Интеллектуальные развлечения. Интересные иллюзии, логические игры и загадки.

Добро пожаловать В МИР ЗАГАДОК, ОПТИЧЕСКИХ
ИЛЛЮЗИЙ И ИНТЕЛЛЕКТУАЛЬНЫХ РАЗВЛЕЧЕНИЙ
Стоит ли доверять всему, что вы видите? Можно ли увидеть то, что никто не видел? Правда ли, что неподвижные предметы могут двигаться? Почему взрослые и дети видят один и тот же предмет по разному? На этом сайте вы найдете ответы на эти и многие другие вопросы.

Log-in.ru© - мир необычных и интеллектуальных развлечений. Интересные оптические иллюзии, обманы зрения, логические флеш-игры.

Привет! Хочешь стать одним из нас? Определись…    
Если ты уже один из нас, то вход тут.

 

 

Амнезия?   Я новичок 
Это факт...

Интересно

По понедельникам случается на 25 % больше травм спины и на 33% больше сердечных приступов

Еще   [X]

 0 

Поединок со смертью (Миронова Лариса)

Жизнию смерть поправ, героиня побеждает, пожалуй, самое страшное – сам страх перед ней. «Поединок со смертью» —реалистичное, полное оптимизма и веры в неисчерпаемые силы человека, произведение. Возможно, роману более подошло бы название – «В поисках утраченного рая», когда поиски эти длятся Один День, имя которому – Век. Но оно, это название, уже классически занято, да и всё-таки главная тема повествования – именно поединок со смертью, в самом широком смысле.

Год издания: 2007

Цена: 59.9 руб.



С книгой «Поединок со смертью» также читают:

Предпросмотр книги «Поединок со смертью»

Поединок со смертью

   Жизнию смерть поправ, героиня побеждает, пожалуй, самое страшное – сам страх перед ней. «Поединок со смертью» —реалистичное, полное оптимизма и веры в неисчерпаемые силы человека, произведение. Возможно, роману более подошло бы название – «В поисках утраченного рая», когда поиски эти длятся Один День, имя которому – Век. Но оно, это название, уже классически занято, да и всё-таки главная тема повествования – именно поединок со смертью, в самом широком смысле.


Лариса Миронова Поединок со смертью

Поединок со смертью
роман со своей судьбой

Вместо предисловия

   События, о которых рассказано, реальны, а если и являются художественным вымыслом, то – лишь в самой небольшой степени.
   Однако это всё же роман, а не документальное повестование, поскольку, помимо повестования о вполне конкретных событиях, создан художественный образ эпохи – безвременья, в котором мы все реально живём – здесь и сейчас.
   «Поединок со смертью» рассказывает о том кошмаре, который главной героине довелось внезапно пережить и, несмотря ни на что, выжить и возродиться.
   «Зелёная» книга – роман «Наказание без преступления» (1989), а также две книги (в жанре «романа с историей») «Непотопляемая Атлантида» – «голубая», и «синяя» «Молодо-зелено» (три романа о подростках и юной трепетной любви), готовятся к изданию.
   Итак, вкючив свой комп однажды вечером, примерно около семи, я вдруг поняла, о чём мне следует немедленно рассказать своему Читателю
   Автор 07.07.07.

ЧАСТЬ I
Возвращение

   На перроне в нерешительности бродило и стояло несколько человек. Один, в сером пиджаке и большой, серой же кепке, громко выкрикивал, смешно щуря и без того узкие тёмные глаза:
   – Покупайте орехи, большие орехи, очень крупные орехи! Кому орехи? Кому на орехи?
   – Ты чё, мужик, крыша поехала? Это ж капуста. Цветная капуста.
   – А ты чё, думаешь, я такой дурак, кричать: «Кому капусты?» Мне ж за это голову оторвут.
   – Кто оторвёт?
   – Да хотя бы тот вон придурок.
   – А то, – согласился второй, искоса глянув в указанном направлении.
   – Тут за копейку убьют, а за капусту…
   – Это ты правильно говоришь, с землёй сравняют. Но всё равно, ты не прав, это не орехи – даже с такой поправкой.
   – Почему так?
   – На орехи задают, сам понимаешь.
   По его тону нетрудно было догадаться, какой разговор он начнёт, когда вернётся домой. И обоим этим мужчинам, очевидно, придётся объяснять матерям своих детей то, чего те никак не хотят понимать своей упрямой женской логикой:
   Где деньги?
   Сакраментальный вопрос, ответ на который, особенно в провинции, и по сей день непреложно должен знать любой семейный мужчина, даже если его разбудить и спросить об этом со сна. Отмолчаться не получится… Вот тут бы мне и услышать, в этих его забавных, вроде совсем несерьёзных словах, но зато таких понятных интонациях, предупредительный обертон судьбы!
   Увы и ах, сказочная моя интуиция, наверное, легкомысленно была занята в этот момент бог знает чем, но только не моей личной безопасностью…
   А ведь здесь мне дело предстояло не шуточное. Я ехала в свою деревню, туда, где у меня уже семьнадцать боевых лет есть частный дом, в смысле – дача.
   Мне снова предстояла непредсказуемая встреча с необыкновенными людьми. Скорее, некими мифическими созданиями (в восприяти большинства горожан – а я тоже отчасти знавала сей грех, провинцию представляющих по идиллическим произведениям деревенщиков, а также других уважаемых письменников про народ), селянами, моими почти что, в определённом смысле, теперешними – то ли родственниками, то ли сродниками, свояками, как это здесь издревле принято считать, раз уж соседи… И я трепетала!
   Конечно, для них, этих запойных читателей идилличских произведений, селяне, которые хотя и были похожи на обычных людей и всё делали, как обычные люди, обладали всё же какими-то неповторимыми особенностями – по сравнению с обычными гражданами-горожанами, как бы это сказать… некой иной внутренней сущностью, что и позволяло считать их, селян, почти отдельной, однако несомненно весьма и весьма благородной расой…
   Мужчина с корзинкой стал снова азартно выкрикивать свои рекламные кричалки, но теперь он предлагал уже нечто более калорийное, нежели орехи:
   – Покупайте мозги! Кому жареные мозги! А кому мозгов жареных?
   Голос весёлого торговца был щедро окрашен милой местной интонацией – очень мягко произносились шипящие, и в конце фразы тон был заметно восходящий. Его собеседник весело засмеялся и сказал:
   – Это хорошо ты придумал – мозги нонче не в цене, не отберут в случае чего, с мозгами можешь опасаться разве что вон той кошки, или там собак. Тоже ить голодны, те что хошь сожрут. – Он почесал в затылке, сдвинув кепку низко на лоб, и спросил уже вполне конкретно, тихим заинтересованным голосом, тем, что не для публики: А что, капуста ноне уродилась?
   Его собеседник бегло оглядел окрест и сказал так, как если бы произносил на исповеди некие тайные откровения:
   – Бог дал. У меня ферма. Пять соток – три лука и две – капусты. Помимо картохи, сам понимашь.
   – Ого-го! И почём она, твоя капуста плёночная? – сказал назойливый покупатель, снова сильно возвысив тон на «плё…», и в его голосе теперь уже пробивались трудно управляемые, а потому и не поддающиеся сокрытию завистливые нотки.
   Однако хозяина овощного изобилия это не очень смутило.
   – Ну и что, что под плёнкой, – сказал он весьма амбициозно. – Зато рано.
   – Ну и? – спросил любознательный, сам превращаясь в ходячиий вопрос. – Почём же, так и не сказал.
   – Велки идут за стольник, – с вызовом ответил торгующий фермер.
   – Ого, как мясо, – удивился, теперь уже больше для задора, его любознательный собседник.
   К ним подошла угрюмая пожилая женщина с подносом на широком ремне – на нём тоскливо лежали три пережареных пирожка. Заглянув в сумку продавца, она поморщилась и доверительно сказала:
   – Брюссельскую сажай, так выгодней. И улитки её не пожрут.
   – Совсем?
   – Совсем.
   – А почему не жрут брюссельскую? Плоха или как? – спросил второй мужчина.
   – К импорту не приучены, вот чаво, – ответила женщина.
   – Эт точно, – усмехнувшись, сказал мужчина с сумкой. – Только лучший фрукт, скажу я вам – это, по-нашему, рыба.
   – Какая те рыба? – обиженно сказала женщина, видно, совсем не любившая юмор и не знавшая цены хорошей шутке.
   – Какая ещё рыба бывает, если, конечно, не в реке. Копчёная, сама понимаешь.
   Женщина уперлась руками в бока и сказала вызывающе:
   – Да разве копчёная рыба фрукт, мужик, а мужик? Ты что мне мозги обуваешь? Думаешь, раз баба…
   Но «мужик-обувальщик» не дал закончить рассуждение.
   – Баба, что-то ты откровенно циничная стала, думай, когда говоришь, – сдержанно сказал он, искоса глянув на меня подозрительным глазом.
   Однако женщина с пирожками не смутилась. Подумав, она так же громко добавила ещё несколько весьма эксперессивных выражений.
   – Тётка, я сказал, помалкивай и не ругайся.
   – А то чё? – с наглецой спросила «тётка».
   – Помалкивай, а то милиция заберет, – опять буркнул вконец смущенный столь бурным натиском мужик.
   – А чёй-та я должна помалкивать? – уже во всё горло орала на него «тётка» с пирожками.
   – Клиентов отпугиваешь, вот чево.
   Однако женщину это предостережение только раззадорило.
   – А ты чё мне… что рыба это фрукт? Какой те рыба фрукт, а? Рыба рази фрукт?
   – А ты вон у тех спроси, в комке, вон туды глянь, туды… Вот почему у них написано на вывеске «Овощи-фрукты», а на витрине, глянь, голая лососятина лежит.
   Женщина с пирожками тупо уставилась на витрину и долго молча на неё смотрела – вытянув шею и слегка приоткрыв плоский маленький рот.
   Мужчины, успешно отбив атаку, весело перемигнулись и снова, деловито, с полным взаимопониманием, заговорили между собой.
   – Да, такие у нас порядки…
   – Совсем народ оконтрапупел.
   – Ага, было бы с чего… Тут один мужик с нашей улицы сбрендил, может слыхал, Васька Кривой.
   – Не слыхал, а что?
   – А вот какое дело вышло… Правда, не слыхал?
   – Говорю те, про Ваську Кривого знаю, ну есть такой, а что сбрендил – не слыхивал.
   – Вон чево… Я думал, все уже знают, – раздумчиво проговорил его приятель.
   – Выкладывай уже, раз начал, – нетерпеливо сказал мужчина с неопознанным товаром в корзинке.
   – А что говорить?
   – Сбрендил, говоришь?
   – Кто сбрендил?
   – Да этот… Кривой Васька что ли, или как его. Мужчина почесал в затылке.
   – А у нас вроде кривых и нету.
   Его заведённый собесдник даже взвизгнул от возмущения.
   – Йииё… Сам сказал, Васька Кривой сбрендил.
   – Я сказал?
   – Ты сказал.
   – Так и сказал?
   – Так и сказал.
   – А что сказал?
   – Что Васька Кривой сбрендил.
   – А, этот!
   – Так что он?
   – Точно того… сбрендил.
   – Тогда рассказывай уже, что к чему и отчего он… этот… Васька Кривой… того… сбрендил. Может, и не сбрендил вовсе, зря болтают. Ну, говори уже, чёрт драный!
   Однако пытка любопытством продолжалась. Мужчина, который знал или делал вид, что наверняка знает, отчего Васька Кривой сбрендил, неторопливо раскурил притухший окурок и спросил так, будто очень сильно удивлён:
   – А ты что, и, правда, не знаешь про Ваську?
   – Про Ваську не знаю.
   – Ну так если ты про Ваську не слыхивал, так на кой тебе про него говорить?
   – Про Ваську знаю. Что он Кривой. А что ссбрендил, не знаю!!! – уже кричал на весь перрон разъярённый мужчина с корзинкой.
   – Тогда ладно. Нет, ты честно скажи, ты, правда, не знаешь.
   – Вот такой ты всегда – два пишем, пять в уме, весь в скрытностях. Говори уже! – весьма угрожающе сказал мужик с корзиной, похоже, намереваясь, в случае чего, даже расстаться с лотком и, если понадобится, силой выбить признание про сумасбодство некоего Васьки Кривого. – Так с чего это Васька… того… – спросил он громко, весь дрожа и бледнея.
   – Чего того?
   – Сбрендил, ты ж сам сказал… Да говори ты уже, достал! Тьфу ты… моё-твоё…
   Он с отвращением сплюнул в сторону.
   – Вот именно, твоё-моё…
   Добившись, таким образом, полного внимания всех близ стоящих граждан, рассказчик, тоже весьма недвусмысленно, пару раз жирно сплюнув, начал, наконец, в полной тишине долгожданное повествование про сумасбродство Васьки Кривого.
   – Ну вот, значицца так… Когда рыбзавод откупил бывший директор да всех прежних, наполовину, повыгнал, он, этот Васька без работы и остался. Всё жалобы писал, что ему за три месяца не заплочено.
   – И что? Получил?
   – Получил.
   – По башке да по почкам, надо понимать?
   – Вот именно. По башке да по почкам. С тех пор как напьётся, так всё бегает по улицам да орёт.
   – Чего орёт?
   – Да просто так орёт.
   – А спрашивали его, чего орёт?
   – Ага.
   – И что?
   – Что, что?
   – Чего орёт, вот что, сказал он или как?
   – А, это.
   – Ну да.
   – Так он и говорит: «Я просто так ору, без всякого смысла».
   – А смысл какой орать без всякого смысла?
   – Вот именно, как раз это и спрашивают у него. Я ж говорю.
   – А он?
   – Молчит.
   – Ты ж говорил, орёт.
   – Опять говорю, молчит теперь. Када уже проорался.
   – Так что, мать моя женщина, орёт или молчит?
   – Я ж говорю. Так орёт, а как спросят, молчит.
   – Вломить бы ему… – в сердцах сказал совсем измученный неопределённостью дотошный мужчина.
   – И вломили.
   – А он чё? – оживился приунывший, было, от полного отсутствия понимания ситуации собеседник.
   – Тогда вот и признался.
   – И что сказал?
   – Ну, говорит, ору, потому что бегу за своим голосом.
   – На кой? – взревел уже доведённый до отчаяния мужчина.
   – А чтобы узнать, докуда он доходит.
   – Ну, наконец-то, – с облегчением вздохнул дотошный и вытер пот со лба.
   – Тяжёлый случай в сельской практике, – сказал громко случайный слушатель, который тоже приостановился послушать конкретно про Ваську-крикуна – зевак собралось немало.
   – Да уж не лёгкий, твоя правда, – ещё раз вздохнув с глубоким облегчением и поправляя ремень на плече, сказал любопытствующий, вполне, однако, удовлетворившись рассказом про Ваську Кривого.
   – Такое вот дело, – с чувством выполненного долга закончил вполне удовлетворённый произведённым эффектом, рассказчик.
   – А у тебя чево фингал под глазом?
   – Из-за бабы подрался.
   – Из-за какой? – снова навострил уши его собеседник.
   – А которая с девкой на околице живёт.
   Оглядевшись по сторонам, его собеседник тихо спросил:
   – Это которая Мясного Барона отшила?
   – Ага, она самая.
   – Да ты что? Из-за энтой? Эвона! Мужчина хлопнул себя на ляжкам.
   – Из-за энтой, – не без гордости ответил лотошник.
   – Уважаю эту бабу непреклонного возраста. Дуэль, значицца, полюбовная у вас из-за её состоялась.
   – Вроде да, – уклончиво ответил лотошник.
   – Лучшая дуэль – это када на гранатах дерутся. Дед рассказывал… – вставил реплику вольнослушатель, всё ещё стоявший неподалёку – все засмеялись.
   – Ну, деду можно хоть на гаубицах. Вон за Дивеевом договорися с мужиками, пара свинок да бычок – тут тебе и гаубица с доставкой на дом. – Снова посмеялись. – Ага-ага…
   – А с кем дрался-то? – оглянувшись по сторонам, тихо спросил любопытный.
   – Да с женой.
   – Чьей женой?!
   – Да со своей.
   – Ну ты и оторвался… Она ж и убить могла.
   – Да уж… – уклончиво ответил довольный собой лотошник. Его собеседник задумчиво почесал в затылке.
   – А было хоть за что?
   – Не-а.
   – Так чево ж ты, дурья башка, за энтой бабой бегаешь тады? Лотошник повернул голову в сторону дороги и кивнул на проезжавшую по привокзальной площади, неспешно виляя справа налево между большими лужами, будто пьяную легковушку. За тёмно-вишнёвой «девяткой», заливисто лая, вприпрыжку скакала трёхногая дворняга.
   – А ты вот у ей спроси, чево она бегает за машинами, рулить-то ей иномаркой точно никто не даст.
   – «Девятка» не иномарка, – резонно заметил смельчак с лотком.
   Любознательный мужчина чувствительно посмотрел на собаку, потом, уже не без сочувствия, на того, что с лотком – похоже, он был явно расстроен таким поворотом дел.
   – Вот так и живём, – сказал он, на сей раз непонятно в связи с чем. – Не успеешь одно дело не сделать, как уже не успеваешь сделать и кое-что поважнее.
   – Эх-хе-хе…
   Помолчали, думая каждый о своём. Оглядывая критическим глазом непроданный товар, лотошник вдруг ни с того ни с сего вскинулся, напустившись на женщину, всё ещё стоявшую рядом и зачарованно глазевшую на странную витрину овощного магазина:
   – А ты, маманя, зенки зря не мозоль, не глюк это, а рыба, лосось он и есть лосось, сколько ни смотри, никак буряком не станет.
   Тут они с мужиком, рассказавшим страшную историю про Ваську Кривого, снова весело перемигнулись и, окончательно примирившись, громко засмеялись, а женщина, всё так же пристально смотревшая на витрину овощного магазина, где, вполне возможно, весьма ошибочно, а вовсе не для злостного поправния законов биологии, возлежал посреди моркови и капусты одинокий подсохший лосось, обиженно отошла в сторону и стала так же напряжённо и подозрительно смотреть туда, откуда должна была явиться электричка. Временами она смотрела так выразительно, как если бы из перспективы уходящих в закат рельсов вдруг возьми да и вынырни с диким ржаньем тройка борзых рысаков – будто не поезд из шестнадцати вагонов плюс два прицепных, а мчалась по важнейшему и главнейшему направлению сама стремительная птица-тройка Русь… Тут мужики, весело глянув на меня, а потом снова на женщину с пирожками, неожиданно дружно рванули «Барыню», постепенно возвышая тон, качая в такт головами и лихо притопывая сапогами:
Шла барыня из Ростова
Поглядеть на Льва Толстова,
Только Лёва ей сказал
Чтоб чесала за Урал.

А барыня из Орла
Неизвестно куды шла,
Повстречался ей Толстой
И сказал: ходи босой…

   Я быстро перескочила через рельсы, а мужики вслед мне всё так же весело пропели:
   – Куды, барыня, пошла?
   Потом продавец овощей громко крикнул:
   – Эй! Подь назад, чево покажем! Второй, тоже громко, сказал:
   – Не чувствительная она к искусству, ничего здесь не попишешь.
   – Ой, нечувствительная… – Он снова громко засмеялся.
   Я, тупо прохаживаясь туда-сюда по платформе, в попытке скоротать вдруг сильно замедлившееся время, снова стала прислушиваться к разговорам, которые и здесь уже весьма бойко завязывались. И здесь народ не безмолвствовал. Женщины активно выясняли – что, где и почём. Мужчины вполне серьёзного вида энергично обменивались репликами на политическую тему:
   – Вечный вопрос – могут ли на Руси жить без вечного «попроси»? Вот без вечного этого вопроса.
   – Что-то больно мудрёное ты завернул, – ответили ему.
   – Тогда проще сформулирую вечный вопрос современности.
   – Есть ли жизнь за МКАДом?
   – Ого! Вот это точно вопрос… Хотя… Есть она там, нет её там, у нас жизни всё одно никакой нету. Однако, хорошо спросил.
   Его собеседник довольно улыбнулся.
   Люди оживились, лица повеселели, глаза заблестели.
   – Или вот ещё, очень современно, слушай: кому теперь на Руси жить и работать?
   – Тоже неплохо, – похвалил его собеседник. – Однако, вопрос вопросов иной. Может ли она, наша глубинка, вообще жить, или лучше сразу вагонами китайцев на плодородные равнины завезти и, как дрессированных тараканов, выпустить на бывшие совхозные поля?
   Вокруг них уже собралась приличная компания вольнослушателей. Некоторые живо кивали головами, другие как будто просто так слушали – с унылым выражением сосредоточенного безразличия на лице.
   – Да, не принято у нас выносить сор из сказочной избушки власти. А на месте вопить, что «все всё тощут», так это все горазды.
   – Ой, горазды…
   – И громче всех вопят как раз те, кто больше всех сам и тощит.
   – Ясное дело, а то как тащить скоро станет нечего? Тогда как жить?
   – Ватета точна.
   Гоготнули, покурили, поплевались и снова закрутили дискуссию.
   – А что, так оно и будет. Когда дачников, что из города понаехали, стали повсеместно разорять, а они ж деревне, скажи, только в помощь, я так и подумал, что неспроста деревню нашу гробят, не озорство это от питейного дела, а штука куда как серьёзнее.
   Слушатели запереглядывались, некоторые его дружно поддержали, разговор всё больше оживлялся.
   – Вон дали крестьянину филькину грамоту – свидетельство на земельную собственность. Какая-то седьмая копия на газетной бумаге.
   – Да ещё и написано на ней, чтоб не сомневались: временный документ, до особого распоряжения.
   – А как надо? – спросил у него тревожно и даже как-то испуганно мужчина с большим чемоданом, хватаясь за боковой карман.
   – А надо, чтобы документ был на гербовой цветной бумаге и с печатью земельного комитета, а не сельсоветовской, слепой и щербатой, как у всех нас.
   Так ответил осведомлённый собеседник, а мужчина поставил чемодан и опустил руки – они у него дрожали, как листва на ветру.
   – Так. Выходит, опять надули? Теперь уже с землицей? Лох земельный, ой-ёёёёёё… какой же я лох… – Тут он на секунду замер, потом, встрепенувшись, спросил со слабой надеждой: Или это пока только предположение?
   Ответ был суров и категоричен:
   – Абсолютно фактура.
   – Деньги отданы, так теперь чего уж.
   – Ой, застрелюсь… Ну как тут жить? Народ, а? Что скажете? – стонал мужчина, очевидно проколовшийся на покупке земельного пая.
   Ему никто не ответил. Возможно, многие молча сочувствовали «лоху земельному», среди своих таких уже немало было. Я прошла дальше. Невдалеке стояла небольшая группка людей – человек пять, они о чём-то громко и возбуждённо разговаривали. Я медленно прохаживалась по платформе – идти всё равно некуда, гостиница, очень похоже, наглухо закрыта. Ни одного светлого окна. А здесь угарно весело. Просто Агора греческая, а не платформа местечкового вокзала. Остановилась снова рядом с той, особенно энергично спорившей группой.
   – А када налоги всякие там лохи вовсе не платют, дела в стране сильно ухудшаются, – налегая на «г» фрикаттивнеое, горячо говорил мужчина в широком коротком пальто на двух пуговицах, по моде шестидесятых годов, из светлой, сильно затёртой по краям, брезентовой ткани.
   – Ухудшаются, а то как, что ж им ещё остаётся делать, – авторитетно согласился другой, в синих спортивных штанах и большой, с портретом Зюханова, футболке навыпуск. – Вот перезагрузят общественную говорильню тяжеловесной думой, и всё вниз покатится с ускорением в одно большое «жо».
   Внимание устойчиво переместилось на его персону.
   – Ты что, за коммунак пропаганду ведешь, дурья твоя башка? – выступая вперёд, с вызовом спросил его коренастый мордыш – плотный румянец во всю щёку недвусмысленно говорил о его статусе.
   – Ровно наоборот, – сказал тот с вызовом.
   – А портрет тогда чево напялил?
   – А чтоб и самый тупой понял, что по кругу ходим.
   – От Зюханова к Сюханову что ли? Ой, шёл на него и попал на него. Ну ты и прикольщик.
   – Ты посмотри повнимательней, глаза твои раскосые, и прочти, если читать не разучился, что под ним написано.
   Он повернулся к мордышу другим боком.
   – Обалдеть… – растерянно сказал мордыш и тут же громко расхохотался.
   Портрет Зюханова неким чудесным образом превратился в лицо, напоминающее Чувайса и Хайдара одновременно.
   – Понял теперь? – многозначительно спросил носитель сложного портрета.
   Этот Левиофан о трёх головах был помещён в рамку, по которой шла разноколиберная, но довольно чёткая многократная надпись:
   «ИХ РАЗЫСКИВАЕТ ПОЛИЦИЯ»
   – Ну ты и прикололся, – засмеялся другой, такой же коренастый мужчина, с пустым уже лотком, и смеялся он весьма удовлетворённо (видно, у них тут целая артель лотошников промышляет). Разговор пошёл активнее.
   – А что, я не прав? – сказал носитель наглядной агитации.
   – Не в бровь, а прямо в адамово яблоко.
   – Я ж не какой-то там интеллигент рафинированный, быстрорастворимый.
   – Угадал, ой, угадал… Одна артель, это точно, – дружно согласились с ним остальные.
   – Коммуняки сдали страну либералам «по договорной цене».
   – А те уже толкнули всё народное достояние бандюкам, и теперь стригут с них проценты.
   Ему снова дружно поддакнули.
   – Верно, и не просто сдали, а ещё и народ подставили, – сказал круглолицый мордыш.
   – Это про чё? – спросил кто-то.
   – О гапоновщине девяносто первого, – сказал его сосед.
   – И я про то же. И – всерьёз.
   – С каких пор?
   – С энтих, я правда, уже неделю не в штоф-интересе.
   – Что так? Подшили маленько? – прозвучал сочувственный вопрос.
   Он с достоинством ответил:
   – Я в политику ухожу.
   – Надолго?
   – А пока жена к тёще свалила.
   – Крутой.
   – Ага. Как яйцо. Один чирик оставила, стерлядь вяленая, мать её тудыть… А чё на него купишь?
   – Буханку черного и спичек коробок.
   Опять посмеялись, потом с новым интересом стали разглядывать футболку со странной наглядной агитацией.
   – А ведь всё так. Сначала либералы мозги народу пудрили – прогоним коммуняк, сразу жить начнём, как на Западе. Теперь, когда всё ещё хуже для народа стало, снова мозги пудрят: страна, мол, такая грёбаная, вот вступим в Европу, сразу станем жить как люди.
   – Ага. Именно. Лишь бы во что-либо вступить. Мы это, помницца, лет двадцать назад уже слышали. А потом, когда этот Евросоюз костью поперёк горла у всех встанет, станут лопотать, что сам наш человек, как есть, от природы существо тлетворное, что и вообще в дело не годится, вот истребим его, со всеми его правами, под корень, в овраге закопаем, и жизнь повсеместно станет просто зашибенная…
   – Евросоюз через могилу народов братскую за полезными ископаемыми в Сибирь нашу лапища загребущие вон как тянет.
   Дружно поддержали:
   – Верно, как ни перестраивай, а всё одно и то же получается. Народ у нас, как всегда, не в интересе.
   – И опять по той же схеме начнём жить? – риторически спросил агитатор, оглядев довольным взглядом дружный кружок продвинутых граждан.
   – А что, не всё ещё распродано – земля, реки, горы, поля вот.
   – В самый раз аукцион по новой закрутить. Новые ваучеры опять же напечатают на кровные денежки налогоплательщика.
   – Какие те ваучеры! Теперь бандитская власть уже от своего имени всё народное достояние продаёт. Фиг вам дадут ещё раз ваучеры. У народа больше нет ничего, кроме права надеть петлю на шею.
   – Точно, ничего. Своё теперь уже не твоё. Попробуй, получи по наследствию где-нибудь подальше от центра собственность, особливо ежли там ещё и земля имеется.
   – Фиг получишь, точно. У нас в деревне всех дачников повыгнали, не мытьём так катаньем согнали людей с участков, а теперь ихние земли сельсоветы да поссоветы захапали в свою личную собственность, продают уже от себя самих каким-то там посредникам.
   – Хороший, скажу я вам, бизнес. Земля всегда в цене будет. Грех не присвоить. Да, нет у народа больше правов ни хрена.
   – Кроме права поскорей умереть и не мешать жить дальше власть и деньги загребущим…
   – Не, не так. Не мешать имеющим деньги иметь власть.
   – Именно. Всё, сволочи, продали. И Родину продали, и наш колхозный пай продали.
   Разговор приобрёл второе дыхание.
   – Э, нетушки. Много чего ещё можно продать, вот откуда у нас миллионеры берутся? Что ни день, то новый миллионер. Вот откуда они свои миллионы подворовывают, эти воры в законе?
   – Теперь уже миллиарды. Инфляция, девальвация, реставрация… мать их всех опять же тудыть… Мозги полощут, как детям. Демократии никакой вааще не стало.
   – Какая тебе, япона мама, демократия ещё нужна? – накинулись на него все дружно. – Итак уже не знаешь, куда её девать. Хошь не иди на работу, хошь иди – всё одно ни хрена не платют. Полная свобода выбора.
   – Правильно, мужики, вопрос ставите, – сказал всезнающий агитатор. – Демократия ведёт народ к прямому вырождению.
   – Постойте. Это как? – спросил мужчина с рыбьим хвостом в авоське.
   – Это так. Демократия приводит к власти среднего человека. Он, этот средний, сиречь, серый, придя к власти, что начинает делает?
   – Демократничать.
   – Правильно понимаете ситуцию. И так демократничает, что к концу его избирательного срока ни одной светлой головы поблизости не оказывается. Вокруг одна совсем уже серая серость. Кого, справшивается, она может выбрать? Ещё более серого.
   – Понятное дело. Кто ж любит, что умней его вокруг люди были?
   – Верно опять же, – удовлетворённо похвалил агитатор. – И если этот процесс идёт слишком быстро, то очень скоро такая демократия перерождается в диктатуру тёмных сил. Другого выхода нет.
   – А в других странах есть?
   – Там же не за одну пятилетку демократию насаждали.
   – А какая связь?
   – Простая, дурья твоя башка, бараньи уши. Потому что общество не успевает за такие короткие сроки выработать защитные механизмы от диктатуры. Диктатура рождается естественным путём, без всякого кесарева сечения, непосредственно из легальной демократии.
   – Все они одном миром мазаны, что демократы, что диктаторы. Ещё когда сказано было.
   – А выход какой?
   – А выхода нет, как в автобусе.
   – Когда это?
   – А когда народ без царя в голове.
   – Так ты нас за монархию агитируешь? – враз встрепенулась совсем приунывшая толпа.
   – Да не за монархию, дурьи вы головы…
   – А за что? Ты ж сам сказал – без царя в голове.
   – Без царя – это аббревиатура такая. Значит, без цели разумной. Допетрили?
   – Ну, это понятно, – подмигнул рыбий хвост. – ЦР, ЦУ, ЦРУ, точка РУ. Знаем такие аббревиатуры, хоть и в сельской местности обретаемся.
   – Вот именно.
   Накал страстей слегка поуменьшился. Стали неторопливо переговариваться между собой. Агитатор молча смотрел на собравшихся. Возможно, он ждал, когда народу станет побольше.
   Однако понемногу дискуссия снова стала выходить из берегов.
   – А правительству вообще пора кончать эти дела, а то ведь доведут народную плоть до крайности, – угрожающе сказал тот самый активист – с большим пакетом в руке, из которого на километр торчал пахучий рыбий хвост.
   – А крайность… у народной плоти… это где? – ехидно спросили у него.
   – А это когда воровать начнут уже посередь бела дня.
   – Да уж… Это крайность…
   – Точно беспредел!
   – Беспредел, ага.
   – И получается это оттого, что учат нас жить не старцы премудрые, а молодая, зелёная педократия.
   – Педрокария… это что? Она ж раньше была вроде голубая.
   – Да не педро, а педо. Власть, значицца, сопляков упакованных с папашками именитыми. Хайдарята, немчурята там разные, ещё и говорить толком не научившись, уже зажигают и светятся на всех экранах и публичных трибунах.
   Народ одобрительно загудел.
   – Во-во! Мало им собчачеч крашеных, так теперь ещё немчуру ясельного возраста в политике разводят. Хотя, согласен, и педрилам живётсяс сейчас гой еси как привольно на Руси.
   – Молодая политпоросль разноцветной ориентации, всех их в бога душу мать.
   – Нда, ну и дела пошли в Датском королевстве… Пердократы…
   – Педократы, говорю тебе.
   – Они самые. Значит так… Преемственность курса, говоришь, обеспечивают?
   – А это есть великое зло, – нравоучительно изрёк тот, что с рыбьим хвостом.
   – А почему?
   – По качану. Не ясно что ли? Ведёт прямиком такая преемственность к застою. Потому что политический процесс должен быть живым и со здоровыми почками.
   – С почками? А печёнка не требуется?
   – Не требуется, особенно, ежли твоя.
   – Это почему же? Чем же моя не хороша?
   – Так она ж у тя циррозная.
   – Пить что ли нельзя? Ну вы совсем… И тут за трезвый взгляд на вещи… Мама мия… Значит, почки нужны здоровые… Отбитые не подойдут… Беда…
   – Почки, в данном случае, – это не орган, а задатки новой творческой системы, – ответил агитатор противнику трезвого образа жизни и затем, отвернувшись от него, сказал человеку с портретом на майке: Будущее непредсказуемо как погода. Верно я говорю?
   Носитель сложносочинённой наглядной агитации, всё это время участливо слушавший перепалку по поводу «педократии», снова решительно выдвинулся в центр, произнёс краткую речь и, как бы подводя итог беседы, довольно громко, но не как на митинге, а просто чуть громче, чем полагалось для того, чтобы быть просто услышанным близстоящими, сказал:
   – Слушай сюда. Вас окружают космополиты и стяжатели. Вы поняли?
   Группа дружно шумнула и стала с любопытством глазеть по сторонам.
   – Чево ж тут не понять?
   – Это точно, обложили, гады пердократы…
   – Педократы.
   – Не всё едино? Кто такие, если по-простому?
   – Объясняю для особо одарённых: космополиты и стяжатели – это раковые клетки своего народа. Если их вовремя не удалить из организма, они его сожрут.
   – Точно. И сами подохнут.
   Гыгыкнули и вдруг всё сразу стихло, люди тяжело замолчали.
   – Тогда слушай сюда. Понадобится триста лет, чтобы отвоевать право быть и жить в своей собственной родной стране, – пафосно продолжил полностью завладевший вниманием агитатор, грозя крепко сжатым кулаком на запад. – И пусть не думают, что мы сдадимся без боя. Ну?! Ваше слово, народ.
   – Не-а, ни за что, – дружно взревела группа в момент встрепенувшихся митингантов. – В бой хоть сейчас. Наливай.
   Агитатор удовлетворённо кивал головой.
   – Мужики, я понял. Антил дес, как говорят наши братья по разуму, что означает – за жизнь будем бороться до самой смерти.
   Тут народный энтузиазм сразу как-то поутих.
   – Чево так много-то – триста лет? – почесал в затылке тот, что с рыбьим хвостом. – До самой смерти, ого-го… тут и жить осточертеет, не то что бороться.
   Снова дружно заговорили.
   – С такой предвыборной агитацией много голосов не соберёшь, слышь, мужик. Людям счас жить нады по-людски, а не через триста годов, – сказал специалист по неполучению законного наследства.
   Его дружно поддержали:
   – Триста лет… Чаво захотел! Тады уже и астероид может упасть, а как на моё поле угодит? На кой тады мне эта ваша хренократия?
   – А я ваще демократию не уважаю, – высунулся из толпы мужичок в спортивном костюме.
   – С чего бы это?
   – А всякий раз какие-то поломки. Задолбали эти ремонты.
   – Я понял, про что он, – сказал рыбий хвост. – Это ж у тебя домкраты ломаются, дурья башка, – постучал он по лбу мужичка в спортивном костюме. – Засовывайся обратно.
   И он ткнул мужичка довольно сильно в тощую, «измученную нарзаном» грудь.
   – А не один хрен? – не сдавался тот, подавая реплики теперь уже из заднего ряда. – Всё одно демократия это не-божески.
   Центр дискуссиии мгновенно тпереместился на периферию.
   – Это как?
   – А просто, – сказал весьма гордо мужичок и приосанился. – Там, где ноне живут демократы, ресурсов нет ни фига. А всё почему? Потому что народ в древности был умный, божественный, и селился только там, где были углеводороды. А тех, кто не хотел жить по-людски, их за грехи ссылали на окраину, подале от людей. На поселения, по-нашенски. Чтоб оне там демократничали от пуза и людям труда жить не мешали. Бог завсегда за справедливость и трудовой народ. Только не у всех мозги есть, чтобы понять это в полном объеме. Ёлы-палы…
   Народ, не успевший ещё остыть от дискуссии о творческом процессе строительства будущего, заводился с полоборота. Кольцо вокруг агитатора стало зловеще сжиматься.
   – Так это… антил дес… на американском диалекте, говоришь?
   – А чевой-та… эт самое… американюгу злобного ты братом по разуму называешь? Ты что, за этих… дерьмократов что ли?
   – Вот именно. Шибко грамотные все стали, разумны все, япона ваша мама… На кой нам энтот американюга вшивый сдался?
   Однако тут в спор вмешался оппонент по земельному кодексу, у которого двоюродный брат три года назад уехал в Америку. Он, очень удачно и своевременно замолвив словечко в защиту «американюги злобного», тут же развернул общественное мнение в более дружелюбное русло.
   – А чевой-та он вшивый? Ему хоть как можно умным быть.
   – Это отчего же?
   – Счас скажу. У них в Америке, брательник в письме давеча писал, Коломбия Пикчерс представляет, и кажен почти что день.
   Ему тут же резонно возразили:
   – А теперь и у нас Коломбия эта Пикчерс тоже кажен день представляет, хоть дома, хоть в видеосалоне, за церковью, оттянуться можно по полной. Пять боевиков за раз посмотришь и сразу человеком себя чувствуешь.
   – Под пивко особо хорошо идёт, – сказал «шибко грамотный», в коротком пальто на двух пуговицах.
   Но не все, однако, были согласны с этим мнением – насчёт «американюги злобного». Убийственный аргумент в духе махрового антиамериканизма едва не разрушил едва сложившееся хрупкое равновесие.
   – Он Бен Ладена, американюга энтот, понимашь, в пещерах взрыват, а я что ли братом должон родным ему за это быть? – весьма негодующе вопрошал любителя кинопродукции США другой спорщик.
   Тот озлился и весьма задиристо ответил, что американское кино – что там ни говори, настоящее мировое искусство, потому как хорошо промывает мозги и, что особенно важно, учит Родину любить. На вопрос: как это – ответил сразу. Если, говорит, в одной ихней серии убили не менее десяти человек за сеанс, то жизнь в нашем городе Тьму-Таракане, по сравнению в жизнью, представленной Коломбийской продукцией, совсем райская, чтобы не сказать – просто сказочная, потому как здесь пока рекорд – всего три трупа за день, и уже второй месяц показательный уровень криминальных достижений держится строго этой отметки, ни трупом выше. Народ удовлетворился и согласно шумнул – безопасность превыше всего. Агитатор поднял руку, требуя внимания.
   – Американец нам брат по разуму, да, я не оговорился, – сказал агитатор с некоторой досадой на пустую трату времени. – Но только совсем по другой причине, чисто лингвистической. Слово это, «американец», при правильном произношении говорит само за себя, его специално враги исказили, придумав байку про некоего Америгу Веспуччи. А слово-то наше, славянское – «а-мы-реканцы», что, естественно, значит: «А мы речём, то есть, говорим Слово, то есть – проповедуем, несём Слово Божие в тёмные заблудшие массы, вот что это значит». Иными словами, говорили они просто, без всякой ложной скромности: «А мы – словяне».
   – Так что ж, выходит, Америка – это… наш законный штат?
   – Выходит, что так.
   – Вот блин печёный… А чё ж мы тут до сих пор протухаем? Поехали что ли.
   Такой оборот дел, однако, показался некоторым спорщикам странным и недостаточно понятным. Некоторые открыто смеялись.
   – Они чё, шизы совсем, бегать и кричать – «а-мы-реканцы!», пока весь свет не услышит и на карту эту их землю американскую не нанесёт? – осторожно, однако не без ехидства, спросил у агитатора стоявший рядом с ним мужичок. Тот с досадой ответил:
   – Да они не бегали и не кричали, чувичкин ты сын, сам понимаешь. Они таким образом представлялись туземцу при встрече: дескать, мы не захватчики, а, сам видишь, простые мирные проповедники.
   – Как это?
   – А так. Подходят они к туземцам знакомиться, а те, пока ещё непуганные европейской цивилизацией персонажи, вежливо так говорят, показывая друг на друга: «Вот этот – Ястребиный Коготь, а вон стоит Тот, У Которого Орлиный Глаз. А вы кто такие будете, господа хорошие?»
   – Вот именно, кто.
   – Ху из мистер Пути?
   – Ага, именно. Признавайтесь. Хто из вас здесь будет ху.
   – Ху дзинь-дзинь. Тау-тау.
   Лицо агитатора выразило угрюмое недовольство.
   – Опять с курса сбились. Мужики, не западайте, мы про Америку, ку-ку. Китай пока отдыхает. Не было там никакого тебе ни Пути, ни мистера, ни Твистера, ни даже дяди Тау. Вообще никакого дяди не было.
   – А кто ж у них главный был тады?
   – Там Караченцов был, вот кто.
   Толпа и на этот раз проявила бдительность и выразила законное недоразумение.
   – Какой ещё Кара… ченцов?
   – Не, чеченцев нам сюды не нады. Тут и без их с вершком цыган хватает.
   – Вот именно, всё что ни попадя хватает, только оставь без присмотра.
   Агитатор терпеливо объяснил:
   – Из «Ленкома» Караченцов, какой же ещё.
   – Ну и лабуда. Мы в «Ленком» не ходим, мы в палатке «Ромашка», здесь, на площади, праздники отмечаем. Скверик рядом, полный сервис – и выпить и перепихнуться в темноте…
   Посмеялись, приободрившись, поговорили о разном, потом вдруг снова к «американюге злобному» интерес забрезжил.
   – Давай, слышь, про энтих… брательников по разуму подробные разъяснения. Как это они, голодные волки прерий, вдруг русаками оказались?
   Агитатор вновь стихийно попал в центр внимания и больше из него уже не выпадал до полного выяснения вопроса.
   – Ну вот. Слушай сюда. Представились индейцы по всем правилам и от наших ждут разъяснений. Тогда наши и говорят весьма вежливо и простым народным языком: «Вы, значит, индейцы, это мы в школе проходили – Ястребиный Коготь, Орлиный Глаз и всё такое. А мы тоже вам не чужие, вот он, к примеру, точно ваш родной брат, Беркут – Золотой Орёл, прибыл в ваши знойные дебри прямиком с Алтайской глубинки. Да и мы – орлы первоклассые. У нас вааще что ни мужик, то чистый орёл. У нас орлов даже графьями императрицы назначают. Только крылья слегка подрезаны у них бывают…» Ну ладно, посмеялись, порадовались за племя пернатых. И опять индейцы спрашивают, а как мы все, в целом, называемся. Наши на это, значит, и отвечают, как я сказал, без ложной скромности: а мы реканцы, все как есть поголовно, что, сами понимаете, значит, вельми речистые, то есть мирные проповедники. А вовсе не группа захвата типа «омон». Это хоть понятно?
   – А чё не понять, понятно пока что. А дальше?
   – А дальше всё, приехали. Ну, и стали их туземцы, по своему обычаю, полным текстом называть, с тех пор так и называют – «А-мы-реканцы», а всем иным впоследствии говорили, что ещё до Колумба приезжали к ним проповедники – братья из далёкой снежной России, то есть это про наших соотечественников, и называли они себя просто и незатейливо, без всякого хвастовства: «А-мы-реканцы», а главный у них был с Алтая, наш родной брат Беркут – Золотой Орёл.
   Восхищённому удивлению не было предела. Народное резюме вынесли однозначно:
   – Так вот с чего Америка пошла!
   – …йоо-моё…
   – Твоё, твоё. Правильно рубишь.
   – А поселения их стали называть, сам понимаешь, Америка.
   – Верная постановка вопроса.
   – Вот откуда есть пошла Земля Русская, поняли теперь, ущемлённые?
   Толпа снова ахнула.
   – Неа, не поняли, – сказал озадаченный таким глобальным поворотом дел главный спорщик. – Это когда ж русский «омон» успел туда?
   Его дружно поддержали.
   – Ты про это не говорил совсем. Так что давай, мужик, начинай сначала, жили были два мочала, йоо-моё…
   Агитатор снова разозлился и готов был даже рассвирепеть.
   – А чё, блин, не понять? «Американец», значит «славянин», говорю вам, чего ж тут не понятного. – Глянув на часы, агитатор рассердился ещё больше. – Потому всё так получается, что славяне – это люди слова, значит, они и есть проповедники. Словянин – правильно так говорить, через «о», это они уже потом русских людей «акать» научили, а на севере и сейчас «окают», так что американец это и есть русский, славянин – человек слова, он же провоповедник веры христовой. Дошло теперь, одинокая извилина?
   Спорщик недоверчиво покачал головой.
   – Круто.
   – Ну да, круче не бывает, но только это чистая истина.
   – А что дальше, сладились?
   – А вот что дальше… Дальше, ядрёна мама, стали обустраиваться, ну и жили себе в своей Америке, не тужили в полной гармонии с природой родного края. Потом, когда прогресс настиг их даже в прериях, настроили со временем высоток с лифтами и стали жить совсем уже лучше всех.
   Но тут агитатора ждал новый подвох.
   – Так американцы… они ж, вроде, своих предков в Ирландии имели? – сказал весьма ехидно человек с рыбьим хвостом и торжествующе посмотрел на товарищей – факт с Ирландией вряд ли удастся предать забвению даже в сердце мордовской глубинки. Однако агитатор и здесь не растерялся.
   – Это уже потом со всего света каждый, кому делать дома не хрена или задолжал кто в той же Ирландии или где ещё, стали по-тихому с чужими паспортами сваливать в Америку, или вообще без паспортов, в трюме пиратского проходящего мимо судна. Получился такой вот плавильный котёл, в некотором роде.
   – А космополиты тогда там откуда взялись? – озадаченно, но не без ехидства снова спросил главный спорщик.
   Агитатор ответил с большим сердцем:
   – Оттуда, откуда и везде берутся. От бабок бешеных. Знашь таких?
   – Знаю, ну есть оне у некоторых.
   – Только не у нас. Агитатор кивнул.
   – Вот от них всё и пошло… Как стали люди приличные бабки заколачивать, так туда вся мировая шушера да шишиги разные и потянулись и всяко подпортили райскую обитель. Тут же банков понастроили разные Ротшитльды, пошёл чёрный передел законной собственности, а также наших с вами предков, потом земельной собственности, рейдерские захваты концернов и офисов, Север на Юг с вилами наперевес и тэ дэ и тэ пэ, и вот уже полный атас – результат весьма неутешительный: трудовая русская Америка беспросветно томится и днесь под гнётом стяжателей и космополитов.
   – И днесь?
   – И посейчас.
   – А что так легко сдались-то? Русские вроде не сдаются, – опять ехидно спросил мужчина с рыбьим хвостом. – Взяли бы да и повыгнали тех, кто понаехали по-наглому.
   – Кто их мог повыгнать?
   – Те, которые понаоставалися.
   – Да, точно. А что, блин, сразу сдаваться? Это легко. Агитатор слегка занервничал.
   – Кто сказал – легко? Просто изначально неравное положение у человека русского, честного и смелого, с голой грудью на врага, против наглого космополита-пройдохи, человечишки трусливого, однако лживого и весьма коварного, а потому вельми живучего, да ещё со спины заходящего.
   – Точно, сточно. Такие есть, без мыла куды хошь влезут. А что ж они фортиции не строили на случай нашествия врага?
   Агитатор ожесточённо плюнул себе под ноги и сказал:
   – Какой толк их строить? Вон Константинополь Византийский какие укрепления вокруг себя не понастроил, даже по морю цепь чугунную протянули на сорок миль, чтоб ни один корабль без их ведома в гавань не зашёл, а турки всё одно их враз одолели. А ведь осаду они в своём Константинополе могли держать годами, у них под городом ещё один город был – специально для хранения воды, подземный такой дворец-резервуар, на тот случай, что враг акведук разрушит. Но мировая православная империя позорно проиграла туркам. Так Константинополь – столица мирового православия, стал Истамбулом – главным городом духовного интернационала. И всё почему?
   По всем признакам, народ заинтересовался и снова внимательно слушал:
   – Да, интересно, как это они, эти чурки, так ловко справились с православной империей?
   – А просто, – ответил агитатор. – Империя пала по причине внутреннего врага. Предатели своими подлыми руками открыли ворота неприступной крепости.
   – Тяжёлый случай…
   Помолчали, вовздыхали – огорчённо и дружно.
   – И что, больше теперь не «окают» эти… амыреканцы? – нарушив тишину, осторожно спросил рыбий хвост.
   – Неа, теперь они картавят, вместо «ррр» говорят «гггг». А кто ещё на ту пору «окал», тот назад, в Россию сбежал. Старые русские роды – Рязановы, Караченцовы ну и некоторые другие иже с ними… Все сюда и вернулись.
   – Так и на Волге «окают» посейчас, это что ж, и они американцы? – сказал его оппонент, широко и весело улыбаясь.
   – Верно, и на Оке тоже. Но только это предки наши с тобой, а также – всех трудовых американцев. Въехал теперь? Так что теперешние честные американцы не меньше, а то и столько, как и мы, томятся под всемирным гнётом космополитов и стяжателей, которые повсеместно вытесняют белую расу и подчиняют себе продажные правительства много имущих народов, – по-прежнему бодро, но раздражаясь всё больше такой непонятливостью ущемлённых масс, завершил исторический экскурс агитатор.
   Народ заволновался, пришёл в движение, однако снова послышались, тут и там, сдержанные, но весьма ехидные смешки. Назревал новый поворот в этом, и без того щекотливом вопросе.
   – Интересно у тебя получается – что ни нация, то всё русаки, – тоже весьма задиристо сказал коренастый мордыш с румянцем во всю щеку.
   Агитатор высморкался в разовую салфетку, аккуратно сложил её, сунул в карман и сказал категорично:
   – Извини, парень, такова истина. И менять её, даже в угоду общественному недовольству целого райцентра типа ваш, никак не получится. Так уж сложилось. А кому это не нравится, пусть себе поищут другую планету. Их много на сей день, космополиты пока не захватили.
   Толпа тут же слегка поутихла, с опаской поглядывая на столь категорично мыслящего оппонента.
   – Хреново как-то это всё…
   – Мы бы поискали, да картошка нигде, кроме как на земле, не растёт. А мы без картохи никак. Вот и приходится издеся жить и мучиться.
   Агитатор пожал плечами и, внимательно оглядев окружающих, вероятно, весьма подавленный безвыходностью положения местного населения, сказал уже чуть мягче:
   – Так получилось, не обижайся. Ничего личного, как говорится.
   – А эти… космополиты и стяжатели… они что, все как есть цветные? – с нехорошей усмешечкой снова спросил непонятливый.
   – Кто сказал? – вспыхнул, тут же раздражившись, агитатор. В толпе произошло лёгкое замешательство.
   – Ну, раз не белые, то цветные. Не бесцветные же они совсем! – таков был ответ.
   – Бесцветных людей не бывает.
   – Логично, – с усмешкой сказал агитатор и решительно оправил на груди футболку со странным портретом.
   – Ну, не чёрные же, сам подумай.
   Агитатор, ещё раз оглянувшись по сторонам, словно в попытке обнаружить где-то рядом наглядный материал – злополучных «бесцветных» персонажей, сказал серьёзно.
   – Они какого хочешь цвета могуть быть, только это не люди вовсе. Понял теперь, осколок ущемлённой массы?
   – А кто? – в ужасе ахнула толпа, снова тесно сгрудившись вокруг просвещённого агитатора.
   – Оборотни в упаковке, что ли? – кричали одни.
   – В спецжилетах, дурак, – тут же вносили коррективу другие. – Комиксы такие есть.
   Агитатор, ещё раз оглянувшись по сторонам, тихо сказал свистящим шёпотом:
   – Оборотни это что. Это… Клоны!
   Толпа вскрикнула весьма устрашающе – ЙООО!!!
   – Вот кто они такие. Въехали? Клоны!
   – Клоны? – обомлела, враз отхлынув, сильно смущённая толпа.
   – Ну да, клоны.
   – А как понять?
   – Это которых по телеку показывали?
   Агитатор посмотрел на безнадёжно непонятливых с большой тоской в глазах и сказал усталым голосом:
   – У людей настоящих, даже сильно ущемлённых, как вы, таких вот хотя бы, как этот… – Он указал на стоявшего напротив него мужчину с рыбьим хвостом, тот зарделся и откашлялся, будто готовился сказать в порядке опровержения речь, но не успел – агитатор, возвысив голос, произнёс: У них, то есть, у вас, ещё не отмер истинкт сочувствия и стремления к правде. А эти же, клоны косопузые да лупоглазые, стремятся только к одному – к наживе, и никого не пощадят на своём пути, хоть и лепечут повсеместно про справедливость и права человека, любовь к народу и российским просторам, и не скупятся на всяческие пожелания добра ближнему в большом глобальном раю.
   Речь агитатора произвела впечатление весьма неоднозначное.
   – Не представляю, как жить дальше будем… – уныло отозвался главный его оппонент, и хмурая толпа печально утихла.
   – Ты не одинок, Коломбия Пикчерс тоже не представляет, до чего всё хреново стало, – сказал уверенно трагичным голосом агитатор и снова недовольно посмотрел на часы.
   Оторопевшая толпа вновь стала подавать признаки пробуждающегося сознания.
   – Это точно, хрен знает до чего всё хреново стало…
   – Точно, точно, как сказал наш премьер по телеку, дожили, мать их тудыть, в стране скоро и вовсе ни хрена не станет.
   – Так и сказал?
   – Ага, так и сказал – скоро ни хрена не станет, корову покрыть будет некому.
   – Иди ты. Так и сказал – не станет?!
   – Так и сказал.
   – Про корову?
   – Ну не про быка же.
   – А что, всё как в Америке.
   – А что как в Америке?
   – Там по закону только осла нельзя покрыть.
   – А корову можно?
   – Про корову у них нет закона о непокрытии.
   – Значит можно, раз нет.
   – А у нас есть?
   – Ну, раз сам премьер…
   – И ему что – не вставили после этого?
   – Теперь вставят, потому что это не его забота.
   – Коров покрывать?
   – Гы.
   – Очень смешно.
   – Вставят, не сомневайся.
   – Приказ уже пишут.
   – Ну, мужик, оторвался по полной…
   – Довели, мать их тудыть…
   – Да уж…
   – До чего только люди в отчаянии не доходят!
   – Какой ценой вэвэпэ удвояют!
   – Во бесстыдники…
   – Мерзавцы! Охальники поганые!
   – Корову значицца… Так и сказал?
   – Вот так вот на людях и признался, грешен, мол. – Уважаю за откровенность.
   Симпатии к отчаянно правдивому премьеру и сочувствие к его будущим страданиям за правду матку росли на глазах.
   Тут разговор снова пошёл кривой колеёй, и спор о том, кто круче – американцы или наши, кто от кого произошёл, и почему Земля Русская пошла есть из рук Америки, которая сама некогда ела сухарики из жита русского и, чай, за счастье почитала, – разгорелся на новой почве пуще прежнего, грозя уже вот-вот перейти в массовую потасовку, потому-что кому-то пришло в, очевидно, нетрезвую голову припомнить массовую попойку на Троицу, когда разбирательство, по слухам, и, правда, едва не коснулось козы…
   Однако, к счастью, дело до конца так и не дошло, потому что хозяйка козы, решительно заявив, что не станет попустительствовать увеличению поголовья козлов в сельской местности, да ещё таким постыдным способом, вызвала милицию, и та, на удивление, приехала, хоть праздник был в разгаре, и, что самое удивительное, приехала весьма скоро.
   Правда, нашлись охальники, которые говорили, что этому поразительному факту торжества правопорядка в отдельно взятой сельской местности есть простое объяснение: и менты были не прочь разобраться с козой по существу вопроса самолично, потому и прикатили в два счёта на своём уазике.
   В пылу спора, семена которого так неосмотрительно забросил в хорошо унавоженную почву сложносочинённый «атизюхановец», очевидно, считавший себя человеком, радикально преодолевшим всяческие предрассудки, попытался развернуть разбушевавшийся народ лицом к городу и начал сбрасывать из своего бездонного агитарсенала на головы весьма смущённых слушателей, число которых уже существенно превысило критическое «больше трёх», чисто нацистские лозунги и закончил свою речь решительно и – без каких-либо намёков на апрельские тезисы:
   – Господа свободные селяне, короче, бывшие колгоспники, – пафосно сказал он, но был тут же, без всякой вежливости, перебит:
   – Ты ж говорил, что мы ущемлённые? – снова ехидно спросил его мужчина с рыбьим хвостом.
   Однако эта едкая реплика ничуть не смутила агитатора, который, очевидно, был весьма и во многих местах, потёртый калач. Он, брезгливо принюхавшись к рыбьему хвосту, на всякий случай, подобрал полу своего пальто по моде шестидесятых и уверенно продолжил:
   – Свободные от зарплаты, потому и ущемлённые по основному своему праву на свободный труд, компроне? Но вы, однако же, не рубите в простых и понятных всему просвещённому миру вещах – по причине беспробудного глубинного пьянства.
   Народу, однако, это нисколько не понравилось.
   – А ты что, язвенник? – снова возник явно обиженный рыбий хвост.
   – Нет, я не против, когда народ допингуется. Но не до такого же скотского состояния! Тут и до козы недалеко допрыгаться, я понимаю.
   – Про козу уже и мы всё поняли, давай про платформу вноси ясность!
   – Какую ещё платформу? Платформа у вас одна. – Он притопнул. – На чём стоим и стоять будем.
   – Да про политическую.
   – А, эта…
   – Япона бога душу мать… кака ж тебе ишо?
   Агитатор откинул голову назад, прищурился на тускло светивший фонарь и, снова пафосно, сказал:
   – Да, пока есть ещё люди, косо смотрящие на нас под углом новомодных космополитических предрассудков. Но мы непременно должны доказать им, на что на самом деле способны.
   – Должны… ой, должны… – в резонанс ответила опять уже готовая на всё хоть сейчас толпа.
   – И будем доказывать это каждый день, вы поняли, ущемлённые? – спросил он, возвысив голос и ни к кому конкретно не обращаясь. – Ваша Родина относится к вам пренебрежительно.
   – Эт точно… ой, точно… пренебрегает.
   Агитатору такой поворот в сознании масс очень понравился.
   – Вижу, вняли. Ваш достойный ответ, массы?!
   Народ переглядывался и подталкивал друг друга локтями.
   Лицо агитатора сделалось багровым.
   – Что? Не слышу. Говорите, пока я здесь.
   – Вроде да. Чего ж тут не понять, – ответили ему, наконец, сразу несколько ущемлённых голосов, – очень-на нами пренебрегуют в последние несколько лет и годов.
   – В полном объёме поняли грозящий нам цветной синдром? – грозно спросил он у того, кто стоял ближе всех, при этом крепко схватив его на рукав.
   – Понял, не дурак, антил дес, – сговорчиво ответил тот и, торопливо пробормотав: Не ндра, када ущемляют по-наглому, – высвободил руку и незаметно перебрался во второй ряд.
   Агитатор снова подвёл итог.
   – Так что вот, аборигены и туземцы, должно честно признать, проблема застарелая, как прошлогодняя болячка: ещё ваши предки были жестоко порабощены. Их историческая беда в том, что они, как и вы, были не дураки выпить, слыли добродушными, были приветливы и безмерно беспечны. Они радостно ходили в грязном, терпеливо жили в хлеву под соломенной крышей, были в меру ленивы, поклонялись фетишу и через пень-колоду трудились на совхозных полях. Но они постепенно вымирают. И это непреложный исторический факт. Сейчас их место занимают другие, но тоже дикари, во множественном количестве привезённые из голодных стран Востока. Они тоже грязны, однако трудолюбивы по обстоятельствам, мрачны и неприветливы, недоверчивы ко всем, хотя и постоянно улыбаются. – Агитатор окинул взором слушателей и продолжил: Они весьма усердно готовятся ко вступлению в сию райскую обитель, сиречь нашу Родину, где есть в изобилии плодородная земля, чистая вода и пока ещё свежий воздух, и тоже – в большом изобилии. Вы всё поняли, ущемлённые? Или…? – закончил он слегка ненормативно.
   – Йооо моё… – в ответ с энтузиазмом дружно взвыла оскорблённая подозрением толпа, однако по-прежнему весьма уныло глядя на агитатора.
   Агитатор продолжил:
   – Они, эти новые дикари, уже готовы к полноценному захвату ваших кровных земель, а вас, таких доверчивых дураков, и в ад не пустят, потому что ваши тухлые мозги уже давно проспиртованы настолько, что и тухнуть там нечему. Не говоря уже о возгорании в их тухлых недрах искры мысли. А тем временем, пока вы тут заливаете горе «чернилами», миром правит денно и нощно, и без перерыва на обед, очень-на пребольшой бизнес.
   – Ага, транснациональные корпорации, – вставил реплику просвещённый рыбий хвост.
   – Да, корпорации, которым наплевать на вашу беспечную Родину, им нужна только прибыль, а не ваши стародавние традиции. Про них вы скоро совсем забудете и, как-нибудь однаджы, нежарким таким вечером, безмятежно усопнув в крапиве под забором после очередного подпития, вдруг обнаружите, раз и навсегда, себя в новом качестве – космическим бомжем, которого изгнали из рая и не пустили даже в ад. – Он помолчал немного, потом деловито спросил: Я прав?
   – А то, – в ужасе ответила зачарованная столь очевидной перспективой толпа – послушно и доверительно.
   Агитатор продолжил:
   – Немного свежей истории. Когда Горбач объявил курс на Запад и пошёл народу мозги парить, к нам, под его жизнерадостный трёп, завезли сто тысяч иностранных предпринимателей…
   – Ни фига… сто тысяч… – ахнула толпа.
   – …а когда курс, согласно моде, сменил ориентацию, к нам с Востока составами стали гнать китайцев и талибов, самую дешёвую в мире рабсилу. И что мы в результате имеем?
   – Да, что.
   – Предприниматель завезён, рабсила укомплектована, а вы, старые русские, древние мордовские, ветхие татарские и прочие исторические нацкадры, можете досрочно отправляться на свалку мировой истории. Вы даже хосписа не достойны, как, например, ущемлённые просвещённого запада.
   – Хоспис? – выкрикнул один мужичок из заднего ряда. – Это я вам счас объясню. В нас в посёлке было две больницы, большая и маленькая, ну, чуть поменьше. И тут приехали из Америки бышие наши граждане и говорят, что в их Америке повсеместно больницы закрывают, а вместо них открывают хосписы. Ну, и наши дурики, чтобы от моды не остать, взяли и закрыли одну больницу, ту, что побольше, и навесили на неё новую вывеску —«хоспис».
   – А на хрен вам этот хоспис? – спросили из толпы. – Пиво там хоть дают?
   – Не то что пива, так и жратвы не дают вовсе, говорят, всё одно подыхать. Только музыка целый день играет по радио да новости идут.
   – А на кой им новости, када оне умирают уже?
   – А чтоб знать, чем тут дело закончится.
   – Ясно, япона мама…
   – У нас тоже хоспис открывали, – сказал другой мужичок. – Так там, в этом хосписе, один только врач был да две санитарки. Из еды давали пшёнку на воде.
   – И больше ничего?
   – Ничего. Говорят, всё одно помирать. Не санаторий. На тот свет и без прибавки в весе возьмут, худым помирать не зазорно.
   – Так все и померли в голодных муках?
   – Ну, кто как. Кто помоложе, так тех сразу порезали, они и не мучились.
   – Как порезали? – полюбопыствовала мрачная толпа.
   – На органы, кто говорит, а кто не согласен, говорит, что бабам на косметику.
   – А что потом?
   – Суп с котом. А что потом может быть? Как все померли, так по мешкам останки распихали да в землю и закопали всех разом, на пустыре за больницей. И больше в тот хоспис никто не пошёл.
   Народ одобрительно загудел.
   – Конкретно правильно.
   – А только как это – не пошёл?
   – Проявил потому как народ волю.
   – Я чево её не проявлять, када взяли да и подожгли ево, этот самый хоспис. На кой он простому народу?
   – Простой народ привык помирать дома. В собственных стенах, при родных и близких, с жизнью прощаться. И чтоб со всеми своими органами на тот свет прямиком и прибыть, а не в разобранном состоянии, как из мясной лавки.
   – И верно всё говоришь, а то как выпить захочется? А печёнки у тя уже и нет.
   – Да она у тя всё одно циррозная.
   – Какая ни есть, а всё печёнка. Не, хосписы нам не нужны вовсе.
   – Вот и они так же думают. Под забором, в крапиве и скоротаете последние часы своей никчёменой жизни, и совершенно незатратно, – сказал он очень сердито.
   – Да уж… – понуро, то ли согласился, то ли усомнился задопингованный сверх всякой меры народ.
   – Вам ещё не один раз лапшу на уши повесят моральные плебеи от пропаганды на тему о том, что у вас в крови живут неистребимые гены самоубийства, по телеку вам многократно покажут, как это делается, а по интернету укажут даже адреса, где это можно сделать с комфортом, если вас не устраивает плацкарт под забором в укрытии крапивы. Новому миру вы, ущемлённые граждане России, больше не нужны. Ваши реки, горы, леса и недра пригодятся другим, более проворным, но лишённым этих благ народам.
   Несанкционированный митинг снова заволновался.
   – Это почему же? Мы что, хужее нигеров даже? – обиделся рыбий хвост.
   – Он, этот новый глобальный мир, выше всяких наций. Ему в качестве рабсилы нужны покорные бараны с востока. Вы всё поняли, ущемленные, но всё ещё гордые люди равнины? – снова грозно возвысил голос агитатор и взмахнул густо татуированной рукой.
   – В полном объёме…
   – Интил дес… – рявкнули из толпы два-три голоса.
   – То-то же. Молодцы.
   – А мы понятливые от рождения!
   Агитатор достал из внутреннего кармана лист формата А4, развернул его и сказал строго:
   – Тогда ставьте подписи.
   – Чево?
   – Подписи, говорю, ставьте, и быстро.
   – Чево-чево?
   – А это обязательно? – словно очнувшись от гипноза, разумно усомнилась подавленная обрушившейся на неё информацией толпа. – Может, не нады так резко?
   – Надо, Федя, надо, мне ещё одну станцию сегодня охватить надо, – с тоской бросив взгляд на часы, жёстко пресёк вновь назревавшую оппозицию агитатор, – и чтоб все писали правильный адрес, – сказал он, хищно глянув в мою сторону.
   Сделав глаза пошире, я стала задумчиво смотреть сквозь него.
   Из негустой уже толпы незаметно выбирались на волю боязливые.
   – А космополиты – это… евреи? – робко спросил один из подписантов.
   – Не факт, – ответил, остро глянув на него, агитатор. – Вот греки да римляне ругали евреев почём зря, что посреди тогдашнего космополитического мира они всё ещё остаются националистами. Так что евреи бывают всякие. Еврей означает европеец, то есть крайний. Потому что Европа с краю от России. Украина как бы наша. Догоняешь? Еврейцы это – сокращённо европейцы.
   – Понял, не дурак, – сказал сомневавшийся мужчина, однако – не без ехидства. – А теперь всё наоборот. Это нонешние нацисты повсеместно ругают евреев космополитами.
   – Космополитом может стать каждый, кто забыл, что есть Родина. А не только еврей, понял, рыбья твоя голова? – сердито сказал агитатор.
   – Родина скоро будет есть помойку, всё к тому идёть, – сказал сомневающийся, после чего вёртко и скорёхонько ускользнул от встречи своего носа с кулаком агитатора.
   – Вот и строй с такими демократию, – сказал тот, сжимая теперь уже оба кулака.
   Толпа быстро поредела. Агитатор, мрачно пересчитав записи в почти чистом листе, сложил его вчетверо, засунул в карман и двинулся дальше. Я снова прошлась по перрону. Похоже, так всю ночь придётся коротать. Пока не скучно, однако. Но когда-нибудь они все разойдутся, и тогда… бррр…
   В густых тяжёлых сумерках, неумолимо наползавших на перрон, медово-прозрачных, навевающих разнообразные воспоминания и тревожные настроения, было неуютно.
   Сквозь фантастически призрачные, недвижно повисшие пряные запахи ярко расцветших клумб и острый дух сырой привокзальной земли я будто различала некие таинственные знаки судьбы. Меня не покидало волнующее ощущение близящихся магических перемен и, возможно, каких-то неординарных событий, но тогда, в ие часы, когда ещё не поздно было взять обратный билет, я не могла даже предположительно помечтать, что именно со мной произойдёт в ближайшем будущем. Это ощущение чего-то неожиданного, весьма странного и возможно даже дикого, в моём скором будущем появилось не сейчас, а немного раньше, ещё в поезде. Когда оставалось всего две остановки до нашей станции, вдруг остро защемило в дурном предчувствии неизбежного моё вещее сердце…
   Это как из дома выходишть, думаешь, всё в порядке. А предчувствие говорит – нет, не всё. Ну, проверяешь в пятый раз – утюг выключен, балкон закрыт, ключ во внутреннем кармане, проездной вот тоже на месте. А предчувствие всё не отпускает. Подумаешь в сердцах – да глупости всё это, ничего не забыла, пора в путь. А потом, вечером, в метро уже, по дороге домой, вдруг отчётливо вспоминаешь: сегодня горячую воду обещали дать, а кран в ванной, наверное, открыт на полную катушку…
   К вечеру я ждала своей станции с таким же ощущением – чтобы не пугать соседей тревожным видом, вышла из купе. Стояла в коридоре у окна и пусто смотрела на убегающую вдаль натуру запада. Яркая синева дня быстро уступала место мягким сумеркам. Лучи заходящего солнца уже не слепили глаза, только багровая громада всё ещё неловко теснилась у самого горизонта. А предчувствие не только не отпускало, но и становилось всё отчётливее – что-то ждёт впереди… Привокзальная площадь маленького райцентра густо облеплена частными лавочками и автобусными прицепами – танарами. Это всё были коммерческие магазинчики. Как грибы после дождя, нет, как мошкара на тёплой сырости, расплодились они здесь, особенно в три последних года их много стало… Народ с перрона неспешно расходился. Следующий поезд – местная электричка, почти через час. Суетливо сновали пока ещё множественные «таксисты» – мужички, у которых имелся свой автомобиль. Обернувшись ближним рейсом, спешно подбирали оставшихся. Однако желающих воспользоваться сомнительными услугами местного частного сервиса было теперь совсем не густо – доехать до ближайшей деревни на местном такси стоило дороже раза в два, чем вся дорога от Москвы на поезде. Но и – куда деваться? Теперь, последние лет семь, уже никто никого не подвозил на попутках, хотя машин стало раза в три больше.
   Я приценилась у одного, другого, нет, столько «лишних» денег у меня не наличествует. Спросила, что так дорого. Мне ответили:
   – Я хозяин, моя и цена. Не ндра, так и не ехай. – Совесть-то надо иметь. Вы и со своих так берёте? – спросила я у другого.
   – Свои на такси не ездят. У своих и своя тачка имеется.
   – Но это же обдираловка! – продолжала взывать к давно усопшей совести я.
   – Ободрать городского – дело святое, ответил, засмеявшись, хозяин старого «вольво» цвета молодой крапивы. – Особливо ежели москвич.
   – Точно. Можно и похвастать среди своих, – поддрежал его товарищ, но всё же – с ноткой осуждения.
   – А чем вам так москвичи не нравятся? – спросила я с досадой.
   Он засопел и сказал, с достоинством, амбициозно и сердито:
   – Меня в Москве обидели.
   – Ах, вот оно что. Логично. Так вы теперь тоже решили обижать – всех подряд.
   – Не всех, а только москвичей, – сказал он со значением.
   Я отошла от него подальше и пристроилась к маленькой группке людей – пассажиров, оставшихся от моего поезда, и всё ещё стоявших на второй платформе. Они, похоже, кого-то ждали. Эти люди словно никого не замечали вокруг – они были сосредоточены и молчаливы. Народу на платформе становилось всё меньше, сумрак густел, стало совсем темно. Я, уже вконец затосковавши, – снова слегка приободрилась. Может, за ними машина придёт? А вдруг да в нашу сторону? Наступала ночь. Становилось прохладно. Я застегнула молнию на куртке и засунула руки в карманы. Однако теплее не стало – холодало быстро. Раньше, когда я сюда только приехала, в девяносто первом, остановить машину было легко, без проблем могли и просто так «подобрать» человека, голосующего или просто стоящего на обочине, если, конечно, по пути. Это было как бы неписанным правилом. Однако нравы быстро менялись. И не в лучшую сторону. Народ с аразтом играл в ужасную, однако становившуюся весьма популярной игру «съешь ближнего, пока он тебя самого не слопал», и власти этому не препятствовали. Гостиница напротив станции – в полном простое, один этаж, говорят, уже работает в частном режиме – сутки – почти по европейским ценам, а комфорт всё тот же – нулевой. Когда-то, лет пятнадцать назад, я там ночевала – два рубля с полтиной койко-место в номере на четверых. Потом ещё раз довелось ночь коротать, как раз в разгар перестроечного бардачка с ценами, когда зарплаты всё ещё были советскими, а цены уже стали «немецкими». В номерах по-прежему стояло четыре или три кровати, но селили теперь строго по одному, зато стоимость этого удовольствия была полной – десять рублей за ночь. Всё то же, но только без соседей. В этот год опять ничуть не изменившийся номер, говорят, стоил четыреста пятьтдесят рублей. Это я знала от соседей по купе – двух женщин в монашеском платье, их самих здесь, на платформе не было видно, значит, уже определились. В тёмных окнах гостиницы, совсем негостеприимно и даже как-то устрашающе, отсвечивали станционные фонари. На привокзальной площади, погружённой в невесёлый полумрак, теперь уже все вместе, кучковались злые, не нашедшие удорвлетворения «интереса» таксисты – поездов дальнего следования в эту ночь больше не ожидалось. Первый придёт только в пять утра. В общем, было о чём задуматься. Рядом с молчаливой группой угрюмых людей, кого-то, так почему-то я решила, упорно дожидавшихся, в нерешительности топтались ещё двое – невысокий плотный мордыш, таких среди местных большинство, в серой плоской кепке и «дутой» короткой куртке с косой молнией, очевидно, местный, и некто приезжий, похоже, такой же, как и я, растерянный пассажир, в длинном тёмно-сером плаще и странной вязаной шапочке, из-под которой виднелся пучок стянутых резинкой вьющихся волос. Мы все пребывали в непродуктивных мрачных размышлениях – куда податься? Автобусы в ближайшие деревни пойдут, если пойдут вообще, только утром, и никак не раньше. Странная, однако, личность, этот тип…
   Я, от нечего делать, разглядывала его – пассажира в плаще. Мне уже стало казаться, что и в поезде он чем-то обратил на себя внимание. Просто я о нём быстро забыла – это как сон, снится ярко, а проснёшься, и ничего не можешь вспомнить… Кто же это такой? Почему его лицо мне кажется давно знакомым? Ах да, вспомнила! Ну как же! Он тоже подолгу стоял у окна и пристально смотрел на закатное небо – но не как обычно граждане смотрят на небо, отрешённо-просветлённо или просто безразлично вперяют глаза от нечего делать, или идут и идут себе, в закат глаза уставя, а так, как будто он там, в закатной полосе, что-то конкретное и удивительное разглядывал. Мне даже почему-то показалось, что он думает о смерти. Во всяком случае, рядом с ним каким-то образом ощущалось неуютное присутствие самой костлявой… Теперь я поняла, почему было такое чувство. Он, этот мужчина, всем своим телом, словно призрак, вообще не занимал никакого пространства! Нет, я отчётливо видела: он, конечно же, не был призрачным человеком-невидимкой, но доводы рассудка не очень на этот раз помогали. Его внешний вид всё же не был лишён приятности. Но если рассмартивать этого человека как бы по отдельности, по частям, то почему-то создавалось несколько странное, даже как будто пугающее впечатление. И вот почему.
   Его угловатое тело, всё какое-то иссохшее и тёмное, словно он долго жарился на солнышке – шея с большим выпирающим кадыком, а также лицо с обтянутыми острыми скулами, большие руки с длинными тонкими пальцами – всё было отчётливо видно мне и слегка напоминало… мумию, что ли… И это вовсе не зрительная галлюцинация. Нет, конечно, я могу поклясться, что он такой же плотский, живой, как и все здесь стоящие люди. Или – даже несколько более, чем они. Или… менее? Никак не могу определиться. Но он, этот человек, был, безусловно, странной, возможно, парадоксальной личностью. Он живо и заинтересованно поворачивал голову и весьма сосредоточенно смотрел на того, кто в этот момент говорил что-то, по его мнению, интересное, но его глаза при этом не загорались огнём внимания, не лучились свежей мыслью в ответ. А смущённый взгляд исподлобья был столь отрешённым, что казался и вовсе не связанным с его собственным телом даже незримыми нитями. И уже только в силу этой, столь малой привязки духа к бренному телу он мог бы, наверное, считаться бессмертным. Возможно, он был заядлым курильщиком, а может, ещё и классно закладывал за воротник, во всяком случае, его внешний вид этому предположению не противоречил.
   Однако одно было парадоксально, хотя и совершенно очевидно при взгляде на его, такую зримую, но будто совсем бесплотную на вид фигуру. Он категорически переживёт всех стоявих перед ним людей. Тогда, в поезде, он что-то, помнится, спросил у меня… Ну да, точно, это я что-то сказала. Он, кажется пробормотал очень тихо, без всякого выражения, будто слуачайно: «красота какая!», и я поняла, что самодостаточно-нагло промолчать на эту его фразу просто недопустимо, хотя он и сказал это будто бы сам себе. Однако, и между делом вставить: «я тоже обожаю закаты!», было бы ещё более неуместно. И тогда я, рискуя исказить его восторженное представление о мире природы, сказала тоже как бы между делом: «Мне вообще-то нравится северная природа, только, жаль, там не бывает настоящих закатов» – «Почему?» – живо повернувшись ко мне, но совершенно бесстрастно, тут же спросил он. – «Для этого нужны богатые полутона, а они бывают только в средней полосе» – «И за это вы ещё больше любите природу средней полосы», – сказал, улыбнувшись своей бесстрастной улыбкой. Он будто хотел сказать совсем другое, ну, скажем, нечто вроде: «Распусти пряжу и отойди от станка, Пенелопа! Улисс не вернётся. Вчера, я точно видел, он сдал билет и взял плацкарт на совсем другой поезд. А это, уверяю, надолго». Я сказала в ответ чуть насмешливо: «Да неужели? Вы это точно знаете?» Он пожал худыми плечами, но так, будто ответил: «Я всегда всё точно знаю, с ним ещё была такая симпатичная рыжая кошечка…» Потом он спорил с каким-то мужчиной в тамбуре, я их голоса хорошо слышала, на тему о том, что: «человек сейчас совершенно несвободен, он – жертва обстоятельств и криминала, и вся его жизнь – конфликт пафоса и компромисса…» Я недолго слушавла их спор, он мне казался несколько надуманным, заумным, ушла в своё купе, забыла об этом человеке тотчас же и больше о нём не вспоминала до сего момента… Мордыш убеждал пассажира а плаще «поехать на такси», но тот разумно сомневался. Постепенно между ними завязался пространный разговор.
   – А куда денешься? – говорил мордыш, заглядывая в лицо своей невольной жертве и всё ещё надеясь её как-нибудь залучить. – Шесть соток стандарт. На туда и на обратно.
   – Дорого говорю.
   – Бензин нонче дорогой стал.
   – Ну не настолько же! – возразил всезнающий пассажир. – Совесть надо иметь.
   – Чего захотел! – отчаянно замотал головой мордыш. – Какая совесть? По совести нонче не прожить и одному. А как семья? Вон жена у меня троих родила и заболела. Ведра с водой поднять не может. На мне все и сидят. А ты… совесть…
   – Ну живут же как-то люди, – не сдавался пассажир в плаще, бесстрастно поглядывая по сторонам. – Вон сколько кирпичных домин понастроили.
   – Живут, – согласно кивнул мордыш, с вызовом скложив руки на груди и слегка приосанять. – Только живёт кто?
   – Знаем, что за люди, – смягчился пассажир в плаще.
   – Не люди, а начальники.
   – А начальник не человек? – поднял бровь пассажир в палще. Мордыш ответил сокровенно:
   – Начальник – не человек.
   – Правда? А кто же тогда?
   – Стригучий лишай. Дай волю всего лишит простой народ вроде меня. И вся ихняя множественная родня такая… стригучая ли-шайка…. Сам сел на место, и всех своих посадил куда послаще да потеплее. Вон лес кругом захапали – одна-едина всё семейка. Сам начальник лесничества, сынок-Серый Волк лесопилку имеет, сватья-братья тоже на должностях денежных. Вот и строят дома кругом. Да ещё батюшка с семейством усадьбу отгрохал. Видно по дороге будет.
   – А что, церковная работа и посейчас такая прибыльная? – заинтересованно спросил пассажир в плаще.
   – Ещё бы не прибыльная! Народ мрёт пачками, отпел, похоронил, и пошли поминки – девять дней, сорок, годовщина. А к праздникам поминания по записочкам? Каждная записочка теперь сто рублёв стоит, – загибал пальцы таксист.
   – Это не деньги, – серьёзно сказал пассажир, огорчённо поглядывая на часы. – На такие копейки особняк не построишь.
   – Жертвуют много, – потрясая сжатым кулаком, сказал таксист.
   – Тогда конечно. Очень может быть, что и на особняк наберётся.
   – Ещё как наберётся!
   – А кто жертвует? – уже не без интереса спросил мужчина в плаще. – Грехи что ли отмаливают?
   Таксист пожал плечами и выпятил нижнюю губу.
   – Кто как. Только больше, я думаю, народ таким способом усмиряют. Чтобы с горя совсем с ума не сполз. Жизни никакой, куда ни глянь, всюду запустенье.
   – Церковь – последнее пристанище.
   – Именно так, правду говоришь, – обрадовался таксист.
   – Разумно.
   – Вон у нас один бугор сидит у власти, к нему люди жаловаться пошли на произвол власти, так он и послал их с порога.
   – Далеко послал?
   – Как раз и недалеко.
   – А что так?
   – Церковь-то рядом.
   – Связь какая?
   – Прямая, как эта дорога. В церковь, говорит, идите, вон вам экую махину отстроили, туда и жальтесь, а ко мне не ходите больше. Я вам не собес. И вообще, мы теперь живём в цивилизованном правовом государстве, а не в совковом трудлагере. А вы всё по старинке – к начальству в кабинеты норовите проскочить да на обидчика нажалиться, всё про справедливость талдычите.
   – Логично, – усмехнулся пассажир в плаще. – Они всегда такие были.
   – А на церковь как раз и жертвовали бугры, их всех вроде как обязали. Бумаги не подписывали в администрации, пока на церковь денег не дадут. Так что вот.
   – Ясно. Повсеместно махинации и произвол.
   – Ещё какой! Чего изволишь, то и произведут над тобой.
   – Либеральную шпану сменила обойма таких же амбициозных и. о. патриотов.
   – Ио? А это что?
   – Это аббревиатура, сокращение такое.
   – Понял, гы… – весело засмеялся мордыш. – Иди-Оты значицца, если не сокращать.
   Мужчина в плаще согласно кивнул.
   – Сварганили наскоро скоморошный высший свет с правом родонаследия и денежного пая, и думают, что теперь всё само собой пойдёт путём. Ан нет.
   – Не пойдёт, значит? – со злым смехом спросил мордыш.
   – Не пойдёт, одни рапорты. Откуда вот возьмутся успехи в экономике?
   Мордыш, весело будто, развёл руками.
   – Откуда? Детский вопрос. От нефти да от вранья. Фальшивых лекарств понаделали, травят народ за его же денежки, а всем выгода – прибыль идёт постоянно. У нас аптек уже больше, чем магазинов. Широкий выбор у народа – лечись или питайся. А от этих лекарств только больных больше делается. Им лечить невыгодно, вот они и калечат, чтобы больше клиентов было. Хозяева центральной аптеки – самые богатые люди у нас в районе, ещё вон главврач особнячок ничего себе так отгрохал.
   Мордыш указал на большое красивое строение из белого кирпича недалеко от станции.
   – У вас что, уже всех платно лечат? – спросил пассажир в плаще.
   – Бесплатно только помереть помогут, но хоронить тоже за деньги, так что лучше самому себе заранее и гроб, и ямку заготовить. А все хорошие лекарства – что раньше, что теперь – всё за деньги. Кто чем сильно заболел, в больницу лучше не ходить без денег.
   – Так всё серьёзно? – упорно выспрашивал мужчина в плаще.
   – И ещё как! Недели не пройдёт, труп домой повезут. А что делать будешь? Разве что в тихом безумии век коротать остаётся, других альтернатив нам не положено.
   – Это почему же?
   – Да потому, «же», что добиваться справедвости, сидя в дурдоме, откуда тебя никогда не выпустят, может только полный идиот, хоть и в сокращении…
   – Аббревиатура это.
   – Ага, хоть без этой… как её… аббревиатуры. Абрыдло всё, однако.
   Мордыш задумался, снял зачем-то кепку и долго молча хмурил лоб, обречённо качая большой стриженой головой.
   – Да уж, – произнёс мужчина в плаще, похоже, с большим сочувствием, и снова посмотрел на часы. – Однако, сильно вас начальники заели.
   – А чего, разве я не прав? – снова оживился мордыш. – В какие такие времена не подайся, всюду всё едино – главная фигура везде начальник. Хоть какой, лишь бы от него чево-то там зависело… – Он задумался и снова начал хмурить лоб, будто силился что-то неприятное вспомнить, потом вдруг сказал зло и с большим чувством: – Вот и будет, комариная…ть, выкабениваться, над человеком власть показывать. На тебя смотрит, а сам карман глазом обнюхиват. Наберёт мошну, потом в Москву свалит или в какой другой город, будет себе в упадке совести по ресторациям разгуливать, на закусь щёки селёдки заказывать да губы лосося… А то и лапу распаренную затребует. – сказал мордыш, глотая слюну.
   – Лапу?
   – Ага, медвежачью. Любят они это дело под водочку кушать. Особенно если водка финская, – нахмурившись до красноты глаз, сказал опечаленный мордыш.
   Мужчина в плаще тоже нахмурился, потом сказал печально и вполне согласно:
   – Это верно, все они всегда такие и были.
   – Вон Никита Бледных из Москвы наехал с пацанами, так говорит, что в России сейчас два миллиона чиновником на полном довольствии у государства. И по сто тысяч зряплата, курорт бесплатно для всей семьи, всё другое тоже. За народ, видно, переживают сильно.
   И он, взмахнув рукой, нарочито громко запел:
Мажу маслом бутерброд,
Одна мысль, а как народ?
Икра не прёццся в горло,
Коньяк не льёццся в рот…

   – Да уж… И, правда, беда… – согласно кивнул головой пассажир в плаще, подозрительно сощурив левый глаз.
   Они замолчали и сосредоточенно смотрели перед собой.
   – Это разве справедливо? – спросил после паузы мордыш.
   – Нет, разумеется.
   – А почему же тогда это так? А?
   – Плохо то, – вздохнув, сказал пассажир, устало глядя на словоохотливого мордыша, – что вот эти ваши провинциальные отвратительные нравы расползлись уже по всему лицу страны и даже весьма успешно прижились в столицах. Теперь и в большом городе то же самое. Чистый феодализм. Чиновников в стране два миллиона, но полтора из них – это ваши местные князьки.
   – Как это?
   – А так.
   – Не конкретно.
   – Думайте.
   – Кумекаю.
   – Полмиллиона человек обеспечивают работу федерального аппарата, а в три раза больше – работу на местах. Местечковая власть это называется. Они всю беду и творят на периферии. А мы всё на Москву бочку катите.
   – Законы-то там принимают, чего ж не катить?
   – Законы там принимают, а на местах исполняют – как кому в голову взбредёт, так и исполнят. По понятиям всё ещё живёте, вот что.
   – А всё потому, что капитализма настоящего у нас нет, – находчиво отбрил мордыш.
   – Это тоже Бледных вам сказал?
   – А и сказал, так и что, если правильно? Вон в Америке какие деньги пензам платят да какие зарплаты на производстве? А в Германии? А в других местах? Был бы у нас капитализм без чиновников, и у нас бы тоже все хорошо жили.
   – Ой ли? – покачал головой пассажир в плаще. – На западе льготы и программы помощи малоимущим появились только тогда, когда повсеместно, во всём капиталистическом мире начали побеждать на выборах социалисты и коммунисты. И тогда, чтобы отпугнуть призрак коммунизма, Европа, равно как и Америка, скоренько стали заботиться о слабых и малоимущих. И даже СССР поспособствовали разрушить поскорее, чтобы собственный народ не соблазнялся лозунгами социальной справедливости.
   – Вон чево. А ты что, лектор?
   – В некотором роде, – сказал мужчина в плаще. Мордыш долго прикуривал, потом, пуская кольца дыма, стал смотреть в сторону семафора – скоро должна прибыть электричка. Потом сказал тихо:
   – Всё одно для народа никогда правды не будет, хоть бледных, хоть румяных на власть определи. Так, видно, жизнь устроена. Так что пусть уж всё идёт как идёт своим чередом. Всё лучше, чем никак. Только коммунистов взад не надо.
   Пассажир в плаще беззлобно засмеялся.
   Засмеялись и другие.
   – И вам коммунисты не по душе? А разве в них дело? Хотя они и сами теперь не пойдут. Им в оппозиции удобнее – и ответственности никакой, и кусок стабильный.
   – А в ком же ещё, если не в коммунистах? – с вызовом сказал мордыш.
   – Вон ещё во времена перестройки тоже говорили либералы, старшие товарищи Никиты Бледных, вот прогоним коммуняк, и сразу начнём жить, как там на западе. И в магазинах всё появится.
   – И появилось. А что, у нас всё есть.
   – Да, есть всё, кроме денег у большинства людей.
   – Так я не понял, они что, тоже лапшу развешивают по регионам? – с угрозой в голосе сказал мордыш.
   – Именно так. Это две банды, которые дерутся друг с другом за власть и богатство страны. Только банда чиновников всё-таки хоть какой-то порядок обеспечивает, и все эти Бледных, Седых, Румяных да хрен знает каких ещё цветов радуги, а также всех их оттенков только пустой трёп разводят, чтобы народу понравиться. А как во власть попадут, тут же про всё и забудут.
   – Зарплаты обещали повысить, пенсии. Так, по-вашему, обманут?
   – Зарплаты, может, и повысят, а вот про цены они вам ничего не сказали, конечно? А это ведь главный вопрос. Если цены будут расти каждый год…
   – … быстрее, чем зарплаты.
   – Да ещё не как-нибудь, а в два-три раза, то в повышении зарплат никакого смысла нет.
   Мордыш раздосадованно сплюнул.
   – Он ещё говорил, что армии по призыву не будет, будут только контрактники. Разве это плохо?
   – Смотря кому. Армию по призыву они же и разлагают, их эмиссары. Дедовщина началась при либералах.
   – И раньше в армии деды командовали.
   – Это раньше уже началось при либералах, а в той армии, которую вы уже не помните, такие случаи были исключением.
   – Не скажи.
   – Ой ли?..
   – Контрактная армия всё равно лучше. Там деньги платят, – упорно твердил мордыш.
   – Смотря кому лучше. Кто будет миллиардами рублей ворочать, тому выгодно. А только Отечество наёмная армия не защитит. Так всегда было в истории.
   – Так зачем же её хотят наверху?
   – Это смотря кто хочет. Наёмная армия нужна той власти, которая сильно боится своего народа, потому что она, эта конкрактная армия, будет выполнять и защищать планы власти, а не интересы страны и народа.
   – Значит этот… как его… Бледных… того? Врёт всё что ли?
   – А парвда – врёт или сказки сказывает?
   – Типа того. Если не врёт, то заливает.
   – Так значицца…
   Мордыш задумался и почесал в затылке. Мужчина в плаще произнёс с лёгкой усталостью в голосе:
   – Значит это то, что их бледная партия затевает большую заподлянку для народа в недалёком будущем. Ровно так, как и их предшественники в приснопамятные времена гайдаровщины и чубайсиады. Вот и пекутся они о своей безопасности загодя. Молодёжь ведь многого уже не знает. Те, кому сейчас под тридцать, тогда ещё совсем пацанами были.
   – Всё-то ты знаешь. А что ж их не разоблачают?
   – Кто?
   – Ну хотя бы телевидение.
   – Телевидение…
   – А что?
   – Оно само нуждается в разоблачении.
   – Во как!
   Мордыш рассмеялся вполне удовлетворённо.
   – Да, именно так. Журналистам тоже ведь глаза замылили.
   – Ой ли?
   – Ну, кому не замылили, тот, значит, ловко притворяется. Только никто прямо не скажет, что живём в преступной системе обстоятельств, а официальное государство выполняет лишь показушную функцию, а внутри системы, за государственным фасадом действует вполне официально криминальный огранизм.
   – А что ж их не ловят, не расстреливают… этих организмов? – снова хмыкнул мордыш.
   Мужчина в плаще сострадательно посмотрел на мордыша.
   – Кто? Кто будет ловить их, святая простота? Вот ловят отдельных персонажей, которые, кстати, только и могут окрыть глаза народу на истину. Честных чаще ловят, чем жуликов.
   Он быстро огляделся по сторонам.
   – Знаю, кого ловят – оборотней в спецжилетах, ха! – развеселился мордыш. – А их тут целые банды. Что ни отделение милиции, то организованное бандформирование, безвозмездно арендующее здание милиции. А в администрации вааще одни паханы.
   – Это верно. А ещё ЧОПы. Верно, верно…
   – Ещё как. Особливо про ЧОПы. Супербандюки.
   – Верно подмечено, – хмуро повторил мужчина в плаще. – Только почему это так тебя веселит?
   – А чево не веселиться, когда тебя за дурака держат?
   – Это и, правда, неприятно, – согласился мужчика в плаще. – Вот ты говоришь – почему телевидение и всё такое… А ведь вот хотя бы Караулкин – вроде человек не глупый.
   – Точно, а всё к себе на передачу старьё из бывших бугров таскает. Которые и в застой свою линию гнули, и теперь – опять двадцать шесть, они же – вперёд смотрящие.
   – Именно. Он что, не понимает этого? Понимает, но продолжает делать так, будто всё от распущенности народа идёт. Что воровство – это национальная черта характера русского народа. Тонкая подводка.
   – А не так? – хитро посмотрел на него мордыш и ожесточённо почесал спину.
   – Не так. Точнее, не совсем так.
   – Народ начинает активно воровать что ни поподя, и это – не черта?
   – Ни черта ты не смыслишь, парень, к этом винегрете, – будто разозлился мужчина в плаще, но лицо его по-прежнему оствавалось спокойным. – Воровать не все начали, кто-то всё-таки не ворует. Но ты прав, именно в том, что воровать начинают активно и массово, когда сама власть ворует в открытую и в особо крупных размерах.
   – Как это?
   – Путём дефолтов хотя бы.
   – Ну… – ответил мордыш.
   – Баранки гну. Понимать уже надо… Или путём немотивированного регулярного повышения цен на всё подряд. Тогда уже и слабая морально часть народа тоже рукава засучив ворует.
   – И цопает всё что нипопадя. Цоп Энерго! Слыхали? Тарифы растут бешено, а сами себе зарплаты не устают повышать. Энергетики, не те, кто энергию добывает, а те, кто её продаёт и распределяет, сейчас получают больше, чем шахтёры когда-то.
   – А ты? Ты… не цопаешь?
   – Само собой. Но по мелочи. А их начальство, топ-менеджеры, загребают прямо как те космонавты.
   – И это верно, – сказал мужчина в плаще. – И вот этим людям, ибо они и есть реальная власть, теперь дадут право расстреливать. Кого они будут расстерливать? Кто ворует? Взятки берёт? Нет, они начнут законно репрессировать своих личных врагов и конкурентов.
   – Ну, скажем, пару-тройку барсуков непуганых, может, и отстрелят, – сказал мордыш, – но, в основном, так и будут делать – кто мешает, того, под пресс, под вышку значит.
   – И что, это телевизионщикам непонятно? Что они за высшую меру наказания ратуют?
   – Может, и понятно, но так им поступать выгодней.
   – Или вот ещё предлагают: давайте, мол, такую высокую зарплату чиновникам дадим, чтобы они боялись работу потерять и не брали взятки, – подскочил к ним третий.
   – А что, не так? – поднял брови мордыш.
   – Не так, – серьёзно ответил мужчина в плаще. При таких служебных льготах они будут пуще прихода налоговой инспекции бояться ослушаться начальства. А ведь именно сверху идут очень часто преступные приказы. Только это не сразу очевидно. А потом, когда уже все всё поймут, через много-много лет, начинают легально говорить о перегибах или, как сейчас, о том, что: «хотели как лучше, а получилось как всегда»…
   – Я понял, – сказал мордыш многозначительно. – Они, эти прыщи на теле общества, и не хотели, «как лучше», а просто говорили, что хотят. Их дело – нахапать поболе и свалить подале.
   – Куда же? – поднял бровь мужчина в плаще.
   – А туда, где у маленького члена при больших деньгах много всяких разных возможностей.
   – Да, верно. – усмехнулся мужчина в плаще. – А может, они и хотели бы чего-то другого, но только по той колее, по которой уже катится государственный паровоз, приехать можно только на одну станцию назначения – туда, куда ведут рельсы. А хотеть, конечно, можно хоть на крыльях летать.
   – Понял, не дурак, – сказал мордыш, надувая щёки. – Паровоз всё одно пойдёт по своей колее.
   – Именно. Причём наличие этой колеи по-прежнему замалчивают.
   – Ясное дело. Колея какая была, такая и осталась. Локомотив сменили, вот и всё. Я вот ещё про армию хотел спросить.
   – Спрашивай, – сказал мужчина в плаще.
   – Капиталы свои награбленные чтоб защитить, вот зачем им, этим бледным да нерумяным, нужны контрактники. А на народ им наплевать, одна болтовня. Верная мысль, шеф?
   – Верная, – сказал пассажир в плаще и сухо прокашлялся. – Но всё же главная беда сегодня вовсе не Бледных и вся эта их хайдармия.
   – А что?
   – Это… как бы это попроще сказать…
   – Да как знаешь, так и говори. Мы понятливые, допетрим.
   – Это повсеместное духовное обнищавние, мздоимство, воровство и хамство, и вот все эти нравы, как я уже сказал, ползут прямиком из провинции, потому что здесь всегда так жили.
   – Ой, верно. Особенно в последние пятнадцать лет. Вот эта беда – всем бедам беда.
   – А что им не расползаться? Где деньги, туда и ползут ловкие люди. Вон мой сосед успел в Москве хапнуть место в одном управлении… жэкаху, так теперь дачу двухэтажную построил и сдаёт её за десять тысяч. А работать больше не собирается. Место теперь кормит.
   – Тысяч чего?
   – Зелёных. Чего ж ещё.
   – Много.
   – Да уж немало, – согласился мордыш и сказал не без злого задора: В Москве люди богатые живут, с них не грех взять поболе.
   – В Москве разные люди живут, – сказал пассажир тоже без всякой вежливости.
   – А сам-то ты кто? – спросил без вежливости мордыш.
   – Я, скажем так, учёный.
   – И зарплата у тебя две тысячи.
   – Две тысячи, допустим и это.
   – Ой ли?
   – Да. Две тысячи. Именно так.
   – Рублей?
   – Рублей, конечно. Я же в рублевой зоне живу. Его дотошный собеседник в упор уставился нанего.
   – Я про Рублёвку слышал, – подозрительно сказал мордыш, только бедных там не очень. Так что не заливай. Какова зарплата, если по-черному?
   – Две тысячи рублей, я же говорю. Кепарь мордыша неудержимо полез на макушку.
   – Две тысячи рублей?
   – Именно.
   – А в магазины те же самые ходишь?
   – Что и твой знакомый с дачей в аренду. Не верится?
   – Допустим. Кто знает, куда вы там, на Рублёвке, ходите, – уклончиво ответил мордыш.
   – А вот ваш знакомый с дачей, он местный? – тоже допытывался, совершенно не обидевшись, пассажир.
   – Мой сосед бывший, здесь жил, а что?
   – А то, что он как раз скоробогатый и есть, тот, у кого в кармане такие вот бешеные деньги.
   – Бешеные? Откуда?! – возмутился мордыш. – Он труженик, как и я.
   – Как и ты, вот именно. Чтобы дачу под Москвой построить такую, чтоб за десять тысяч зелёных сдавать, это надо уметь изловчиться. Вот они и есть эти новые богатые, да ещё чиновники у кормушки. А кроме них, три четверти Москвы бедствуют, концы с концами едва сводят. Тяжёлый это город для жизни.
   – Не знаю, – недоверчиво покачал мордыш головой. – У нас мужики на заработки ездят в Москву, так им тыщу в день платят.
   – Работа какая?
   – А разная. Продавец на рынке тыщу в день получает.
   – Москвичей на такие работы давно не берут. А если человек интеллигентной специальности? Он что, должен профессию менять?
   – Пусть не меняет, если не хочет. Мне оне, эти ваши интеллигенты, и даром не нужны. Что они, хлеб выращивают, колбасу продают или телевизоры?
   – Они своё дело делают.
   – Своё дело пусть их и кормит. Одни работают, другие зряплаты высиживают. Вот такое моё мнение.
   – Но телевизор ведь инженер создаёт, а до него учёный разработки делает. Они во главе процесса, но денег им платят две тысячи в месяц. А те, кто их изделие продаёт, во сто сотен раз больше имеют.
   – Никто не считал, – упорно возражал мордыш.
   – Вот так и рассорили народ, – завёлся не а шутку вполне бесстрастный доселе пассажир в плаще. – Отлучили от родной истории, всюду произвол и насилие над фактом, отсюда и махровое невежество в самых банальных вопросах. Ваш знакомый откуда-то вдруг стал миллионщиком, я тоже знаю человека.
   Тут он запнулся, как бы сомневаясь.
   – Ага! – поддержал его один из слушателей.
   – …который, имея информацию и выгодно перепродав акции, в одночасье разбогател. А вот сейчас я направляюсь по весьма страшному, дикому делу в одно село…
   – В каком же это качестве? – напрягся мордыш.
   – Я расследую это дело. Мордыш надул щёки и спросил:
   – Как адвокат, что ли?
   – Да, именно так. Как адвокат. Меня наняли родственники обвиняемой.
   – Ты ж учёный, – подозрительно посмотрев в лицо мужчине в плаще, сказал мордыш.
   – А это вторая специальность, – спокойно ответил мужчина в плаще.
   – На две тысячи жить в Москве, понимаю, не получается.
   – Так и есть, но дело не в этом…
   – А что с ней, этой обвиняемой, стряслось, если не тайна, конечно? – продолжал расспросы мордыш.
   – История дикая, но для российской провинции сегодня обычная. Одна женщина, страдалица молодая, муж её жутко искалечен в Чечне, имеет пятерых детей. Измучившись трудами, в большом расстройстве чувств, она их всех и отравила.
   – И мужа?
   – Мужа первого определила, потом детей.
   – Вон чево! – покачал головой мордыш. – А сама-то жить осталась?
   – Лучше бы не осталась, – сказал пассажир в плаще не сразу, а после некоторых раздумий. – А в завершение всего этого дела дом свой подожгла рано утром, по темноте, а сама, в чём была, поехала на станцию на попутке и бросилась под поезд, да только ноги одной лишилась и, на своё несчастье, жива осталась. Теперь вот её судить будут.
   – Так это прошлой весной было, слыхал про такую историю, маковым молоком опоила всё семейство. Силов жить не было, вот чево, – ожесточённо почесал в затылке мордыш и отвернулся.
   – Вот если в жизни такие крайности возможны, то разве может общество развиваться в правильном направлении? Тут никакая вышка не поможет. А разоблачать эти безобразия уже некому: одни предпочитают не понимать, а другие, кто понимает, – желают благоразумно помалкивать. Высказать смелое слово истины теперь опаснее, чем прямо лоб под пулю подстивавить. Преследования тут же обрушатся на всю семью смельчака. Вот до чего доводит плюрализм по отношению к вечным истинам. Смазаны в слякоть последние понятия благородства и чести, они это понимают? – возвысив голос и подняв палец к небу, вопрошал пассажир в плаще – неизвестно у кого.
   Он так сильно, словно в отчаянии, взмахнул рукой, что полы его длинного плаща разлетелись в стороны. Однако он спешно навёл порядок в одежде. Мордыш с удивлением всё же успел разглядеть на нём длинную одежду женского типа.
   – А ты чего это, из Шотландии что ли юбку привёз? Там, по телеку видел, все мужики как бабы ходят. Или это халат такой? А может… – Тут в глазах мордыша сверкнулва искра отчаянной догадки. – Слушай, ты, случайно, не оттуда? – спросил он, тоже указывая пальцем наверх. – Я понял. Ты с ревизией, точно?
   Мужчина сразу ничего не ответил, просто поплотнее укутался в плащ и некоторое время сосредоточенно молчал.
   Потом что-то пробормотал, вроде:
   – Почему – «случайно»? Я принципиально не оттуда… А!.. – он снова взмахнул рукой, но уже не так яростно, и тут же поправил распустившийся плащ. Оглянувшись по сторонам, он сказал уже совсем другим тоном: Прохладно как-то стало… брр.
   – А чевой-та у тя на руках? – спросил ещё более подозрительно мордыш, явно не желая упускать с таким трудом улучённую нить истины и силясь получше разглядеть странного пассажира-всезнайку.
   – Стигматы, а что? – как будто с некоторым вызовом сказал мужчина в плаще и, ещё раз незаметно оглянувшись, прямо посмотрел на мордыша.
   – Стиг… маты? Не понял. Татуяж такой что ли? – Тут лицо его просияло: А, знаю, ты с зоны, убёг что ли? Ну, молоток… Или из психушки смылся? Откуда у тебя эти клейма?
   – В Древней Греции так клеймили преступников, это правда, – ответил, однако, не теряя лица, мужчина в плаще. – Но здесь уже давно не Греция.
   – И правда, странный ты какой-то… Точно из психушки… Ладно, тогда точно, такси тебе не поможет, – сказал мордыш и, шагая вразвалочку, неторопливо отошёл в сторону, однако, без всякого смысла потоптавшись по платформе, он снова вернулся к собеседнику, и они продолжили о чём-то тихо говорить…

   На привокзальной площади (она же была и главной площадью посёлка) становилось совсем пустынно. И только неярко освещённая двумя слабыми прожекторами, одинокая бело-серебристая фигура на постаменте, рудимент безвозвратно ушедшей эпохи, отчаянно прижимала левой рукой кепку к сердцу, а правой упорно указывала направление – на запад. Такие вот, морально устаревшие, серебристые дедушки Ленины зачем-то всё ещё сиротливо стоят в большинстве маленьких провинциальных городов России… За памятником, над административным зданием, вяло провисал аморфный триколор. Рядом, справа, в помещении прежнего Дома культуры, теперь была церковь. Мордыш, глядя на площадь, вдруг встрепенулся и переспросил понуро:
   – Преступность, говоришь, растёт?
   – Преступность растёт всюду, не только у нас. Телевизор-то смотрим, хоть и врут там всё, – сказали в толпе.
   – Единственное развлечение.
   – Зачем? Но проблема есть, это верно. Теперь молодым некуда вечером податься, вот и собираются по закоулкам, выпить от скуки, перепихнуться… Чем ещё займёшься, когда делать нечего? Говорят, в церковь идите. В церкви цельные сутки стоять не будешь.
   Пассажир в плаще протяжно вздохнул и, почему-то посмотрев на меня, сказал:
   – Православие не может быть государственной религией, этот Левиафан нежизнен.
   – Вы… вы… против… Православия? – спросила я, истолковав его взгляд как приглашение к разговору, в то же время несколько удивляясь его рассуждениям.
   – Зачем так категорично, – с явным оживлением на лице сказал он, – но мысль именно такая, как я и сказал.
   – Православие не спасёт державу, если будет официальной религией? – уточнила я (он кивнул). – Но почему же?
   – Вся логика Православия враждебна самой идее державности. А Россия должна и не может не быть державой.
   – Интересно… А какую же роль вы отводите тогда Православию? – спросила я, а мордыш, очевидно, получив решительную отставку, размышлял, куда теперь направиться.
   Мужчину в плаще, он уже отчётливо понимал это, улучить в качестве пассажира такси никак не получится.
   А тот, зябко кутаясь в плащ, снова посмотрел на меня, внимательно и серьёзно, потом сказал, несколько понизив бархатный приятный голос:
   – Духовная пропаганда, вот чем нужно заниматься. Везде и повсюду. Но прежде – духовное возрождение самой церкви, конечно. Понадобятся новые духовные лидеры. Развращённые корыстолюбием и подным соглашательством с преступной властью люди не должны проповедовать с амвона.
   – Тем более, сидеть в телевизоре. – с энтузиазмом поддакнул вновь вернувшийся мордыш.
   Мужчина в плаще посмотрел на него и ничего не сказал, потом снова повернулся ко мне.
   – Верное примечание, – очень тихо сказал он, тряхнув стянутыми в пучок волосами.
   – Это всё? – спросила я тоже очень тихо.
   Он посмотрел вдаль, глубоким всевидящим взором, как обычно смотрят на сложный, но вполне конкретный предмет, и сказал:
   – Нет, конечно. Ещё и полное, лучше системное, излечение от двух известных бед…
   – Вы про дураков и дороги? – спросила я не без усмешки: этими навязшими в зубах тезисами, украденными у Гоголя, «дураками» на «дорогах», как раз чаще всего и пользовались эти самые дураки и большие путаники.
   Однако мужчина в плаще сказал совсем другое:
   – Нет, я не то имею в виду. Увы, самые страшные болезни, это не дураки на дорогах, а слепое упорство и слепое же легкомыслие.
   – Как интересно.
   – Да, именно. Упорствуем в ошибках прошлого, и упорствуем в легкомысленном разрушении лучшего, что ещё каким-то чудом сохраняется в общественной жизни от «проклятого» прошлого. И всё это повторяется с невероятной последовательностью на каждом новом повороте истории…
   – С этим трудно не согласиться.
   Тут к нам, возникнув из темноты, как фантом, ловко перепрыгивая через рельсы, пприблизилась очень полная, однако довольно молодая ещё женщина в спортивной куртке и, бегло глянув по сторонам и на секунду задержав взгляд на мне, что-то тихо сказала пассажиру в плаще, затем она снова поспешно скакнула через рельсы.
   Он, сразу посветлев лицом, нетерпеливо вздохнул, кивнул мне и двинулся за ней вслед.
   – Извините, и мне… мне тоже можно? – крикнула я и, не дождавшись ответа, в отсутствие выбора, поспешила за ними.
   – Такси возьмёшь? – резво спросил подскочивший ко мне мордыш, стремительно теряющий последнюю возможность залучить, хотя бы в моём лице, пассажира – если не «за полтыщи», то пусть уже за четыреста, торопливо устремляясь за мной, как за своей последней надеждой.
   – Спасибо, у меня денег столько нет, – решительно сказала я, перепрыгивая через рельсы – вдали пронзительно светили огни приближающегося поезда.
   – А вам тоже ночлег? – спросила, не поворачивая головы, но всё же замедляя шаг, женщина.
   – Хотелось бы… – сказала я просительно, вполне понимая, что ночь под открытым небом или в зале ожидания этой унылой станции однозначно грозит немалыми приключениями.
   Оглядев меня, она, искоса взглянув на мужчину в плаще, сказала после небольшого раздумья:
   – Пойдём, ладно.
   – Далеко идти?
   – Да к себе возьму, если одна и только до утра.
   – Одна, конечно. В пять уйду, – торопливо сказала я, не смея верить своему счастью.
   – Тогда ладно.

   Определив постояльца, она сказала мне «пойдём» и быстро зашагала по едва видной тропинке. Мы молча шли по кромешно тёмным улицам – фонарей нигде не было. Также молча мы вошли во дворик дома. Здесь, на окраине городка, потом шумно, со странным охающим звуком захлопнулась дверь, лязгнул засов, туго входя в проржавленное гнездо, взвизгнули дверные петли. С весёлой энергией, слившейся воедино с наслаждением от тепла и света уютного домашнего очага, я умылась и переоделась в длинную майку и шорты.
   Наконец-то! Да, мы в тепле и светле, и надёжно защищены от внешнего мира. Что ещё нужно в ночную пору несчастному путнику? В небольшом деревянном доме было тихо и спокойно. Глухой стук в боковое окно был единственных тугим комком звука, который вдруг как-то озорно и почти нагло упал в сонное марево спящей окраины и разрушил на время эту глубокую мирную тишину. Однако он, этот странный стук, больше не повторился. Но неурочный звук как будто испугал хозяйку, бледность мгновенно разлилась по щекам, шея и грудь пошли крупными красными пятнами. Её внезапное волнение передалось и мне, будто нам дали понять, что в этом безмолвии дома мы не совсем одни, и этот утлый остров свободы, видно, тоже не очень надёжен. Неприятное ощущение, что кто-то может попытаться войти сюда без приглашения, всё сильнее овладевало мною. Густое неколебимое спокойствие сохраняли лишь часы-ходики кукушка и шишкинские медведи на циферблате – их еле слышное тиканье словно окружало нас стеной тайны. Хозяйка, голосом, вдруг утратившим всякое выражение, пробормотала себе под нос: «Я так и знала, опять он здесь бродит…», подошла к окну и резким движением поплотнее сдвинула занавески. В ночном мраке улицы прозвучал чей-то негромкий смешок, глухо хлопнула дверца машины. Я спросила:
   – Ты… ты чего-то боишься?
   – С какой стати бояться? – сказала она, пожимая плечами – её голос звучал нарочито сердито, но, похоже, это была всего лишь боль от беспомощности. Сама же она, очень может быть, только и думает о том, как бы выкроить часок для встречи. Или… ей этого мало? И она просто устала биться головой о стенку, притворяясь счастливой?
   Я была для неё сейчас не просто человеком, который пришёл к ней на случайный ночлег и что-то там заплатит. Возможно, сотню рублей. Но и та, кому она легко может доверить свои сомнения, поделиться настроением, как обычно делятся душевной смутой со случайным попутчиком в поезде дальнего следования, на завтра совершенно забывая о нём…
   – Прости, – сказала я в смущении. – Я просто так, не подумав, ляпнула.
   Она посмотрела на меня внимательно, потом сказала, отведя глаза внутрь себя и – почти шёпотом:
   – Это как бы ты идёшь по мосту, а мост вдруг под тобой прогибается, вот-вот проломится. И такой ужас от этого в сердце, что даже и смерть не такая уже страшная кажется. Но ты всё равно идёшь дальше, идёшь, идёшь… и говоришь, что это всё ерунда… И только бы дойти, и всё в жизни тогда уже совсем другое будет… Но когда дошла уже, вдруг понимаешь, что первая реакция всегда правильная. И ничего менять в этом смысле вообще не надо было бы…
   Тут снова раздался стук в окно. Однако она сидела молча и даже не глянула в сторону окна.
   – Ты чего-то боишься? Извини, если я назойлива… – снова спросила я, тоже внимательно глядя на неё.
   – Пустое… Все боятся, – сказала она просто, будто и не замечая моего извинения.
   – Чего?
   – А просто. Просто все запуганы, понимаешь, такие времена, вот и всё. А тебе не страшно?
   Я взглянула в её в глаза – да, в них совсем не было страха. Тогда и мой мимолётный страх тут же исчез, даже притворяться не пришлось.
   – Нет, ничего, я просто спросила. Нет, я не боюсь.
   – А ты что, из Москвы уехала не из страха? – спросила она задорно.
   – У меня дача здесь, в деревне.
   Она долго смеялась и качала головой, потом вытерла слёзы тыльной стороной ладони и сказала:
   – Картошка золотая с этой дачи. Дачу можно и поближе было бы купить. Или новую построить. Тут на одной дороге больше потратишь. А может, в Мордовии кто есть у тебя?
   Она спросила это, низко наклонив голову и строго глядя исподлобья.
   – Ну правда, нет. Я, признаюсь честно, даже не знала, что это в Мордовии, когда адрес получила.
   – Мордовия – хорошая страна, – сказала она задумчиво.
   – Да, но не в Мордовии дело вовсе, говорю тебе. Из всех стран, кроме нашей, конечно, я больше всего люблю Данию. Там бы и жила, если б можно было.
   – Почему Данию?
   Она подняла изломанные брови и даже слегка приоткрыла рот в удивлении.
   – Не знаю, почему это так, может в детстве слишком часто Андерсена читала, но меня и сейчас туда тянет. Я даже в Таллинн ездила ночным поездом из Москвы на один день, чтобы просто побродить в Старом Городе. Это похоже на Данию.
   – А там у тебя кто?
   – Да никто.
   – А на кой? Видалась с кем?
   – Я одна там бывала, просто гуляла по улицам Таллинна.
   – Таллинн? А разве это в Дании? – рассмеялась она.
   – Да нет же, – рассмеялась и я. – Но мне казалось, что там всё такое же, ну, очень похожее… Гуляла по Старому Городу и предствляла себе, что я в Копенгагене. И душа моя трепетала птицей, сама не знаю, почему, правда… История у них необычная. Вот был такой замечательный датский король – Христиан IV, правил, когда на Руси Романовых на царство избирали. Христиана тоже выбрал Госсовет, а его сына уже не утвердили на эту должность. Жена его бросила, но он не сломался. Свою корону заложил, чтобы экипировать войско и вести его на защиту страны от шведов. Был тяжело ранен, но поля боя не покинул, встал из последних сил и повёл войско в бой. Конец его был ужасен – умер в нищите и болезнях, ещё будучи королём, в 1628 году. А на западном Тибете в это же время было другое могучее царство Гуго, существовало оно ровно семь веков и погибло после визита к ним португальских католиков – в 1620 году. Возможно, потому, что в это время создавалась как раз посередине континента альтернативная прозападневропейская монархия… Есть какая-то таинственная связь между всеми этими событиями, мне кажется.
   Она долго тихо молчала, потом сказала серьёзно:
   – Картошка здесь хорошо растёт, и воздух хороший тоже.
   – Здесь воздух чище, конечно, а картошку я вообще не сажаю, – сказала я привычно упрямо (мне уже не впервой объяснять, что у меня дача за пятьсот километров от Москвы вовсе не для картошки).
   Она с некоторой обидой посмотрела на меня и сказала весело, словно прощая за обман:
   – Да ладно, знаем мы все ваши московские секреты.
   – Какие ещё секреты?
   – Так ведь все знают, что Москва скоро провалится.
   – Куда… провалится?
   – Под землю. Она же вся на пловунах стоит.
   – А!?
   – От так-то.
   – Откуда знаешь?
   Теперь уже смеялась я. Однако хозяйка не сочла нужным обидеться, долго смотрела на меня затуманившимся взглядом, потом сказала просто:
   – А я строительный техникум закончала.
   – И что?
   – Земля там у вас дороже золота, вот и убиваются ловкие люди за ней. Строят, строят, уже на голове друг у друга строить скоро будут. Всё выше и выше. Да ещё под землёй начали строить целый город, по телевизору видела. А это точно конец.
   – Ты так считаешь? – уже без всякого смеха спросила я.
   – А чего считать, тут хоть считай, хоть высчитывай – это уже и так ясно. Москва стоит вся как есть на болотах да на речках. Короче, на воде. Раньше большие стройки ставили на холмах, а если в низинах строили да на текучих грунтах, то делали насыпные грунты. Возами землю да известняк возили…
   – А что такое пловун? – спросила я, удивляясь её осведомлённости.
   – А это вроде как плот земляной. На нём город и стоит, как на грелке, а вода-то под ним, под этим пловуном, всё равно никуда не девалась. Так что город как раз и стоит на воде.
   – Но раньше ведь строили…
   – Говорю тебе, насыпи делали, – сказала она с лёгким раздражением. – Раньше в низинах строили мало и невысоко, насыпь не разрушалась от этого. А теперь строят так, что под землёй ещё на десятки метров роют. До самой воды. Какая, спрашивается, после этого устойчивость грунта?
   – Это просто какой-то кошмар, – сказала я без всякого желания продолжать этот жуткий разговор.
   – На вот, выпей, – сказала она, долгим, пристальным взглядом окинув меня и протягивая банку с квасом. – Могу, если хочешь, налить водки по стопарику.
   – Нет, что ты, спасибо.
   – И ладно. Да она у нас тут плохая. Многие травятся. Или выпьем всё-таки?
   Я покачала головой, взяла квас из её рук, стала пить большими глотками коричневую густую жидкость, оглядывавая поверх тонкого стеклянного края банки комнату – стол, стены, стулья, кровать, печку, хозяйку… Она уже совсем родственно смотрела на меня. И вот теперь, словно по какому-то волшебству, в этот самый момент ощущение знакомости и близкого даже родства между нами было таким всамделишным и живым, и казалось таким надёжным, что мне сделалось всё равно, что будет ещё сказано и произойдёт между нами: мы уже, на этот вечер хотя бы, стали задушевной роднёй. Она встала, походила по комнате, потом хотела, было, присесть рядом на скамеечку, но вдруг резко обернулась к окну, замерла, будто прислушиваясь. Потом, с фальшивинкой в голосе, наивно сказала:
   – Хорошо без мужиков.
   Свет, падавший из сеней, на какую-то секунду испещрил её поблёклое лицо резкими тенями, сразу как бы состарил её. Гладко зачёсанные набок волосы тускло блеснули. На ней сейчас было надето домашнее тёмно-вишнёвое платье без лифа, длинное, до щиколотки, с очень большим, даже для её комплекции, вырезом, глубоко открывавшим усталую грудь и всю в складках шею. Полные ноги были босы. Большой палец сильно выступал вперёд и был немного загнут – видно, косточки её сильно донимали. Уютно цвыркал сверчок за печкой. Я стала незаметно разглядывать комнату. На столике в углу стоял компьютер – похоже, первый «пентюх» с громоздким монитором. Девочка лет двенадцати, молча и ловко, двигала фигурки игры «в войнушку». Хозяйка вышла, какое-то время её не было, она занималась чем-то в сенях, и я, чтобы хоть чем-то заняться и не сидеть истуканом, подошла к девочке. Та, совершенно не обратив на меня никакого внимания, быстро закрыла игру и поставила фильм. Я посмотрела на чернобелый портрет Хэма на стенке, потом вернулась на своё место. Девочка по-прежнему не замечала меня. Но вот в комнату вернулась хозяйка, непринуждённо согнала меня с табуретки, услужливо подставив стул в цветастом чехле, ласково коснулась моего плеча и сказала, как бы подбадривая или утешительно:
   – Дома всё же лучше спать, чем на вокзале. Я кивнула.
   Она ответила с улыбкой:
   – Ещё бы…
   Потом вдруг остановилась и злобно посмотрела на дочь, лицо её вспыхнуло яростью.
   – Опять?! – крикнула она и, подбежав к столику, рванула провод из сети.
   – Мам, ну нельзя так компы выключать, надо санкционированно, – втягивая голову в плечи, несмело сказала девочка, обнаружив довольно красивый, почти уже женский голос.
   Однако под строгим взглядом матери она тут же вышла из-за столика и легла на кровать вниз лицом.
   – И зачем эту дрянь только выпускают! – ругучим голосом сказала хозяйка.
   – А что она смотрела? – спросила я.
   – Да эти дебильные фильмы… «про это».
   – Что именно?
   – «Основной инстинкт».
   – Это классика.
   – Классика? Это бредятина самая дешёвая! Что про эти инстинкты фильмы снимать? Разве что для психиатров да следователей по уголовным делам.
   – Некоторые любят, – сказала я.
   – Любят! Ещё бы не любили! Здоровых людей уже совсем скоро не останется. А ведь из-за этого тоже люди мозги ломают. Да, ломают, – с усилием повторила она, напрасно надеясь на мою поддержку. – И ещё как! А дети-то этого не понимают. Смотреть их, эти фильмушки, – всё равно что ковыряться в помойной яме. – Так сказала она, глядя в сторону дочери, и добавила: Помойка она и есть помойка, сколько в ней ни ковыряйся.
   Я дипломатично промолчала. Ну вот, подумала я, конец идилии, теперь весь вечер будем ругать современные нравы и корить молодёжь – печальные плоды общения с массами. Раньше ты была другой, милая дама, мне так почему-то кажется… Однако она быстро остыла, снова принялась за хозяйственную суету и, казалось, совсем уже забыла о дочери и запрещённом фильме. Хозяйка двигалась быстро и ловко, где-то отыскала прошлогодние журналы, бросила мне на колени – полистать от скуки, потом достала свежую скатерть, ловко кинула её на стол, сдвинула его к стенке, зажгла газовую плиту и поставила греть воду в большой кастрюле. Из духовки полотенцем вытащила посудину с борщом, ловко разлила еду по тарелкам, низко наклоняя призывно пахнущий котелок и бережно придерживая расписной деревянной ложкой лезшую через край аппетитную гущу. Она так хвалила свой борщ, что я невольно улыбнулась. Женщины почти всегда с особым энтузиазмом рассказывают даже о самых простых блюдах, приготовленных своими руками. Будто это не еда, а родные и любимые дети…
   На столе стояла, обёрнутая полотенцем, кринка молока с плавающим в ней листом хрена, наверное, это помогало от скисания. Острый запах свежего борща приятно щекотал ноздри, на душе сремительно теплело и светлело, и я снова начинала верить в счастливое завершение своей сомнительной экспедиции в деревню. Там у меня экстремальная дача. Некоторое время мы говорили о каких-то пустяках, потому что я всё ещё чувствовала себя не вполне уверенно, хотя и маскировала это своё ощущение вежливой сдержанностью и любезными улыбками, но постепенно я вполне обвыкла, раскрепостилась, и мы, уже совсем непринуждённо, разговорились о главном. Расположившись поудобнее, я стала отвечать на её вопросы без всякого напряжения, сама же с откровенным любопытством погдядывала по сторонам. Разговор не прерывался, бойко тёк весенним ручейком. Мы сначала словно прощупывали друг друга, болтая о разном, без всякой цели, но вскоре я поймала себя на том, что мне очень хочется узнать о хозяйке побольше, возможно, что-то важное выяснить у неё. Я понимала уже, что это не просто случаный разговор. Однако расспрашивать её слишком настойчиво я пока не решалась. То, что было на самом деле лишь жадным любопытством к её личному прошлому, могло показаться ей чем-то более зловещим – я же не знала, что с ней было на самом деле, и что за жизнь она прожила, а жизнь эта, я понимала, была очень непростой. Я хотела, чтобы она первая начала разговор. Сама заговорила о себе всерьёз. Я просто смотрела на неё и ждала. Её лицо внезапно омрачилось, и от этого она стала казаться старше. Мы долго молчали, потом она, первой прервав уже ставшее в тягость молчание, извиняюще улыбнулась мне и как бы между прочим спросила:
   – А тебе, правда, интересно?
   – Правда, – сказала я, и это было истинной.
   – Я голода больше всего боюсь, – сказала женщина так, будто открывала мне какую-то опасную тайну – низким голосом и подперев щёку рукой, при этом пристально глядя на лежавший на цветном блюде неровно отрезанный кусок хлеба. – Всё могу вытерпеть, только не голод. А вот как это объяснить тем, кто никогда не переживал ничего такого? Вот как?
   Я смущённо пожала плечами.
   – А я ведь и в Москве работала. В магазине «Колбасы», – сказала она. – И покупатели меня любили…
   Она долго задумчиво молчала, теребя край скатерти. Но вот её настроение снова изменилось. Руки наконец успокоились, мирно легли на стол, лицо просветлело, губы раздвинулись в добродушную, немного грустную улыбку. Вот было бы странно встретить её там, в московском магазине! Мы бы могли кивнуть друг другу, или просто даже не взглянуть одна на другую. Я бы ничего не узнала о ней, и она ни о чём не спросила бы меня. Всё случай… Да, это случай! Она глянула на немя и вдруг заколебалась – о чём говорить дальше и говорить ли вообще, лицо её мгновенно стало непроницаемой маской…

   – Доводилось голодать? – спросила я после паузы. – Она кивнула. – И часто?
   Любезность с её лица уже исчезла без следа, а во взгляде умных пристальных глаз опять появилось новое выражение – почти искреннего удивления. Поза её не менялась, но вся она как бы подобралась, насторожилась, как птица на ветке при виде изготовившейся к прыжку кошки. Потом снова повеселела, слабо улыбнулась лёгкой дружелюбной улыбкой, и теперь сидела так, словно забыла убрать её с лица. Она чего-то ждала. Я протянула к ней раскрытую ладонь – будто говоря жестом: «Продолжай, я тебя внимательно слушаю». Но она по-прежнему молчала. И я спросила то, что может в подобной ситуации спросить каждый, не слишком боясь показаться назойливым и люботытным:
   – А где же отец ребёнка?
   Она, как-то смешно выпятив губы, пожала плечами и сказала безразлично:
   – Я его выгнала.
   – Почему? – спросила я уже вполне законно – такой ответ не мог оставаться без дополнительного вопроса.
   – Не знаю. Невмочь наверно стало жить вместе.
   – Как это?
   – Так.
   – Открыла дверь и выгнала?
   – Ага, только сказала сначала: «Ну хватит уже глупостями болтать, пошёл-ка ты отсюдова!»
   – И он ушёл?
   – Ушёл, куда денется… А не уйди он сам, так на руках бы вынесла.
   – Как это у вас так легко получилось? – искренне удивилась я. – Чем он так тебе не угодил, что ты его выгнала? В провинции ведь трудно без мужчины вести хозяйство. Верно?
   – Верно-то верно, да это особый случай, – сказала она в раздумии. – Вообще он спокойный был, вроде нормальный, мужик как мужик, а тут вдруг на него блажь как найдёт, – что тот лис делается…
   – Какой лис? – расмеялась я столь неуместному, как мне показалось, сравнению.
   – Из курятника.
   – Почему?
   – Как почему? Потому, – сказала она, широко разводя ладонями. – Когда ему что надо, таким ласковым прикинется, вокруг ходит, такой мягкий, хоть на хлеб мажь. А как власть надо мной хочет показать, такой вдруг злобный делался, что даже страсть берёт, когда вот так рыщет и рыщет кругами…
   – Но почему всё-таки лис?
   – Да я же говорю, он, когда злой, как тот лис в курятнике – ворвётся, передушит всю птицу, а на еду утащит только одну. Потому и страшно, что не знаешь, за что прибьёт – за дело ли, то ли просто так, от горячности, – сказала она громко, однако с нотками будто бы безразличия в голосе.
   – Он бил тебя? И часто это такое с ним?
   Она задумалась, потом сказала всё так же безразлично:
   – Сначала вовсе не было, а потом, когда сжились уже, так и начал куролесить. А я к нему после этого даже всякий интерес, когда в постели, потеряла.
   – И как же вы жили? Он ведь не мог этого не понимать.
   – А я притворялась хорошо, – сказала она лукаво. – Они, мужики, совсем дураки в этом деле, и он такой – своего добьётся и давай петухом на заборе кукарекать.
   – И что дальше случилось?
   – А просто надоело это. Один раз глянула на себя утром в зеркало, а на голове уже седой волос блестит. Сначала думала, что это от света, вырвала – нет, точно седой. Так и решилась от него отделаться. Лучше одной маяться, чем так жить. Пока совсем старухой не стала. А ведь была любовь у нас когда-то, – добавила она задумчиво. Потом шумно выдохнула воздух и сказала: Мужик в любви как спичка, пых – и погас. А баба как печка – долго распаляется, остывает ещё дольше. Вот в чём проблема. В отсутствии фазы.
   

комментариев нет  

Отпишись
Ваш лимит — 2000 букв

Включите отображение картинок в браузере  →