Интеллектуальные развлечения. Интересные иллюзии, логические игры и загадки.

Добро пожаловать В МИР ЗАГАДОК, ОПТИЧЕСКИХ
ИЛЛЮЗИЙ И ИНТЕЛЛЕКТУАЛЬНЫХ РАЗВЛЕЧЕНИЙ
Стоит ли доверять всему, что вы видите? Можно ли увидеть то, что никто не видел? Правда ли, что неподвижные предметы могут двигаться? Почему взрослые и дети видят один и тот же предмет по разному? На этом сайте вы найдете ответы на эти и многие другие вопросы.

Log-in.ru© - мир необычных и интеллектуальных развлечений. Интересные оптические иллюзии, обманы зрения, логические флеш-игры.

Привет! Хочешь стать одним из нас? Определись…    
Если ты уже один из нас, то вход тут.

 

 

Амнезия?   Я новичок 
Это факт...

Интересно

Люди убивают не менее 100 миллионов акул ежегодно – по 11 000 в час.

Еще   [X]

 0 

Листает ветер рукопись мою (Миронова Лариса)

Поэзия Ларисы Мироновой отличается оригинальностью и тонким юмором, с которым автор повествует о своем взгляде на мир. Стихотворения – лиричны и искрометны. А поэма – ироничный и мудрый взгляд Ларисы Владимировны на старинный роман, в котором людские пороки, описанные средневековым автором, ничуть не изменились и, увы, столь же актуальны и сегодня…

Год издания: 2015

Цена: 119 руб.



С книгой «Листает ветер рукопись мою» также читают:

Предпросмотр книги «Листает ветер рукопись мою»

Листает ветер рукопись мою

   Поэзия Ларисы Мироновой отличается оригинальностью и тонким юмором, с которым автор повествует о своем взгляде на мир. Стихотворения – лиричны и искрометны. А поэма – ироничный и мудрый взгляд Ларисы Владимировны на старинный роман, в котором людские пороки, описанные средневековым автором, ничуть не изменились и, увы, столь же актуальны и сегодня…


Лариса Миронова Листает ветер рукопись мою


   Отец до 1947 года служил в Германии, в частях Советской Армии. Мама была освобождена его частью из плена. Вскоре поженились, рождение ребенка зарегистрировали по возвращении домой, в Вологодскую область.
   Школу окончила с золотой медалью. Имеет несколько высших образований (астрофизик, психолог, продюсер-режиссёр, литератор, философ). В 1965 году поступила в Московский Государственный Университет на физический факультет. В 1995 году окончила с отличием Высшие литературные курсы при Литинституте им. Горького. В 2013 году окончила отделение философии Парижского CUF.
   Награждена медалями памяти маршала Жукова, медалью Гохрана и медалями СП России. Дебютировала книгой «Детский дом» в 1989 г. Сейчас библиография писателя насчитывает 27 книг прозы и поэзии. Наиболее известные: «Сердце крысы», «Мёртвая Америка», «Призрак любви», «Круговерть», «На арфах ангелы играли», «Машина тоже человек?», «Голубая кровь», «Кто, коты и снова кот», «Гений и злодеи», «День тишины», «Воля к жизни», «Эмоции как энергия жизни», «Человек и мир ценностей», а также переводы: «Илиада», «Роман о Розе», «От имени Зевса», «Антитолки-N».
   Живет и работает в Москве.

Стихи

Exegi monumentum

Нет, я не памятник воздвигнуть возмечтала,
Для этого я чуточку горда, а что,
коли зазнаюсь?
Я честно вам признаюсь: мне неприятна
суета, ведь знаний я алкала. А ходят там
туда-сюда,
кто в праздник, кто – по долгу,
А ты стоишь рождественскою ёлкой…
Стихи мои порой нелепы и смешны,
Я рифму не люблю искать подолгу,
Но не слагать их не могу – грешны
Мы все. Вот в чём сердечно каюсь,
Но – без толку. Мне казалось,
Я мир могла бы словом сокрушить.
Как недруг злой, недуг меня настиг,
Беру стило решительной рукой,
Не думая, как быть и что тому порукой,
Чтобы изгнать из мира злобу, зависть, скуку.
Покамест не кричат: «Распни её, распни!»
Но вот проходят год за годом дни,
А мир всё более похож на суку.
Не скоро я уймусь, мой дух пока не сник,
Я вижу брезг и в полночь и верю в божью
помощь, и не боюсь и не крещу свой лоб,
чтоб богу не икалось.

Расчленённый Поэт и взыскующий критик

Где же этот Поэт, который, тропку судьбы ища,
Печень со свежей кровью на блюдо сложит,
Брызжущим сердцем в руке трепеща?
Мдя… Кажется, вот он, на паперти брезжит,
Мимо ражей толпы, кучки праздных зевак.
Что ж, я готов очень брежно послушать,
Сердце с печенью скушать. Начинай же
себя расчленять, мой чудак!
Покажи мне свой стих непригожий.
А можно прохожих не ждать, сын собачий?
Ну, давай же! Иль ты… пёсья дочь?
Не в ночь будет сказано…
Тогда поди прочь, это дело тебе не к плечу.
Хотя ладно уж, стой. За постой заплачу,
Вот пятак, если за так расчленяться не хочешь.
Что ж, это стильно, хоть и всё поперёк, ну да я
научу. Однако пардон-те, не надо покамест
рыдать. Паче чай Я-не-Я вдруг заплачу.
Постойте, усядусь, как в ложу знаток. Вижу,
Ваше искусство не сразу даётся понятью.
Постараюсь наитьем.
Мне надо немного принять.
Бутербродов намажу, налью себе чай.
Вот теперь уже можно, готов я.
Читай.

Имидж и ОН

Блокнот, простой, не букенот, распух,
Как будто от ангины, а может, скарлатины,
(А сам он – горло, и больное,
в предпоследнем ахе,
Добравшееся в страхе
до пустых глазниц)
От смятых шариковой ручкой,
Затёртых, в клеточку, страниц…
И тогда мы поставили опыт.
И вот именины: воображаемый,
Явился тот, из-за кого столько хлопот,
Весь обожаемый, вот он!
Чудеснейшая из частиц
И-ма-джи-он!

Абстрактная любовь. Дуализм

Чтоб не страдал он от пыли дорожной,
Чтоб не чихал и не ныл, любимого,
Будто он тортик творожный,
Кто-то на облако вдруг посадил.
Он другом мне не был, иль мужем ужасным.
Впервые я вижу его существо.
Но как-то уж очень за небо мне страшно.
Стряхнуть бы на землю! Да жалко…
Че-во?

Смена декораций

У входа лакеев полно —
Спешат к хорошим господам.
А те пришли покушать суши.
Ну и музычку могут послушать
Солидные уши. Трам-пам-пам…
Вместо служителей муз
Теперь в Доме искусств
Распоряжаются мёртвые души.
Швейцар мокрой тряпкой
Возит по стёклам расцвеченное
окно. Оно в клочках уцелевшей
последней афиши.

Майский глюк

То ли просто синий ладан,
То ли глупый сон во сне…
Слабо слышен шёпот вишни
С тихой жалобой весне.

Майской ночью свет прохладен,
Рдеет цвет сквозь полумрак,
То ли просто синий ладан,
То ли чёрным дышит мак.

Плач

Счастье будет завтра, а тоска сначала,
Рыцаря пригожего как-то повстречала,
Только бы не сгинул рыцарь без следа,
Во мраке ночи жутком не горит звезда.

Дышу на белом свете только для тебя,
Лишь тобой живу я, всей душой скорбя.

Ноет моё сердце болью о тебе,
Вилами писала письма на воде,
Не пришло ответа мне издалека,
Видно, моя радость будет коротка.

Мне голос был

Мне голос был,
Он звал на помощь.
Но сердце надвое рвалось,
И с двух сторон отозвалось
И стыло болью, которую мне
Выплакать нет сил.

И вот снова она

И вот снова она,
Та, что некогда
Тихо сказала
На выдохе —
Поздно.
Мерси… Явилась,
Без «прости» и без тени
Улыбки смущенья,
Молча сбросив в углу
Пальто из джерси.
Луна, испугавшись
Смертельно ярости
Красного брата,
Зыбко бледнела,
Чудаковато
Оставляя лишь
Пятнышко света
На тёмном полу…

До рассвета шла битва.
В живых и несчастных
Не остался никто.

Покров

Вышел мил человек
На порог
И не смог удержать
Восторг.

Выпал первый снежок,
Мягко лёг.
Поснежил, полежал
И… истёк.

Человек постоял
И ушёл.
Что хотел он найти,
Не нашёл.

Подходящий момент для любви

Когда б такая вот погода —
Чтоб воздух, от мороза сед,
Трещал тихонько, как слюда…
Тогда б из хрупкого над-мира
Моя нервическая лира
Тебя бы позвала сюда.

Ночная молитва

Скрюченный старик
Крадётся под сводами.
Страшная голова
Светится фосфором,
Плывёт то низко, то высоко.
У неё нет точных примет.
Она безымянна, туманна,
Светит светом абсолютного зла.
Господи, поскорее приди
и воскресни! И пусть расточатся
врази твои! Светает, мутный
ночник всё тусклее.
По потолку пробежала
Странно нежная, злая тень…

Коты
(по мотивам Шарля Бодлера)

1.
О радость дней моих суровых,
Прелестный, милый, славный кот!
Под осень дней, тоскливых, голых,
Не жаль мне даже антрекот.
Коты – друзья наук и песен,
Для них не в тягость жизнь без прав.
Ну, хоть в сенат сажай повесу,
Вот только бы смирить их нрав.
Лежат в задумчивой гордыне,
Подобно сфинксам на песках,
Застыв на стареньком диване,
Беспечно томятся в мечтах.
Их шубка в похоти искрится,
И звездной россыпью,
Мельчайшей, как пыльца,
Таинственно блестят
Их мрачные зеницы…

2.
В моём мозгу гуляет важно
Красивый, кроткий, стильный кот.
Предчувствуя его приход, рыдаю долго и
протяжно. Сначала песенку чуть слышно,
вибрации и переливы. В басах они чуть-чуть
ворчливы, но, спору нет, всё чудно вышло,
И скоро уж совсем вошло в глубины помыслов
моих. Похоже на певучий стих, но машет
хвостик пышный. Смиряет злость мою легко
усатенькая голова, чтобы сказать мне о любви,
совсем не надобны слова. Он не пытается
царапать тревожных струн моей души.
Таинственно, в ночной тиши
Кот серафический, волшебный,
Меня, как скрипку, петь научит,
Чтобы звучала складно, звучно.
Двуцветной шубки запах сладкий
Вдохну лишь раз, и то – украдкой…
Божественный домашний дух!
Ты суд, ты идол вещий.
Возьми себе все мои вещи и пригласи
Сюда подруг. Не хочешь? Правильно всё понял.
Я отвернусь, и ты уж спи.
Зеленый зырк зрачков зеркальных меня
Измучил, пока вот так вот ты глядел.
Я в них, опаловых и вертикальных,
Читаю свой чудовищный удел.

3.
Мой котик, милым другом будь,
Давай скорее – прыг на грудь!
Хочу в глазах твоих чудесных потонуть…
Но только когти убери сначала.
Как я люблю тебя, пушистая мочала,
Когда, небритой привалясь щекой,
Ты, электрический зверёк,
Так сладко мурмурычешь под рукой.

Твой взгляд так холоден и остр,
Мой добрый котик.
Пронзает он,
Как дротик…

Ну, а что же там ещё, на подбородке, вот?
Да у тебя, обманщик, есть зубастый рот!
О, ужас, ты был… человеком, кот!
Mine Got!

Альбатрос
(по мотивам Шарля Бодлера)

Два огромных крыла волочились по палубе.
Хромоногую птицу окутал удушливый дым.
Так они развлекались, матросы свободные,
умиляясь страдающим альбатросом седым.
Где ты, небо? Как больно и грустно…
С высоты они были куда как милы.
Но зачем же, зачем, так внезапно
и пусто стало в мире и море,
где нет ни единой скалы!

Купанье красного кота

Мой кот купаться не привык,
на то имеет он язык.
Но шубу красную свою
раз в год меняет на корню.
Постригла летом я кота,
чтобы не млел от жару.
Кот нагишом весь покраснел
и сдуру залетел в аквариум!

Азбучная истина

Аз, буки, веди, глагол, добро, есть —
Я есть тот, кто познал и возвещает добро.
Живёте зело земля иже и —
Живите на земле очень счастливо.
Како люди мыслете наш (он) покой —
И как люди рассуждайте о нашем
благоденствии.
Рцы слово твёрдо —
Изрекая слово твёрдо.

Устрашающая колыбельная

«Усни, дитя, тебя я временно запру», —
сказала сыну кенгуру.
Всё в мире тихо, благодатно…
А что выдумывает Кафка,
так это травка, чтоб приятно
проснуться было поутру.
Он обкурился. Правда. Я не вру.
Ах, ты, мой зайка, ты не хочешь спать?
Тебе тесна уже кровать?
Тогда ложись вот в этот гроб,
А гроб под ёлочку в сугроб.

Визит Ронни на Поваровского[1]

Не скомпрометировав себя крамольными
речами, сказал он тогда и тут: погода лавли,
а жизнь вообще вери гуд.
И тут же был схвачен врачами,
лечившими странный душевный недуг.
А он же наивно хотел экспромтом,
пришедшим на встречу писателям
открыть, что между актёром и президентом
существенной разницы – ит из нот.
Взамен почитателя избиратель,
то есть вот…

Случайная встреча
(Зинаиды Гиппиус и Георгия Иванова)

Крендельком она ему
ручку, а рука – лёд.
Лёг он в своём купе,
а сон нейдёт.
Понятно, какой там сон!
Колёса стучат в унисон,
искры летят…
К тому же, дурацкий вагон.
Страсть исходит утехами,
если не жаждой мести.
Бессонницей маялся в поезде,
Слава богу, приехали —
в Томском уже уезде.
Проснулся в отцовской усадьбе,
не завтракал, не ел и в обед.
Зевнул, потянулся, подумав:
проспал сколько лет?

Стояло жаркое лето.
Чтобы взять бутылку вина,
спустился он в погреб.
И вдруг случайно вспомнилось это,
тогда сугробы было видно из окна…

Судьба поэта

Подзакусив огурчиком солёным,
под придурью слегка весёлых доз,
поэт стилом напишет раскалённым
про розы, снеги и большой мороз.
Прочтя и не почтя, поплачем и заплатим
за то, что просмотрели не всерьёз
его стихи и, грозно не сочтя удачей,
забыли сей бессмысленный курьёз.

Поэтический слёт

Поэт повсюду ходит скопом,
пьёт водку утром вместо кофа,
окурки бросает в поднос с едой,
дежурный такой – на пол ни-ни,
строго следит за чистотой.
А выпив водки, толкует басом
о способах взорвать мир и о разном.
К примеру, о том, что «Не дело!
Особенно этим летом прорва
бескрылых птах прилетела…»

Власть всласть
(Ларисе Рейснер)

Музыка… Ей уже веселее.
Она весь бал смеялась и танцевала.
Белое – платье
(и на высоком шнурке ботинки)
сама выбирала для маскарада.
Комиссар в нём снова была
Не Валькирия, а Психея
с наивной картинки —
девочка-безогляда.

Сейчас она и любимому прокурор,
но теперь это не суть важно.
Утром подписан приговор
какому-то кому.
Нежными ручками
она кормила его
последним завтраком,
любила и нежно жалела,
пока всё готовили для казни…
А потом долго скорбела.

Что делать и кто виноват?

А если нету страсти,
одни только мордасти?
А если нету власти
даже над собой?
Что делать, подскажи мне,
что делать, объясни мне,
что делать мне, безумной,
с таким крутым тобой?
Виновных – нет,
таков ответ.
И мы глупы как дети,
хотя давным-давно живём
на этом чудном свете.

Ложь

Ложь стоит у крыльца.
Я ей не открыла.
Она не обиделась.
Ушла, залегла у обрыва.
Караулит случайного путника,
Чтобы шепнуть на ушко, что:
«В жизни всё лживо»…

Золото октября

Шуршит метла
по золотому октябрю…
себя губя,
зачем других гублю?

Каверзы природы

Серый снег января будто сник.
Ускакала зима на пикник,
Или спешно ушла в Куршавель,
Или села с разбегу на мель.
У зимы ещё будет семь проб,
Прежде чем наметет сугроб,
Но не будет в ней одного —
Дня рождения твоего…
А потом улетит зима
в те края, где уснёт
и замёрзнет сама.

Круговорот меня в природе
(диалог с Анной Ахматовой)

Ржавый пруд покрылся тиной,
хор лягушек не поёт.
Над уснувшею осиной
лунный серпик звёзды жнёт.

Небо холодом багровое,
дует ветер на поля.
Всё уснёт, уже готовое
Лечь под снеги декабря.

Всё волнует, словно новое,
Поскорее в огород! Спать
в земле? Пусть он трепещет,
этот век-мордоворот.

Просто сущая безделица —
сорняки полоть!
Повезут жито на мельницу,
земляную плоть…

Ржавый пруд затянет тиною,
сонм лягушек ляжет спать.
Под уснувшею осиною
буду сладко тосковать.

Хорошо родиться

Хорошо родиться
вольною волной,
весело катиться
под большой луной.
Целовать песочек,
лодки тормошить.
А потом разбиться
и опять… ожить!

Слиняю в небо

Как заяц по весне,
слиняю в небо.
Скорча рожу, поплачу
тихо на краю, спою.
Затем вернусь на землю,
к жизни, словно в небыль.
А там… листает ветер
рукопись мою!

Баллады Франсуа Вийона
(перевод с оригинала 15 века)

Катрен. После прочтения приговора

Что я француз, совсем не рад сейчас,
Рожден в Париже, близ Понтуаз,
И какой вес имею,
Узнает скоро шея.

Testament
(отрывки из «Большого Завещания»)

1.
В год мой тридцатый я подвел черту,
Вкусив сполна плодов любви и жизни дерзкой
по части мудрости, а также безрассудства
девства. Ни Богу и ни чёрту не должник, а всё ж
душа нешуточно болит. Виновен в том епископ
Менский. По воле Д`Осси Тибальду я чашу
горечи испил. Сей аргумент столь веский,
что почитать его мне совесть не велит.

2.
Хотя епископ и не мой сеньор,
но я ему обязан, Бог судья:
на скудном хлебе и воде холодной сидя,
я, скорченный под ним,
оставшись не испорчен,
прошу от милости твоя:
не узко, не широко, но в точности
такого же шиша пошли ему,
добрейшая душа.

3.
Он был жестокий, бессердечный,
моих обид не перечесть,
хочу, чтоб Боже бесконечный
воздал ему хвалу и честь:
в огнь серно-пламенный забросил,
хоть церковь будет резко против,
но даже если Бог простит,
мне мстить никто не запретит.

35.
Чью молодость бедность
Прессует, и чей отец как ворон чёрен,
а славный дед Орас ходил босой, как
смерть с косой, того всегда интересует:
на склепах наших древних предков,
чьи души спят в объятьях крепких
принявшего их Бога, – почему
не видно больше ни корон
и ни виньеток?

36.
Печалуюсь, нет хуже горя,
но сердце говорит, что это ноль:
Зачем ты эту боль возводишь
в ранг сеньора?
Куда тебе до Жака Кёра?
Не легче ль уклониться от удара
под грубым шерстяным холстом,
чем слыть сеньором, в сане быть
и в то же время в склепе гнить?

О дамах ушедших времен

Не знаешь ли, куда ушли
богини прошлых лет, прекраснейшие девы?
Таис, Алкидова сестра,
Флоран, что красотой всех превзошла,
её воспел античный грек,
а также Эхо, что в низине отражалось
многократно под тихий гомон рек.
В какие снежные края ушёл и сам тот век.
Короче, где прошлогодний снег?
Снега времен, давно минувших, где вы?
И где мудрейшей Элоизы дни?
Любя её, жестокий Абеляр в гордыне,
забыв себя и целомудрие храня,
ушёл в монахи в Сан-Дени.
И точно так, куда ля Райну дели,
которая в мешок зашить велела Буридана
и в Сене утопить ночкой туманной?
Где льды, что Атлантиду съели?
Где королева Бланка, лилии белей, поющая
сиреной в неге, отзывчивая Берта, Беатрис, Алис,
блистательнейшая Арембуржис,
и воин Жанна, что в Руане сжег англуаз…
Так где ж ты, девица-речитель,
чтобы не в бровь, а в глаз?!
Ну и о чем наш сказ? О прошлогоднем снеге.

Принц! Не придумали пока,
как обернуть назад века,
Плодов не ждать от высохшего древа,
Ну и к чему сей стон – года былые, где вы?

О сеньорах былых времен

Ну, кто ещё? Где же Калист,
что Третьим был провозглашен,
а на четвертый год ушёл,
оставив папский трон?
Альфонс, чьё царство Арагон,
Благочестивейший Бурбон,
Артур Бретонский где?
И Карл Седьмой во тьме времен.
Да, кстати, Шарлемон.
Затем шотландский папа-сатанист
С отметкой на щеке-яйце как аметист,
царь Кипра тоже погребен,
за ним – король всея Испань,
Как видим, наше дельце дрянь…
Увы, не помню всех имён,
И всё же, где наш Шарлемон?
Ну что без толку говорить?
Дрожа, как лист, идём мы все
к последней мете, так повелось
на этом свете: кто жив ещё – готовься
хоронить, мы все умрём, так что же ныть?
Никто судом не обойден, где Ланцелот?
Погиб и он. Опять же, где наш Шарлемон?

Никто от смерти не спасен, куда ни глянь, там
прах и тлен, где Дюгеклен, слышь, где Бретон?
И храбрый герцог Д`Алансон? Где все эти
Аники? И где же славный Шарлемон —
могучий Карл Великий?

Баллада на старофранцузском

Наместник Бога на земле по части нашей доли,
Апостол Святый в шитом стихаре, он, Боже
правый, грозит лукавому расправой,
но и его уж черти сволокли,
как всех иных, по горло сытых жизнью сей.
Всех мытарей, царей, строителей монастырей…
Повеял только суховей —
сметает ветер прах с лица земной юдоли…
И мы, как все, пойдём кормить червей.
А ну, поглянь, Константинополь
Весь в золоте сияет тут и там.
Монарх Французский величавый
собор воздвигнул златоглавый и щедро золото
дает монастырям для вящей божьей славы.
Всё тщетно, сколь ни ешь, ни пей,
Не всё ль равно – кормить червей.
Хотя бы взять дофина молодого,
а с ним Дижон, Гренобль и Солби,
печальные, стоят у гроба дорогого.
А завтра встанут в ряды скорби
Народ, пажи, ну и герольды —
Пред трупами их сыновей.
Как ни хитри, как ни юли,
Конец один – кормить червей.

Принц, смерть достанет всех людей,
умрет и правый и неправый,
и праведник, и лиходей, все-все
пойдут кормить червей без всякой славы.

Добрый совет

Голь перекатная, раскрой пошире взор.
Презрев с годами сущий «вздор»,
живя без совести и поученья,
впадают люди в извращенья.
Вы проклинаете своё рожденье,
Вступая на стезю разбоя и забвенья,
и в страхе ждёте смерти прекурсор,
ужель не угнетает вас позор?
Ломая руки, как в бреду, вы все кричите:
«Спас!», чтобы Господь Всевышний
и на сей раз отвёл от вас беду, и каждый
совершил оплошность ту же – ждать, что
петля потуже учтиво расположит к Богу ближе.
Злоумышлять себе же хуже, кипеть и мстить, не
слыша ворчливый глас с небес: «Мстить некому,
вы все пойдете на повес». Да, не было забот…
Мир этот – амбускод. Здесь добродетель
не живёт. Но вот вести охоту на людей —
Что может быть постыднее и злей?
Глупцы, вы не поймёте истин звон,
Да, мир – тюрьма, но это ли резон
Повешенных умножить череду?
Эх, ладно. Стоп болтать. Увидимся в Аду.
Вступая в этот мир без ссор,
И стар и млад, кончайте спор.
Любить людей нам Бог велел.
Лишь человеку дан удел
Осмыслить кодекс и понять:
Нет выше истины: не лгать, не брать.
Мораль же вот – иначе все на эшафот.

Истины напротив

Нет лучше повара, чем голод,
Голодному хоть сено подавай,
Уверенность рождает повод,
А сдачи не дает только лентяй.
И кто удружит лучше нам, чем враг?
Нет лучше стражника, чем тот, что спать залег
в овраг. Гарантию дает только страховка,
и что нас радует сильнее, чем обновка?
Нас возрождает только баня. Рекламу делает
изгнанье. Понюхавши кулак лишь, хорошо
смеются. К любви легко склоняет лесть.
Ну а в беде все разбегутся. Что есть правдивее,
чем ложь? Для репутации долги, что нож.
И несть советчика опаснее, чем месть.
Чтобы уснуть как следует, устань – вернейшая
примета. Мерило честности – фальшивая
монета. Болезнь – к здоровью ближе, чем диета.
Заносчивости верх – пренебреженье. Нет
больше смелости, чем не бояться пораженья.
Нет слаще ветреной толстушечки-дуэньи.
Лишь в страсти наступает просветленье вновь.
И правда колет в глаз, а вовсе и не в бровь.

Вы поняли, в чем здесь секрет?
Играть – так до потери пульса,
Ложь искренней, чем набожный обет,
Ловкая мышь слона загонит в куст,
Отпить глоток вина – чтоб взбудоражить кровь,
Не в сладкозвучии гармонии искусство,
И нет советчика честнее, чем любовь.

Отходная

Закрыта Книга Бытия,
забвенью предан
наш Вийон.
Все приходите на прощанье,
когда раздастся карильон.
В одеждах цвета в киноварец,
ведь от любви засох страдалец,
Приносит клятву на яичках,
что едет к черту на кулички.
Поверить в то есть основанье,
засим закончено сказанье.
В тоске любовной и унынье,
гонимый злобно, беспардонно,
Отсюда аж до Руссильона,
ободран до крови и сердцем оголен,
отправится в изгнанье наш Виллон.
Всё, что имел, друзьям раздал,
и даже нет прикрыть чем срам.
Он бодро шел путем земным,
одетый рубищем одним.
В конец любовью уязвлен,
он был сражен и удивлен,
что стрелы шлет ему вдогон
сам ненасытный Купидон.

Принц, галантный, как вертлюжный блок!
Будь в курсе, выпил сей Villon на посошок
Примерно кварту «морийон»,
С чем и покинул Вавилон.

Недругам Отечества

Зверь дикий, дышащий огнем,
их пусть встречает, и пусть их мучает позор.
Иль на семь лет в скотину превращает
И есть траву одну лишь заставляет,
Как ел подножный корм Навуходоносор.
Иль пусть погубит в пламени войны,
Как тех, кто умыкнул Прекрасную Елену.
Пусть высохнут от жажды, как Тантал,
Или тюрьму познают, как Дедал,
Унижены пусть будут, как Иов,
Как Прозерпина, стонут среди
черных скал, четыре месяца исходят криком,
Как выпь в пруду, уткнувшись головою в дно.
Иль бусурману продадут их заодно.

Пусть томятся в ярме, как вол рабочий.
Иль тридцать лет в пустыне нагишом
Пусть ходят, будто Магдалина, с посошком,
Иль сгинут в водах, как Нарцисс,
Иль как Абессалон познают сто смертей,
Или болтаются в петле, как жалкий Искарьёт,
Или погибнут средь камней, как Симон
Волховит, все, кто Отечество не признаёт,
не чтит. Упьются золотом расплавленным
червонным, как ростовщик, Октавий-вор,
Пусть их размелют жерновом каленым,
Как был размолот мученик Виктóр.

Пусть повезет им всем поменьше, чем Иову,
И в чреве у кита пусть каждый бы пропал,
Пусть лютой смертью погибают поздорову,
Как мученик Сарданапал.
И пусть тогда уже Венера,
Аполлон и Марс лишат
вражьих сынов того,
что Бог подаст,
Всех тех,
кто нашу Родину предаст.

Мой Принц! Пусть лютой смертью
погибает всяк, кто Отечество
не уважает, не признает основ.
Пусть ни добра,
ни счастья им не знать,
Зачем глупцам всем этим обладать?

Аллегория любви
(переложение первого романа – о Розе, 13 в.)
Гийом де Лорис – Жан де Мён

Пролог

Проснувшись рано, на заре, едва четыре било,
я в ужасе, средь одеял, вся, как была, застыла,
а по вискам струился пот. Причина вот:
один лишь раз чуть пикнул мой мобильник
(он был поставлен на режим «будильник»),
и голос низкий и глухой,
без всяческой окраски, мне говорит:
«Привет, я твой, и к черту эти ласки,
ты знаешь, кто звонит – Лорис.
Пиши же, наконец, про Розу сказки.
Я разрешаю взять роман,
он самому мне
Богом дан.
Ну а теперь,
моя Ларис, с тобой
мы всё же тёзки, ты —
мой посланец на земле,
иначе мне гореть в огне,
коль не подпишут вёрстки.
Так дерзко, знаешь, Бог велел».
Он замолчал, мой лоб вспотел,
а торс дрожащий онемел.
Клянусь, всё в точности так было —
сегодня утром, на заре, из Ада мне звонили…

Часть I

1.
Сны – не набор пустячных слов,
они – грядущей жизни откровенья,
ведь так Макробий толкует
Сципионов сон.
А вот и сон мой вещий:
мне шел всего двадцатый год,
тогда Амур любовную с нас дань берет,
и вот я сплю, хмельной, так крепко,
как будто бы попал я в мир иной.
Сон сбылся, но не сразу,
и вот хочу я вспомнить этот сон.
Итак, «Роман о Розе», я так его назвал,
любви искусство там найдете,
когда всё до конца прочтёте.

Любимую зову я Розой,
достойней всех других она,
молюся нынче не дыша,
чтобы прочла всё не спеша
моя прелестная душа.
Лет пять, иль более, назад
во сне увидел я тот сад,
был май, и солнышко светило,
и голых не было кустов.
Оно в меня-то и вселило такую страсть,
что негде взять достойного сравненья,
так обойдусь уже без слов.
Итак, мои мученья начинались,
когда деревья в листья облачались,
ну и земля, забыв свой бледный вид,
росой как яхонтом блестит,
вся в новом пышном оперенье.
И птицы, что молчат всегда,
когда приходят холода,
воспряли после стужи,
и в майском небе хоровод их кружит.
Выводит трели соловей, и жаворонок
так резвится, что мысли о большой
любви просто не могут не случиться.
Ну вот, во сне мне показалось,
что всё любовью взволновалось
в тот восхитительный сезон,
да будет длиться вечно он!
Но снится мне, что я проснулся,
надел рубашку и обулся, а, вымыв руки,
встрепенулся, что надобно рукав подшить,
чтобы ловчее птиц ловить, и вот, душою
всей ликуя, к реке во сне моём бегу я.
Бежит стремительно вода с вершин
соседнего холма, чиста, как будто
из колодца, в не столь глубоком
русле вьётся почти как Сена,
но широк её сверкающий поток,
а камушков на дне так много,
как если б то была Молога.
Умылся я водой прозрачной
(и стал уж не такой невзрачный),
а под ней я вновь увидел сто камней…
На берега легли луга, а на лугах уже стада,
и утро свежестью дышало, и всё любовь мне
обещало. Я по траве пошел густой, босой,
хмельной и холостой. Итак, покинута юдоль,
и я близ речки иду вдоль, вперед я смело
устремился, поскольку виду удивился
большого сада за стеной, весьма высокой
и резной. На ней портреты, вдоль и вверх,
и приведу я вам пример, по памяти всё передам,
что на стене той видел сам. Слепая Злоба на
картине с отвратной Кляузой дружна
(зачем она вообще нужна?). Добыча бешеных
страстей, она страшнее ста чертей! Ну а лицо,
противней нет, таких уродов видел свет? Оно
морщинами искажено без никаких примет, и
нос короткий сильно вздёрнут, какой лихой
кордебалет! А рядом, слева, Вероломство,
за ним идёт Низкопоклонство, так глуп его
бесстыжий взгляд, злословит обо всех подряд.
Стяжательство ничто не успокоит, пока чужого
не присвоит, и страсть так эта велика,
что выкует ростовщика, иль человека вором
быть принудит, иль так, иль этак, но погубит,
уж суждено в петле висеть и смертным страхом
пропотеть, раз уж попался к бабе в сеть.
А вот ещё один мираж, простите, это персонаж,
пардон, Скупой Мегеры, худой и грязной выше
всякой меры. Я думал – тётушка мертва иль
только случаем жива, одним лишь хлебом
кислым, так кожа вся на ней обвисла.
И платье драное на ней, найти попробуйте
страшней, и всё в отрепьях, словно в драке его
отняли у собаки. А рядом гардероб висит —
дрянно, немодно, в спешке сшит.
Пальто, конечно, не из белки, само собой,
что без отделки, внутри овчины черный мех,
на нем мы видим сто прорех. И кошелек зажат
в руке, так жадно прячет в кулаке,
что невозможно вынуть стало монетки даже.
Не стоит думать нам о ней, вот дальше Зависть,
всех грустней, не засмеётся никогда, пока к вам
не придет беда. Вот тут она над честным
посмеется, сто раз при встрече улыбнется,
вашим несчастьем насладится и будет, как дитя,
резвиться. А если кто-нибудь в чести, что смог
за храбрость обрести, или умом силен сверх
всякой меры, тому не спрятаться от стервы,
трепать готова богу нервы, зачем талант он дал
другим, невинна будто херувим. Но заплатить
за кровь чужую, которою упилась всласть,
не пощадив ни друга и ни мать,
она должна божественным отмщеньем
быть полной злобного кипенья,
пока не выгорит нутро дотла,
и от неё останется лишь языка игла.
Когда людей прекрасных видит, за красоту их
ненавидит, косит глаза, не смотрит разом, всегда
одним шпионит глазом. От Зависти недалеко
Печаль страдала глубоко, превосходя даже
Скупую худобой, ну, взять бы, улыбнуться,
так нет, ни боже мой! И нет совсем на ней лица,
замучилась до самого конца – и, вероятно, себя
помучить ей занятно, в скорбях душа её лежит,
и очень этим дорожит. Она давно разорена и
даже кос не сберегла, повырвала их беспощадно,
скандаля денно и площадно. Невыносимо
человеку такую видеть вот калеку, ей, видно,
в радость лишь погибель, скорей сойти бы ей
в могилу. Чтоб вечно быть ей огорченной,
тщедушной, бледной и смущенной, в душе
теснит она обиды, такие, знать, на жизнь имеет
виды. За ней плетется бабка Старость,
ей хромота в удел досталась, и ковыляет,
чуть жива, и дышит уж едва-едва. Румянец щёк
давно угас, поблек когда-то синий глаз, оглохли
уши, нет зубов, ну и потерян счет годов. Никто
не знает никогда, куда тайком бегут года. Лишь
мысль появится на свет, её уж рядом близко нет.
Несётся время без оглядки, как будто мы играем
в прятки, и нет такого знатока, чтоб обратить
назад века, как не вернуть к истокам реки, чем
дознались ещё греки. Всё на своём пути сметая,
несется время, улетая в края иные, руша всё, что
здесь живёт, потомок прах лишь обретёт. Отцов
состарит и друзей, врагов, глупцов и королей,
и нас, конечно, не забудет, тоску и страх оно
разбудит, и мысль родит, что тленен мир, и
потому – садись за пир, пока живой, веселый,
молодой. Смотрю, кто по соседству сел
примерно, признал я Ханжество наверно, с
душком ведь этот персонаж: едва лишь спать
приляжет страж, то проповедь случится
непременно, однако всё наоборот, чем в жизни
сокровенной. Тихоней выставит себя, делишко
злое своротя, благочестивой недотрогой,
ведущей образ жизни строгий, а сам, конечно
же, в тот час мечтает о вреде для вас. И с виду
искренний ханжа, в поступках просто свят, ну а
в душе вот этот брат лелеет помыслы о худе, и с
исполненьем ждать не будет, а так портрет хоть
как хорош, на сто процентов с правдой схож!
В одежде скромной, редко веселится, на теле
носит власяницу, в руках всегда молитвослов,
иль толкователь вещих снов. Его страдание
искусно, а сердце зло и очень гнусно, почёт ему
необходим, но в рай врата закрыты им.
Ханжа получит на харчи, тогда его ищи-свищи,
но в Раю Божьем не ищите: сей вход всегда у
них тщеславие крадет. Портретов тех унылый
строй, конечно, замкнут Нищетой. В карманах
не звенит монета, и тело нечем ей прикрыть,
смогла в котомке сохранить она лишь ветхие
халаты, да и на них одни заплаты. Так и ползет
она нагой, как червь презренный под ногой. И
от людей она бежит, ведь голый вид её смешит,
не любит бедность наш народ, он презирает
этот род. Но рок над ней уже висит: бедняк
не будет пищей сыт, не будет также он одет,
любовью тёплою согрет.

2.
Я долго простоял на месте, и ноги превратились
в тесто, они ж на фоне голубом смотрели
на меня притом. Чему стена эта служила?
Она пределы положила случайным людям,
чтобы не шли, куда их вовсе не звали. Меж тем
в саду пел птичий хор, и был такой для них
простор, что дал приют бы многим птицам,
могли б с комфортом расселиться по саду
за стеной, не тесно было б ни одной.
Так сладко в этих небесах звучали птичьи
голоса, и лучших в мире не водилось,
сколько бы их не гнездилось, в лесах
французских этих птах! Одна мечта в душе
жила, меня томила и звала, и благодарно
было б сердце, когда бы мне открыли дверцу
или хотя бы тайный ход, что в сей чудесный сад
ведет. Так, птичьим хором очарован, я возмечтал
душою снова попасть в этот чудесный край,
меня хоть чем ты забавляй, и даже золотые горы
не променяю я на птичьи разговоры.
И вот, у звуков сих в плену (подумалось: а
вдруг уснул?) и, подпирая плечом стену, в душе
замыслил я измену: какую хитрость мне найти,
чтобы блаженство обрести? Да вот несчастье,
никак в тот сад не смог попасть я: лазейки,
норы, дыры, щели, их всех давно забить сумели,
видать, немало таких вот доставило им рой
хлопот. В большой растерянности я, душою
искренне скорбя, в уме всё быстро вспоминая,
у бога помощи прося, и так закончивши обход,
я вдруг стою у дверцы тайной, едва заметны
очертанья, так крошечна и так узка, а кость
моя всё же тонка, но вижу вдруг на ней замок.
Какой в нем прок, подумал я, но постучался,
страх тая. И дверца эта вдруг открылась, и
сердце радостно забилось, едва не разломив
мне грудь, и в дверцу я себя успел воткнуть,
когда девица появилась, так благородна, так
юна, и миловидна, и нежна, что я сказал:
«Ты как сама весна!» Я крикнул деве громко:
«Будь!», хотя она куда-нибудь и не спешила
скрыться иль просто удалиться. Я вдруг
подумал, что она, вниманием ко мне полна,
хорошенький свой глазик положила. Как же не
положить ей глаз, когда пред ней стоит сей Аз?
На ней корона, вся витая, сияет золотом волос,
и шапочка на них из роз, как я потом узнал,
народ венком её прозвал. Лицо – кровь
с молоком и бровь дугой, нигде не видел я такой,
и веет аромат от ней со всех земли полей.
А как прекрасен без прикрас разрез её
волшебных глаз! Я хорошо их разглядел, ища
в зрачках сих свой удел. Её так строен силуэт,
пропорций лучших в мире нет, гладка
и грациозна шея, клянусь, не видел я длиннее!
И видел я у ней вещицу, что веселит всегда
девицу: держала зеркальце она, чтоб
наслаждаться, удивляться,
а также удостоверяться, что чудо девка хороша,
и всяк лежит-то к ней душа. А чтобы ручки были
белы и ни за что не загорелы, перчатки тонкие
на ней, что снега белого белей, и кофта геттского
сукна, с тесёмкою по краю, зелена.
Одета будто на парад, такой прелестнейший
наряд для тех, кто в играх дни проводит все
подряд и не скучает, работы у неё нет даже
в мае. Живет, труда совсем не зная, что твоя
птичка заводная. И вот она передо мной,
образчик прелести чумной. Сказав «мерси»
и расспросив, а я ведь тоже не спесив, как имя
ей, пренебреженья я не увидел даже тени,
как раз наоборот, её ответ был очень прост:
«Меня назвали Сан-Суси, ты о чем хочешь
Попроси, я всё всегда исполню, и мне ничто
не лень». «И так проходит каждый день?» —
спросил я удивленно. Она, сказав
непринужденно, что косы лишь плетет с утра,
затем, пока не выгонит жара, гуляет в садике
одна; так, да, проходит целый день, какая может
быть тут лень? Гордясь хозяином своим,
что сад здесь этот насадил, трудясь, один совсем,
как перст, и сам теперь следит за ним, а не
сидит, как старый пень, или на выслуге царь-перс.
Когда сад вырос, он оградой замкнул его от
злого взгляда, на зубчатой глухой стене фигуры
есть, они одне сюда не могут въехать иль войти,
чтоб в играх счастие найти. Мой господин —
великий Репозан, но лишь когда лепешек
воз роздан. Да, лишь когда труды закончит он,
об этом, верно, знает Руссильон. Сюда приходит
он всегда, чтоб слушать пьяного весной дрозда.
Когда же он резвится, то и народ всяк веселится
в чудесном сем саду (теперь уж точно я сюда не
раз зайду). Ему всегда бывает лестно,
что мест красивей неизвестно.
Когда окончен был рассказ, я, протеревши
правый глаз, сказал: «Наверное, у вас так всё
приветливо вокруг, раз ваш законный милый
друг месье Де Репозан, блистательных особ
собрав, покажет свою свиту, чтоб мог я ею
восхититься, дивяся виду, когда в ней всякий
столь красив, и даже вовсе не спесив!»
Но больше слов я не нашел и молча дальше
я пошел… Да, правда, вижу – сад цветущий,
но раз хозяйкою допущен, то за высокою стеной
нашел я прямо рай земной. Зачем слова?
Воображение богато, но и оно тут бедновато,
чтоб в красках передать сей рай, как ты
его ни представляй. Здесь ласточки легки как
стрелы, и всюду слышен птичий звон, он так
силен, я знаю, что без труда заглушит попугая.
Так ими поглощенный, я ликовал, и, увлеченный
виденьем славным, всё забыл, и даже очень
счастлив был. За столь бесценную услугу
благодарю свою подругу, что в кущи райские
ввела и так добра ко мне была, её в стихах
превозношу, что было после, расскажу, чтоб
увидать из глазу в глаз того, кто сад
этот отдаст в моё именье хоть на час.
(Я после опишу сей сад, животных полный
вертоград!) Итак, я здесь безмерно рад: справляя
службу куртуазно, поют здесь птицы очень
разно, вот тут уверен я почти, что ноты не у всех
в чести. Тут лэ любовные звучат, поёт их птиц
большой отряд, одни на низких нотах шпарят,
другие, меж собой базаря, берут высокие тона.
Так набежавшая волна мне звуком сердце
освежила и от хлопот земных отмыла
без мыла, щетки и ерша, ну до чего вся жизнь
здесь хороша! Однако где же Репозан?
Хоть глазом глянуть, всё отдам,
на самом деле, что из себя он представлял,
мужчина этот бонвиван. «Ага, да вот он, вот
смешит! – кричит мне громко Сан-Суси, —
Иди на запах, поспеши! Какой? Ой-ёй…
Да боже ж мой, ну ты совсем, дружок, простой!
Укропа с тёртой мятой! Болван такой! Ты что-то
там ещё сказал? Получишь пинка в зад!»
Тут ринулся я в сад, сгорая любопытством,
сжимая свой оскал. Плутал недолго, но сперва
я услыхал камланье птах, и лишь потом я вдруг
узнал того, кого я здесь искал, и тут меня совсем
объял большой безумный ах. Как ослепительны
казались те существа, что там встречались!
Руками взявшись, тот народ составил дружный
хоровод, и Радость их была солисткой, народной
истинно артисткой. Так Радость пела, и покой
с тем пением вливался в мой настрой.
И Радость, весело вертя хвостом (была она в
обличье непростом), кружилась быстро в танце
том, и круг был ею весь влеком.
Фигуры в нем изображала и ритмы ножкой
отбивала, притопом лёгких башмачков, порядок
был у них таков. Однако что же музыканты,
флейтисты, также оркестранты, жонглер и
менестрель, что голосом выводит звучно трель?
Так весело они поют и не считают здесь минут.
А в чем задача господина? Следить за круга
серединой и выдвигать попарно дам, и тут их
делят дам-не дам, поелику он любовался
сам; в прическе каждый завиток сидит
как влитый, видать, на суперпенку витый,
нелепого наряда нет, всё ладно, и покрой, и цвет.
Так грациозно танцевали, то разбегались, то
встречали друг друга, радостно смеясь,
соприкасались и, кружась, друг друга
искренно лобзали, но снова скоро убегали.
Да, эта юность столь резва, что закружилась
голова, мне был бы труден этот трюк – вдруг
встать в тот круг как друг. Я взглядом
встретился с одной, навскидку просто вамп,
сказать могу, однако, вам, что Куртуазностью
зовут прекраснейшую даму. Так расторопна,
так добра, ну и походка от бедра, когда
взмахнет она ногой, или рукой, точно не знаю.
(Да как мне знать, коль дело было в разгар
мая?) Она, любезно так воркуя: «Чем быть могу
полезна вам? Всё дам, не дам лишь поцелуя.
К тому ж, настал и ваш черед вступить в наш
общий хоровод, ваше лицо и платье – всё
красиво», – сказавши это неспесиво,
берет меня прям за рукав. А я, ни слова не
сказав, нисколько не смутился, взял да и встал,
хотя совсем не замышлял, однако смелости
хватило. Вообще-то это очень мило, что доброй
дамой приглашен. Так, хороводом окружен, я
рассмотреть могу свободно кого угодно,
танцоров тех со всех концов: наряды, выправку,
лицо и чем садятся на крыльцо. Отчет даю, на
том стою: наш Репозан и прям, и строен, высок,
собой прекрасен, самой Природой избран он, в
любой компании Пан – он. Его фигура без
изъяна, лицо кругло, в меру румяно, в его
сияющих глазах лазурь, что в майских небесах,
и волосы бегут волной, блестит оттенок золотой.
В плечах сажень косая есть – чтоб мне ни
встать, ни сесть, но гибкий пояс говорит, что
рыцарь сей мышцу имеет, как гранит, сказали б
вы о нём – герой! Так доблестно хорош
собой. А уж какой он кавалер! На свете нет
лучше манер. Наряд богат и ловко сшит, на
платье из парчи фигуры птиц, а на ногах
простые туфли на шнурках, не сапоги и не
сандальи, короче, вы б его узнали.

3.
На голове венок из роз, он смотрится, что твой
Христос. Но кто же так его любил, что венчик
сей ему столь мил? Певица Радость, да, она
всегда быть спутницей горда. Веселым танцем
увлечен, за руку крепко держит он прекрасную
девицу, ну как ей можно оступиться?
Её лица румяный тон был словно розовый бутон,
а кожа до того тонка, что не удержит и щипка,
сразу синяк, и ох, и ах, и ты остался на бобах.
Нос, видно, вылепил сам бог, а ротик целовать
бы мог без устали любого, (ну, это нам как раз
не ново), белесый волос был густой, блестел на
нём шнурок простой. На шляпке шелк, вот где
отделка, да как рисунок вышит мелко! И платье
золотой тесьмой расшито щедро дорогой, на
платье господина точно такая же картина!
Да, бог любви был в хороводе, в его капризах,
как в погоде, нам ничего не угадать, стреляет
всегда метко, чтоб попасть, и вряд ли сей каприз
кто-то исправит – он лично всеми правит.
В служанку даму превратит, заносчивость ей
воспретит, он против всех порядков света
сеньора сделает валетом. Но сам он выглядит
как дож и на виллана не похож.
Боюсь, не описать мне четко плащ Амура,
в таком и леший не смотрелся б хмуро,
он был сплетен из стебельков
различных полевых цветков:
и чисто белые цветки, и голубые васильки,
рисунок так замысловат, что будто вышит целый
сад. И к водопою шли попарно и мелкий зверь
и леопарды. Орнамент, что их окружал, сюжет
единый содержал: весьма чудеснейшие птицы,
а с ними молодые львицы, эмблемы, ромбы
тоже есть, ну как такое можно сплесть!
Амура шапка источает такой прекрасный
аромат, что полон им чудесный сад, и соловьи
над ним кружатся, и детки их спать не ложатся
вечерней позднею порой, хотя пора лететь
домой. Спустился и Амур тут, наконец,
он появился в сонме птиц, как их отец.
А рядом с ним Нежнейший Взор, но смотрит он
всегда в упор, пока упор не упадет, прекрасный
юноша поёт. В руке, однако, он держал два
тюркских лука, но мешал тот груз его движенью,
он мог лишь наблюдать круженье. Один был
старый лук и крут, почти совсем уже погнут,
зато изящен лук другой, из древесины молодой,
он отлично отшлифован, и вдоль как будто
разрисован фигурками Прекрасных Дам и
кавалеров по пятам. Всего десяток стрел
в наборе, не говорим мы здесь о вздоре —
лишь половина в оперенье золотом,
всё складно так лежало, остро, что твоё жало.
Те стрелы всякого б достали, пока они внутри,
и жертвы сильно бы страдали, но не металл бы
их замучил, Краса, и как на это смотрят Небеса?
Но хоть она и лучше всех, её успех не длится
век. Куда как чаще успех имеет настоящий её
сестричка, Простота, всегда мила, ко всем добра.
Была и третья здесь сестра, ей храбрость добавляет
ценность, зовут девицу Откровенность,
что с Куртуазностью в ладах,
скажу я вам – и ох и ах легко ей удаются, с
Компанией такие хорошо ведутся. Недалеко
летят их стрелы, есть и у них свои пределы, но
если кто-то под рукой, он тут же станет сам не
свой. А пятую прозвали Милый Вид, опасности
он не таит, да вот и он способен поранить ту
особу. Как скверны те другие пять! Врагу бы их
не пожелать! И первая из них – Гордыня, вид
отвратительный второй, презренной Низости
кривой, она всегда вся в черной краске,
Предательства жестокой маске. Ещё средь них
одна была, Стыдобой вроде названа, четвертую
с большой печали Отчаяньем зачем-то звали, а
пятая – Непостоянство, вот эти все в горбатый
лук положены пучком ровнёхонько в пять штук.
О силе стрел молчим пока, но обучу не свысока
значенью их и смыслу, всю истину, клянусь, и
сам я не осмыслю. Ещё не кончен мой роман,
огласке честно всё предам, всему имеется свой
срок, пока изучим сей урок. Вопрос: зачем же
бог любви их выбрал в спутники свои? Он нежно
обнимал Красу, как заводной, кружась юлой,
она не сумрачна была, хотя лицом белым-бела,
и облик весь её сиял, и мир вокруг весь освещал,
сравнимо разве что с Луной! Ведь рядом
свечкою одной казаться станет всякая
звезда. А стан прямой так хрупок был,
и лик раскрашен без чернил, и косы светлые до
пят, схватить в ладонь их всякий рад, была
б хорошая езда и подходящая звезда, чтобы
умчаться в глушь, хоть кто-то скажет —
это чушь. Мне б не забыть её вовек,
но где ж тот прошлогодний снег?
Волненье сердце наполняет, когда о ней
напоминает какая-нибудь брошь. Чего ж
хорошего мне в том? Мы это памятью зовём.
Но у соседки Красоты весьма надменные черты,
к сестре так смело подошла, ведь ростом сильно
превзошла она саму Красу, и всем всегда внушает
страх, кто с нею, знаешь, не в ладах. Порой вся
наша жизнь в этих руках, а что зовут её
Богатство, увы, но это так, поймёт, конечно,
всяк дурак, легко прикормит подлецов,
завистников и сонм льстецов:
любви достойных лишь унизить они мечтают,
и надо видеть, где витают их мысли подлые,
их сны, они ведь для дурного рождены, зависят
все от госпожи, при ней, что робкие пажи,
графья и короли, но стоит только отвернуться
– и в сей миг словесные ножи запустят в ход,
честнейшего здесь не щадят, вся жизнь
становится, что ад. Богатство выглядело знатно,
одежда скроена занятно, везде пурпур и злато,
а воротник был серебром чернёный обводник,
блиставший сотнями огней из бриллиантов и
других камней, а поверх платья пояс с пряжкой,
ни у кого таких замашек не найти, одно
Богатство на такой демарш рискнет пойти.
На пряжке дивный камень был, он свойства
чудные таил: давал он отвращенье от всяческого
отравленья, другой от боли был зубной – лишь
брошен взгляд, один-другой, и зубы больше не
болят, и тут же позабудется сей ад.
На белокурых волосах, в тугих затейливых
косах сияет диадема, в оправе тут рубин и
дивный изумруд, а также всяк сапфир —
оттенков разных целый мир, но вот дилемма:
раз даже ночью свет алмаза простому глазу
виден сразу, то что тогда дороже – само
богатство или цельность рожи?
С ней под руку всегда милейший друг (и не
один), прекрасный, молодой, конечно же,
блондин, и тот предпочитал один селиться,
как будто чтобы без стеснения рядиться.
Но, словно вор, себя браня, он всё ж мечтал
украсть коня иль хоть из золота игрушку,
чтобы серьгою вставить в ушко.
Ведь надо ж деньги добывать, чтобы расходы
покрывать. А рядышком стояла Щедрость,
всех одарять её потребность, известны всем её
манеры – всегда с ней рядом кавалеры.
Её хоть даже разори, она ответит вам – бери!
Таков уж Александров род, щедротами он
крепости берет, но и Стяжательство само не так
уж сильно мудрено, хоть и стремится накопить,
да Щедрость всё же впереди. К врагам —
с подарками всегда, и вот они уже друзья,
и нищий и богатый рад, что нет у Щедрости
преград. Скупой один среди людей не может
отыскать друзей, а Щедрость души покорит,
как привлечет металл магнит. И носит она
тот же цвет – её пурпурный силуэт точен и
строен, как рояль, а взгляд стремится вечно
вдаль. Лицо красиво, как у всех, а что до ворота,
вот грех, забыли, что ли, его к одежке
пришпандорить? И хоть была вся грудь навылет,
её не портил этот выход, все отмечали её вид,
что платье хорошо сидит, ведь любоваться было
можно её атласной белой кожей, под руку она
вела рыцаря Круглого стола, придворного
Медведя, что имя Доблесть у него,
то не смущает никого. С турнира к даме он
примчался, но вот соперник оклемался, гремит
копьём он под окном, но фигу видит лишь вверх
дном. Помят копьём блестящий шлем, так уж не
лучше ль сдаться в плен? За ними Искренность
скользит, и у неё прекрасный вид, глаз синий,
чистый, как слеза, ну и лицом она бела.
Опять же, родом из блондинок, и на одежде нет
пылинок, округлы брови, лёгок верх, ей тоже
прочим мы успех, чистейший, как первейший
зимний снег. И светлый лик её являл признание
своё с готовностью тому быть верной, кто
к ней любовь проявит первый, в душе
сочувствие имеет и всех без устали жалеет.
Одежда из простого льна ей в украшение дана,
и замечательно сидела, а цвет, конечно же, был
белый. В руке её дрожала ладонь красивого
юнца – любить он может без конца, и был
похож он на сеньора, какого-нибудь
там Виндзора, я принца в нем тотчас признал,
хотя и имени не знал. Тут Куртуазность все
любили, она любила тоже всех, ну и меня, знать,
не забыла, в чём признаюсь, случился грех.
Едва заметив в стороне, она приветливо ко мне
придвинулась без риска – не подозрителен, не
глуп был взгляд и тон не груб, с такою можно
говорить, без страха осмеянным быть.
Была она темноволоса и очень из себя пригожа,
и друг её весьма хорош – с оружьем в замок был
он вхож. Вдруг вижу, что невдалеке здесь
Беззаботность налегке, я описал всю прелесть в
ней, и нечего сказать сильней. Однако всё ж
отмечу, что бесконечно счастлив был, когда,
калитку отворя, впустила в сад Суси меня, хотя
слегка и побраня, а рядом Юность, будто пава,
на стройных ножках выступала, пятнадцать
минуло всего, ещё не знает ничего.
Резвиться было ей привычно, она прелестна и
мила, ни на кого не держит зла, и друг её тут
прискакал и так девчонку обнимал, ведь
радостней других утех поцеловаться
им при всех. Парнишка этот тут всех краше,
и вряд ли он подружки старше. Не всех
я перечислил здесь, ещё тут кой-какие есть,
но, круг танцоров рассмотрев, я путь
продолжить захотел туда, где лавр растёт
и кедры местность украшают,
где сосны томные шумят
и тутовых деревьев ряд.
Танцоры вволю наплясались,
и отдыхать ведь тоже бремя,
потехе час, гулянью – время,
и все на парочки распались,
и очень быстро разбредались,
чтобы в тени о личном говорить.
Чудесно отдыхать умеет это племя!
А я всё дальше уходил,
по саду весело бродил,
и вдруг случайно стал свидетель,
как бог любви слугу приветил,
и вот какой тут разговор повел
с ним Нежный Взор. Амур в печали
рассуждал, что лук без дела пропадал,
вдруг, вынувши одну из стрел,
он на прицел меня берет —
да мне уж ясно, что за план
замыслил обормот.



notes

Примечания

1

   Американский президент Рональд Рейган посетил СССР в 70-х гг. 20 века. На встрече в Союзе писателей, который раньше находился на улице Воровского, теперь переименованной в Поварскую, Рейгану задали вопрос: как ему, актёру по профессии, удалось стать президентом? На что он ответил: «Между этими профессиями принципиальной разницы нет». По возвращении в США врачи обнаружили у него прогрессирующее психическое расстройство, в результате назначенного лечения он умер от болезни Альцгеймера. Так же лечили Э.Тэтчер.

комментариев нет  

Отпишись
Ваш лимит — 2000 букв

Включите отображение картинок в браузере  →