Интеллектуальные развлечения. Интересные иллюзии, логические игры и загадки.

Добро пожаловать В МИР ЗАГАДОК, ОПТИЧЕСКИХ
ИЛЛЮЗИЙ И ИНТЕЛЛЕКТУАЛЬНЫХ РАЗВЛЕЧЕНИЙ
Стоит ли доверять всему, что вы видите? Можно ли увидеть то, что никто не видел? Правда ли, что неподвижные предметы могут двигаться? Почему взрослые и дети видят один и тот же предмет по разному? На этом сайте вы найдете ответы на эти и многие другие вопросы.

Log-in.ru© - мир необычных и интеллектуальных развлечений. Интересные оптические иллюзии, обманы зрения, логические флеш-игры.

Привет! Хочешь стать одним из нас? Определись…    
Если ты уже один из нас, то вход тут.

 

 

Амнезия?   Я новичок 
Это факт...

Интересно

99 % живых существ, обитавших, на Земле вымерли.

Еще   [X]

 0 

На арфах ангелы играли… (Миронова Лариса)

Книга повествует о сильных людях в экстремальных ситуациях. Разнообразие персонажей создает широкое полотно нашей жизни прошлого века и начала нынешнего. Несмотря на тяжелые испытания, герои, закалив характеры и укрепившись сердцем, всегда побеждают.

Год издания: 2006

Цена: 49.9 руб.



С книгой «На арфах ангелы играли…» также читают:

Предпросмотр книги «На арфах ангелы играли…»

На арфах ангелы играли…

   Книга повествует о сильных людях в экстремальных ситуациях. Разнообразие персонажей создает широкое полотно нашей жизни прошлого века и начала нынешнего. Несмотря на тяжелые испытания, герои, закалив характеры и укрепившись сердцем, всегда побеждают.


Лариса Миронова На арфах ангелы играли Роман

1

   Но птицы были уже здесь и бойко вели свои дела.
   По улице шла девочка в коротенькой малиновой курточке и что-то писала на ходу в большой разлинованной тетради.
   – Осторожно, нос разобьёшь! Куда спешим-то?
   – На музыкальную литературу.
   – Уроки дома надо делать.
   – Так это на следующий раз!
   Такой разговор состоялся между девочкой и случайным прохожим, на вид весьма обычным человеком, но, если присмотреться, то всё-таки несколько странноватым.
   – Так-так, – покачал головой мужчина, продолжая идти рядом с девочкой.
   – А вам это зачем? И вообще, кто вы такой? – спросила девочка сердито и недовольно.
   – Ручей.
   – Что-что?
   – Это по-русски – ручей. А по-немецки будет…
   В это время завыла сирена – искря мигалкой, на бешеной скорости мчался правительственный эскорт. Девочка зажала уши и зажмурила глаза, а когда всё стихло, она обнаружила, что странный старик куда-то исчез.
   «Что же он такое сказал?» – подумала девочка, и ей припомнился лишь лёгкий вздох, как если бы он просто выдохнул, а не произнёс слово.
   «Что же в нём такого странного?» – продолжала беспокоиться она, представляя в подробностях лицо незнакомца. Ну да! Так оно и есть! Из-под шляпы торчал локон парика… Она оглянулась, но никого рядом не было.
   И только тихо журчал ручеёк подтаявшего снега. Нахохленный воробей пил из него воду, одним глазом весело поглядывая на растерянную девочку.
   Где-то внутри звучала тема. Та-тата-таааа… Ту-ру-руру…
   Ассонансы и формалистические выверты врывались в эту странную тихую тему и – подавлялись ею.
   В душе рождались какие-то непонятные, почти волшебные образы, что-то вспоминалось, но что, трудно было понять. Как поет птица? Что она слышит и как? Так же, как и она, маленькая девочка? Или иначе? А как поют рыбы? А они поют, поют, конечно же!
   И это не какое-то верещанье и скрип или кваканье, как у лягушек, это настоящее пение!
   И это можно слышать, если тихо сидеть на берегу реки рано утром. Почему ей не верят? Треска слышит боковой линией, у неё нет ушей. Девочка об этом читала в одном журнале. Но чем она, эта умная треска, поет?
   Ей иногда являлось страшное видение – лес без птиц. Как тоскливо становилось от этой мысли! Мертвый зеленый лес…
   И эта зловещая тишина не нарушается никогда. Летают страшные какие-то ушаны, длиннокрылы, трубконосы, нетопыри, и никто не слышит ни звука!
   Рот Земли – атмосфера. Но он почему-то закрыт…

2

   Окно кабинета выходило на юго-запад, из него хорошо обозревалась площадь с весьма пестрым множеством копошащихся на ней людей. Петр Сергеич, хозяин представительных апартаментов, сидя в удобном вертящемся кресле с высокой спинкой – как в самолете, слегка повел компьютерной мышью и загасил сигарету в хрустальной пепельнице.
   На мониторе появилась надпись: ДЕЛО № 325-&.
   – Есть!
   – Это… моё дело? – женщина приподнялась на стуле и несколько испуганно посмотрела на светящийся экран.
   – Оно самое. Ваше, хотя и не только. В этом спектакле немало и других действующих лиц. Ну-с, начнем. Теперь вы можете получить исчерпывающий ответ на все ваши вопросы. Однако уверяю вас, ничего сногсшибательно нового вы не услышите. Здесь просто вся ваша жизнь во всех её пикантных подробностях. Кстати, как добрались? – он снова выглянул в окно.
   Женщина, сидящая за длинным столом, заваленным газетными листами, сложила руки перед собой и нетерпеливо вздохнула.
   – Пришлось пробираться через толпу оголтелых подростков. Удовольствие ниже среднего.
   Она осмотрелась вокруг, несколько притормозив взгляд на портрете президента, будто подмигивавшего всем присутствующим лукавым глазом, и будто говорившего: «Я вас совсем не слышу!», достала платок из сумки и зачем-то вытерла руки.
   – Забыл вас предупредить, простите. У нас здесь сегодня неспокойно. Могли быть беспорядки. «Лимоновцы» празднуют свой семейный праздник, очередную годовщину образования, так сказать… Если припомните, телевидение в 86-м году их первых показало – как открыто существующую неформальную организацию. У них даже свой офис со всей их атрибутикой был здесь, на Пушке…
   – Что-то припоминаю, было что-то такое в программе Влада Листьева… Да, какая-то одиозная съемка… Нацистская форма, знамена в углу… Воспринималось, как дурь… А что? Тогда много всякой дури показывали по телевизору.
   – Полагал, вас эта информация всерьез заинтересует. Все-таки думающая общественность должна была обратить внимание на тот факт, что сильные мира сего, проводящие перекройку истории, более всего беспокоятся о том, как взять под свой контроль патриотическое самодеятельное движение.
   – Да какие они патриоты! – женщина рассмеялась. – Цирк, и больше ничего.
   – Такой же нелепый мертворожденный симбиоз, как и «Восьмерка» с антиглобалистами. Однако, не стоит так легкомысленно к ним относиться. Лимоновцы, конечно, не патриоты. Но они выполняют не менее важную функцию – наглухо забили нишу, в которой могло бы самостоятельно развиваться патриотически ориентированное сопротивление.
   – Такое, как нашисты?
   – Нет, конечно. Это тоже не совсем самостоятельное, насколько я понимаю, образование. Да, «лимоновцы» застолбили и успешно осваивают важнейшее направление во внутренней политике и…
   – Успешно компрометируют его? – перебила она Петра Сергеича, нетерпеливо вздыхая.
   – Вот именно!
   – Разве это не ваша тема?
   – Ни один здравомыслящий человек не воспринимает это нелепое порождение недалеких либеральных политтехнологов всерьез. Глупость замысла очевидна.
   – И напрасно. Очень даже напрасно вы так думаете. В нашей голодной и разоренной стране тысячи и тысячи пойдут с арматурой в руках бить инородцев, ибо им на них укажут. Укажут те, кто истинно виновен в их неустроенности, Это ведь только внешне – пассионарные малолетки, пасынки на празднике жизни, да ещё вооруженные троцкистскими лозунгами. На деле они вооружены более чем серьезно. И за ними, уж мне поверьте, стоят очень взрослые правые силы. Как это было в свое время в Гитлеровской Германии. Вы сильно удивитесь, когда узнаете, к примеру, как готовятся теракты. Ага, вам уже хочется меня слушать? Так будьте же внимательны. Вы меня раззадорили, и кое-что я вам продам ни за грош. Вот, к примеру, идет популярная политическая программа – таких на тэвэ сейчас много, я сам когда-то подвизался на этом поприще, так что знаю предмет изнутри, уж вы мне поверьте. И ведущий, известный либеральными взглядами, а это выставочный вариант для Запада, вы ж понимаете, не на каком-то там дециметровом канале, а на самом что ни на есть официальном, произносит ключевое слово, ну пусть это будет хотя бы «Чимген», и произносит его, это слово, несколько раз в каком-либо, с пециально подобранном для случая, контексте. Это слово оказывается не простым, а взрывоопасным. По тому, как оно произнесено, в каком количестве и контексте, нужные люди поймут, что надо делать. И вот, повторяю, это чисто условно, мог бы взять и другой пример, через три дня в Нальчике, рядом с которым и находится село под названием Чимген, вспыхивает восстание или происходит теракт. А наш телеведущий уже где-нибудь в Лондоне или в Париже, на футурологическим каком-нибудь симпозиуме, посвященному России, и то, что в России завтра произойдет, ой как по теме! Если всё обойдется, он спокойно вернется в Москву, и уже в следующей своей передаче будет обсуждать тему иммигрантов и расистов. Национальных предпочтений и прочее…
   – Уж не хотите ли вы сказать, что некий злокозненный телеведущий организует и руководит подпольем, сидя перед телекамерой? Это не смешно.
   – Смешно. Но я хочу сказать совсем другое. Этот персонаж является всего лишь одним звеном. Пассивным или активным, в длиннющей цепи мощной организации переустроителей современного мира. Он может и не осознавать того, что он делает, благо, тексты, как правило, считываются со студийного экрана, а не извлекаются из черепушки телеведущего. Но лучше, чтобы он разделял подобную точку зрения. Тогда и от себя он может кое-что добавить. Пару капель яда.
   – То есть, вы хотите сказать, что это организуют официальные структуры?
   – Ну, да, только вот какой конкретно офис они представляют, это большой вопрос. И чтобы проверить это, надо всего лишь присмотреться к тому, что будет происходить в официальных сферах «после того». Какие законы будут приняты, какие темы будет раскручивать пресса, вот понаблюдайте за всем этим и многое станет ясно. Ясно, что тема прорабатывалась давно и всерьез. А теракт или «вылазка» неизвестных в масках на лицах, тут же убитых в ходе очистительной операции, и даже тел никому не покажут, или покажут, но не всех, – всё это очень хорошо и своевременно и, кстати, четко сработает на определенную политику. Хотя бы на то, чтобы оправдать идею подмены народа. Умных и образованных выдавили из страны, младенцев даже сотнями вывозили, а потом – милости просим, все народы в гости к нам! Из всех несчастных стран, где разруха и безработица, едут к нам рабы. Рабы, да, да! Им можно платить гроши, и прав у них нет никаких, и местная национальная элита с этого настрижет купонов немалых… Короче. Всем выгодно. И всё кстати. И уже не стесняются говорить, что это выгодно! Выгода стала сильным аргументом. И то, что старики вымирают тысячами в стране жесткой экономики – это тоже сильный аргумент в пользу! И об этом говорят прямо и открыто, и этому вроде бы надо аплодировать. Понимаете? Всё, что приносит бабки, – полезно и, стало быть, нравственно. Но вы, я вижу, этим совсем не интересуетесь.
   Петр Сергеич внимательно посмотрел на неё, спустив очки на кончик носа и высоко подняв широкие кустистые брови.
   – Вы правы – совсем.
   – Совсем, совсем?
   – Невозможно интересоваться всем сразу, и, простите, не очень-то я во всё это верю. К тому же, вы непоследовательны. Или вы меня подначиваете, не так ли? Что же касается эфиров, прямых ли, кривых ли, то здесь я с вами во многом согласна. Извините, но я бы хотела поговорить с вами совсем о другом, о своем деле, если это возможно.
   – Как скажете. А вы, я вижу, не слишком ведётесь. Ну что ж, это комплимент. Ладно. Шутки в сторону, так вот, ваша история…
   Он на минуту задумался, встал, подошел к окну и, прислонившись к серому пластиковому косяку, молча смотрел рассеянным взглядом на шумевшую где-то внизу многолюдную улицу.
   А женщина уныло поглядывала на мерцающий экран монитора и грустно думала о том, что в сложившейся ситуации самое лучшее вообще ни о чем не думать, а просто довериться естественному ходу событий, а там будь что будет.
   – Ну-с, так с чем же мы пришли?
   – Слишком много хитросплетений многоходовой интриги обнаружилось вдруг и сразу. Похоже, без вашей могущественной помощи этот клубок мне не распутать. Говорят, вы владеете информацией…
   – Кто говорит?
   – Народ говорит. Молва.
   – Молва – это серьезно. Это признак настоящей популярности.
   – Вас действительно знают как человека сведущего, – осторожно и несколько льстиво сказала она.
   Пётр Сергеич криво усмехнулся.
   – Не стоит, ей же богу! Вам это не идет. Я и так со всей душой. Вот, пожалуйста, вся ваша история в деталях, – сказал мужчина, возвращаясь за компьютер. Вместе с географией, естественно. Тэкс, что там у нас? – он несколько раз щелкнул мышкой. Смотрим… Это перечень ваших работ, есть очень и очень волнительные темы… Вот эта хотя бы – 1991 года, о росте числа самоубийств и попыток суицида. А вот ваша переписка с партийными и государственными инстанциями с предложением оказывать психологическую и материальную помощь людям, попавшим в кризисную ситуацию.
   – Да. Я тогда действительно много писала и выступала с различных трибун с предложениями такого толка.
   – Но – стоп! Самоубийцы – необходимый атрибут периода революционной ломки общественного устройства. Слабые уходят сами – и в этом их правота. Это их выбор!
   – Не думаю, что это обязательный атрибут общественной жизни, даже в самые революционные периоды.
   – История не знает иных примеров – увы!
   – Простите, это не так. История знает такие примеры. В некоторых христианских общинах, например, у меннонитов, вообще не было уголовников и самоубийц. Не было их также в общинах старообрядцев. Не было алкоголизма, наркомании, преступности ни в каких её проявлениях. Потому что в этих обществах была колоссальная социальная защищенность всех членов, и, ко всему прочему, не было иждивенчества. А в нашей стране в тот период, в начале девяностых, большая часть людей оказалась вообще не у дел. Многие и вовсе была вышвырнуты из общества. Однако мои предложения оказались невостребованными.
   – Ещё бы! Ведь то общество, которое начинало проклёвываться на развалинах СССР, очень смахивало на крайне реакционную форму ультраправого фашизма.
   – В том же году я купила домик в деревне, рядом с мордовскими лагерями, но в русской, а не мордовской деревне. И вот что меня поразило, я потом собрала статистику. Там, где жизнь человеческая не ставится ни в грош, не уважается его само его стремление к жизни, там, среди этих народов, как раз и наблюдается самый высокий уровень самоубийств. Угро-финские народы этим страдают и посей день. Такова статистика.
   – Может, именно поэтому именно в этих местах и создали лагеря? Гибель тысяч людей никого там особо не удручала.
   – Не знаю, может быть, но почему-то у марийцев, финнов, венгров и мордвы самый высокий процент самоубийств. Здесь есть над чем подумать. Наблюдается некий, возможно, исторического происхождения, «вирус усталости».
   – Позвольте мне вступить в резкий диссонанс с вашей проповедью, – сказал Петр Сергеич, раскуривая сигару. – Ещё задолго до начала коренной ломки нашего общества ряд институтов получили задание сверху – начать разработку вопросов, связанных с эвтаназией, критериями смерти, отношением к умирающим, к дефектным новорожденным, психически больным и так далее… Вы понимаете, о чем шла речь. Даже был создан специальный Центр биомедицинской этики. И вот тут-то началось. Центр этот должен был развернуть оглобли и работать не на человека, а на некоего монстра, выдающего себя за полноценно – го хозяина всей земли и всех жизней населяющих её людей и подменяющего государство… Первой акцией матерого противника была блокировка почты, разосланной этим Центром во все медицинские организации страны с целью привлечь внимание медиков к вышеозначенным проблемам. Письма не были вручены адресатам. Далее. Курс биоэтики не был утвержден, как обязательный для некоторых учебных заведений. Практически были запрещены публикации всех работ по этой теме. Большая часть работ по этой теме так и осталась в столах. И, наконец, главное: у нас не было, и нет до сих пор, этической теории строящегося общества, как, впрочем, и всяких других. Как, собственно, не знаю, обращали вы на это внимание или нет, ни в одном нашем словаре, ни в одной нашей энциклопедии нет определения, что такое человек, как живое существо. Что такое жизнь как философская категория. Понятие смерти есть в наших философских словарях, но и оно уже безнадежно устарело.
   Петр Сергеич помолчал, глядя прямо перед собой и словно забыв о посетительнице.
   – Мне известно кое-что из этой истории, – сказала она, возможно, чтобы напомнить о себе. – Я знаю нескольких человек из этого института, которых резко сократили, когда они начали слишком активно выступать.
   Пётр Сергеич одобрительно улыбнулся.
   – И на их место были приняты люди, новаторски мыслящие, которые ратовали за то, чтобы предоставить природе абсолютное право идти своим чередом. То есть за право родителей решать вопрос о жизни и смерти больного новорожденного. Нет, его не предлагали убивать, его просто по решению родителей оставляли без питания и воды. Эта практика уже давно ведется в ряде штатов Америки. Советская медицина на тот момент пребывала в состоянии необратимой комы, и новое отношение к вопросам жизни и смерти родилось, как естественное решение больного вопроса. Ведь речь шла о выживании общества, а не о жизни конкретных людей! И на практике эвтаназия внедрилась в нашу жизнь ещё задолго до того, как это слово вошло в наш словарный запас. Когда тяжело больного выписывают домой или не кладут в больницу, разве это не эвтаназия? Или если больной обречен умереть по причине отсутствия или нехватки лекарств – разве это не эвтаназия? Или когда вас с вашей бронхиальной астмой вынуждали жить в сырой и холодной, зараженной грибком комнате, разве это не приговор по той же статье? – сказал Петр Сергеич, переходя на шёпот.
   – Вот и хорошо, что вы, наконец, перешли на личности, – обрадовалась женщина. – И давайте же, наконец, займемся моим делом. Что касается эвтаназии, то её запрет в активной форме мог бы, конечно, способствовать снижению числа убийств в обществе в целом, это так. А на саму же эвтаназию, кстати, давно бытующую и в нашем обществе, и в других, более цивилизованных обществах, в скрытых, иногда очень хорошо завуалированных формах, запрет никак не подействует. Ну, хватит об этом, что у нас тут, симпозиум? Или это интервью? – сказала она раздраженно. – Давайте же, прошу вас, конкретно о моём деле!
   – Давайте, – неохотно ответил Петр Сергеич, покручивая под собой кресло. – Хотя я бы с большим удовольствием обсудил с вами ещё несколько общих проблем. Например, вопрос о целесообразности снятия моратория на смертную казнь. Смотрите, какой простор открывается перед нашими высокопоставленными деятелями в случае возвращения смертной казни! Число судебных ошибок и ложных обвинений не сокращается, а растет с каждым годом. Надо законно убрать конкурента, просто ненужного человека – подставил. И – представил к «вышке». Ну а уже после того, как мавр сделал своё дело, можно и разоблачить весьма громогласно «судебную ошибку». Человека ведь всё равно не вернешь! Это же очевидно, просто в глаза лезет! А сколько возможностей вымогательства в ситуации «подозрения в убийстве»? Поле не пахано! Эдак любого можно раскрутить по полной программе! Разве вам, как серьезному журналисту, это не интересно?
   – Я журналистикой уже давно не занимаюсь. Как-нибудь в следующий раз поговорим об этом, если вас всё ещё будут интересовать подобные вещи. Это действительно очень серьезная проблема, чтобы болтать о ней между делом. Понимаете? У меня сейчас не так уж много времени, – занервничала Наталья Васильевна, демонстративно поглядывая на часы.
   – Ну, воля ваша, сударыня. Навязчивость – не мой метод. Итак, смотрим ваше обширное досье. Ну-с… Поначалу вас крепко надули «ликвидаторы», тысяч этак на сто, в у.ё., разумеется, маленькая такая ведьмочка с рыжей косой, по названию Наташечка Сайгак, правда, временами эта коса делается более темного цвета. Но сути дела эта метаморфоза не меняет. Почему-то бытует глубоко укоренённое поверье, что женщина с длинной косой не может быть мошенницей. Помните, волос долог – ум короток? А без ума разве можно быть мошенником? Так вот, провернула она это дельце простенько, хотя и без особого вкуса. А точнее, с очень гадким привкусом, – свалив всю ответственность на Елену Прекрасную, верную подружку босса. Дескать, её сайгачье дело – чисто документы, а всё, что касается денег, это по части Елены Прекрасной. Однако вы, конечно, понимаете, что это, мягко говоря, не совсем так.
   – Естественно. Елена произвела на меня самое приятное впечатление. Она и Дима Калугин – очень приличные люди, я думаю.
   – Возможно, возможно… Хотя в такой жесткой системе трудно оставаться «очень приличным человеком». Вы не ребенок и должны это понимать. Итак, «ликвидаторы» надули вас на «стольник». В у.ё., разумеется.
   – Что за странное название – ликвидаторы? – спросила женщина, приподнимая тонкие изломанные брови.
   – «Ликвидаторами» называют в народе государственное унитарное предприятие «ликвидация коммуналок», созданное под личным водительством мэра для одной очень полезной цели – расселения коммунальных квартир в центре Москвы.
   – Что же в этом плохого?
   – Вообще говоря, ничего. Но в данном конкретном случае эта организация занимается как раз не столько расселением коммуналок, сколько ликвидацией живущих там весьма незащищенных граждан. Сначала ликвидаторы собирают информацию о жильцах, затем выделяют группу риска, то есть тех, чьи интересы некому защищать, и далее действуют, пользуясь самыми разнообразными сценариями… Сталкивают в шкурном интересе родственников, частенько доводя дело до прямого криминала. Не брезгуют и простым, сермяжным – мокрухой то бишь. Люди в Москве пропадают сотнями, их никто не ищет, а если самим родственникам не интересно, куда подевался их ближний, то и вовсе ладушки-лады. Что же касается подделки подписей, оформления документов и прочей скучной канцелярии, то здесь у них налажена настоящая криминальная индустрия. Конечно, все звенья цепи достаточно автономны. В случае раскрытия преступления всегда будет отдуваться некое конкретное лицо, якобы по чистой случайности или по причине личной испорченности преступившее закон. И действовавшее сугубо по своей личной инициативе.
   – Но неужели никто из сотрудников этой фирмы ни разу не возроптал?
   – Роптали, и не единыжды, слава богу, пока ещё в нашем обществе не все подряд мерзавцы и подлецы. Но очень скоро эти, с позволения сказать, недоумки оказывались в психушке с очень сильным расстройством памяти. Или просто бесследно исчезали на необъятных просторах нашей Родины, как и многие клиенты «ликвидаторов». Более того, эти деятели могли даже устроить для отвода глаз показательный суд над судьями, втянутыми в противоправную деятельность некими аферистами на ниве квартиной обираловки. Раскрыть одну, или ещё лучше – несколько криминальных групп риэлтеров-негодяев, обирающих мирных граждан под носом у правосудия. Но всё это будут мелкие сошки, аферисты-одиночки, и никогда – системное явление. Их, этих мелких мерзавцев, наказывают не за то, что они обижают честных граждан, а за то, что делают это в порядке частной инициативы. И такая инициатива наказуема ровно с того момента, когда сама система уже сформировалась, стала цивилизованной и не нуждается в мелких пакостниках. Граждан теперь обирают выборочно и респектабельно.
   – Кошмар какой-то! Вы просто хотите меня запугать…
   – Зачем же мне вас запугивать? Я хочу с вами сотрудничать, понимаете?
   – С трудом.
   – Всё, что я сказал, – голая правда. Это действительно так. Увы – такова наша жизнь. Однако ближе к делу. И вот после всего вышеозначенного вас запихивают в двадцатиметровую квартирку вместо имевшихся у вас пятидесяти квадратных метров на самой престижной улице центра Москвы, где цена одного метра около двух тысяч у.ё. И не важно, что тридцать три из этих метров вы видели только на бумаге, так как они, эти метры, принадлежавшие вам по закону, были присоединены к вашей площади лишь после того, как вы подписали договор с «ликвидаторами» на расселение. Вы согласились на сделку в надежде взять разницу денежной компенсацией, деньги нужны были на дальнейшее обучение вашей не стандартной талантливой внучки. Но ваши законные деньги вам никто и не собирается возвращать. Как говорится, были бы деньги, а уж кому отнять их – всегда найдется. Далее вы отказываетесь подписывать договор о завершении сделки, вашу подпись подделывают без особого труда, вы же не можете протестовать, так как на руках у вас нет ни единой бумажки по этому делу, ни подлинников, ни даже копий. Вы пытаетесь жаловаться высокому руководству фирмы, вам присылают лаконичный и весьма энергичный ответ: если вы не прекратите жаловаться, то против вас будет возбуждено уголовное дело за клевету со всеми вытекающими последствиями. И вот вам, не имеющей на руках ни единого документа, но подписавшей все надлежащие документы на сдачу всех своих квартирных прав, ничего другого не остается, как сидеть на полученных двадцати метрах и не рыпаться. Сидеть и ждать решения своей дальнейшей судьбы. Ждать пришлось недолго. Как только закончилась канитель с расселением вашей дочери, вы получили странную телеграмму от промежуточной владелицы вашей новой квартиры Плюшкиной, на имя которой и оформляют «ликвидаторы» все новые квартиры, пока идет расселение старого дома. А вам и обратиться некуда, так как телефон фирмы, опубликованный в справочнике, оказывается «мертвым», у Наташи Сайгак мобильник, который на ваши звонки не реагирует, на саму же фирму вас не пускает вооруженная охрана, и пропуск для вас не заказывают. Итак, Плюшкина требует, чтобы вы немедленнно освободили её квартиру, а в вашем паспорте уже стоит штамп о выписке вас из вашей бывшей квартиры, но нет штампа о новой прописке, как нет и прочих документов о ваших правах на новую квартиру. Все они обещаны «ликвидаторами», но так и не выданы. Вы обращаетесь напрямую к начальнику милиции вашего района, и, о чудо, в три дня вам оформляют и свидетельство на собственность, и прописку на новой жилплощади. Ликуем? Справедливость торжествует, не так ли? Вроде так. Но рано радуемся. От вас требуется, ни много, ни мало, как «оставить в покое» вашу расчудесную внучку, плод восьмилетнего труда. Сайгак сообщает это решение «ликвидаторов» через вашу неразумную дочь.
   – Вы столь осведомлены? Как это неприятно.
   – Ибо уже известно, что вы этого никогда не сделаете по двум причинам: и потому, что вложили в её воспитание свою душу и сердце, и потому, что с вашей дочерью в последние несколько лет стали твориться какие-то невероятные вещи. Все, что она делала, было как бы во вред и самой себе, и своим детям, и вам, конечно же.
   – И это правда, как это ни горько признать. Она очень изменилась за последние пять лет. Впечатление такое, что её поведением кто-то управляет извне. Она никогда раньше не была злой, жадной, нескромной. Потом этот неудачный брак с больным человеком… Только после рождения сына мы узнали от свекра…
   – Что муж дочери – параноик, страдающий навязчивой идеей ненависти к женщинам? Только когда умерла его мать, отец рассказал всю правду о том, что происходило у них дома, за плотно закрытыми дверями?
   – Боже мой, это-то откуда вам известно… Скажите мне всю правду!
   – Всей правды не знает никто. Оно, может, и к лучшему. И не смотрите на меня так удивленно. Слушайте же вот это. Вы должны это знать. Для меня это важно.
   Он включил прослушивание.
   – Что это?
   – Это видеозапись разговора с лучшей подругой вашей дочери. На экране появилась женщина с маскировочной мозаикой на лице.
   Однако голос легко узнавался.
   «…После этого она стала ещё и боязливой. Стала бояться людей, общества, ведь никто не мог оказать помощи, никто! Милиция всегда верила ему, её мужу, в суде не брали заявление, зачем вам его ещё больше озлоблять? А соседи… Посочувствовать они, конечно, могли, но не более. А после истории с расселением она стала ещё и неадекватной, как теперь говорят. Вот сейчас делает всё, чтобы не дать дочке заниматься музыкой. Глупость жуткая, но разубедить её никак не получается. Якобы у девочки не остается времени на уборку квартиры.
   – А вы говорили вашей подруге о том, что восьмилетний ребенок не должен заниматься уборкой целой квартиры. Он может поливать цветы, вытирать пыль, складывать вещи и прочее, но уборка большой квартиры, где живут четыре человека плюс огромная собака, это дело взрослого человека.
   – Говорила, бесполезно. Мне кажется, это просто предлог, зацепка… У меня сложилось впечатление, что эта страсть к уборке, ставшая навязчивой идеей, есть проявление какого – то скрытого, внутреннего состояния.
   – И здесь вы не ошиблись. Зачастую таким способом человек действительно пытается компенсировать внутреннее напряжение, агрессию, зреющий разрушительный импульс.
   – Но откуда это в ней? Что за агрессия?
   – А дело в том, что на ее рабочем объекте дела идут таким образом, что она может в любой момент оказаться втянутой прямиком в чистый криминал».
   – Что такое? – женщина испуганно привстала на стуле. – Кто записал это интервью?
   – Неважно. Это совершенно неважно. Важна суть этого разговора.
   – Вот именно. В противоправную деятельность! Вы понимаете, что это чистый компромат на мою дочь!
   Но хозяин кабинета только махнул рукой – откровенный жест досады.
   – Итак, ее последний объект – музыкальная школа, которой руководит энергичная новоиспеченная гражданка России по имени Гули. И вот этой неуемной энтузиастке вдруг захотелось ни много, ни мало, как снести здания, в которых расположена школа, уж больно много с ними возни – реставрация, бережное отношение к памятнику истории и культуры… Возможно, за ней стоят иные персонажи, а школа – это всего лишь первый шаг на пути реализации большой идеи захвата лакомого куска золотой земли в самом сердце Москвы. Всё может быть. Идея больших денег порой делает самых приличных людей неадекватными. И тогда чью-то светлую голову вдруг посещает великая идея. А вот если взять всю эту историческую рухлядь и снести! И построить на их месте современную комфортную коробку из стекла и бетона. В самом центре Москвы! Не правда ли, очень заманчивый проект? А что в этом здании будет потом – и найдется ли в нем место музыкальной школе? Это вопрос, как мы понимаем, чисто риторический.
   – На месте культурно-исторического памятника в самом центре архитектурного заповедника? Да быть того не может!
   – Еще как может. И ваша дочь, как инспектор, должна узаконить это безобразие. Поэтому, вполне возможно, что какая-нибудь такая Гули, не обязательно эта, ведь их много в поле вашей деятельности, не так ли? – так вот, продолжаю: пользуясь своими обширными связями, эта Гули и осложняет вашу жизнь на нынешнем этапе. Музыканты – народ пугливый. От реальной жизни оторванный, их несложно настроить против кого угодно. В любую сплетню поверят, на всякий случай. Ну и к тому же, корпоративная солидарность, сами понимаете… Кто нарушит правила игры, тот из этой самой игры бесславно выбывает… А ребенок страдает. Да и денег у вас таких нет, какие сегодня спрашивают в нашем бесплатном образовании.
   – Это верно. С тех пор, как я ушла из школы…
   – Вас ушли! Пусть так, и вам ничего другого не оставалось, как опробовать свою систему обучения на собственной внучке. Тем более, что мама вышла на работу сразу же после родов. В чем суть вашей уникальной системы, позвольте узнать?
   – Все просто, очень просто.
   – Надо любить ребенка без эгоизма? Так? Видеть в нем самоценную личность с момента его рождения, а еще лучше, с момента его зарождения.
   – Примерно так.
   – Это круто. Личность – эмбрион. Или – эмбрионличность. Однако вы правы. Согласен. Конечно, детей портят сначала неадекватные или не очень любящие родители, потом некомпетентные учителя и всевозможное окружение, подверстывая юную душу под собственные представления и возможности, не так ли?
   – Почти так.
   – И вот вам удалось повторить школьный эксперимент, правда, в несколько видоизмененном варианте, но – лишь в применении к одному ученику. Ребенок в десять лет успешно сдает экзамены за полый курс базовой школы, с легкостью осваивает три музыкальных инструмента, сам сочиняет музыку, рисует, пишет стихи… Конечно, у такого активного деятеля культуры не могли не загореться глазенки при виде новоявленного вундеркинда, к тому же, еще и физически развитого на все сто.
   – Да, ей на вид дают не меньше тринадцати-четырнадцати лет. И здесь нет ничего удивительного. Я старалась, очень старалась, чтобы она росла здоровой и умненькой… Я ее с трех месяцев купала в роднике, кормила только теми продуктами, которые выращивала сама на собственном участке в Поволжье. Оберегала от стрессов, дурного настроения… Но причем здесь это? Прошу вас, давайте же вернемся к нашему разговору по существу.
   – Давайте.
   – И все-таки, скажите на милость, зачем вам понадобилось печатать эту ужасную статью? Всё только хуже стало. Все двери наглухо закрылись перед нами после этого.
   – Да затем, дорогая вы наша, что это проблема для современного общества – как сохранить талантливых детей, как не дать их в обиду. Сколько вундеркиндов появляется на свет? А сколько доходит до середины хотя бы пути, никто вам не скажет. Общество их всегда пожирает с особым аппетитом как раз в такие вот переломные времена. Ведь это же так обидно – у меня всё плохо, а у соседа сын вундеркинд…
   – Но это простая зависть. Она была всегда. Увы.
   – А вот теперь и зададимся вопросом: как ограничить произвол в отношении детей вообще и – особенно – в отношении талантливых. До каких пределов простирается власть взрослого над ребенком? Еще не всё. С какого возраста человек обретает собственные права и как он может их реализовать? И, наконец, главное – нужны ли современному обществу вообще талантливые дети? А не проще ли проводить селекцию талантов на самом раннем этапе? Затоптать во вспомогательных классах уже в девять-десять лет всё живое, активное, а в отличники проталкивать старательную и никому не опасную, вполне предсказуемую посредственность? Вы только посмотрите, сколько всевозможных фондов помощи и поддержки юных талантов создано в последние годы! А чем они занимаются? Да всё тем же! Селекцией. Искусственным отбором. Во имя великой цели – создания стабильного общества. А что эта стабильность очень скоро обратится в простую окаменелость, – это уже никого не волнует. Вот в чем соль вопроса. Вот откуда растут ноги этой вашей, на первый взгляд, частной проблемы!
   – Как это всё сложно! Мне кажется…
   Пётр Сергеич откинулся в кресле и вытянул ноги.
   – Ей кажется! – Он нетерпеливо взмахнул руками. – Заглючило некстати. Упустим время! – он постучал карандашом по столу. – А ведь уже давно пора решительно действовать. Тогда на конкурсе…
   Однако женщина взволнованно перебила его:
   – Возможно, это был просто какой-то курьез. Члены комиссии, возможно, и думать не думали о том, чтобы навредить моему ребенку. Возможно, ошиблись с возрастом, и это понятно, девочка ведь не крошечка-хаврошечка.
   – Ну, нет, ошибки, конечно, возможны, только не в этом случае. Это было конкретно прямое вышибание талантливого участника из игры. Причем вышибание на все последующие времена. Она попала в черный список базы данных. Поздравляю!
   – За что?
   – За то, что вы нарушили правила игры. Таланты назначаются сильными мира сего, а не приходят в мир искусства сами по себе, когда им заблагорассудится.
   – Не верю.
   – Браво, Станиславский! Оттого, верите вы или не верите, – суть дела не меняется. Исход был предопределен вашим поведением.
   – Но почему только нашим? Было также решение Сонечкиного педагога – обязательно принять участие в конкурсе, а когда директор школы отказалась подписать характеристику, я, было, подумала, что у них есть другой кандидат. Она тогда сказала: «Вам там ничего не дадут». И потом я буквально ту же фразу услышала в школе от завуча: «А у вас ничего не получится!» Это было сказано в связи с моей просьбой разрешить девочке сдать экзамены за два класса, понимаете? А ведь было всего-навсего пятое сентября! – Я подумала ещё – как это можно в самом начале года предсказать негативный результат? А потом, когда разыгрался весь этот отвратительный сценарий… Неужели это всё как-то связано между собой?
   – Связано, ещё как связано.
   – Странно. Просто невозможно поверить.
   – Закономерно. Ну и… Я весь внимание. Так что, на ваш взгляд, произошло на конкурсе?
   – Она играла в младшей группе, где ей и положено быть в семь лет. Председатель же на церемонии награждения объявляет её публично обманщицей, громогласно заявив, что она должна играть в средней группе. Да, по репертуару, возможно, она играла пьесы, которые исполняют старшеклассники или студенты училища, но по возрасту – нет. И все, кто знал девочку, были очень возмущены. А тут ваша публикация в многотиражной газете…
   – Нас интересуют такие темы.
   – Я понимаю, история пикантная, но нам жить стало очень не просто после этого. Кое-кто решил, что мы сами инициировали эту п у б л и к а ц и ю.
   – Советую просто не обращать внимания на пересуды. Хотя это и не всегда легко.
   Женщина встала, тяжело вздохнув, убрала в сумку бумаги, которые собиралась показать Петру Сергеичу, и сказала печально и тихо:
   – Ну что ж, пойду, пожалуй. Но это кошмар какой-то – ваша таинственная сеть. Такая осведомленность не может не пугать. Чувствуешь себя как муха в паутине.
   Петр Сергеич засмеялся натужным дробным смехом.
   – Хорошее сравнение. И это решительно так. Вся наша действительность оплетена паутиной, весьма и весьма, заметим, прочной. Чуть трепыхнулся гражданин, так его – цап-царап! – и слопали. Система осведомителей никуда не пропала, она ещё прочнее и мощнее стала, учитывая достижения хай-тэк. А тут ещё и новая массовая, почти что всенародная, с огромными полномочиями, организованная структура… Вы понимаете, о чем я… Так что паучок не заскучает. Ах, вот ещё что. Чуть не забыл вас упредить. У вас будут проблемки в экстернате. Вашу прыть не приветствуют, вас, так сказать, и на этом уровне засекли, и поступило цэу. Сначала все пойдет как по маслу, потом вдруг станет неуловимой какая-нибудь педагогиня, к примеру, русского языка, ребенок раз двадцать придет к ней на зачет в назначенное учителем время, а педагога-то на месте не окажется или ещё какая-нибудь причина найдется. Вконец измотанный ребенок и вы, конечно, будете поставлены перед выбором: либо договариваться частным порядком, либо зависнуть в неопределенности. А ведь в экстернат дети идут не от избытка свободного времени, вы понимаете. Вот и придется договариваться на очень кругленькую сумму. И никуда не деться и жаловаться не на кого – ведь остальные отметки все кругом пятерки. А время идёт, и вот уже учебный процесс завершен, теперь только разве что Александру Сергеичу вы можете объяснять, что ничего не нарушали, занятий не пропускали, и найдутся свидетели, уж будьте спокойны, которые подтвердят, на Библии поклявшись, что не видели вашего ребенка в школе ни разу. А в свое личное время, за пределами расписания, учитель может – и никто ему этого не запретит, работать только за честно заработанное вознаграждение. И вот вы договорились, допустим. Вашему ребенку – тест, он там что-то пишет. Учитель забирает и объявляет вам, что получилось плохо, половина ответов не верна, вам троечка, да и то по доброте. А это значит, опять договариваться, на этот раз – ещё и на дополнительные консультации. И так до бесконечности. Тесты вам не показывают, а если и покажут, вы не сможете доказать, что листок подменен, так как ответы обводятся кружками в тетради ученика – циферка в кружочке, а каков был вопрос, вам никто не скажет. И исходный текст не покажет. Игра в темную.
   – Просто кошмар какой-то. Откуда вы всё знаете? У меня в глазах померкло от нарисованных вами потемок.
   – Наша действительность, – подняв кверху кустистые брови, развел руками хозяин кабинета. – Темная игра всего нашего темного общества. Я хочу сказать – темную устраивают сами люди друг другу, не власть, а сами граждане, прошу заметить, по той лишь простой причине, что в этом есть личная выгода, маленькая, пусть даже незначительная, но – выгода. Урвать, хапнуть, прихватить хоть что-то, где только возможно, – вот стиль нашей современной жизни. А урывать проще всего у тех, кто в этот момент от вас зависит или не может защититься от банального хама и стихийного агрессора. И какая это по масштабу необъятная сфера деятельности – просвещение и здравоохранение! С паршивой овцы хоть шерсти клок. И те, кто следит за этим всенародным, блестяще организованным разбоем, по долгу службы, разумеется, имеют свой солидный процент.
   – Но это же коррупция, о которой не говорит сейчас только ленивый!
   – Нет, душечка, коррупция – это когда кое-кто кое-где у нас порой, понимаете? А когда все в единое окно несут, то есть работает тотальная система обираловки граждан, и когда устраивают суды над отдельно взятыми группами оборотней всех мастей – открыто, громко, шумно, то это уже не коррупция, а бандократический народный …изм. Криминализм, маразматизм и так далее, называйте как хотите, в мире пока нет аналогов, не запатентовано, милочка моя – нет пока точного всеобъемлющего названия этому глобальному безобразию. Короче, если хотите знать моё мнение по этому поводу, могу его четко сформулировать – грядет эпоха торжествующего хама. Таково окончательное резюме.
   – С вами с ума сойдешь, – снова заволновалась женщина. – Не знаю, смеяться или выть от ужаса. Такая осведомленность, просто одуреть!
   – Ужас как раз в том, что современный человек незаметно для себя перестает быть человеком, личностью. Не говоря уже о том, что он просто катастрофически глупеет, утрачивает выработанные эволюцией навыки. Ведь многие молодые люди уже в пределах десятка без калькулятора считают с трудом! Он, человек-личность, превращается в человека-функцию. А человек-функция не испытывает угрызений совести, если все вокруг делают то же самое, что и он… И голодные учителя и врачи будут живьем грызть своих подопечных, без перца и соли. А нагулявший аппетит средний чиновник, украдкой поглядывая на старших товарищей, способен поглотить столько материальных ценностей, в том числе, и непреходящих, что и сотне таковых за всю их не короткую жизнь не переварить. И единицы честных недоумков только оттеняют всеобщую систему даже не слишком хорошо замаскированного вымогательства, – он печально вздохнул и снова раскурил пахучую сигару. – Вот решили зачистить вузовскую систему от коррупции – ввели единый государственный экзамен. И что же? Коррупция исчезла? Нет, она просто переместилась на более обширный уровень – в школы. Теперь деньги несут тем, кто проводит этот самый экзамен и кто проверяет работы. Правильно, ведь в школе учатся все или почти все дети, а в институты идет только часть этих детей. Сортировку надо проводить именно там. Школьные функционеры теперь уже совсем обнаглели. Вот опять затеяли ловлю каких-то оборотней от указки. А разве дело в них, этих неумных и алчных одиночках-вымогателях? Уже давно действует успешная и практически неуязвимая система массового вымогательства денег за хорошую оценку путем выдавливания способных и самостоятельно мыслящих детей их массовой школы. Хотите хороших оценок – идите туда, где за учебу платят. Не говорю уже об обязательных платных факультативах, умело навязанных дополнительных уроках, почти обязательном репетиторстве в старших классах. Здесь ведь нет меченых купюр. Здесь всё по закону, по квитанции. А смысл тот же. И это только весьма приблизительная картина! Лишь один сегмент нашей неприглядной действительности.
   Женщина пододвинулась к столу и легонько постучала пальцами по стеклу.
   – Да уж… Мрачновато как-то получается. Но ведь делает же хоть что-то государство в этом плане?
   – Делает! И вы лучше меня знаете – что. Вот ввели материальное стимулирование лучших учителей. Гранты. Премии. Казалось бы… Да? А что на деле? Позиции «лучших» уже давно строго распределены – и меняют такие фигурки тоже по строгой схеме – своего на нашего. И никакой, действительно талантливый педагог со стороны, не вписанный в систему, в эту экологическую нишу никогда не прорвется! Вытравливают всех талантливых детей, которые не обучаются у «лучших», чтобы не создавали конкуренцию и не портили четкую картину выращивания санкционированных талантов, теперь ещё активнее, чем до выделения пресловутых грантов. И так было двадцать лет назад, когда никаких грантов не было. И тридцать, и может быть, так было всегда. Просто не помню. Потому что это – основа стабильности распада. И дальнейшие возражения.
   – Нет, нет и нет! Общество наше глубоко порочно, и другим быть не может. Без признания этого факта лошадь дальше не пойдет. Потому что – уже приехали и ехать дальше некуда. Я вам могу приводить ещё и ещё примеры порочности принятой у нас двойственности – думаем о себе идеально, а живем – в реальных джунглях! Это и торговля талантливыми детьми – это вам как? Ладно, когда лепечет что-то о благотворительности делец, делающий деньги на торговле сиротами – дескать, «сын нашел отца»! Пусть даже – за океаном. Но отсылать за границу талант, получая за такую «посылку» хороший куш, это, скажу я вам, весьма своеобразная благотворительность! И попробуйте, скажите ретивому педагогу, что он делает что-то неприличное, не говорю уже – криминальное, он вам глаза выцарапает, в Гаагу потащит! Да, здесь, у нас в стране, в примы выдвигается старательная и послушная честолюбивая посредственность, предсказуемая во всем, в каждом своём действии. Они, эти послушные люди, никому, кроме истинного таланта, не опасны, ими легко управлять. Элита специального помола или посола. Как вам угодно. Талантливых же по-настоящему детей попросту вымывают из системы обучения. Но если всё же кому-то из талантов удалось в обход расставленных силков и капканов пробиться, ему тотчас же «добрые люди» предложат хорошенький вариантик – обучение и блистательные концерты за границей. Целая свора проворных менеджеров рыщет по просторам России, отыскивая таких вот неустроенных, отторгнутых системой талантливых детей. Да, несколько лет они блистают на всевозможных заграничных конкурсах, получают, не они сами, нет, а их менеджеры, конечно, солидные суммы, их же пай незначителен, так как они теперь, эти дети – всего лишь товар. И их родители идут на подобную сделку, потому что надеются на блистательное будущее своих детей там, в самом свободном из всех миров свете. Но вот пора юности заканчивается, а с ней – и победоносное шествие по ступеням призрачного Олимпа… Да, теперь педагог, буквально продавший своего ученика в этот творческий бизнес, может смело вписать в свой реестр заслуг несколько международных наград своего бывшего ученика и с чистой совестью делать своё черное дело дальше, а вот судьба юного, но увы! – несколько повзрослевшего таланта с этого момента более чем не завидна. В консерваторию не берут, потому что туда требуется диплом училища, а училища он, естественно, никогда не заканчивал, как, впрочем, не закончил чаще всего и общеобразовательную школу. А поступать на первый курс училища в двадцать с лишним лет, не имея никаких иных знаний, кроме как по своей специальности, нужны только те таланты, которые будут исправно работать на нашу стратегию. И никакие другие! Далее. Вот ввели пятидесяти процентную оплату для детей из бедных семей, и бесплатное обучение для детей-сирот в музыкальных и художественных школах, так теперь туда этих детей и вовсе перестали принимать.
   – Что-то похожее было в семидесятых, когда на престижных производствах запретили увольнять женщин с детьми.
   – Правильно, после этого их просто перестали брать на хорошую работу! Так у нас и бывает – хотели, как лучше…
   – А получилось – как всегда. Увы.
   – Вот именно. А премии врачам, у которых больше посещений больных? Больше ходят – значит, лучше лечит! А всё как раз наоборот.
   – Согласна, наши законы рассчитаны на некое идеальное общество, а не на реальных людей.
   – Вот именно! А наше общество далеко не идеально, и даже – глубоко порочно. Вот и надо, чтобы принимаемые законы учитывали дрейф цели, который имеет место при переходе от юридической теории к обыденной практике. Тогда и не будет получаться – «как всегда», когда хотим – «как лучше». Но для этого надо, наконец, признаться, что мы живем в реальном мире, а это у нас боятся делать, и, похоже, не осмелятся признать никогда.
   – Вы хотите сказать, «реальный мир» – это джунгли? Я правильно вас поняла?
   – В определенном смысле – да. И там, в этих диких джунглях, побеждает сильнейший. Таков закон реальной жизни, а не муляжной, той, что на гамаге, как говорят на селе. Надо, надо отпустить поводья и дать, наконец, победить достойным.
   – А вот здесь я с вами совсем не согласна. Сильнейший – это тот, кто умеет ловко расталкивать конкурентов, жестко работая локтями? Вы молчите? Но разве такая сила нужна прогрессивному обществу? Разве такие «сильные» – самые нужные государству и обществу люди? Ведь сама идея государства зародилась впервые как раз для того, чтобы защищать своих неагрессивных, но, тем не менее, достойных граждан от хищника и хама, который есть в любом обществе и, конечно, имеет хорошо развитые хватательные рефлексы, а вот польза для общества от него весьма сомнительна. И всё же, лучше жить иллюзиями об идеальном обществе и требовать от власти, чтобы она относилась к людям по-человечески, чем проявить предложенную вами «честность» в этом подходе и ввести «реальные» законы «для сильных»…
   Но Петр Сергеич поднял руку и погрозил ей пальцем, отклоняя ни по общеобразовательным предметам, ни по общекультурным, ибо все эти годы его натаскивали исключительно на исполнение конкретных конкурсных программ – и не более, да ещё за свои же денежки! – он, конечно, не может. Да и зачем? И это когда уже сыгран золотой репертуар, как-то не очень хочется. Он теперь – отработанный материал и профессионала высокого класса из него уже никогда не получится. Вот так пропал вундеркинд, осталась лишь его тень, пустая оболочка… И это – наказание за несовершенное преступление. Обывателю говорят: «Вот посмотрите на эти ходячие скелеты! Они – не с нами. Им – фигу под нос. Делай как все, и всегда будешь сыт, во всяком случае, не голоден. Главное, живи в системе и не отрывайся от масс». И как тогда дальше жить? При таком-то раскладе? Если правила игры не устраивают? Как остаться человеком, если всё вокруг подлость и грязь… А? Вот тут-то мы и подошли к основному вопросу. Ответ очевиден, милая. Вливайтесь в наши ряды. Другого выхода у вас нет.
   – Да не хочу я, не хочу никуда вливаться. Я хочу сохранить свою собственную форму. К тому же, эта ваша осведомленность мне кажется весьма странной. Так хорошо, во всех подробностях может знать суть дела только тот, кто это дело сам и организует. Простите, я не хочу вас обидеть. Но…
   – Не стоит обобщать. Такая осведомленность, к вашему сведению, всего лишь результат четкой работы хорошо отлаженной системы, и не более того. Да, мы действительно неплохо подготовились и, скажу вам честно, мы не хотели бы оставить за бортом нашей совсем не утлой ладьи никого, кто мог бы нам хоть чем-то быть полезен.
   – Спрут.
   Женщина сказала это сухо и как-то отстраненно.
   – Что? – Пётр Сергеич поднял брови и оттолкнулся ладонями от стола.
   – Спрут какой-то… эта ваша система. Помните, на заре горбачевщины был такой фильм об итальянской мафии?
   – Ну, как же, помню. И вот что вам замечу. Чуть-чуть не договорили – и выстрел в холостую. Спрут – да не тот! – Петр Сергеич фыркнул, произнеся странный звук «пфрр-ы…». – Спрут погиб, да здравствует дракон!
   – И все-таки…
   – Кстати, вы смотрели фильм Мэла Гибсона о Христе, надеюсь? И вы понимаете, что это не о Христе и его страстях, и даже не про негодных семитов. Это великолепная пропагитка на тему о том, как опасно выпадать из системы. Страх и ужас наводят на тех, кто не понял ещё, что такое быть вне системы. Система раздавит в лепешку всякого, кто рискнет выпасть из гнезда. Ни одна душа не вступится за смутьяна, и, заметьте, потом, когда страх и ужас поселится в душе, люди будут доказывать свою принадлежность к системе, притворяясь верующими. О! Это величайший обман народа! Я такой, как все, нет, я не выпал из гнезда! Этому ли учил Иисус? И самое омерзительное, что все это понимают. Одни явно, другие – подсознательно. Нет, на крест никто не пойдет, но в рабство – толпами.
   – Простите, но мне хотелось бы с вами попрощаться, у меня ещё куча всяких дел.
   – Минуточку. Раз уж вы ко мне пришли, а не я к вам. Самую последнюю минуточку. Ещё пару слов о том самом совестливом милиционере, который и не дал вам остаться без крова над головой. Вам известна его дальнейшая судьба?
   – Нет, не известна. А что? Что-нибудь по службе?
   – Увы. Припомните, как вы праздновали день рождения вашей дочери в последний раз.
   – А какое это имеет отношение к делу?
   – Самое непосредственное.
   – Тогда как-то неожиданно нам всем было велено собраться – всей нашей семье вместе с детьми и близкими друзьями – для…
   – Сюрприза? Так? Ведь вам сказали, что вас ждет сюрприз.
   – Ну да. Всё было тайной, даже имя организатора этого сюрприза. И мне не у кого было спросить, потому что приглашенные были все мне не знакомы.
   – Потом вас посадили в две машины, с вами же ехала Наташа Сайгак, её сподвижница по квартирным аферам и некий мужчина средних лет, который вел себя как свояк и большой командир.
   – Да, так оно и было…
   – Потом вы около часа сидели в машинах, и только поздно вечером тронулись в дальнейший путь. Вы проехали мимо Спиридоновки, где должен был стоять третий автомобиль, который также направлялся на празднование дня рождения. Но так как ваша дочь имеет обыкновение везде и всюду опаздывать, и её знакомые на этот счет шутят, что она и на собственные похороны опоздает, – опоздала-таки и… похороны пришлось отложить.
   – Боже мой, что вы такое говорите?
   – А то. Наш доблестный служака милиции отдал приказ убрать подозрительную машину, обнаруженную патрулем на обочине, а дальше закрутилась невероятная история – в машине обнаружена взрывчатка, единственный сидевший в ней человек убит в подвале отделения милиции якобы случайно, а нашего злосчастного милицейского служаку заставляют исчезнуть…
   – Боже мой…
   – Потом вы, ни о чем не подозревая, едете в ночи по загородному шоссе – час, другой, третий… Вам ничего не говорят, потому что сюрприз… По дороге к вам подсаживается молоденькая милиционерка, стреляющая в «десятку» без единого промаха, личный тренер вашей дочери, а вас с Софией высаживают в другую машину, где едут все ваши родственники и друзья. Мужчина, зовут его Вован, командует остановиться. Вышка какая-то заминка. Третья машина так и не нагнала кортеж. Понимаете, да? Около полуночи ваши машины прибывают на пристань небольшого приволжского городка. Вас всех загружают на катер и всю ночь катают с ветерком под открытым небом и мелким, но очень холодным дождичком. А поутру – в обратный путь. Вы уже что-то чувствуете. Но бодритесь и следите за тем, чтобы дети вашей дочери, которых Вован услужливо посадил за отдельный столик непосредственно у борта, не оказались снаружи катера. Ваша дочь – как опоенная, словно ничего не замечает и не понимает…. Итак, два дня испытаний нечеловеческих, и это при всех ваших заболеваниях!
   – Да, действительно, я тогда молила бога только об одном – чтобы мы все остались живы-здоровы…
   – И чудо свершилось. В ту ночь у вас было сто шансов из ста потерять и здоровье, и жизнь. Но ещё кое-чем я вас хочу удивить. Вы помните такого юношу – Александра Кулагина?
   – Помню, если это тот, о ком я подумала.
   – Тот, тот… Из соседней мордовской деревни, оттуда. Из тех самых благословенных краев. Из-под Потьмы, да-да!
   – Ну и что же такого? Что этот молодой человек натворил?
   – Этот ваш протеже…
   – Я многим там помогала сначала, когда только приехала в те края. И старушкам. И молодежи, и всем, кто обращался за помощью.
   – Как же! Журналистка из Москвы! Тогда, десять лет назад, это было что-то.
   – Да, это так. Я помогала ему, потому что он…
   – Не мог за себя постоять? Этим он вас покорил? А у вас гипертрофия материнского инстинкта?
   – Возможно. Только он тогда был наивным, простодушным юношей. Но именно его подставляли все, кому не лень. И ему нравилось принимать на грудь. Он чувствовал себя героем. Страдальцем за компанию.
   – И вы носились с ним, как не очень умный человек с писаной торбой. Ездили в милицию, забирали его оттуда под расписку, кормили, одевали и прочее, пока общественность не решила, что это не спроста.
   – И опять же. Ничего особенного в этом не вижу. Я многим помогала, если это было в моих силах, и мне многие помогали. Даже больше скажу – всё самое лучшее в этой жизни я получила от хороших и добрых людей…
   – Это говорит только о том, что в вашей жизни было много тяжелого. У нас любят помогать несчастным.
   – Было и такое, но и просто от доброты помогали и делали хорошее, когда я была вполне счастлива.
   – Допустим. Но он, этот ваш протеже, был иного мнения насчет ваших относительно него благодеяний. Он, не без помощи умных советчиков, решил, что теперь ему гарантирована пожизненная рента. А когда к вам приехала вся ваша семья, он изобразил из себя Отелло. Под рев всеобщего одобрения.
   – Да, действительно, в какой-то момент он стал вести странно, заявил, что хочет поехать с нами в Москву… Даже был агрессивен.
   – И немудрено. В милиции, куда его забрали в очередной раз, ему сделали укол – успокаивающий. Но это была не простая инъекция аминазина или чего-то в этом роде, а специальная. Вместе с лекарством ему под кожу ввели маленькую штучку, размером с небольшое просяное зернышко – да-да, простенький чип. И отныне он стал вполне управляемым «фугасом». Тогда, в Москве, в день рождения вашей дочери, в машине на Спиридоновке сидел он. И в милицию забрали его. Но в протоколе, записанном от руки, да ещё и очень неразборчиво, без особых усилий фамилия Кулагин превратилась в…
   – Просто кошмар какой-то… Простите, но вам откуда все эти подробности известны?
   – От верблюда, как говорят в таких случаях. Так вот, этот ваш протеже…
   – Что с ним? Он жив?
   – А это вас так волнует? Да, он жив. И труп, появившийся в ночь после допроса в подвале, не имел к нему никакого отношения.
   

комментариев нет  

Отпишись
Ваш лимит — 2000 букв

Включите отображение картинок в браузере  →