предметы могут двигаться? Почему взрослые и дети видят один и тот же предмет по разному? На этом сайте вы найдете ответы на эти и многие другие вопросы.

Log-in.ru© - мир необычных и интеллектуальных развлечений. Интересные оптические иллюзии, обманы зрения, логические флеш-игры.

Привет! Хочешь стать одним из нас? Определись…    
Если ты уже один из нас, то вход тут.

 

 

Амнезия?   Я новичок 
Это факт...

Интересно

70 % всех животных в джунглях выживают на фигах.

Еще   [X]

 0 

«Где хорошо? Повсюду и нигде...» (Миллер Лариса)

автор: Миллер Лариса категория: Поэзия

Эта книга – практически полное собрание поэтических произведений Ларисы Миллер, итог работы за 40 лет. В неё вошли стихи из сборников «Безымянный день», «Земля и дом», «Между облаком и ямой» и других, а также новые стихотворения.

Год издания: 2003

Цена: 89.9 руб.



С книгой ««Где хорошо? Повсюду и нигде...»» также читают:

Предпросмотр книги ««Где хорошо? Повсюду и нигде...»»

«Где хорошо? Повсюду и нигде...»

   Эта книга – практически полное собрание поэтических произведений Ларисы Миллер, итог работы за 40 лет. В неё вошли стихи из сборников «Безымянный день», «Земля и дом», «Между облаком и ямой» и других, а также новые стихотворения.


Лариса Емельяновна Миллер «Где хорошо? Повсюду и нигде…»

От составителя

   В книге представлено более 800 стихотворений – практически полное авторское собрание за 1963–2002 годы. Сборник построен по хронологическому принципу. Не случайно в нём выделено 40 поэтических циклов, каждый их которых совпадает с календарным годом. Время для Ларисы Миллер – не движение стрелки по циферблату часов и не только сумма прожитых лет, но вполне ощутимая материальная субстанция. Приход Нового года или смена сезонов – всегда рубеж, в том числе творческий, и стихи в рабочих тетрадях, как правило, сгруппированы по сезонам: зима-весна-лето-осень-зима. Эти «годичные кольца» в книге, в свою очередь, объединены в пять разделов. Первые два – «Безымянный день» и «Земля и дом», названные по одноимённым сборникам 1977 и 1986 гг., включают также стихи, в своё время не допущенные цензурой к публикации и напечатанные значительно позже в других книгах автора.
   В сборник вошли лишь поэтические произведения, за его пределами остался важный пласт творчества Л. Миллер – проза и эссеистика: автобиографические повести и рассказы, статьи о поэтах и поэзии, воспоминания об Арсении Тарковском и многое другое.
   Вниманию читателей предлагается подборка откликов разных лет на стихи Ларисы Миллер – рецензии Арсения Тарковского, Григория Померанца, Зинаиды Миркиной, Натальи Трауберг и другие, а также выдержки из интервью Ларисы Миллер, в котором она сама говорит о своей поэзии.
   Книга снабжена алфавитным указателем и примечаниями.

Безымянный день
1963–1976

* * *
В допотопные лета
Мир держали три кита.
А потом они устали
И держать нас перестали
На натруженном хребте.
И в огромной пустоте
Держит мир с того мгновенья
Только сила вдохновенья.

1963

* * *
О, кто бы взялся, кто бы мог
Распутать старенький клубок
Обид, любвей, страстей, печалей,
Понять, что после, что вначале
И в чём причина слёз, морщин,
И вытянуть из ста причин
Хотя б одну на Божий свет, —
Но свой клубок обид и бед
Мы начинаем – только тронь —
Катать с ладони на ладонь.

* * *
У всех свои Сокольники
И свой осенний лес —
Тропинки в нём окольные,
Верхушки до небес.

С любовью угловатой,
С её вихрами, косами
Бродили мы когда-то
В дождях и листьях осени.

Сокольники осенние,
Тропинки наугад.
Стал чьим-то откровением
И этот листопад.

1964

* * *
Скоро стает, скоро стает снег.
Будет небом целый мир запружен,
И растреплет небо человек,
На ходу расплёскивая лужи.

Разорвёт он облака в клочки…
А когда уймётся и застынет,
От далёкой незадетой сини
Снова станут синими зрачки.

Скоро стает, скоро стает снег,
И коснётся неба человек…

* * *
Я прячусь в сонную подушку
От белой полночи в окошке,
И снится, снится мне морошка
И всё в морошке, как в веснушках.

А утром вёдер перезвоны
И тает сон, как мягкий пряник…
Своей морошке класть поклоны
Идут по тропке северяне.

И перед нею на колени,
В тепло и влагу мшистых кочек, —
Да будет на зиму варенье,
Чтоб коротать длинноты ночи!

Я вёдер полных столько, столько
Встречаю нынче на Мезени,
Что доверять примете только б —
И ждать везенья, ждать везенья.

* * *
На приполярном белом свете
Белы ночами кочки мхов.
Опять не сплю до самых третьих,
Горластых самых петухов.

И никуда глазам не деться
От беспокойной белизны.
Сейчас бы, как в давнишнем детстве,
Уткнуться носом в чудо-сны

И позабыть, что мир огромен,
Суров и бел в моём окне,
И ничего не видеть, кроме
Лукошка с ягодой на дне,

И отыскать в клубничном чреве
Парные запахи лесов…
Ну подари мне, север, север,
Хоть каплю тьмы для этих снов.

1965

* * *
Я знаю тихий небосклон.
Войны не знаю. Так откуда
Вдруг чудится: ещё секунда —
И твой отходит эшелон!

И я на мирном полустанке,
Замолкнув, как перед концом,
Ловлю тесьму твоей ушанки,
Оборотясь к тебе лицом.

* * *
Стынут стёкла телефонных будок,
На замке газетные ларьки,
Засветились малые мирки,
На земле ни грохота, ни гуда,

Будто не бывало войн и бед.
Слышу, как шуршат страницы,
Вижу, как на мир ложится
От настольной лампы тихий свет.

* * *
Сползает снег, как одеяло,
За пядью обнажая пядь.
Земле озябшей и усталой
С азов апрельских начинать,
Чтоб наши считанные вёсны
Мы получили все сполна.
…А если не светло, не росно,
То это не её вина.

* * *
Совсем одни в большом и неуклюжем
Пустынном городе с тобою кружим;
Приходим на покинутую площадь,
Где в лужах перья голуби полощут,
На площадь с опустевшими домами,
Как в комнату, где мебель под чехлами;
Блуждаем, переулками кружа,
Владыки города и сторожа;
Для нас одних и тополиный пух,
И птичьи голоса тревожат слух;
Когда же ночь безлунна и крута,
Стеречь нам городские ворота.

* * *
Хрустит ледком река лесная,
И снег от солнца разомлел…
А я опять, опять не знаю,
Как жить на обжитой земле.

Опять я где-то у истока
Размытых мартовских дорог,
Чтоб здесь, не подводя итога,
Начать сначала, – вот итог.

* * *
Теплом опутана, как тиной,
Живу и жмурюсь на свету,
И пух июньский тополиный
Ловлю ладонью на лету,
И речки медленную нитку
Лениво тереблю веслом,
И погибаю от избытка
Тиши и трав на дне лесном,
И сини, и лугов, и пуха,
И бликов на речном песке,
И жду осеннюю разруху,
Чтоб лист висел на волоске.

* * *
От маеты, забот и хвори,
Раздвинув дни, я улизну,
Как между планками в заборе,
И, окунувшись в тишину,
У осени по самой кромке,
Где листьев ржавые обломки
Покрыты коркой ледяной,
Пройду и стану тишиной.

* * *
Чередуя чёт и нечет,
День за днём уходит год.
И ложится нам на плечи
Сероватый небосвод.

Вот он, мир наш без иллюзий,
Как изжитая судьба, —
От дождя рябые лужи
Да деревьев голытьба.

Был он жёлтым, будет белым,
Как падут снега на грудь.
Я люблю – пропахший прелым,
Оголившийся, как суть.

* * *
В Москве стоит сентябрь с ветрами.
Москву от листьев чистят, чистят.
На Вашей на оконной раме
Дрожит, прильнув, залётный листик.

…Ну, что же, что же Вы пропали?
Вы, верно, задержались где-то.
И, может, нынче на вокзале
Вы покупаете билеты…

Вы где-то есть. И скоро, скоро
Мелькнёт знакомая беретка…
Наверно, это – малый город,
И поезда оттуда – редко.

* * *
Над сараем белые голуби —
Всё, что белого у зимы,
Я взяла бы у них взаймы
Белых перьев для леса голого.

И Голутвинским, Мытной, Лиховым,
О делах забыв, о речах,
В лес да в поле перо это тихое
Унесла б на своих плечах.

1966

* * *
На лист бумаги, как следы на снег,
Ложатся строки. Делаю разбег.
Но, разбежавшись на листе на белом,
Увы, взлетаю за его пределом.

* * *
Январский сумрак затяжной,
Сугробы хрустки, как суставы,
И тянутся по Окружной
Запорошённые составы.

Снега, как дни мои, несметны.
Я в этом мире – на века.
Но снег стряхну с воротника
И в дом войду. И снова – смертна.

* * *
Я верю: всё предрешено
И весь наш путь, что крут и сложен,
Не знаю кем давным-давно
Подробно на листе изложен.

И как ни бейся среди стен,
Ни верь в спасительность отсрочки,
Проставлены на том листе
Все вехи до последней точки.

Но если непогожим днём
Пришлют мне этот лист в конверте,
Будь даже о бессмертье в нём,
Он станет приговором к смерти.

* * *
Не ждать ни переправы, ни улова,
Ни окрика, ни шороха, ни зова.
У леса, у глухого перелеска,
Средь синевы и тишины, и плеска,
На берегу, колени к подбородку,
Сидеть, следя недвижимую лодку
И слушая полуденные речи
Реки, не прерывая, не переча.

* * *
А у нас ни двора ни кола.
Тихо тают в ночи купола,
Тихо таем с тобою в ночи —
Пришлый люд. Ни к кому и ничьи.
Светом в окнах не ждёт городок.
Не зовёт у причала гудок.
До зари никаких переправ.
Можно где-то меж неба и трав
Привалиться к берёзе плечом
И не думать совсем ни о чём.
Пересуды, и сборы, и путь —
Всё потом. Всё потом. Как-нибудь!
Ночь тепла, точно ворох пера.
Всё потом. Как пойдут катера.

* * *
Горячей галькой к морю выйду —
И прах земной, и жар, и гнёт,
И боль, и праздность, и обиду
Смывают волны горьких вод.

И жизнь из суток не кроя,
Живу. Ступни ласкает тина.
И всё сомкнулось воедино,
Как моря и небес края.

   Коктебель
* * *
После бури ночной на суше
Груда щеп, черенок от груши,
В липких водорослях полено,
На песке бахромою пена,
Створки мидий, клешни кусок
Да русалочий волосок.

   Коктебель
* * *
Ни пристаней и ни границ,
Ни колоколен, ни бойниц,
Ни слуг, ни голи, ни элиты.
В степной траве – надгробий плиты.
И обнажают стен остатки
Одну лишь тайну – тайну кладки.

* * *
Сентябрьская ржа
Притупит страх и боль,
Сухой листвой шурша,
Уйду в лесную голь,
Чтоб слышать ветра свист
И чтоб не знать утрат,
Грустней, чем поздний лист,
Погибший в листопад.

* * *
Полосой неудач, полосой неудач,
Вдоль ослепших окон заколоченных дач
И линялых заборов, и вымокших пней,
Сквозь разор и разлад предсентябрьских дней,
Ветром загнанный лист подыму, приручу,
И осеннему Богу поставлю свечу.

* * *
А меж осин витает осень,
И ветер задувает свечи
Минувших пиршеств, лет и вёсен,
И глуше смех, и глуше речи,
И, как над чистою страницей,
Сентябрьским днём склоняем снова
Чуть затуманенные лица
Над белизной непрожитого.

* * *
   Маме
О душа твоя… Дым да завал,
После бала неприбранный зал.
Кто здесь не был, не грелся и не пил,
Рассыпая рассеянно пепел.
А тебе убирать недосуг —
Ни охоты, ни сил и ни слуг.
Ты не мучься и не разбирай,
Только сдвинь всё легонько на край,
Только место освободи
Для всего, что ещё впереди.

1967

* * *
А у меня всего одна
Картина в рамке побелённой:
Июньский день и сад зелёный
В квадрате моего окна…
И дуба тень. И дома тыл.
Забор. А ниже, где художник
Поставить подпись позабыл, —
Омытый ливнем подорожник.

* * *
Что там – пир ли, затишье ли, плач по кому —
У тебя, у меня, в том незримом дому,
Где надежда, что лампа на ветхом шнуре,
Светит ночью и в тусклые дни на заре,
Где живёт и живёт по дремучим углам
Давних встреч и разлук неразобранный хлам,
Где тоска оседает бесшумно, как пыль,
Где на равных правах сновиденья и быль,
Где, пока бытия не оборвана нить,
Ни раздать ничего, ни продать, ни сменить.

* * *
Я в новый день вступаю не спеша,
Когда луны растает в небе долька,
От холода сробев и не дыша,
В него вхожу по щиколотку только,
Как в реку, что светла и велика;
И наклоняюсь, не пройдя и пяди,
Чтобы коснуться пальцами слегка
Незамутнённой неподвижной глади.
Глядит ли кто вослед иль не глядит,
Как ухожу из обжитого края
Минувших дней? И, бликами играя,
Грядущее мне пальцы холодит.

* * *
На Беговой ли, на Садовой
Всё что-то роют криво-косо,
Колотят гирей стопудовой
И подвергают ветошь сносу
Под гуд и рёв машинной туши.
А по ночам, в глухой тиши, —
Ни звука. Ночью жгут и рушат
В пределах собственной души.

* * *
Я не иду сегодня на уловки,
Чтоб обогнать спешащих впереди.
Шатаюсь по заезженной Петровке,
Где лес витрин, прохожих – пруд пруди,
Где до всего на свете каждый падок
И ни один не обойдён лоток,
И плод лоточный, как эдемский, сладок,
И бесконечен страждущих поток.
И в том потоке я шатаюсь праздно
Средь сотен душ. Со мною – ни души.
И постигаю города соблазны,
Как девочка, что родом из глуши.
И суетных страстей своих не прячу
И растворяюсь в сутолоке дня,
И чувство ожидания удачи
Вселяется невидимо в меня.

* * *
Помоги мне уйти от запутанных троп,
Непролазных завалов, дремучих чащоб,
Опостылевшей битвы за каждую пядь.
Дай мне дверь и порог – буду дом охранять.

На одной из дорог отыщи, помани —
Стану преданным другом на долгие дни.
Буду сон твой хранить и не спать до зари,
Ни на шаг не уйду от привычной двери,
Чтобы новой тропы не распутывать нить
И не выть на луну, и тебя не будить.

* * *
А воды талые кругом
Светлы, как слёзы умиленья.
И впору, бросив зимний дом,
Пуститься в путь без промедленья
И заплутаться где-нибудь
В лесах за станцией «Лосинка»,
И незаметно соскользнуть
С земли, как со щеки слезинка.

* * *
Купальщиков схлынул поток,
Забвение – грустный итог
Сезонных забав и пирушек.
И к берегу стынущих вод
Сегодня никто не придёт
Для отдыха и постирушек,
Не ступит на мокрый песок
И в тот приозёрный лесок,
Где дуб и берёза с осиной
На склоне осеннего дня
Своею печалью меня
Опутали, как паутиной.

* * *
И говорим о том о сём,
Покуда в сумерках пасём
Сухой листвы стада овечьи.
И бесконечны наши речи
О будущем, о вечных снах,
Об ускользающих годах,
Неизживаемых обидах…
О том, о чём и вдох и выдох.

* * *
Я в детстве жаждала чудес
И перечитывала сказки,
В которых непролазный лес
Вдруг расступается к развязке.

Но чудеса не шли в мой дом,
Без них привыкла обходиться
И над нехитрым пустяком
Подолгу мучиться и биться.

Сильна привычка. И теперь
Явись, божественная сила, —
Её, пожалуй, верь – не верь,
Я б ни о чём не попросила.

* * *
От привычного мне отдохнуть бы обличья
И примерить чужую красу и величье,
И примерить чужую судьбу и удачу,
И вздыхать, и ступать, и смеяться иначе.
Но боюсь, кто-нибудь для потехи ли сдуру
Вдруг возьмёт да сожжёт мою прежнюю шкуру.

* * *
Без докуки к тебе, без корысти,
Просто так – поглядеть старину,
Ни блокнота со мною, ни кисти —
Я в твоём безоружна плену.

Отчего ж, белокаменный город, —
Или это привычка веков? —
Недоверчиво поднял ты ворот —
Белоснежную груду снегов?

* * *
А кругом туман густой,
Ни домов и ни созвездий,
На невидимом разъезде
Дребезжит трамвай пустой.

И ни неба, и ни дна.
Ни конца и ни продленья,
Предстоит ночное бденье
Под луной, что не видна.

Просветлеет ли к шести?
Или же, бывает всяко,
И не выбраться из мрака,
И пути не обрести?

* * *
Что до меня тебе за дело,
Коль я все сказки рассказала,
Коль я тебе все песни спела,
Которые когда-то знала,

Коль я, что зала нежилая,
В которую лишь ради смеха,
Быть может, забегут, желая
Средь голых стен послушать эхо.

* * *
   А. А. Тарковскому
Поверить бы. Икону
Повесить бы в дому,
Чтобы внимала стону
И вздоху моему.
И чтобы издалёка
В любое время дня
Всевидящее око
Глядело на меня.
И в завтра, что удачу
Несёт или беду,
Идти бы мне незрячей
У Бога на виду.

1968

* * *
Злые спутники сумеречной полосы —
Неотвязные мысли – бродячие псы,
Семенящие тупо за мной по пятам,
Как отважу я вас, чем задобрю, что дам,
Как потрафить смогу, коли этой зимой
Ничего кроме вас у меня у самой?

* * *
И как шар наш земной ни кругл,
Всё же ищем на нём мы угол,
Чтоб хранить там тряпьё, посуду,
Старых книг и привычек груду,
И причуды, и ахи, вздохи,
Пуд обид и надежды крохи,
Чтоб ступить, когда мир кренится,
На обжитую половицу.

* * *
Пройдёт и этот день, в небытие он канет,
Кого-то исцелит, а чью-то душу ранит,
И кто-то поутру пробудится от блика,
А кто-то, может быть, от собственного крика.

* * *
И снова я заговорила
Тогда, когда молчать бы надо.
Какая-то глухая сила
Велит мне третьи сутки кряду
Искать слова и всё, что ныло,
Бумаге поверять без толку.
Когда всего-то надо было
Лишь выплакаться втихомолку.

1969

* * *
Жить на свете – что может быть проще? —
И в июньской полуденной роще
Меж стволами бродить и бродить,
И, беседы утративши нить,
Всё брести, не заметив молчанья,
В сонной роще, где вечно качанье
И поскрипыванье ствола
И на землю стекает смола.

* * *
И всякий день – всё та же спешка,
И всякий день – орёл иль решка,
И то везёт, то не везёт
В том мире, где подтаял лёд
И где снега под вечер сизы,
Где каплет под лучом с карниза
И стало небо голубым,
И клонит южным ветром дым.

* * *
Когда это было – вчера, не вчера —
От ливня ночного разбухла кора
И грустное всё приходило на ум,
Покуда мы по лесу шли наобум,
И длился, и длился, и не иссякал
День тусклый, как лампы вагонной накал.

* * *
Доводы, всё доводы,
Старых истин проводы,
Ушедших без следа.
В рассужденьях гибкие
Говорим с улыбкою,
Терпимы, как всегда.
Что же вы, так что же вы
Пугаете прохожего,
Срываетесь на крик?
Пожили вы, прожили,
Мы только подытожили
Ваш опыт в краткий миг.
Истинное, ложное
Распознать не сложно вам
Было бы, когда б
В те дни вы сами не жили,
Не ваши зори брезжили,
В те дальние года.

* * *
Во времена до нашей эры
Всё делали не зная меры —
Как пили, пели, пировали,
Слагали гимны о Ваале!
В каком цветистом бурном стиле
Любили и клялись, и мстили!
А нынче, как дела ни плохи,
Почти бесшумны наши вздохи,
Почти бесстрастны наши лица,
Когда нам впору удавиться!
А может, лучше, предкам вторя,
Рвать на себе одежды в горе,
А может, станут легче муки,
Коли стенать, ломая руки,
И пеплом посыпать власы,
Дожив до мрачной полосы.

* * *
Ах, всё о том же – как пою и плачу,
Как улыбаюсь, как улыбку прячу,
И про тоску свою и про смятенье,
А если о чужом полночном бденье
И о чужой улыбке и судьбе,
То всё равно – и это о себе.

* * *
Такая тишь и благодать среди берёз,
Что верить в бренность и судьбу нельзя всерьёз.
Зелёно-жёлто-голубые дни пестры,
И на опушках вечерами жгут костры.
И ни сомнений, ни трагедий, ни разлук —
А только влажный от росы вечерний луг
И только ночи, что теплы и коротки,
И станционные далёкие гудки.

* * *
Не увидеть своего
наивысшего полёта,
Потому что мутен взор
от струящегося пота.
Не изведать, не узнать,
что такое завершённость,
А изведать боль в висках,
пустоту, опустошённость.
Да и есть ли тот полёт
и свершенье в виде чистом
Или только пот и кровь
и дыхание со свистом?

* * *
В старой голубятне
С навесным замком
Одинокий голубь —
Белоснежный ком.

Горемычный голубь,
Нет судьбы черней,
Чем навек зависеть
От шальных парней.

Нет судьбы печальней,
Чем под свист и ор
Познавать манящий
Голубой простор.

Да и разве можно
Высоко взлететь,
Если дом твой всё же
Запертая клеть.

* * *
Тусклый свет и робкий танец
Облетевшего листа.
В мире все об эту пору
Уже розданы места.
Всяк при деле, всяк при деле,
И пылают очаги,
И работают усердно
Все на свете рычаги.
Всяк спешит своей дорогой
И гремит своим ключом.
Ну а тем, кто за порогом,
Кто остался ни при чём,
Кто остался там, за зоной
Доброй снеди и тепла, —
Запустелые газоны,
Листья, жжёные до тла.

* * *
Позови меня негромко.
Голубого неба кромка
Показалась в серый день.
Позови туда, где ломкий
Лёд хрустит и снег бахромкой
Лёг на ветви, куст и пень.
Позови смотреть на дали.
Всё давным-давно сказали
Мы друг другу, ты да я.
Мы пойдём с тобой в иные, молчаливые края,
Где значенье в каждом хрусте
И спастись нельзя от грусти
В хороводе слов и дел,
И никем не обозначен нашего пути предел.

* * *
Для грусти нету оснований,
Кочуем в длинном караване
Всех поколений и веков,
Над нами стая облаков,
А перед нами дали, дали…
И если полюбить детали,
Окажется, что мы богаты
Восходом, красками заката
И звуками, и тишиной,
И свистом ветра за стеной,
И тем, как оживают листья
Весной. И если в бескорыстье
Земных поступков наших суть,
Не так уж тяжек этот путь.

1970

* * *
Мне говорят и говорят,
А я не вслушиваясь вторю,
А я иду дорогой той,
Которая уводит к морю.

Оно качается вдали —
Я упаду в него с разбегу,
Всё то, что было до сих пор,
Земное всё, оставив брегу.

Тропа петляет без конца,
И я то в гору, то под гору —
То нету синей полосы,
То вновь она открылась взору.

* * *
Ну вот и мы умудрены,
И мы познали груз вины
И гнёт любви, и вкус страданья,
И горечь позднего свиданья,

И жизни праздной благодать,
И полный тягот год недужный,
И знаем, чего стоит ждать,
И знаем, чего ждать не нужно.

И, Боже, как прекрасно жить
Вот так, с открытыми глазами,
Умея пренебречь азами
И не боясь утратить нить.

Какой бывает тишина
И как она взрываться может,
Когда душа искушена,
Когда кусок немалый прожит,

Когда знакомо всё кругом —
Листа осеннего прожилки,
Пушок у сына на затылке
И лестница при входе в дом.

И я, распахивая дверь
И точно зная, что за нею
Ждала вчера и жду теперь,
В неё вхожу, благоговея.

* * *
Дети, дети, наши дети,
Руки – тоненькие плети,
Шейка – слабый стебелёк, —
Путь ваш длинен и далёк.
Уберечь бы вас, да как,
От обид и передряг.
Лето, осень. День да ночь —
Улетите гордо прочь
В неизвестность, в темноту,
Напевая на лету.

* * *
Завершается всё полосою закатной:
И уклад многолетний, и риск многократный,
И любовь, и раздолье, и праздник, и встреча…
Свод небесный багряною краской расцвечен.
И чем ближе к закату, чем ближе к развязке,
Тем тревожней тона, тем багровее краски.

* * *
То ли слёзы, то ли смех,
То ли вызов, то ли шалость.
Отвращенье или жалость,
Добродетель или грех.

И ответ мой, как вопрос.
Сны мои на грани бреда,
Не ходи за мной по следу —
Ненадёжен тонкий трос.

Мне дороги не дано,
Балансирую вслепую,
То терзаюсь, то ликую
И не ведаю давно,

Где везение, где крах,
Где случайность, где причина,
И вот-вот сорвусь в пучину,
Повисая на руках.

* * *
Как всё сложится, как обернётся,
Что совсем позади, что вернётся,
Что утратим и что обретём,
Нам страдать или сеять страданье,
Или просто во всём мирозданье
Оказаться ни с кем, ни при чём?
Разобраться отчаявшись в сущем,
Всё спешим очутиться в грядущем,
Слепо тыча случайным ключом.

* * *
Тоненькая женщина,
Жрица и пророчица, —
Ей любви нескованной
И свободы хочется
От канонов мрачного
Танца ритуального,
От всего усохшего,
От всего фатального.
И она по-своему,
Как умеет, борется —
То флиртует с ересью,
То усердно молится.
И в любви то хищница,
То голубка кроткая.
Вот она скользящею
Движется походкою.
Вокруг ног колышется
Полотно воздушное…
Кто же тебя выдумал,
Дщерь великодушная?
Кто же тебя выдумал,
Мелкая и злобная?
Сколько жертв спровадила
Ты на место лобное…
Без тебя немыслимы —
Чьё ты озарение? —
Ни любовь небесная,
Ни земное бдение.

* * *
Ложатся дни, как чуждые слои
На подлинник и редкий, и бесценный.
И что ни день – почти живые сцены
Разлук и встреч и мелкие бои
За миг удачи, слаженность, успех —
Подобье драм, улыбок и печалей.
И вдруг понять: была лишь там, в начале,
Единственная истина из всех.
И безоглядно устремиться к ней,
Туда, где всё пронзительно и остро,
Скоблить, счищать ненужный хаос пёстрый,
Немало проведя без сна ночей,
Не мешкая на длительном пути,
И обнаружить, кончив труд упорный,
Что подлинник – потрескавшийся, чёрный
И линии невидимы почти.

* * *
Вот он, омут моей души.
Обмани меня, веры лиши,
Оттолкни меня, выдай, ограбь —
Только рябь на воде, только рябь.
Всё, что ценно мне, брось и рассыпь —
Только зыбь на воде, только зыбь.
Все деянья мои сокруши —
Только слабые всплески в тиши.
А войдёшь в эти воды – кричи,
Так ожгут ледяные ключи.

* * *
В пору долгих и тёмных ночей,
Когда нет ничего, никого, —
Мне бы лампу в пятнадцать свечей,
Чтобы видеть тебя одного.
И тогда всё опять на местах,
Всё имеет и смысл, и суть,
И ничтожны тревога и страх,
И надёжен к дальнейшему путь,
И не так уж черна темнота,
И, как божия птичка в раю,
Позабыв про труды и лета,
Безмятежные песни пою.

* * *
Наверно, прекрасно за тою горою,
Куда мы ещё не ходили с тобою,
Там вольная воля, покой и прохлада
Туда нам, наверно, давно уже надо.
Там множество чистых стремительных речек,
Там добрый бы нас приютил человечек,
Там в праздник под звёздами крупными пляшут,
Там птицы крылами огромными машут.
Не знать нам, не ведать тоски и напасти,
Пока в те края убежать в нашей власти.

* * *
Всё серьёзно – каждый шаг, каждая улыбка,
Как в младенчестве гремим крашеною рыбкой,
Как ступаем по земле, как уходим в землю,
Как бушуем и клянём, как смолкаем, внемля.
Как прощаем, чем корим – всё весомо, свято,
А не только миг, когда, на кресте распятый,
Застывает надо всем Мученик Великий
С выражением тоски на бескровном лике.
Был Он свят и был велик до распятья, прежде,
Когда хаживал с людьми в будничной одежде.
Не в Голгофе лишь одной пафос и мученье,
Есть обычной жизни ход и судьбы теченье.
И не просто распознать, что есть миг обычный,
Что есть самый главный миг, самый патетичный.

1971

* * *
Почти затоплена земля,
Та, на которой мы стояли,
И золотятся под лучом
Уже затопленные дали.
На обречённом островке
Нет смысла оставаться доле,
Уходит почва из-под ног,
И мы – нигде, и мы – на воле.
И, не заботясь о пути,
Ступаем, небосвод колебля,
И обвевают ноги нам
Ушедшие под воду стебли,
И не предвидится нигде
Ни пяди благодатной суши,
И замирают от тоски
И от восторга наши души.

* * *
И что за странный вздор —
Весь груз привычный свой,
Всё прошлое своё
Всегда нести с собой.
Без ноши и без слёз,
Без тягот – налегке
Сбегаю я к тебе,
Как под гору к реке.
И вот уж до тебя
Почти подать рукой…
Пусть ясность навсегда
Заменит нам покой.
А край, где так светло
И хорошо вдвоём,
Ничем не оградим,
Никак не назовём.

* * *
Ну вот и мы внесли свои пожитки
В огромный дом, где было всё в избытке
Ещё до нас, где гибли и цвели,
В любви клялись и клятву нарушали,
Впадали в ересь, берегли скрижали
И верили, что лучшее вдали.
Но что нам тяжкий опыт всех веков
И знание иных тысячелетий,
Когда мы снова не находим слов
И немы, точно первые на свете,
Перед лицом и счастья, и утрат.
И в доме, что Овидий и Гораций
Воспели и оплакали стократ,
Как браться за перо? И как не браться?

* * *
Не спугни. Не спугни. Подходи осторожно,
Даже если собою владеть невозможно,
Когда маленький ангел на белых крылах —
Вот ещё один взмах и ещё один взмах —
К нам слетает с небес и садится меж нами,
Прикоснувшись к земле неземными крылами.
Я слежу за случившимся, веки смежив,
Чем жила я доселе, и чем ты был жив,
И моя и твоя в мире сём принадлежность —
Всё неважно, когда есть безмерная нежность.
Мы не снегом – небесной осыпаны пылью.
Назови это сном. Назови это былью.
Я могу белых крыльев рукою коснуться.
Надо только привстать. Надо только проснуться.
Надо сделать лишь шаг различимый и внятный
В этой снежной ночи на земле необъятной.

* * *
Всё в мире есть: и пыльный тракт, и стёжки,
И сад в цвету, и хижина в огне,
И отпечаток маленькой ладошки
В морозный день на ледяном окне,
Могильный крест и воробьиный крестик
На самом чистом утреннем снегу;
И чудо быть и днём и ночью вместе
С тем, без кого едва ли жить смогу.

* * *
Где ты тут в пространстве белом?
Всех нас временем смывает,
Даже тех, кто занят делом —
Кровлю прочную свивает.
И бесшумно переходит
Всяк в иное измеренье,
Как бесшумно происходит
Тихой влаги испаренье,
Слух не тронув самый чуткий;
Незаметно и невнятно,
Как смещаются за сутки
Эти солнечные пятна.
Где ты в снах своих и бденьи?
В беспредельности пространства
Только видимость владенья,
Обладанья, постоянства.

* * *
Не горечь, не восторг, не гнев
И не тепло прикосновений —
Лишь контуры домов, дерев,
Дорог, событий и явлений.
У тех едва заметных рек,
Тех еле видимых излучин
Ещё и не был человек
Судьбою и собой измучен.
И линией волосяной
Бесплотный гений лишь наметил
Мир, что наполнен тишиной,
Без шёпота и междометий.
Да будут лёгкими штрихи,
Да будет вечным абрис нежный
И да не знать бы им руки,
Излишне пылкой иль прилежной…
Да научиться бы войти
В единый мир в час ранней рани,
Не покалеча по пути
Ни малой черточки, ни грани…

* * *
И вновь, как все века назад,
Белым-бело, пустынно, глухо,
Ничто не остановит взгляд,
Ничто не потревожит слуха,
Нигде ничей не вьётся след,
А только матовый и ровный
Невозмутимый льётся свет
С небес на этот мир огромный,
Где не было ещё никак
Совсем – ни хорошо, ни плохо,
Где только будет – вздох и шаг,
И облачко у губ от вздоха.

* * *
Проникнуть в тайны бытия —
Желанье дерзкое какое.
Мир и в движенье, и в покое
Пребудет, главное тая,
Нам оставляя сто личин,
Сумятицу причин и следствий
И хоровод пиров и бедствий,
И цепь рождений и кончин.
Сегодня сер он, точно прах,
А завтра весь он – нараспашку
И дарит белую ромашку
С росинками на лепестках.

* * *
И ночью дождь, и на рассвете,
И спят благословенно дети
Под шепоток дождя.

Покуда тишь и дождь, как манна,
Идёт с небес – всё безымянно
Окрест. А погодя

Вновь обретёт и знак, и дату
И двинется опять куда-то,
Неведомо куда.

И распадётся, раздробится
На силуэты, жесты, лица,
Миры и города.

И станет зыбким и конечным
Все то, что достояньем вечным
Как будто быть должно.

И будут новые потери
Нас укреплять в нелепой вере,
Что так заведено.

Устав от собственного ига,
Мы будем ждать иного мига,
Напрягши взор и слух

И позабыв за ожиданьем,
Что мы владеем мирозданьем
И что бессмертен дух.

* * *
Всё предстоит, лишь предстоит.
И этот путь еще не начат.
И в нас ещё ничто не плачет,
Не стонет, душу не томит.
Покуда где-то вдалеке
То, с чем немыслима разлука,
Из тех краев пока ни звука.
И мы легки и налегке.
И никаких не знаем уз,
И никаких не знаем тягот
Из тех, что нам на плечи лягут,
Наш с миром сим скрепив союз…
К такой поре, к тем давним нам
Теперь испытываю зависть:
Тогда лишь предстояла завязь
И чаша лишь плыла к губам.
А нынче пьём и жаль глотка,
Поскольку не бездонна чаша
И бесконечно коротка
Превратная дорога наша.

* * *
Дней разноликих вьётся череда,
Приходит срок – пустеют города
Улыбок, встреч и долгих разговоров,
Согласья тихого и молчаливых взоров.
Но я земли не уступлю ни пяди
В том нежилом и опустевшем граде
И не сожгу его, и не разрушу —
И ничего, что было, не нарушу.
Он будет мною охраняем свято.
Я помню краски каждого заката.
Я буду приходить туда в мечтах,
Распугивая оголтелых птах,
За долгий срок привыкших к запустенью,
И, наклоняясь к каждому растенью,
Касаться лепестков в знакомых крапах,
И медленно вдыхать забытый запах.

* * *
Опять мы днём вчерашним бредим,
Тем, что неслышим и незрим,
Минувшее сквозь память цедим,
Минувшего вдыхаем дым
И в то, что ливнями размыто,
Ветрами порвано в клочки, —
Во всё, что жито-пережито,
Глядим, как в тёмные зрачки, —
И блещут высохшие реки,
Давно угасший луч игрив,
Пока не опустились веки,
Зрачки бездонные прикрыв.

* * *
А лес весь светится насквозь —
Светлы ручьи, светлы берёзы,
Светлы после смертельной дозы
Всего, что вынести пришлось.
И будто нет следов и мет
От многих смут и многой крови,
И будто каждая из бед
На этом свете будет внове.
Вот так бы просветлеть лицом,
От долгих слёз почти незрячим,
И вдруг открыть, что мир прозрачен
И ты начало звал концом,
И вдруг открыть, что долог путь —
И ты тогда лишь не воспрянешь,
Когда ты сам кого-нибудь
Пусть даже не смертельно ранишь.

* * *
И всё равно я буду помнить свет.
И в пору тьмы, и на пороге смерти
Я не скажу, что в мире света нет,
А если и скажу, то мне не верьте.
Сплошная тьма у самого лица.
Но стоит сделать два нетвёрдых шага,
И вот уж под лучом струится влага
Какого-то лесного озерца.
Мираж и сон? Воображенья плод?
И ночь кругом, и свет совсем не брезжит;
Но значит, где-то день и солнце нежит,
И огненно настурция цветёт.

* * *
Измена, смута, изгнан, взят под стражу…
Аукаюсь с тобою древней, Русь.
А вот с собою связи не налажу
И до самой себя не достучусь.
И что мне до терзаний Аввакума?
Глаза б закрыть, плотнее сжать виски
И наконец понять, додумав думу,
Чему верна до гробовой доски,
Чему служить, чтоб стало всё прозрачно
И осветился предстоящий путь,
А может, так и есть, и в том лишь суть,
Что многолико всё и многозначно.
А может, в том великое из благ,
Что, хоть и жизнь не из сплошного света,
Но и темницы абсолютной нету,
И не бывает непролазным мрак.
Но так хочу незыблемых границ
И чёткости, и чтобы не рябило,
И чтоб средь многих мне приятных лиц
Не стёрлось то, которое любила,
И чтоб средь ста занятий, слов и дел
Не измельчало то, с чем связан кровно.
Я обнимаю этот мир любовно.
А он не прост – не чёрен и не бел.
И нет недвижных и надёжных вех.
Всё сметено и сдвинуто, и смыто:
Где нищенство, где роскошь, где избыток,
Где чистота, где праведность, где грех.
И как неслышно, плавно, без рывков
Подчас одно в другое переходит,
И из конца начало происходит
Невидимо, как смена всех веков.

* * *
Существует та черта, за которой нива Божья,
А для смертных – пустота, немота и бездорожье.
Всё туманно, что до нас, и туманно всё в грядущем,
И равно неясно всем – впереди, в хвосте идущим.
И прекрасна, и редка роль пророка и провидца,
Но насущнее пока неподкупность очевидца,
Свято верящего в свой драгоценный горький опыт
Отличать добро от зла, от веселья стон и ропот.

* * *
Когда садилось солнце в пять,
В те снежные недели,
Всё то, о чём нельзя мечтать,
Случалося на деле.
И я, приемля все дары,
Растерянно молчала,
Предчувствуя иной поры,
Иных времён начало,
Когда кругом и вдалеке
Всё снова станет глухо,
И попросить о пустяке —
И то не хватит духа,
Когда не сыщешь днём с огнём
Окрест иного чуда
Кроме того, что мы живём
И не всегда нам худо.

* * *
Ничего из того, что зовётся бронёй, —
Ни спасительных шор, ни надёжного тыла…
Как и прежде, сегодня проснулась с зарёй,
Оттого что мучительно сердце заныло,
То ль о будущем, то ли о прошлом скорбя…
А удачи и взлёты, что мной пережиты,
Ни на грош не прибавили веры в себя,
Но просеялись будто сквозь частое сито.
Так и жить, как в начале пути, налегке —
Неприкаянность эту с тобою поделим.
Тополиная ветка зажата в руке —
Вот и руки так горько запахли апрелем.

* * *
На рассвете, на закате
Думы те ж. И всё некстати.
Спасу нет от них.
Дни проходят чередою,
Каждый день чреват бедою —
Шумен или тих.
Как там будет: так ли, сяк ли?..
Может, нет нас. Мы иссякли —
Так шаги легки.
Вздох не слышен – с ветром слился.
Путь не виден – он продлился
Змейкою реки.

* * *
Сегодня чёт, а завтра нечет —
Нам пташка божия щебечет,
На землю глядя свысока, —
Мол, все течёт, и жизнь – река,
Сегодня так, потом иначе,
А значит, нет причин для плача,
И миг любой, как лист с дерев,
Проносится, едва задев.
Едва задев, летит мгновенье…
Под этот свист, под это пенье
Идем, свершая путь свой крестный,
Походкою тяжеловесной,
Приемля всё, что день принес,
И близко к сердцу, и всерьёз.

* * *
Люблю такой прекрасный бред,
Что будто в этой свистопляске
Мы сами выбираем краски
И сводим, что хотим, на нет,
И возвращаем с полпути
Всех уходящих тихим зовом,
От нас зависят – мир под кровом
И всё, что плещется в сети.
Люблю такой прекрасный бред,
Что нами близкие хранимы
И потому неуязвимы
И не подвластны морю бед.

* * *
Я не знаю пути до небесного рая.
Три обычных ступеньки до рая земного,
Где огромные дни, постепенно сгорая,
Из-за дальних лесов занимаются снова;
Где, спустившись с крыльца прямо к яблоням влажным,
Плод росистый вкушаешь во время восхода,
Где раздумья о вечном и жизненно важном
Не сулят непременно дурного исхода,
И простая потребность добраться до сути
Не ведёт непременно к страданью и смуте.

* * *
И я испытывала страх,
Живя, как на семи ветрах,
Не находя себе опоры
Среди всеобщего разора.
И я искала утешенья
В ежесекундном мельтешеньи,
Средь шумных орд, на тропах торных,
В делах и планах иллюзорных.
Ни света не нашла, ни блага.
Нашла, что воля и отвага,
И утешенье – в нас самих.
Безумен мир окрест иль тих —
Лишь в нас самих покой и сила.
Чума какая б ни косила,
Мы до известного предела
Сберечь способны дух и тело,
Распорядясь судьбой земной…
А вдруг всё вздор, и голос звонок
Лишь оттого, что ты со мной
И не хворает наш ребёнок?

* * *
Осенний дождик льёт и льёт —
Уже и ведра через край,
Не удержать – все утечёт.
И не держи – свободу дай.
Пусть утекают воды все
И ускользают все года —
Приснится в сушь трава в росе
И эта быстрая вода.
В промозглую пустую ночь
Приснится рук твоих тепло.
И этот миг уходит прочь.
И это лето истекло.
Ушла, позолотив листы,
И эта летняя пора,
Прибавив сердцу чистоты,
Печали, нежности, добра.

* * *
Живём на волосок мы от всего на свете,
Но прочен волосок, и мы давно не дети,
Давно не так нежны, податливы и хрупки —
Обдуманы слова и взвешены поступки.
И лишь в ночном бреду свершает дух наш вольный
Любой желанный шаг, и дикий и крамольный:
И мы в слезах летим в сладчайшие объятья,
И мы кому-то шлём безумные проклятья,
И с кем-то рвём навек, кому-то гладим руку,
И поверяем всю тоску свою и муку,
Волнуясь и спеша. До мига пробужденья
Диктуют волю нам порывы, побужденья.

* * *
Любовь – не прах. И жизнь – не прах.
И этот рук прощальный взмах,
И этот лист в осенний час —
Всё повторится после нас:
О твердь земную яблок стук
И весь запас страстей и мук,
Которым не грозит конец
С концом вкусивших всё сердец.

* * *
Как ручные, садятся на грудь
Листья дуба и клёна.
Что такое наш жизненный путь,
Бесконечно продлённый?
Миллионы концов и начал
В непрерывной цепочке —
От листа, что сегодня опал,
И до завтрашней почки.
Это цепь бесконечных утрат,
Бесконечных находок,
Это вечно восход и закат
С обещаньем восхода.
Это вечно то сушь, то дожди,
То пустыни, то реки,
Это вечное вслед – «подожди» —
Уходящим навеки.

* * *
Вот и на этом пепелище
Возникнет новое жилище.
Иди же, не сбавляя шаг,
Тки дальше нити жизни вечной
И не держись, сверчок запечный,
За свой разваленный очаг.
Жизнь не выносит проволочек
И гонит прочь живой комочек
От стен сгоревших в край жилой,
Маня и красками, и пеньем,
Грозя оставшимся забвеньем
И погребеньем под золой.

* * *
Всё фантазии и бредни,
То, что было год последний,
Безнадёжно утекло,
Затуманил дождь стекло,
За окошком – веток шорох.
В памяти – туманный ворох
Полуявей, полуснов,
Полувысказанных слов.
Под немые причитанья
Возникают очертанья,
Те, что душу бередя,
Растворятся погодя
Где-нибудь на полдороге,
На полвздохе, на полслоге.

* * *
О том, что было, не жалей,
Утешься белизной полей
И белизной грядущих дней.
А впрочем, самому видней,
О чём жалеть и не жалеть,
Что позабыть и чем болеть.
И думы эти не затем,
Чтоб истерзать себя совсем,
А чтоб всему, что рвётся прочь
Из наших рук и день и ночь
В простор печально-голубой,
Сказать: «Ступай. И Бог с тобой».

* * *
И всё же уговор жестокий —
Не оглянуться на истоки,
На тропку, смятую пятою,
На прошлое, на прожитое,
На прежний сад, на прежний дом,
На преданный огню Содом
Не поглядеть в немой печали,
Чтоб ангелы не осерчали,
Когда все те, что в вечность канут,
Вослед глядят и руки тянут,
С тоской по имени зовут…
И можно ли найти приют,
Покой, уйдя к иным просторам
И не простившись даже взором?

* * *
Не подводи черты.
Не думай об итоге.
Несметных дней гурты
Белеют на дороге.

Гони их пред собой,
Гони к холмам волнистым,
Дорогою любой
К долинам травянистым.

Не верь дурной поре,
А верь, что за долиной
Вдруг вспыхнет на заре
Твой куст неопалимый.

* * *
Я вхожу в это озеро, воды колыша,
И колышется в озере старая крыша,
И колышется дым, что над крышей струится,
И колышутся в памяти взоры и лица.
И плывут в моей памяти взоры и лики,
Как плывут в этом озере светлые блики.
Всё покойно и мирно. И – вольному воля —
Разбредайтесь по свету. У всех своя доля.
Разбредайтесь по свету. Кочуйте. Живите.
Не нужны никакие обеты и нити.
Пусть уйдёте, что канете. Глухо. Без срока.
Всё, что дорого, – в памяти. Прочно. Глубоко.

1972

* * *
Порою мнится, будто всё знакомо,
Весь дольний мир на фоне окоёма
Давно изведан и обжит вполне.
Но вот однажды музыка иная,
Невесть откуда еле долетая,
Вдруг зазвучит, напоминая мне
О том, что скрыт за видимой личиной
Прекрасный лик, пока неразличимый, —
Как хочешь это чудо нареки —
А всё, что осязаемо и зримо,
Миражней сна, неуловимей дыма,
Подвижней утекающей реки,
Напомнит мне, растерянной и слабой,
Что высь бесплотна и бездонны хляби,
Которых и желаю, и страшусь,
И прошепчу я: Господи помилуй,
Как с этим жить мне, бренной и бескрылой,
И как мне жить, коль этого лишусь?

* * *
Муза. Оборотень. Чудо.
Я тебя искала всюду.
Я тебя искать бросалась —
Ты руки моей касалась.
Ты всегда была со мною —
Звуками и тишиною,
Талым снегом, почкой клейкой,
Ручейка лесного змейкой.
Без тебя ломала руки,
Ты ж была – мои разлуки,
Смех и слёзы, звук привета,
Мрак ночной и столбик света,
Что в предутреннюю пору
Проникает в дом сквозь штору.

* * *
О нимфе этот древний миф,
О нимфе, что зовётся Эхо,
Чья доля, даже полюбив,
Остаться отголоском смеха,
Чужой улыбкою цвести,
Длить вздох чужой. Какая мука,
Когда нет сил произнести
Ни слова своего, ни звука,
Когда, будь темень или свет,
В смятенье, радости и горе
За кем-то движешься вослед,
Лишь подпевая, внемля, вторя
И разнося по всем углам,
По всем окрестностям и весям
Лишь отголоски чьих-то драм
И отзвуки запетых песен.
Да будь благословен тот миг,
Когда мы исторгаем слово,
Пускай похожее на крик,
На стон, на вой глухонемого.

* * *
Все эти солнечные маки июньским днём,
Все эти явственные знаки, что мы живём.
И что с того, что жить дано нам отсель досель?
Дана и эта с тихим лоном река-купель.
Ни чуждых благ, ни чуждой муки, ни чуждых вод —
Объять бы то, что прямо в руки само плывёт.
Не преступить ничьих владений и жить, поправ
Лишь листьев зыблемые тени да стебли трав.

* * *
Нас годы предают,
Нас годы предают…
Нас юность предаёт,
Которой нету краше…
И птицы, и ручьи
Весенним днём поют
Не нашу благодать,
Парение не наше.

Лети же, юность, прочь!..
Я не коснусь крыла
И не попомню зла
За то, что улетела.
Спасибо, что была,
Спасибо, что вольна —
И улетела прочь
Из моего предела.

И я учусь любить
Без крика «подожди!»,
Хоть уходящим вслед
С отчаяньем гляжу я.
И я учусь любить
Весенние дожди,
Что нынче воду льют
На мельницу чужую.

* * *
Я себя едва ли знаю,
А другого тщусь понять.
Из-под спуда вынимаю
Старый томик с буквой «ять».

Давний мир. Но снова едок
Очага былого дым.
Чем ты был, мой дальний предок,
И терзаем и томим?

Как ты прожил, предок бренный,
Свой земной недолгий срок?
Преподай мне откровенный
Всех превратностей урок.

Ты погонщик, скот ли вьючный?
Раб ли, жертва ли, палач?
И о чём твой смех беззвучный?
И о чём бесслёзный плач?

* * *
Всё поправимо, поправимо.
И то, что нынче горше дыма,
Над чем сегодня слёзы льём,
Окажется прошедшим днём,
Полузабытым и туманным,
И даже, может быть, желанным.
И будет вспоминаться нам
Лишь белизна оконных рам
И то, как в сад окно раскрыто,
Как дождь стучит о дно корыта,
Как со скатёрки лучик ломкий
Сползает, мешкая на кромке.

* * *
Жизнь побалует немного —
Я хочу и дальше так:
Чтоб светла была дорога,
Чтоб незыблем был очаг,
Где желанна и любима,
Где душа легко парит,
Где под окнами рябина
Чудным пламенем горит.

* * *
И день и ночь, и день и ночь
Я вижу дальних крыльев трепет
И слышу отдалённый лепет
Всего, что улетает прочь.

И не могу остановить,
И взять, как бабочку, за крылья,
И бесполезны все усилья,
И безнадёжно рвётся нить.

А если б даже и могла,
Кому нужна такая доля —
Сжимать два бьющихся в неволе,
Два рвущихся из рук крыла?

* * *
Что плакать ночи напролёт?
Уж всё менялось не однажды,
И завтра там родник забьёт,
Где нынче гибнешь ты от жажды.

И где сегодня прах один
И по останкам тризну правят,
Там Ника, вставши из руин,
Легко сандалию поправит.

* * *
Точно свет на маяке,
Чей-то голос вдалеке,
Чей-то слабый голосок,
Как под ветром колосок.
Сквозь белёсый полумрак
Я иду за шагом шаг,
Я иду и не дышу,
И на голос тот спешу.
Отгорели все лучи.
Тихий голос, ты звучи.
В этом мире без лучей
Дальний голос, чей ты, чей?
Глас людской ли, пенье ль птах,
Пенье ль ветра в проводах?

* * *
Я знаю лицо и изнанку,
Как жгут и как дуют на ранку,
Как любят, как рубят на части —
Минуй меня суд и участье.
Хочу, чтобы в душу глядели
Одни молчаливые ели,
Хочу, чтоб со мной говорили
Дорог бесконечные мили,
Внимали мне и сострадали
Одни бессловесные дали.

* * *
Не пишется, не пишется.
И тщетны все уловки.
Не пишется без помощи
Таинственной диктовки.

Ни шороха, ни шепота
В дому, забытом Богом.
Глухонемые хлопоты
О бренном да убогом.

Неужто же воистину
Под этой самой крышей
Я голос тот единственный
Ещё хоть раз услышу?

И он порой чудесною
Поделится со мною
И тайною небесною,
И тайною земною?

* * *
Что с того, что всё уж было,
Что сегодня не впервой
В поле бабочка кружила
Над июньскою травой,

Что на хоженой планете,
Рытой вдоль и поперёк,
Прогнозируемый ветер
Клонит к стеблю стебелёк.

Всё равно пою, тоскую,
Прямо с листьев пью росу
И тебе, пролить рискуя,
Каплю зыбкую несу.

* * *
Почему не уходишь, когда отпускают на волю?
Почему не летишь, коли отперты все ворота?
Почему не идёшь по холмам и по чистому полю,
И с горы, что полога, и на гору, ту, что крута?
Почему не летишь? Пахнет ветром и мятой свобода.
Позолочен лучами небесного купола край.
Время воли пришло, время вольности, время исхода —
И любую тропу, из лежащих у ног, выбирай.
Отчего же ты медлишь, дверною щеколдой играя,
Отчего же ты гладишь постылый настенный узор
И совсем не глядишь на сиянье небесного края,
На привольные дали, на цепи неведомых гор?

* * *
Что ж! Пой и радуйся дарам
Своей долины плодородной.
Да только жизнь осталась там,
Где был ты тварью инородной.
Да только жизнь осталась там,
Среди шатров и пыльных скиний,
Где выпадал по временам
Небесной манны сладкий иней,
Где пепла горсть, где близких прах,
Где нет ни молока, ни мёда —
В навек покинутых краях,
На горестных путях исхода.

1973

* * *
Господи, не дай мне жить, взирая вчуже,
Как чужие листья чуждым ветром кружит;
Господи, оставь мне вёсны мои, зимы —
Всё, что мною с детства познано и зримо, —
Зори и закаты, звуки те, что слышу;
Не влеки меня ты под чужую крышу,
Не лиши возможности из родимых окон
Наблюдать за облаком на небе далёком.

* * *
Откуда знать, важны ли нам
Для жизни и для равновесья
Родные стены по утрам,
Родные звуки в поднебесье,
Родная сень над головой.
А может, под любою сенью
Быть можно и самим собой,
И чьей-нибудь безвольной тенью.
А может, близ родной души
Любые веси – дом родимый.
Но чтоб ответить – сокруши
Очаг, столь бережно хранимый,
Свой прежний дом покинь совсем,
Сойди с дороги, той, что вьётся,
Стерпи, что завтра будет нем
Тот, кто сегодня отзовётся,
И перейди в предел иной,
С иным укладом и разором,
Где чуждо всё, что за спиной,
И чуждо всё, что перед взором.

* * *
Сама себя я стерегу
И ни на шаг не отпускаю,
Лишь взглядом медленным ласкаю
Всё, что на дальнем берегу.

И лишь в мечтах сто тысяч раз
Переплываю эти воды
И обретаю ту свободу,
Которой нет у смертных нас.

Но всё на том же берегу
Средь тех же трав, сцепив ладони,
Гляжу, как в воду солнце тонет,
И шевельнуться не могу.

То слышу голос: «Встань. Лети».
То слышу: «Полно. С чем играешь?
Себя навеки потеряешь
И не найдёшь назад пути».

* * *
Всё уходит. Лишь усталость
Не ушла. Со мной осталась.
Стали в тягость встречи, сборы,
Расставанья, разговоры,
Страдный день и вечер праздный,
Свет и сумрак непролазный,
В тягость шорох за стеной,
В тягость крылья за спиной.

* * *
Белый день мой в чёрной рамке двух ночей,
Мельтешенье белых хлопьев и лучей.
Белый день мой. Только что же в нём моё,
Кроме этого пути в небытиё?
Вот иду я, на проталинах скользя,
Ни остаться, ни замешкаться нельзя.
Замирают на губах моих слова,
Тают хлопья, лишь коснувшись рукава.

* * *
Каждый шаг с трудом даётся,
А тропа моя всё вьётся,
Убегает от крыльца,
Будто нету ей конца,
Будто нету мне предела,
И душа, покинув тело,
Станет каплей дождевой
Иль былинкой полевой,
Или звонкой песней вешней
Снова в край вернётся здешний.

* * *
Я хочу ходить по струнке.
Как покорный шар из лунки
В лунку новую лететь,
Не ступая через силу,
Не вникая в то, что было,
Или в то, что будет впредь.
Всё смешалось – дни и ночи,
И шагать уж нету мочи,
Что ни шаг, то тяжкий труд.
А дорога длится, длится,
Извивается, и птицы
Заливаются, поют.

* * *
Всё исчезнет – только дунь:
Полдень, марево, июнь,
Одуванчиково поле,
Полупризрачная доля
Жить вблизи лесов, полей,
Крытых пухом тополей.

* * *
Засилье синевы и трав.
И ветер, веткой поиграв,
Стихает сонно.
И всё вокруг – чудесный сплав
Того, что сгинет, прахом став,
И что бездонно.
И даже малый лепесток —
Итог явлений и исток.
И жизнью бренной
Мы вносим свой посильный вклад
В не нами созданный уклад
Земли нетленной.
А вся земля белым-бела,
Роняют пух свой тополя,
И меж стволами,
Покинув бренные дела,
Летают души и тела,
Шурша крылами.

* * *
Ветер клонит дерева.
Пробивается трава,
Пробиваются слова,
Точно из-под спуда.

Хоть и девственна трава,
Да затасканы слова
Про земное чудо.

Всё воспето до клочка,
До зелёного сучка,
Что колеблем птахой.

Что слова? Молчком живи,
Словом Бога не гневи,
Вешний воздух ртом лови
Да тихонько ахай.

* * *
Такой вокруг покой, что боязно вздохнуть,
Что боязно шагнуть и скрипнуть половицей.
Зачем сквозь этот рай мой пролегает путь,
Коль не умею я всем этим насладиться.
Коль я несу в себе сумятицу, разлад,
Коль нет во мне конца и смуте и сомненью,
Сбегаю ли к реке, вхожу ли в тихий сад,
Где каждый стебелёк послушен дуновенью.
Вокруг меня покой, и детская рука
Привычно поутру мне обвивает шею.
Желаю лишь того, чтоб длилось так века.
Так почему я жить не мучась не умею?
И давит и гнетёт весь прежний путь людской
И горький опыт тех, кто жил до нас на свете,
И верить не даёт в раздолье и покой,
И в то, что мы с тобой избегнем муки эти,
И верить не даёт, что наша благодать
Надёжна и прочна и может длиться доле,
Что не решит судьба всё лучшее отнять
И не заставит вдруг оцепенеть от боли.

* * *
Не знаю. Не узнаю впредь,
Зачем живу на белом свете
И для чего мгновенья эти
Опять стремлюсь запечатлеть.

Неужто плачу и пою,
Приемлю и дары, и муки,
Чтобы однажды чьи-то руки
Перелистали жизнь мою?

* * *
Ты кто, смятенная душа,
И кто тебе велит скитаться
Средь лип и клёнов, и акаций,
Дорожным гравием шурша.

Велит без устали шептать
Невнятные чудные речи,
Ладонь незримую на плечи
Кладёт, ведя и вкось, и вспять.

Кто эту сладость, боль – бог весть —
Придумал для тебя, чтоб снова
Всего лишь немощное слово
Ты смог в итоге произнесть,

Придумал вдохновенья дрожь.
Ведь то, что мнится мессой строгой,
Быть может, песенкой убогой
Спустя мгновенье назовёшь.

Но твой ещё восторжен лик,
И, может, суть всего явленья
Вот этот – то ли озаренья,
То ль помраченья краткий миг.

* * *
И от начала далеко.
И до конца еще далёко.
И ни предела, и ни срока,
И жить просторно и легко.

Голубизна и ширь, и высь,
И путь ничем не ограничен,
И шорох листьев с пеньем птичьим
В одну мелодию слились.

Держать бы в памяти всегда,
Что мир огромен и чудесен,
И эту лучшую из песен
В себе нести через года.

Держать в уме, что мир велик
И жизнь бездонна, хоть и шаток,
Неудержим, конечен, краток
Бездонной жизни каждый миг.

* * *
Да будет память справедливой —
Не даст забыть, как рдел над нивой
Минувшим летом алый мак;
Не даст забыть, как солнце рдело,
Как обо мне судьба радела
И подавала добрый знак;
Не даст забыть в кромешном мраке
Те полыхающие маки —
И, долгой тьмы нарушив гнёт,
Любой из них, давно истлевший,
Вдруг нестерпимо заалевши,
На чёрный день мой свет прольёт.

* * *
Лететь, без устали скользить
По золотому коридору.
И путеводна в эту пору
Осенней паутины нить.
И путеводен луч скупой,
И путеводен лист летучий.
И так живётся, будто случай
Уже не властен над судьбой.
Принесена с лихвою дань
Страстям, превратностям, порывам.
И если держит терпеливо
Своих детей земная длань,
То, значит, существует час,
В который то должно свершиться,
Что превращает в лики лица
И над судьбой подъемлет нас.

* * *
Наступают сна неслышней
Снегопада времена —
Невесомые Всевышний
Густо сеет семена.
И кружится нам на зависть,
Не страшась судьбы своей,
Белый снег, едва касаясь
Крыш, заборов и ветвей;
И зовёт забыть усердье,
Пыл, отчаянье и страсть,
Между облаком и твердью
Тихо без вести пропасть.

1974

* * *
Ещё не всё, не всё. Ещё придёт черёд
И проливных дождей, и льдом покрытых вод.
Ещё шуршать травой и увязать в снегах.
И безмятежно жить. И жить в бегах, в бегах.
Дремать под стук колёс. Шагать под песнь скворца.
И в общем хоре петь о том, что нет конца
Ни жизни, ни любви. И будет песнь звенеть,
Когда уж мы с тобой её не будем петь.

* * *
В ясный полдень и в полночь, во тьме, наяву
От родных берегов в неизвестность плыву,
В неизвестность плыву от родного крыльца,
От родных голосов, от родного лица.
В неизвестность лечу, хоть лететь не хочу,
И плотней к твоему прижимаюсь плечу.

Но лечу. Но иду. Что ни взмах, что ни шаг —
То невиданный свет, то невиданный мрак,
То невиданный взлёт, то невиданный крах.
Мне бы медленных дней на родных берегах,
На привычных кругах. Но с утра до утра,
Заставляя идти, дуют в спину ветра.

Сколько раз ещё свет поменяется с тьмой,
Чтобы гнать меня прочь от себя от самой.
Умоляю, на спаде последнего дня
Перед шагом последним окликни меня.

* * *
Расклевала горстку дней.
Бог послал другую.
Души, коих нет родней,
Чутко стерегу я.
Только я никчёмный страж.
Нет в дозоре проку.
Не подвластна жизни блажь
Бдительному оку.
Над ребёнком, как всегда,
Тихо напеваю.
На счастливые года
Втайне уповаю.
И витает мой напев
Над младенцем сонным,
Растворяясь меж дерев
В мареве бездонном.

* * *
Непознаваемая вечность —
Есть мигов познанных конечность —
И на стекле зимы рисунки,
И на песке от ливня лунки,
И трепет бабочки в сачке,
Зажатом в детском кулачке,
И краткий вздох, и краткий шорох
На нескончаемых просторах.

* * *
Хоть рождён в иные лета
И для новых дел рождён,
К прошлым дням своей планеты
Ты навеки пригвождён.

Попирая землю в пору
Мирных вёсен, чистых зим,
Дышишь воздухом, в котором
Растворён Треблинки дым.

* * *
О жизнь, под говор голубиный
Веди меня в свои глубины,
Веди меня на свой простор,
Веди со мною разговор
Неиссякаемый и длинный,
Влеки в глухие тайники.
Благословляю всё живое —
Любое деревце кривое
И горизонт, и тупики,
И омуты, и родники,
Полёт, терзанье у развилки,
Биение височной жилки.
Не выпускай моей руки.
Хоть я всего лишь из мирян
И не пророк, и не предтеча,
Даруй и мне простые речи
Лесов и солнечных полян.
Ничем не стану донимать.
И лишь в одном моя гордыня —
Что жить хочу. Хочу, как ныне,
Во все века тебе внимать.

* * *
   И.-В. Гёте
Легко дышать на вешнем сквозняке.
В набухших почках даже сук тщедушный.
И дни мои светлы и простодушны,
Как белые стволы в березняке.

Дахин, дахин, – твержу себе, – туда,
Где ранний луч сияет всё бесстрашней.
Не меряй завтра горечью вчерашней,
И всё дурное сгинет без следа,

Как льда остаток, что лучом согрет.
И оттого лишь на пути заминки,
Что, мять жалея, обхожу травинки,
Едва-едва увидевшие свет.

* * *
Просто быть травой, межой,
Снега белого щепотью.
Тяжко быть живою плотью
С уязвимою душой.

Белым облаком витал,
Был ты птичьей песней звонкой
До того, как стал ребенком,
До того, как плотью стал?

Как хочу я, как хочу,
Чтобы были все невзгоды
Нипочём тебе, как водам,
Ветру, воздуху, лучу.

* * *
Чем кончить и с чего начать,
И чем заполнить середину?
Заря иль полночь – всё едино,
На всём усталости печать.
Аз есмь… Но полно, что за вздор,
Когда ни страсти и ни рвенья,
Ни пыла и ни вдохновенья
Лететь в распахнутый простор;
Когда ни ветка и ни луч
Не подают мне тайных знаков,
И каждый день мой одинаков —
Без бурь, без всплесков и без круч.

Аз есмь – когда благую весть
Несут в себе любые миги,
Когда сулят любые сдвиги
Лишь лучшее, чем то, что есть.
Ещё остался на губах
Вкус тех времён, совсем недавних,
Но наглухо закрыты ставни,
А там за ними крыльев взмах.
А там, в предутренней тиши,
Витает песня заревая,
Но я ее не прозреваю
В потёмках собственной души.

* * *
Так хрупок день – сосуд скудельный.
И, бредя далью запредельной,
Летят по небу облака.
Хоть ощутима твердь пока,
Но ей отпущен срок недельный.
И с талым льдом сойдёт на нет
Всё то, под чем таятся хляби,
И будет вешней водной ряби
Неуловим и зыбок цвет.
По шалым водам поплывут
Жилища, изгороди, щепки
И облака невнятной лепки.
И распадётся наш уют.
И сгинут кровля и порог.
Взамен устойчивой опоры
Придут текучие просторы
Без верной меты, без дорог.

* * *
Покину землю, так и не объяв
Всего, что есть прекрасного на свете.
Быть может, донесёт однажды ветер
Шум дальних вод и шелест дальних трав.
Привычное улавливает слух.
Привычное окидываю взором.
Но если я тоскую по просторам,
То лишь по тем, где окрылённый дух
Поэта пребывал, когда с пера
Текла строка: «Пора, мой друг, пора…»

* * *
Было всё, что быть могло
И во что нельзя поверить.
И какой же мерой мерить
Истину, добро и зло?..

Кто бесстрашен – взаперти,
Кто на воле – страхом болен,
Хоть, казалось бы, и волен
Выбирать свои пути.

Свод бездонен голубой,
Но черны земли провалы,
Кратковременны привалы
Меж бездонностью любой.

Чёрных дыр не залатать.
Всяко было. Всё возможно.
Может, завтра в путь острожный —
Пыль дорожную глотать.

Мой сынок, родная плоть,
Черенок, пустивший корни
Рядом с этой бездной чёрной,
Да хранит тебя Господь

От загула палачей,
От пинков и душегубки,
От кровавой мясорубки
Жути газовых печей.

Ты прости меня, прости,
Что тебя на свет явила.
И какая может сила
В смутный час тебя спасти…

Эти мысли душу жгут,
Точно одурь, сон мой тяжкий.
А в твоём – цветут ромашки.
Пусть же век они цветут.

* * *
Жизнь до ужаса проста:
Свет – и снова угасанье,
Чуть заметное касанье
Облетевшего листа.

Ветер, буен и ретив,
Гонит ропщущее племя…
Задержаться б хоть на время,
Ствол руками обхватив.

СОН
Вне уз, вне пределов, вне времени, вне
Привычного. Чуждые тени в окне.
Чужие шаги в переулке горбатом,
В порту, на молу, освещённом закатом,
Невидящий взгляд незнакомых очей,
Неведомый смысл гортанных речей,
Чужое веселье, чужое молчанье
И вод густо-чёрных немое качанье,
И чуждые запахи тины и йода…
Свобода, – с тоской повторяю, – свобода…

* * *
Хоть трудны пути земные,
Нам неведомы иные.
Ничего иного нет.
Только здесь и тьма и свет.
Здесь и поле, и ложбина,
И отчизна, и чужбина.
Здесь и воздух. Здесь и твердь.
Здесь и вечность. Здесь и смерть.

* * *
А ветки сквозь осенний дым
Торчат, как рёбра у худышки,
По ветру пущены излишки,
И только остов невредим.
И света и тепла – в обрез.
И редкий дар – покой и воля.
И словеса не весят боле.
И время обретает вес.
И миг слетает, тих и нем,
Незримо на плечо садится,
Чтоб воплотить и воплотиться,
Переставая быть ничем,
Верней, переставая быть
Запасом времени, простором,
Далёкой далью – тем, что взором
Не угадать, не охватить.

1975

* * *
Казалось бы, всё мечено,
Опознано, открыто,
Сто раз лучом просвечено,
Сто раз дождём промыто.
И всё же капля вешняя,
И луч, и лист случайный,
Как племена нездешние,
Владеют речью тайной.
И друг, всем сердцем преданный,
Давнишний и привычный, —
Планеты неизведанной
Жилец иноязычный.

* * *
Пойдём же под птичий неистовый гам
По синим кругам, по зелёным кругам.
Под шорох листвы и дождя воркотню
С любым из мгновений тебя породню.
Лишь из дому выйди со мной на заре,
Рукой проведи по намокшей коре,
Росою умойся – ты узнан, ты свой.
И путь твой покорною устлан травой.
Легко ли нам будет? Легко ль не легко,
Но эта дорога ведёт далеко,
Туда, где горят и сгорают дотла
И травы, и крона, что ныне светла,
И дальше, сквозь область костров и золы,
Туда, где снега, как забвенье, белы;
И дальше, туда, где, срываясь с кругов,
Над областью мороси, трав и снегов
Свободные души взлетают, чтоб впредь
И вечное слышать, и вечное зреть.

* * *
Пусть манна Божия была
Всего лишь видом тамариска,
И не по Божьей воле низко
Летали те перепела,
Не бил родник в горе Хорив
И не бывало броду в море —
Но есть и было: гнев и горе,
И озаренье, и порыв,
И вера в чудо. Мир наш пуст,
Бесцветен, если умирает
В нём вещий голос и сгорает
Таинственно горящий куст.

* * *
Жизнь моя – цветочный луг.
Под ногою стебли гнутся.
Жизнь моя – порочный круг,
Неспособный разомкнуться.
Жизнь моя светла, длинна —
Сто дорог шагами меряй.
Жизнь моя – порог, стена,
Заколоченные двери.
Гнёт и праздник – жизнь моя.
Дар и гнёт. И небосвода
Моего светлы края
В час заката и восхода.

* * *
На заре и на закате
Хлопочу вокруг дитяти.
Такова моя стезя,
И с неё сойти нельзя.
Разноцветными лужками
Ходим мелкими шажками.
И когда земля бела,
Длится та же кабала.
Кабала ли, рай ли Божий,
Только ты меня стреножил.
И теперь, моё дитя,
Тают дни, как снег летя.
Для тебя я свет добуду,
Даже если темень всюду.
Можно ль думать о конце
При лепечущем птенце?
Можно ль думать об упадке,
Если рядом жизнь в зачатке?
День, как школьная тетрадь,
Разлинованная гладь.
В сети поймана с рассвета,
И такого часа нету,
Чтоб свою святую сеть
В одиночестве воспеть.

ЗАКЛИНАНИЕ
Земля бела. И купола
Белы под белыми снегами.
Что может приключиться с нами? —
Чисты и мысли и дела
В том мире, где досталось жить,
Который назван белым светом,
Где меж запорошённых веток
Струится солнечная нить;
Где с первых дней во все века
Дела свершаются бескровно
И годы протекают ровно,
И длань судьбы всегда легка,
Как хлопья, что с небес летят
На землю, где под кровлей снежной
Мать держит на ладонях нежных
На свет рождённое дитя,
На белый свет, не знавший вех,
Подобных бойне и распятью,
Резне и смуте, где зачатье —
Единственный и светлый грех.

* * *
Обобщаем, обобщаем.
Всё, что было, упрощаем.
Хладнокровно освещаем
Века прошлого грехи.

И события тасуя,
Имена тревожим всуе.
Нам история рисует
Только общие штрихи.

Суть, причина, вывод, веха.
А подробности – помеха.
Из глубин доносит эхо
Только самый звучный слог.

Лишь любитель близорукий,
Том старинный взявши в руки,
Отголоски давней муки
Обнаружит между строк.

А детали, оговорки,
Подоплёка и задворки,
Потайная жизнь подкорки —
Роскошь нынешних времён,

Принадлежность дней текущих,
Привилегия живущих,
Принадлежность крест несущих
Ныне страждущих племён.

Это нам, покуда живы,
Смаковать пути извивы
И оттенки нашей нивы.
А потомки, взявши труд

Оценить эпоху в целом,
Век, где мы душой и телом,
Чёрной ямой иль пробелом,
Может статься, назовут.

* * *
Тлело. Вспыхивало. Гасло.
Подливали снова масло.
Полыхало пламя вновь.
Полыхают в душах властно
Гнев и вера, и любовь.
На просторах ветры дуют —
Тут погасят, там раздуют,
Дуют, пламя теребя.
И живут сердца, враждуя,
Негодуя и любя.
Боже правый, сколько пыла
Израсходовано было
И во благо и во зло.
И давно зола остыла,
Ветром пепел унесло,
Время скрыло в домовину,
И о том уж нет помину.
Но не дремлют Бог и бес:
Снова свет сошелся клином,
Снова пламя до небес.

* * *
Какие были виды
В садах Семирамиды!
Какие пирамиды
Умел воздвигнуть раб!
Какой владеем речью!
Но племя человечье
Всегда венчало сечей
Любой земной этап.
И то, что возвышалось,
Со страстью разрушалось,
С землёю кровь мешалась.
Была бы благодать,
Когда б с таким усердьем
Учили милосердью,
С каким на этой тверди
Учили убивать,
Под кличи боевые
Вставать живым на выю,
Кромсать тела живые.
Зачем ранима плоть? —
Нелепая уступка
Вселенской мясорубке,
Которой и не хрупких
Под силу размолоть.

* * *
   Франсуа Вийон
Научи меня простому —
Дома радоваться дому,
Средь полей любить простор,
И тропу, какой ведома
По низинам, в гору, с гор.

Но кого прошу? Ведь каждый,
Может статься, так же страждет.
Что ж прошу я и о чём,
Если ближний мой от жажды
Умирает над ручьём?

* * *
Творились дивные дела:
На свете яблоня цвела.
Затем, венчая вечный круг,
Звучал созревших яблок стук.

Венчая круг, кончая кон,
Менялся цвет осенних крон.
О, быть бы в силах, как листва,
Жить по законам естества —

Прошелестеть и точно в срок
Слететь бесшумно, как листок,
Того не зная, что летим
И этот путь необратим.

* * *
А там, где нет меня давно,
Цветут сады, грохочут грозы,
Летают зоркие стрекозы
И светлых рек прозрачно дно;
И чья-то смуглая рука
Ласкает тоненькие плечи.
Там чей-то рай, там чьи-то встречи.
О юность, как ты далека!
Вернуться в твой цветущий сад
Могу лишь гостем, чтоб в сторонке
Стоять и слушать щебет звонкий
И улыбаться невпопад.

* * *
Но дали свет. И высветили всё.
И там, где тени робкие скользили
И таяли, видна лишь горстка пыли,
Которую по ветру унесёт.

Где жили блики и полутона,
Где было всё оттенком и намёком,
И тайною, – там нынче перед оком
Белёсая и плоская стена.

Проставлены все точки до одной.
Всё понято буквально и дословно
При свете немигающем и ровном,
Спугнувшем тайну с плоскости земной.

* * *
Пела горлица лесная.
Над костром струился дым.
Сладко жить, цены не зная
Дням просторным, золотым;

Жить, как должное приемля,
Что ласкают небеса
Невесомой дланью землю,
Горы, долы и леса.

Сладко жить… И всё же слаще,
Будь ты молод или стар,
Каждый луч и лист летящий
Принимать как редкий дар.

* * *
За концом, пределом, краем,
За чертой, где умираем,
Простираются края,
Протекает жизнь земная,
Тропы новые вия.
Годы, скрытые от взгляда,
Станут чьим-то листопадом,
Чьей-то болью и тщетой,
Чьим-то домом с тихим садом,
Чьей-то памятью святой.
И таит земное лоно
Лета будущего крону,
Вёсен будущих траву,
Лист, которого не трону,
Плод, который не сорву.

* * *
О, были б эти сны и бденья
Лишь пробой голоса и зренья,
Лишь пробой кисти и пера,
Когда лишь робкой светотени
Идёт бесшумная игра.
Ещё не дали ходу драме.
Оркестр в оркестровой яме
Ещё играет вразнобой,
И нету связи меж мирами,
Грядущим, прошлым и тобой;
Ещё не вышел в полумраке
Маэстро в дирижёрском фраке,
Чтоб в наступившей тишине
Нам показать безмолвным знаком,
Что мы с судьбой наедине.

* * *
Когда звучала сонатина,
Казалось, в мире всё едино
И нет начала и конца —
Лишь золотая середина.
Слетали звуки, как пыльца
Летит весной с ветвей ольховых.
И таял звук, рождая новый,
Неповторимый. И финал
Казался не прощальным зовом,
А провозвестником начал.
Так, силой звуков, тоник, пауз
Был побеждён вселенский хаос,
Всё, что веками намело,
Всё, от чего душа спасалась,
Стремясь укрыться под крыло.
Так победил однажды гений.
И всё же плод его борений,
Его прозренья сладкий плод
Нас не избавит от мучений,
От тяжких бдений не спасёт.
Прозренье Моцарта и Грига
Нам не поможет сбросить ига.
И чтобы озарился путь,
Должны мы собственную лигу
От мига к мигу протянуть.

* * *
Гуси-лебеди летят
И меня с собой уносят.
Коль над пропастью не сбросят,
То на землю возвратят.

Но отныне на века —
Жить на тверди, небу внемля,
И с тоской глядеть на землю,
Подымаясь в облака.

* * *
Неужто этим дням, широким и высоким,
Нужны моих стихов беспомощные строки —
Миражные труды невидимых подёнок?
Спасение моё – живая плоть, ребёнок.
Дитя моё – моих сумятиц оправданье.
Осмысленно ночей и дней чередованье;
Прозрачны суть и цель деяния и шага
С тех пор, как жизнь моя – труды тебе на благо.
Благодарю тебя. Дозволил мне, мятежной,
Быть матерью твоей, докучливой и нежной.

* * *
Ещё и нет в черновиках
Того, что будет жить в веках.
Но есть огонь, вода, и трубы,
И трубный глас, и окрик грубый,
Всё, от чего горят дотла
Или парят, раскрыв крыла.

* * *
Наверно, нехитра наука
Для смертного придумать муку:
Так много точек болевых.
Но нынче о дурном – ни звука.
Мне жизнь протягивает руку
С букетом маков полевых.
И я уже забыть готова,
Как беды сыпались на Йова,
Чей нрав и кроток был, и тих,
Готова верить в прочность крова,
В прозрачность бытия земного,
В неуязвимость чад своих…
О, человек, живой, живучий,
Как ни терзай его, ни мучай,
Пиная, взаперти гноя,
Едва разгонит ветер тучи
И луч мелькнёт во тьме тягучей,
С надеждой шепчет: «Жизнь моя…»

* * *
Казалось мне, я песнь пою
Про счастье и про боль свою,
Про маету и душ и тел, —
А это дождик шелестел.
Казалось, песнь моя нова, —
А это пели дерева.
Казалось, в песне всхлип и стон, —
А это был лишь лепет крон…
Гремели дальние грома,
И только я была нема.

* * *
Какое странное желанье —
Цветка любого знать названье,
Знать имя птицы, что поёт.
Как будто бы такое знанье
Постичь поможет мирозданье
И назначение твоё.

Не всё ль равно, полынь иль мята
На той тропе ногой примята,
Не всё ль равно? В одном лишь суть —
Как сберегаем то, что свято,
Когда с заката до заката
Незримый совершаем путь.

Не всё ль равно, гвоздика, льнянка
Растут в пыли у полустанка,
Где твой состав прогромыхал?
В одном лишь суть – с лица ль, с изнанки
Увиден мир, где полустанки,
Гвоздики и полоски шпал.

Не всё ль равно?.. И всё же, всё же
Прозрачен мир и не безбожен,
И путь не безнадёжен твой,
Коль над тобою сень серёжек
И травы вдоль твоих дорожек
Зовутся «мятлик луговой».

* * *
На планете беспредельной
Два окошка над котельной.
Это – дом давнишний мой.
В доме том жила ребёнком.
Помню ромбы на клеёнке.
Помню скатерть с бахромой.

Скинув валики с дивана,
Спать укладывали рано.
И в умолкнувшем дому
Где-то мыслями витала
И в косички заплетала
На скатёрке бахрому.

Мне казались раем сущим
Гобеленовые кущи —
Пруд, кувшинки, камыши,
Где, изъеденные молью,
Меж кувшинок на приволье
Плыли лебеди в тиши.

Стало пылью, прахом, тленом
То, что было гобеленом
С лебедями. Но смотри —
По стеклу стучат ладошки.
А войдёшь – стоят галошки
С байкой розовой внутри.

* * *
   Мир ловил меня, но не поймал…
   Григорий Сковорода
Мир ловил и поймал меня в сети.
И не сети ли – малые дети?
И не сети ли, и не тенёта —
О ранимых и малых забота?
Я навеки от мира завишу.
И, латая без устали крышу,
Безмятежной не зная минуты,
Всё ж люблю драгоценные путы.
И судьба, мне как будто мирволя,
Из тенёт не пускает на волю,
На простор, в беспредельность, в бездонность,
В неприкаянность, в опустошённость.

* * *
О разнотравье, разноцветье.
Лови их солнечною сетью
Иль дождевой – богат улов.
А я ловлю их в сети слов —
И потому неуловимы
Они и проплывают мимо.
И снова сеть моя пуста —
В ней ни травинки, ни листа.
А я хотела, чтоб и в стужу
Кружило всё, что нынче кружит,
Чтобы навеки был со мной
Меня пленивший миг земной;
Чтобы июньский луч небесный,
Запутавшись в сети словесной,
Светил, горяч и негасим,
В глухую пору долгих зим;
Чтоб всё, что нынче зримо, зряче,
Что нынче и поёт, и плачет,
А завтра порастёт быльём,
Осталось жить в стихе моём.

1976

* * *
Погляди-ка, мой болезный,
Колыбель висит над бездной,
И качают все ветра
Люльку с ночи до утра.
И зачем, живя над краем,
Со своей судьбой играем
И добротный строим дом,
И рожаем в доме том.
И цветёт над легкой зыбкой
Материнская улыбка.
Сполз с поверхности земной
Край пеленки кружевной.

* * *
Так память коротка.
Так сладостно забвенье.
Жизнь кратче дуновенья,
Мгновеннее глотка.
Что было здесь до нас,
Мы знаем только вкратце.
Нам заросли акаций
Ласкают нынче глаз.
А тех, чья кровь лилась,
Кого сажали на кол,
Предшественник оплакал.
И с ним слабеет связь…
Наверно, в том и суть,
Затем и сроки кратки,
Чтоб не было оглядки
На слишком долгий путь.
Еще два-три витка —
И мы сойдём со сцены.
И пустят за бесценок
Наш опыт с молотка,
Чтоб жить своим умом
И, пережив кануны,
Опять глядеть на юных
В отчаянье немом.
А время бьёт отбой
И топит очевидца.
И вновь дитя родится
Под сенью голубой.
И на земных кругах
Опять живётся сносно.
Речная гладь и сосны
Всего в пяти шагах.

* * *
Жить не тяжко дурочке —
Собирает чурочки,
В беспорядке пряди,
Тишина во взгляде, —
Собирает чурочки
Для своей печурочки.
Погоди, послушай,
Твой очаг разрушен.
Погляди, блаженная,
На останки бренные —
Лишь поёт негромко,
Вороша обломки.

* * *
Наверно, на птичьих правах
Живётся легко и привольно:
Расстаться с птенцами не больно
И дом на любых островах.
А наш изнурителен быт,
Оседлая жизнь трудоёмка.
И что ни излука – то ломка,
А ломка разлуку сулит.
Иметь бы такие права,
Усвоить бы птичьи повадки,
Чтоб так же летать без оглядки
И петь «трын-трава, трын-трава».
Но мне говорят – не о том
Поют эти вольные птахи,
И вечно живут они в страхе
За временно слепленный дом.

* * *
Диаспора. Рассеянье.
Чужого ветра веянье.
На чуждой тверди трещина.
Чьим богом нам завещано
Своими делать нуждами
Дела народа чуждого
И жить у человечества
В гостях, забыв отечество?
Мне речки эти сонные
Роднее, чем исконные.
И коль живу обидами,
То не земли Давидовой.
Ростовские. Тулонские.
Мы – толпы Вавилонские,
Чужие, многоликие,
Давно разноязыкие.
И нет конца кружению.
И лишь уничтожение
Сводило нас в единую
Полоску дыма длинную.
Но вечно ветра веянье
И всех дымов рассеянье.

* * *
Шито белыми нитками наше житьё.
Посмотри же на странное это шитьё:
Белой ниткой прошиты ночные часы,
Белый иней на контурах вместо росы.
Очевидно и явно стремление жить
Не рывками, а плавно, не дёргая нить.
Шито всё на живульку. И вечно живу,
Опасаясь, что жизнь разойдётся по шву.
Пусть в дальнейшем упадок, разор и распад,
Но сегодня тишайший густой снегопад.
Белоснежные нитки прошили простор
В драгоценной попытке отсрочить разор,
Всё земное зашить, залатать и спасти,
Неземное с земным воедино свести.

* * *
Мне земных деяний суть
Кто-то мудрый толковал.
Но расслышать что-нибудь
Мир гудящий не давал.
И когда слетали с губ
Драгоценные слова,
Завывали сотни труб,
Скрежетали жернова.
Я ждала: наступят дни
Тишины. Но в тишине
Только шорохи одни
Оказались внятны мне.

* * *
Туда. За той цветущей веткой,
За тем лучом, за серой сеткой
Того дождя, за той листвой —
Неповторимый праздник мой.
Там благодать. И в том далёко
Прозрачна даже подоплёка,
Там ни оглядки, ни оков,
Ни страха, ни обиняков.
Туда. Но вдруг услышу: «Хватит.
Какой ты ищешь благодати?
И лист шершавый под рукой
Есть благодать. Не жди другой».

* * *
Пишу – ни строчки на листе.
Рисую – пусто на холсте.
И плачу, не пролив слезы
Под небом цвета бирюзы.
Мой белый день – дыра, пробел.
Мой добрый гений оробел
И отступился от меня,
И жутко мне средь бела дня.
Пробел… А может, брешь, пролом,
Просвет, явивший окоём,
Счастливый лаз в глухой стене,
И добрый гений внемлет мне?

* * *
Заварила целебную травку.
Дело сразу пошло на поправку.
Так стремительно мне полегчало,
А вчера ещё на крик кричала.
На душе ни рубцов и ни вмятин,
И целебный настой ароматен.
С каждой каплею жизнь моя краше.
До конца бы испить эту чашу,
Не пролив и не звякнув о блюдце,
Чтоб от звука того не проснуться.

ОРФЕЙ
Не оглянись. Иди вперёд.
Всего лишь тень тебя зовёт,
Твоей любимой призрак, дух.
Не оглянись. Будь нем и глух.
Коль хочешь к жизни тень вернуть,
Будь нем и глух весь долгий путь
Из тьмы на свет. И прежний вид
Ей на земле вернет Аид.
Но за спиной и стон и плач.
И если ты не глух и зряч,
Не оглянуться нету сил.
Несчастный, кто тебя просил
Умерших жизнью искушать,
Уклад исконный нарушать,
Тревожить вечности покой,
Тянуться к вечности рукой.
Осталась тень среди теней.
Ступай к живым. И плачь по ней.

* * *
Всё переплавится. Всё переплавится.
В облике новом когда-нибудь явится.
Нету кончины. Не верь в одиночество.
Верь только в сладкое это пророчество.
Тот, кто был другом единственным преданным,
Явится снова в обличье неведомом —
Веткой ли, строчкой. И с новою силою
Будет шептать тебе: «Милая, милая…»

* * *
Станет темою сонатной
Этот полдень благодатный,
Встреч и проводов нюансы
Превратятся в стансы, стансы,
И картиною пастозной
Станет этот плач бесслёзный.
Но родился ты в сорочке,
Коль твои штрихи и строчки,
Краски, паузы и звуки
Станут вновь тоской и мукой,
Небом, талою водою,
Светом, счастьем и бедою.

* * *
А вместо благодати – намёк на благодать,
На всё, чем вряд ли смертный способен обладать.
О, скольких за собою увлёк ещё до нас
Тот лик неразличимый, тот еле слышный глас,
Тот тихий, бестелесный мятежных душ ловец.
Куда, незримый пастырь, ведёшь своих овец?
В какие горы, долы, в какую даль и высь?
Явись хоть на мгновенье, откликнись, отзовись.
Но голос твой невнятен. Влеки же нас, влеки.
Хоть знаю – и над бездной ты не подашь руки.
Хоть знаю – только этот почти неслышный глас —
Единственная радость, какая есть у нас.

* * *
Безымянные дни. Безымянные годы.
Безымянная твердь. Безымянные воды.
Бесконечно иду и холмом, и долиной
По единой земле, по земле неделимой,
Где ни дат, ни эпох, ни черты, ни границы,
Лишь дыханье на вдох и на выдох дробится.

Земля и дом
1977–1985

* * *
А чем здесь платят за постой,
За небосвода цвет густой,
За этот свет, за этот воздух
И за ночное небо в звёздах?
Всё даром, – говорят в ответ, —
Здесь даром всё: и тьма, и свет.
А впрочем, – говорят устало, —
Что ни отдай, всё будет мало.

1977

* * *
В час небесного обвала
Всё, чего недоставало,
Вдруг польётся через край.
День обычный, догорай.
Завтра облачною лавой
Станет этот путь шершавый
И затопят облака
Эту землю. И рука
Тронет то, что только око
Смело тронуть. И «далёко» —
Испарится, только «здесь»
Нам оставив. Только днесь,
А не после и не где-то, —
Будет здесь избыток света.
Будут звёзды и лучи;
И от райских врат ключи
Не нужны. Седьмое небо
Станет явственнее хлеба.
И на уровне ключиц
Будут крылья райских птиц.
И пройдёт томленье духа
Среди облачного пуха…
Но потянется рука
Отодвинуть облака,
Чтоб оставить хоть полшага
До немыслимого блага.

* * *
У тебя прошу прощенья
За такое обращенье.
Обращаюсь я с тобой,
Как с полоской голубой.
Невозможно в дружбе тесной
Быть с полоскою небесной.
Можно только днесь и впредь
Чуть сощурившись глядеть
На полоску ту, что манит
И ничем потом не станет,
Лишь растает и опять
Возродится, чтоб сиять,
Удаляясь и гранича
С перелётной стаей птичьей.

* * *
Да будет душа терпеливой и кроткой.
А память короткой. А память короткой.
Разумно ль упорство? Ведь жизнь прихотлива —
Приливы. Отливы. Приливы. Отливы.
Разумна ль горячность? Ломающим копья
Скажу я – не лучше ли снежные хлопья
Ловить на ладонь, – безмятежная шалость.
И надо всего лишь, чтоб вольно дышалось.
Всего лишь. Всего лишь. Всего лишь. Всего-то.
Но вечна на плоскости тень эшафота.
И нету на свете желанья крамольней,
Чем чтобы жилось и дышалось привольней.
И наитишайший прослыл непокорным —
Звал белое белым, а чёрное чёрным.

* * *
Поблажки, сплошные поблажки —
Ромашки да певчие пташки,
Чьё пение витиевато
В тревожное время заката.
Сия благодатная доля —
Всевышнего добрая воля.
Потворствуй, – шепчу я, – потворствуй.
Не стану ни дерзкой, ни чёрствой,
Не стану небесные пашни
Взрыхлять вавилонскою башней.
И даже коль худо и тяжко,
Я знаю – и это поблажка,
Поскольку не гибель, не дыба.
Спасибо, – шепчу я, – спасибо.

* * *
Всё в воздухе висит.
Фундамент – небылица.
Крылами машет птица,
И дождик моросит.
Всё в воздухе: окно
И лестница, и крыша,
И говорят, и дышат,
И спят, когда темно,
И вновь встают с зарёй.
И на заре, босая,
Кружу и зависаю
Меж небом и землёй.

* * *
Этих дней белоснежная кипа…
В перспективе – цветущая липа,
Свет и ливень. Не диво ль, не диво,
Что жива на земле перспектива?
С каждым шагом становятся гуще
Чудо-заросли вишни цветущей,
Птичьи трели слышнее, слышнее,
А идти все страшнее, страшнее.
Ведь осталась любовь неземная
За пределами этого рая.

* * *
Когда любовь перегорала,
Когда из многих тем хорала
Звучали только зов и стон,
Любовь от смерти спас канон.
Был глас любви от муки ломок,
Но был канон и твёрд и ёмок.
И тема, много претерпев,
Преобразилась в тот напев,
Который всё в себя вбирает
И никогда не умирает,
Куда бы рок его ни гнал.
И потому лишь был финал,
Что от восторга, слёз иль пыла,
Но горло вдруг перехватило.

* * *
Иди сюда. Иди сюда.
Иди. До Страшного суда
Мы будем вместе. И в аду,
В чаду, в дыму тебя найду.
Наш рай земной невыносим.
На волоске с тобой висим.
Глотаем воздух жарким ртом.
На этом свете и на том
Есть только ты. Есть только ты.
Схожу с ума от пустоты
Тех дней, когда ты далеко.
О, как идти к тебе легко.
Всё нипочём – огонь, вода.
Я в двух шагах. Иди сюда.

* * *
Когда тону и падаю, не видя дня другого,
Хватаюсь за соломинку – за призрачное слово.
Шепчу слова, пишу слова то слитно, то раздельно,
Как будто всё, что названо, уже и не смертельно;
Как будто всё, обретшее словесное обличье, —
Уже и не страдание, а сказочка и притча.
И я спасусь не манною, летящей легче пуха,
А тем, что несказанное поведать хватит духу.

* * *
А я живу отсель досель,
Шажок – забор, полшага – ель,
Полшага – дом, полшага – клён.
Лишь до него мой путь продлён.
А дальше – глухо. В той глуши,
Быть может, реки хороши.
Но что мне дивная река,
Коль мне нужна твоя рука,
А до неё – века, года —
Не дотянуться никогда.

* * *
Спасут ли молитва и крестик нательный
В любви безысходной, в болезни смертельной?
И светит своей белизною больница,
И светит свиданье, какому не сбыться.
И светит чужое окошко в ненастье.
Приди же хоть кто-нибудь! Свет этот засти.

* * *
К юной деве Пан влеком
Страстью, что страшнее гнева.
Он бежал за ней, но дева
Обернулась тростником.
Сделал дудочку себе.
Точно лай его рыданье.
И за это обладанье
Благодарен будь судьбе.
Можешь ты в ладонях сжать
Тростниковой дудки тело.
Ты вздохнул – она запела.
Это ли не благодать?
Ты вздохнул – она поёт,
Как холмами и долиной
Бродишь ты в тоске звериной
Дни и ночи напролёт.

* * *
И звал меня. И вёл. Но вдруг он отнял руку,
И всё оборвалось. Ни шороха, ни звука.
Ты где, мой поводырь, мой пылкий провожатый?
Меж небом и землёй я намертво зажата.
А впрочем, что роптать? Бессмысленны упрёки.
Старательно учу печальные уроки.
О том, что жизнь блажна и не даёт расписки,
И коль ушел в туман единственный и близкий,
То так тому и быть. И жди любого крена.
И что-нибудь ещё родит морская пена.
И что-нибудь ещё взойдёт на фоне синем.
И будет так всегда. Всегда, пока не сгинем.

* * *
О время, время-врачеватель,
Единственный увещеватель,
Спаси, помилуй, излечи,
Не дай совсем пропасть в ночи.
Уже земля неразличима,
И, кажется, ступаю мимо.
И снег, как на болячку соль,
Ложится, причиняя боль.
Врачуй же, время. Пусть не скоро,
Но всё же сделай эту пору,
Когда и саднит, и болит,
Далёкой, как палеолит.

* * *
Тут ничем не помочь. Всё не так и не то.
Всё впустую, как ливень ловить в решето.
Лучше ливня струёй, чьи мгновенья лихи,
Промелькнуть и разбиться о ветку ольхи…

* * *
Все спасёмся как-нибудь.
Доживём до дня другого.
Жизнь шепнёт благое слово —
То ли «веруй», то ль «забудь»;
Тронет веткой за рукав,
Ляжет каплею в ладони,
Прощебечет где-то в кроне,
Прострекочет в гуще трав,
Птичьей песенкой любой,
Каждым слабым шевеленьем
Намекая на продленье,
Увлекая за собой.

* * *
Что невозможно повторить,
То остаётся подарить
Небытию, пространству, тучам.
И всё-таки на всякий случай
Деревьев солнечную сень
Храню в душе про чёрный день,
Хоть понимаю: память – сито.
И даже если не забыто
Всё лучшее, но черноту
Рассеять мне невмоготу
Вчерашней солнечною сенью.
И снова жажду подтвержденья
Тому, что стоит жить. И длю
Тот миг, когда ты мне «люблю»
Сказал. Но сгинул миг летучий.
Скажи опять. Скажи. Не мучай.

* * *
Забыть. Забыть. Забыть…
Землёй, золой, травой
Минувшее закрыть,
Засыпать голос твой.
И верить: твёрд покров.
Но, на него ступив,
Сорваться в гулкий ров,
Где каждый вздох твой жив.
И вниз лететь, как ввысь,
И, страшный путь любя,
Понять, что не спастись
Вовеки от тебя.

* * *
И снова стала погорельцем.
И над обуглившимся тельцем
Всего, что не смогла спасти,
Склоняюсь и шепчу: «Прости.
Прости, что средь руин и дыма
Я снова жизнью одержима».

* * *
Не мы, а воздух между нами,
Не ствол – просветы меж стволами,
И не слова – меж ними вдох —
Содержат тайну и подвох.
Живут в пробелах и пустотах
Никем не сыгранные ноты.
И за пределами штриха
Жизнь непрерывна и тиха:
Ни линий взбалмошных, ни гула —
Пробелы, пропуски, прогулы.
О мир, грешны твои тела,
Порой черны твои дела.
Хоть между строк, хоть между делом
Будь тихим-тихим, белым-белым…

* * *
Этот сладостный недуг,
Это вечное стремленье
Обладать лучом и тенью
И принять в ладони звук.
Хрупок звук, пуглива тишь.
Не постичь твоих созвучий.
Жизнь моя, томя и муча,
Для чего ты так звучишь?
Для чего твои цвета,
Переливы, звоны, краски,
Коли вовсе нет развязки,
Лишь томленья маета,
Лишь прерывистость речей,
Бренных маков полыханье,
Хрупкой бабочки дыханье
И скольжение лучей?

* * *
О Боже, всё звучит. Всё требует огласки.
И птицы напрягли голосовые связки.
И вынесла на свет, журча, вода-болтунья
Всё то, что в тайниках хранилось накануне.
Слияние лучей и многих вод слиянье,
Слиянье слёз и слов и душеизлиянье.
При ярком свете дня поют, кому что любо,
И лишь одну меня не слушаются губы.

* * *
Всё лето шёл зелёный ливень.
И был он тих и непрерывен.
Густые ветви до земли,
Как струи долгие, текли.
И дули ветры, их колебля.
Текла трава, стекали стебли,
Текли и не могли утечь,
Текли, касаясь наших плеч
И щиколоток, и коленей…
Мильон таких прикосновений
Переживёшь за жизнь свою,
Не ведая, что ты в раю,
И ожидая, ожидая
Других чудес, другого рая.

* * *
Себе клялась: ещё приду
На эту светлую гряду,
Ещё вернусь на эту речку.
Храни, судьба, мою насечку.
И вот вернулась к той реке,
К тому холму и к той строке,
Которая звучала сладко
И где лежит моя закладка.
И, Боже мой, строка бедна,
Река мутна – не видно дна,
И не пленяет запах мятный,
И бесполезен путь обратный.
Есть путь один – ведущий вдаль.
И как минувшего ни жаль,
Покуда жив – навеки предан
Пути, который неизведан.
И не вернуть вчерашних нас.
И что вчера ласкало глаз,
Сегодня только сколок жалкий.
Но миги, миги, как русалки, —
И каждый манит и зовёт;
И плачу я, плывя вперёд,
И знаю – нет в возврате проку,
И всё ж боюсь уплыть далёко,
И слышу я: «Вернись, вернись», —
И вторят зову даль и высь.

* * *
Ещё немного всё сместится:
Правее луч, южнее птица, —
И станет явственнее крен,
И книга поползёт с колен.
Сместится взгляд, сместятся строчки,
И всё сойдёт с привычной точки,
И окажусь я под углом
К тому, что есть мой путь и дом,
К тому, что есть судьба и веха.
Как между голосом и эхом,
Так между мною и судьбой
Возникнет воздух голубой,
Мгновенье тихое, зиянье,
Пугающее расстоянье.
И тех, с кем жизнь текла сия,
Едва коснётся тень моя.

1978

* * *
Неясным замыслом томим
Или от скуки, но художник
Холста коснулся осторожно,
И вот уж линии, как дым,
Струятся, вьются и текут,
Переходя одна в другую.
Художник женщину нагую
От лишних линий, как от пут,
Освобождает – грудь, рука.
Ещё последний штрих умелый,
И оживут душа и тело.
Пока не ожили, пока
Она ещё нема, тиха
В небытии глухом и плоском,
Творец, оставь её наброском,
Не делай дерзкого штриха,
Не обрекай её на блажь
Земной судьбы и на страданье.
Зачем ей непомерной данью
Платить за твой внезапный раж?
Но поздно. Тщетная мольба.
Художник одержим до дрожи:
Она вся светится и, Боже,
Рукой отводит прядь со лба.

* * *
И этот дар, и это зло
Случайным ветром занесло.
И вечно в воздухе витало
Всё, что моим на время стало.
Что было дивным сном моим,
Приснится завтра тем двоим.
И зло и благо – всё крылато:
Пришло с зарёй, уйдёт с закатом
Ещё куда-то. И при чём
Здесь фатум, если обречён
И на любовь, и на утрату
Любви. И это не расплата,
Не Божий перст, не знак, не рок —
А ветер, воздуха поток.

* * *
Куда бежать? Как быть? О Боже,
Бушует влажная листва.
И лишь не помнящих родства
Соседство с нею не тревожит.
Её разброд, метанье, дрожь
И шелестенье, шелестенье:
«Ты помнишь, помнишь? Сном и бденьем
Ты связан с прошлым. Не уйдёшь.
Ты помнишь?»
Помню. Отпусти.
Не причитай. Не плачь над ухом.
Хочу туда, где тесно, глухо,
Темно, как в люльке, как в горсти,
Где не беснуются ветра,
Душа не бродит лунатично,
А мирно спит, как спят обычно
Под шорох ливня в пять утра.

* * *
Осенний ветер гонит лист и ствол качает.
Не полегчало коль ещё, то полегчает.
Вот только птица пролетит и ствол качнется,
И полегчает наконец, душа очнётся.
Душа очнётся наконец, и боль отпустит.
И станет слышен вещий глас в древесном хрусте
И в шелестении листвы. Под этой сенью
Не на погибель всё дано, а во спасенье.

* * *
Экспонат расклеился,
Выбыл, расслоился,
По ветру рассеялся,
С радугою слился
И со звёздной россыпью,
Бросив тот гербарий,
В коем был он особью
И одной из тварей,
Наделённой обликом,
Именем и датой…
Слился с тихим облаком
И плывёт куда-то.
Путь его не вымерен
И не наказуем,
И никем не выверен,
И не предсказуем.
Ход причинно-следственный
Для него не верен.
Жёсткий код наследственный
Навсегда потерян.
Он нигде не значится,
Вихрь коловращений —
Полная невнятица
Вольных превращений.
Больше он не мается
И не ждёт развязки,
И не домогается
Ни любви, ни ласки.

* * *
Пустоте, черноте, уходящим годам
Из того, чем жива, ничего не отдам —
Повторяю и слёз не умею унять,
И теряю опять, и теряю опять.
А сегодня ни слёз и ни слов, только дрожь.
Отпущу – и уйдёшь, отпущу – и уйдёшь.
Отпущу – и уйдёшь, и уйдёт, и уйдём.
И незыблем и вечен один окоём,
Остальное – лишь облака зыбкий овал.
И живём, как плывём. Каждый так уплывал,
Вечно что-то своё прижимая к груди,
Заклиная: «Постой, погоди, погоди».

ВЗЛЁТНОЕ
Уложитесь в сжатый срок,
В трое суток, в восемь строк,
В сто часов, в четыре ночи,
Коли срок ещё короче,
Уложитесь и тогда.
Нажитое за года
Сокрушайте, рвите, жгите,
Обрывайте связи, нити,
Узы, письма – всё долой.
Всё былое – стань золой.
Только с грузом портативным
Путь открыт к просторам дивным.
При себе ручная кладь,
Больше нечего терять.
Лёгкий взмах, усекновенье
Предпоследнего мгновенья —
И с обугленной душой
Улетайте в мир большой.

* * *
Пощади чужие души.
Пощади чужие уши.
Поиграй лишь сам себе
Потихоньку на губе.
Блим да блим – звучит неплохо.
Блим – и пауза для вздоха.
Покивай, как старый жид,
Повздыхай: мол, жизнь блажит.
Хороши её подарки:
То любовь – объятья жарки,
То разлука – хлад и лёд.
Кто блажную разберёт?
А утрата – дырка, яма.
И в неё летит упрямо
Всё, что хочешь удержать.
Надоело провожать,
Прижимать, прощаясь, к сердцу,
Прикрывать навеки дверцу,
И шептать: «Прощай, прости»,
Хоть бы дух перевести.
Посидеть тихонько дома,
Где живут печаль и дрёма,
И потренькать на губе
Только стенам и себе.

* * *
Без обложки, без первых страниц,
Прямо с зова «Останься, Ядвига!»
Начинается старая книга,
Где десяток неведомых лиц
Существует неведомо где,
В неизвестно какую эпоху,
И вольготно, и сладко, и плохо —
То есть так, как всегда и везде.
И не нужно начальных страниц.
Пусть же драма идёт с середины.
Не бывает исходной годины.
Не бывает предельных границ.
И в неведомой точке земной,
На постылых кремнистых широтах,
Вечно маются, вечно кого-то
Заклинают: «Останься со мной».
«Не покинь меня» – зов и мольба.
«Не покинь, не покинь, ради Бога…»
Без начала и без эпилога
Эта книга, дорога, судьба.

* * *
Всё как будто не фатально —
Впереди монументальный,
Впереди заветный труд,
А пока лишь моментальный
Неоконченный этюд.
Поиск фона, поиск тона
Для земли и небосклона,
Для деревьев и травы,
Поиск нужного наклона
Непокорной головы,
А пока набросок, проба,
Вариант – и так до гроба.
Ярче верх, темнее низ.
Годы жара и озноба,
А в итоге лишь эскиз,
Лишь этюд, дороги нитка,
Некто, нечто, дом, калитка,
Сад, готовый отцвести, —
Бесконечная попытка
Скоротечное спасти.

1979

* * *
Хоть кол на голове теши —
Всё улыбаешься в тиши.
Тебе – жестокие уроки,
А ты – рифмованные строки,
А ты – из глубины души
Про то, как дивно хороши
Прогулки эти меж кустами
Ольхи. Твоими бы устами…

* * *
Из дома выносили мебель.
Качалось зеркало. И в небе
Зеркальном плыли облака.
Носили мебель, и рука
Невольно дрогнула. Качнулось
Земное бытиё. Очнулась
Душа и тихо поплыла
Из тех пределов, где была.
И с нею вместе всё поплыло.
И ни пристанища, ни тыла —
Лишь хрупких сонмище зеркал.
Но не свободы ли алкал?
Так слушай жизни голос ломкий,
Бесстрашно двигаясь по кромке
Надежды, радости, пути,
Не чая выжить и дойти.

* * *
Живи, младенческое «вдруг»,
Уже почти замкнулся круг,
Уж две минуты до конца,
И вдруг – карета у крыльца.
И вдруг – средь чащи светлый луг.
И вдруг – вдали волшебный звук.
И вдруг – жар-птица, дед с клюкой,
Края с молочною рекой.
Уходит почва из-под ног,
Ни на одной из трёх дорог
Спасенья нету, как ни рвись.
Но вдруг, откуда ни возьмись…

* * *
Наверно, так и будет длиться:
В руках моих всегда синица,
А чудо-птица в облаках.
Синица малая в руках
Сидит, тиха и желтогруда,
А в облаках – химера, чудо,
Недостижимых крыл размах
В непостижимых закромах,
И жизнь моя на грани краха…
Но вот малюсенькая птаха,
Которая жила в руке,
Вдруг оказалась вдалеке
И стала чудом, небылицей,
Загадочной далёкой птицей, —
И уплыла, и уплыла,
Расправив дивных два крыла.

* * *
Сплошная непогодь и хмарь,
Дождя постылая осада,
И развезло дорожки сада.
«Июль» – толкует календарь.
Поверь, попробуй. Хмарь да грязь,
Густая сетка перед взором.
Настырный дождь, беря измором,
«Сдавайся», – шепчет. И сдалась,
И покорилась, и люблю
Дождя докучливого шорох
И небо серое в зазорах
Деревьев. И не тороплю
Ни дождь, ни время. Тусклым днём
Во славу пасмурного лета
Я ставлю влажные букеты
Перед распахнутым окном.

* * *
Всё происходит наяву,
Иль только памятью живу
Об этих днях – сама не знаю.
Живу, как будто вспоминаю
В каком-то горестном «потом»
И этот сад, и этот дом,
На окнах влажные дорожки,
На лепестках росинок брошки,
Листок, налипший на стекло.
И будто вовсе истекло
Едва начавшееся лето.
И даже при обилье света —
Ребячий красный свитерок
И свежевымытый порог,
И горстка ягод – точно в дымке,
Туманны, как на старом снимке,
Над коим тихо слёзы лью,
Припоминая жизнь свою.

* * *
И вижу улицу родную
И подойти хочу вплотную
К ступенькам и дверям своим,
Но между мной и ними дым.
Туман и дым меж мной и ними,
И называю чье-то имя,
Смеюсь, дурачусь, но не счесть
Шагов меж мной и тем, что есть,
Меж мной и радостью текущей
Пространства холодок гнетущий,
И всё, с чем я лицом к лицу,
Как будто бы пришло к концу
И в дымке, как воспоминанье.
Не то живу, не то за гранью
Происходящего со мной
Лишь вспоминаю путь земной.

* * *
Летаем, Господи, летим.
Мелькают пёстрые картинки:
Ребячьи быстрые ботинки,
Костёр, тропинка, солнце, дым
И дом, и сад, и маков цвет,
И тени, и лучи, и тени,
И чьи-то смуглые колени…
И нет конца, и смерти нет.
В краю лазури и росы,
В котором ни конца, ни тленья,
Порхают дети. И в варенье
Ребячьи щёки и носы.

* * *
Дом – это Иверский или Казачий.
Может, сегодня зовётся иначе
Тот первозданный кусочек земли.
Мельница вечная, перемели,
Перемели всё, что временем мелется.
Имя и дата пускай переменятся…
Так непримяты сегодня снега,
Будто бы здесь не ступала нога.
Чистая скатерть для трапезы стелется.
Всё перемелется, всё перемелется.
Над головою белы облака,
Новая сыплется с неба мука.
Новая мука для нового хлеба
Сыплется, сыплется с белого неба.
Всё перемелется, всё истечёт —
Вечность другие хлеба испечёт.
Детства давнишнего нету в помине.
Крыша разобрана в той половине,
Где этажерка стояла в углу.
Вмятины две от рояля в полу.
Слышу его дребезжащие нотки,
Вижу следы допотопной проводки.
В дом прохудившийся валится снег,
Свой совершая замедленный бег.
Вижу себя: как в замедленной съёмке,
Папку для нот тереблю за тесёмки,
Ноты беру и готовлю урок,
Песню учу под названьем «Сурок».
В ней про сиротство, скитанье земное.
Где б ни скиталась, повсюду со мною
В память и душу запавший урок:
Преданный, тихий, печальный «Сурок».

   ‘
* * *
Приходит Верочка-Верушка,
Чудная мамина подружка.
Она несёт большой букет.
(Сегодня маме тридцать лет).
Несёт большой букет сирени,
А он подобен белой пене —
Такая пышная сирень.
Я с пышным бантом набекрень
Бегу… Гори, гори, не гасни,
Тот миг… И розочку на масле
Пытаюсь сделать для гостей…
Из тех пределов нет вестей,
Из тех времен, где дед мой мудрый
Поёт и сахарную пудру
Неспешно сыплет на пирог.
И сор цветочный на порог
Летит. И грудой белой пены
Сирень загородила стены.

   ‘
* * *
Спи – не спи, зажмурив глазки,
Не уйдёшь от страшной сказки:
Всё равно придёт волчок
И ухватит за бочок,
Унесёт на те просторы,
Где стремительны и скоры
Годы жара и тоски
Рвут добычу на куски.

* * *
Всё было до меня, и я не отвечаю.
Законов не пишу. На царство не венчаю.
Придумала не я, придумали другие,
Что хороша петля на непокорной вые.
Придумала не я, и я не виновата,
Что вечно не сыта утроба каземата.
Но чудится: с меня должны спросить сурово
За убиенных всех. За всех лишенных крова.

* * *
Батуми. Дикий виноград,
Выходят окна в старый дворик.
И почему-то «бедный Йорик»
Твержу который день подряд.

Жара. Магнолия в цвету.
Гортанный говор. Запах пряный.
И кто-то, муча фортепьяно,
Долбит простую пьесу ту,

Которую долбила я
Сто лет назад на Якиманке.
Простая, как язык морзянки,
Она откроет, не тая,

Один диковинный секрет,
Что, сколько ни броди по свету,
Повсюду учат пьесу эту,
Обычную, как «да» и «нет».

Земным широтам несть числа,
Но юг ли, север – всё едино,
Когда судьба на середину
Пути земного занесла

И к роковому рубежу
Приблизила. И опыт горек.
И «бедный Йорик, бедный Йорик»
Который день подряд твержу.

* * *
А за последнею строкой —
Размах, раздолье и покой
Страницы. За последним шагом —
Просторы с речкой и оврагом.
И за прощальным взмахом рук —
Рассвет и разноцветный луг,
И ливень. За предсмертным стоном
Весь мир, звучащий чистым тоном.

* * *
Среди деревьев белых-белых
Пансионат для престарелых.
Он свежевыбелен и чист.
И валится печальный лист
Под стариковские галоши.
И нету неизбывней ноши,
Чем ноша отшумевших лет.
И нынешний неярок свет
Для старости подслеповатой.
Прогулка для неё чревата
Простудой. И «который час»
Спросил меня в десятый раз
Старик. Не всё ль ему едино —
Начало дня иль середина,
Когда свободен от сетей
И графиков, и всех затей
Мирских, когда уже на стыке
Времен и вечности, где лики
Всегда незримые для нас,
Должно быть, различает глаз.
И что там крохотная стрелка?
Она бесшумно, как сиделка,
Хлопочет до скончанья дня,
По циферблату семеня,
До самого времён скончанья,
И ближе с вечностью венчанье.
И память ходит по пятам.
А я ещё покуда там,
А я ещё покуда с теми
И там, где жёстко правит время,
Настырно в темечко клюет
И задержаться не даёт.
И миги, яркие, как вспышки,
Слепят и жгут без передышки.
И тесен мне любой насест.
Охота к перемене мест
Ещё покуда мной владеет.
И кто-то обо мне радеет —
Из ярких листьев тропку вьёт
И яркий свет на землю льёт.
Дорога или бездорожье,
Но лист горит, как искра Божья,
Преображая все кругом —
Убогих и казённый дом.

* * *
О, научи меня, Восток,
Жить, созерцая лепесток.
Спаси в тиши своей восточной
От беспощадной ставки очной
С минувшим, с будущим, с судьбой,
С другими и с самим собой.
Разброд и хаос. Смех и слёзы.
И не найду удобной позы,
Чтоб с лёгким сердцем замереть
И никогда не ведать впредь
Ни жарких слов, ни мелких стычек,
Лишь наблюдать паренье птичек
В углу белейшего холста,
Где остальная часть пуста.

* * *
   На смерть Яши К.
Встань, Яшка, встань. Не умирай. Как можно!
Бесчеловечно это и безбожно,
Безжалостно ребёнком умирать.
Открой глаза и погляди на мать.
Ты погляди, что с матерью наделал.
Она твоё бесчувственное тело
Всё гладит и не сводит глаз с лица.
И волосы седые у отца.
Он поправляет на тебе рубашку
И повторяет: «Яшка, сын мой, Яшка…»
И повторяет: «Яшка, мой сынок…»
Гора цветов. Венок. Ещё венок…
Пришёл ко мне смешливым второклашкой.
Нос вытирал дырявой промокашкой.
И мы с тобой учили «I and You»,
«I cry, I sing» – я плачу, я пою.
Как жить теперь на свете. Жить попробуй,
Когда вот-вот опустят крышку гроба,
В котором мальчик, давний ученик.
Его лицо исчезнет через миг.
И нет чудес. Но, Господи, покуда
Ещё не наросла сырая груда
Земли, не придавили снег и лёд,
Приди, вели: «Пусть встанет. Пусть идёт».

* * *
Вот какая здесь кормёжка:
Мёда – бочка, дёгтя – ложка.
Вот какая здесь кровать:
Мягко стелют, жёстко спать.
Вот какая здесь опека:
Тот сгорел, а та калека.
Вот какая здесь любовь:
Любят так, что горлом кровь…
А в начале для затравки
Хоровод на мягкой травке,
Гули-гули, баю-бай,
Сущий праздник, Божий рай.
Или, может, и в начале
Злые знаки день венчали,
Может, череп на колу
Не заметила в пылу.

* * *
Причитаешь и плачешь, и маешься. Что ж,
То ли будет ещё. И не так запоёшь.
И не так запоёшь. Это всё – шепоток.
Бесконечен страданий и бедствий поток.
Необуздан Всевышнего праведный гнев.
И не так запоёшь. Это только распев.
И однажды, терзаясь, молясь и любя,
Запоёшь, как не пели ещё до тебя.

* * *
Опять этот темп – злополучное «presto»,
И шалые души срываются с места
И мчатся, сшибаясь, во мгле и в пыли,
Как будто бы что-то завидев вдали,
Как будто вдали разрешенье, развязка,
И вмиг прекратится безумная пляска.
Неужто весь этот порыв и угар
Всего лишь музыка – бемоль и бекар;
Неужто наступит покой, передышка,
И ляжет на клавиши чёрная крышка?..
Неужто два такта всего до конца?
Семь нот в звукоряде. Семь дней у Творца.
И нечто такое творится с басами,
Что воды гудят и земля с небесами.

1980

* * *
Любовь до гроба.
Жизнь до гроба.
Что дальше – сообщат особо.
И если есть там что-нибудь,
Узнаешь. А пока – забудь.
Забудь и помни только это:
Поля с рассвета до рассвета,
Глаза поднимешь – небеса,
Опустишь – травы и роса.

* * *
Что за жизнь у человечка:
Он горит, как Богу свечка.
И сгорает жизнь дотла,
Так как жертвенна была.

Он горит, как Богу свечка,
Как закланная овечка
Кровью, криком изойдёт
И утихнет в свой черёд.

Те и те, и иже с ними;
Ты и я горим во Имя
Духа, Сына и Отца —
Жар у самого лица.

В толчее и в чистом поле,
На свободе и в неволе,
Очи долу иль горе —
Все горим на алтаре.

* * *
Не знаю кем, но я была ведома
Куда-то из единственного дома,
Не потому ли по ночам кричу,
Что не свои, чужие дни влачу,
Расхлёбывая то, что навязали,
И так живу, как будто на вокзале
Слоняюсь вдоль захватанных перил…
Да будь неладен тот, кто заварил
Всю канитель и весь уклад досадный.
Приходит в мир под свой же плач надсадный
Дитя земное. Кто-нибудь, потрафь
И посули невиданную явь.
Как музыка она иль Божье Слово.
Но мне в ответ: «Под дудку крысолова
Идти, под вероломное “ду-ду”,
Написано всем грешным на роду
С младых ногтей до полного маразма.
Вначале смех, а после – в горле спазма,
А после холм и почерневший крест,
И никаких обетованных мест.
Понеже нет иной и лучшей яви,
От нынешней отлынивать не вправе».
Всё так. Но что за лучезарный дом
Припоминаю изредка с трудом?

* * *
Всё как по нотам, как по нотам:
Знобит листву перед отлётом,
А нот осталось – ля да си,
А дальше… Господи, спаси.
Спаси, помилуй, дай мне голос,
Чтоб ноту тонкую, как волос,
Продлить, проплакать, протянуть,
В неведомый пускаясь путь.

* * *
Не сыскать ни тех, ни этих —
Затерялись где-то в нетях
Среди белых пропастей.
Никаких от них вестей.
Нет как нет. И взятки гладки.
Густо падают осадки —
Рой летящих дней и лет —
Заметая всякий след.
Чем бы время ни венчало,
Вечность смотрит одичало
Выше шпиля и венца,
Дальше края и конца.

* * *
Так будем легки на подъём,
Коль дни обжитые и годы
Сгорают. И злую свободу
Восславим и слёз не прольём.
Сгорают и дни и года.
Нетленны лишь дальние дали,
И манят они. Но туда ли
Нам надо? Кто знает, куда?
Не тот ли, кто в небе зажёг
Рассветную эту лучину,
Ночную рассеяв пучину?
Так выпьем же на посошок
И выйдем, невольный ходок,
Пожизненный пленник дороги
С тобою на берег отлогий
Под долгий, протяжный гудок.

* * *
За всё земное заглянуть,
Как за комод или за печку.
Всю явь земную, как дощечку,
Однажды приподнять чуть-чуть
И обнаружить: вот они,
Пропажи наши и потери, —
И отыскать, себе не веря,
Жилища давнего огни.
Почивших близких и родных
Увидеть памятные лица
И всё, с чем выпало проститься
На тягостных путях земных.
Увидеть: где земная быль
Кончается, там все сохранны,
Лишь вместо нашей белой манны
Небесная летает пыль.

* * *
Дни весенние горчат.
Души с жадностью галчат
Ждут от жизни сладкой крошки.
И прозрачен свет в окошке,
И чего-то жаль до слёз —
Это авитаминоз.
Это мартовская вялость.
И нужна всего лишь малость
Витамины «B» да «C» —
И не думать о конце,
Уповать на перемены,
Покупая цикламены.
Жизнь берёт на поводок
И выводит на ледок.
На ледок ведёт непрочный,
А под ним ручей проточный.
У весны уста в меду.
У нее на поводу
Всякий, кто на сладость падок.
А весенний голос сладок.
Шепчет: «Свет моих очей»,
В ледяной швырнув ручей.

* * *
Сыграй, прошу, сыграй.
И вдруг обрыва край,
И диких звуков бездна,
И бегство бесполезно.
По острию ножа
Проходишь, ворожа.
И каждый звук продлённый,
Как провод оголённый.
Тут край. Остановись.
Но ты взмываешь ввысь,
Стихающая нота —
Площадкою для взлёта.

* * *
Между облаком и ямой,
Меж берёзой и осиной,
Между жизнью лучшей самой
И совсем невыносимой,
Под высоким небосводом
Непрестанные качели
Между босховским уродом
И весною Боттичелли.

* * *
Благие вести у меня.
Есть у меня благие вести:
Ещё мы целы и на месте
К концу сбесившегося дня;
На тверди, где судьба лиха
И не щадит ни уз, ни крова,
Ещё искать способны слово,
Всего лишь слово для стиха.

* * *
Прогорели все дрова,
И пожухла та трава,
На какой дрова лежали.
И дощатые скрижали
Разрубили на куски
И пустили в ход с тоски —
Тяжело без обогрева.
Полыхай, святое древо,
Хоть теперь – увы, увы, —
Не сносить нам головы.
Но святыня прогорает,
А никто нас не карает.
Жизнь глухая потекла:
Ни скрижалей, ни тепла,
Лишь промозглый путь куда-то…
Может, он и есть расплата?

* * *
   Посвящается фильму
   Ю. Норштейна «Сказка Сказок»
Всё так – готова побожиться:
Когда весь город спать ложится,
Когда весь мир подлунный тих,
Диктует кот поэту стих.
Сверкая жёлтыми очами,
Он разражается речами,
Стихами бурными в тиши,
Шипя: «Забудешь, запиши».
Поэт послушно пишет, пишет
И от восторга еле дышит,
И непрестанно трёт висок,
Кропая стих наискосок.
И лунная сверкает тропка,
Летящих строк касаясь робко,
Касаясь разных «о» да «а»
И все посеребрив слова,
Невесть куда крадётся ночью,
Легко скользнув по многоточью.

* * *
Точка, точка, запятая,
Минус, рожица кривая —
Это ты, а это я.
Это – дивные края.
Мы у сына на рисунке
По тропинке, как по струнке,
Мирно ходим. Топ да топ
По чудеснейшей из троп.
Мирно ходим по картинке —
Ножки тоньше паутинки —
Средь травинок и лучей,
И цветистых мелочей,
Как послушные овечки,
Кротко движемся вдоль речки,
Не переча, не шутя,
Чтоб не гневалось дитя,
Чтоб не выгнало из рая,
Точно неслухов карая.

* * *
Такое солнце в очи било,
Такую ягоду дарило
Мне лето щедрое. Цвела
Такая радуга. Была
Такая тишь. Такие зори
Цвели, когда в тоске и горе
Я изживала вновь и вновь
Свою несчастную любовь.
И, отупевшая от боли,
Я видела, как в ореоле
Воздушных седеньких волос
Мне бабушка букет из роз
Несла с улыбкою. Не мило
Мне было всё, чем жизнь кормила,
Твердя заботливо: «Бери».
Исчезли краски той зари,
Той радуги, того июля,
И умерла моя бабуля.
Оплакиваю тот из дней,
Когда не улыбнулась ей.

* * *
Пропахли дни сосной
И ливнями, и мятой,
Травой, дождём примятой,
И ягодой лесной.
И мятой, и дымком
Пропахла кружка чая.
Живу, души не чая
Сама не знаю в ком:
В рассветах, небесах,
Щенках и домочадцах,
В ветрах, что вечно мчатся,
И в птичьих голосах.
День угасает в срок,
А новый – как прозренье
И как стихотворенье
В двенадцать вещих строк.

* * *
А мне туда и не пробиться,
Откуда родом дождь и птица.
И полевые сорняки
Такие знают тайники,
Какие для меня закрыты.
Дороги дождиком изрыты,
А дождик в сговоре с листвой.
И разговор невнятный свой
Они ведут. И дождь уклончив:
Стихает, речи не закончив,
И вновь летит наискосок,
Волнуя реку и лесок
Речами быстрыми. Как в душу,
Я в реку глянула: «Послушай, —
Прошу, – поведай, покажи…»
А там лишь небо да стрижи.

* * *
Тончайшим сделаны пером
Судьбы картинки
И виснут в воздухе сыром
На паутинке.
Летящим почерком своим
Дожди рисуют,
И ветер лёгкие, как дым,
Штрихи тасует…
Рисуют, будто на бегу,
Почти небрежно.
Я тот рисунок сберегу,
Где смотришь нежно.
Живу, покорна и тиха.
И под сурдинку
Колеблет ветер два штриха
И паутинку.

* * *
Ритенуто, ритенуто,
Дли блаженные минуты,
Не сбивайся, не спеши,
Слушай шорохи в тиши.
Дольче, дольче, нежно, нежно…
Ты увидишь, жизнь безбрежна
И такая сладость в ней…
Но плавней, плавней, плавней.

* * *
Прозрачных множество полос.
С берёз, летящих под откос, —
Листва потоком.
Стекают листья градом слёз
С летящих под гору берёз,
И ненароком
Я оказалась вся в слезах,
Хоть ни слезинки на глазах.
Безмолвной тенью
Брожу в мятущихся лесах.
И облака на небесах —
И те в смятенье.
И этот ветер поутру,
И это буйство на ветру —
Почти веселье
И пир почти. Не уберу
Листвы с волос. В чужом пиру
Моё похмелье.
Я ни при чём. Я ни при чём,
Я лишь задела ствол плечом
В лесу высоком.
И листья хлынули ручьём,
Сквозным просвечены лучом,
Как горним оком.

ОСЕНЬ
На золото падких, на золото падких
Сегодня трясёт в золотой лихорадке.
Льнёт золото к пальцам и липнет к плечу:
Такое богатство – бери не хочу.
И что ни мгновение – благодеянье.
И в пышное ты облачён одеянье.
Ты кесарь сегодня, вчерашний босяк.
Покуда поток золотой не иссяк,
Покуда не пущены по ветру слитки,
Не сгнили твои драгоценные нитки,
Не выцвел роскошный ковёр под пятой,
Ты – кесарь. И славен твой век золотой.

* * *
Рисунки прежние стерев,
Рисует он, как лист с дерев
Слетает. У Творца, наверно,
Совсем с воображеньем скверно.
Опять шаблон, шаблон, шаблон:


комментариев нет  

Отпишись
Ваш лимит — 2000 букв

Включите отображение картинок в браузере  →