Интеллектуальные развлечения. Интересные иллюзии, логические игры и загадки.

Добро пожаловать В МИР ЗАГАДОК, ОПТИЧЕСКИХ
ИЛЛЮЗИЙ И ИНТЕЛЛЕКТУАЛЬНЫХ РАЗВЛЕЧЕНИЙ
Стоит ли доверять всему, что вы видите? Можно ли увидеть то, что никто не видел? Правда ли, что неподвижные предметы могут двигаться? Почему взрослые и дети видят один и тот же предмет по разному? На этом сайте вы найдете ответы на эти и многие другие вопросы.

Log-in.ru© - мир необычных и интеллектуальных развлечений. Интересные оптические иллюзии, обманы зрения, логические флеш-игры.

Привет! Хочешь стать одним из нас? Определись…    
Если ты уже один из нас, то вход тут.

 

 

Амнезия?   Я новичок 
Это факт...

Интересно

В 1999 году четырехлетняя девочка пожелтела, перепив газировки «Санни Дилайт».

Еще   [X]

 0 

Философия скуки (Свендсен Ларс)

Что такое скука, когда она возникает, что у нее общего с меланхолией и депрессией, можно ли ее преодолеть волевым актом или превратить в источник вдохновения? На эти и многие другие вопросы пытается ответить норвежский философ Ларс Свендсен, в своем трактате «Философия скуки». По мнению автора, столь многосторонний феномен, как скука, изучен мало, хотя скука – состояние, в котором мы часто пребываем, но редко о нем размышляем. Это своего рода фундаментальный экзистенциальный опыт. В книге «Философия скуки» цитируются тексты из разных источников – философских исследований, произведений художественной литературы, из трактатов по психологии, теологии и социологии.

Год издания: 2003

Цена: 300 руб.

Об авторе: Ларс Свендсен (Lars Fr. H. Svendsen, 1970) - норвежский философ, профессор в Университете Бергена. Его книги переведены более чем на двадцать языков. еще…



С книгой «Философия скуки» также читают:

Предпросмотр книги «Философия скуки»

Философия скуки

   Что такое скука, когда она возникает, что у нее общего с меланхолией и депрессией, можно ли ее преодолеть волевым актом или превратить в источник вдохновения? На эти и многие другие вопросы пытается ответить норвежский философ Ларс Свендсен, в своем трактате «Философия скуки». По мнению автора, столь многосторонний феномен, как скука, изучен мало, хотя скука – состояние, в котором мы часто пребываем, но редко о нем размышляем. Это своего рода фундаментальный экзистенциальный опыт. В книге «Философия скуки» цитируются тексты из разных источников – философских исследований, произведений художественной литературы, из трактатов по психологии, теологии и социологии.


Ларс Свендсен Философия скуки

   И в бездонном океане удовольствий, и в бездне познания тщетно искал я, где бросить якорь. Я почти покорно следовал непреодолимой силе, и вкушал одно удовольствие за другим, и испытывал своего рода эрзац восторга.
   И я также испытывал скуку, разрывающую душу. Я вкусил плодов от древа познания, и вкус их часто нравился мне. Но радость длилась лишь мгновение и не оставила глубокого следа во мне. Мне кажется, я не испил чашу мудрости, но она выскользнула из рук и разбилась.
Сёрен Киркегор. Гиллелейе, 1 августа 1835 года

Введение

   Мы часто сталкиваемся с понятиями, которые недостаточно разработаны и потому задевают нас. В сущности, к числу подобных понятий относится скука. Понятие скуки похоже на пустой ярлык, который обычно клеится на все, что с трудом поддается определению. Скука – это прежде всего состояние, в котором мы пребываем, при этом редко о нем размышляя. Но почему бы нам не попытаться обозначить понятие скуки, чтобы лучше понять, что же такое скука, что она значит для нас и как она захватывает нас в свои тиски?
   В этом эссе я попытаюсь объяснить, что такое скука, как и откуда она возникает, а также перечислить причины, почему ее нельзя преодолеть волевым актом.
   Любое исследование подобного феномена может показаться односторонним, потому что все стороны жизни сводятся лишь к одному – в данном случае к скуке. Так что мне следует уточнить: в настоящей книге все вопросы сконцентрированы вокруг скуки, хотя абсолютно очевидно: скука – всего лишь один из аспектов бытия. Естественно, я не склонен считать, что все существование исчерпывается скукой.
   Я размышлял о том, в какую именно форму следует облечь тему, которую я решил исследовать. Например, я как-то начал читать некий философский опус о любви. И там несколько раз всплывала такая формулировка: «Боб любит Кейт, если, и только если…» Нет уж, увольте – дальше читать я не смог. Совершенно очевидно, что столь формализованная точка зрения на любовь абсолютно неприемлема, не говоря уже о том, что при подобном подходе исследуемый феномен, скорее всего, остался вне поля зрения автора. Так что пусть читатели не ждут от меня формулировок типа «Пер скучает потому, и только потому что…».
   Еще Аристотель писал, что нам не дано достичь одинакового уровня точности в изучении всех предметов, но мы обязаны стремиться к максимальному уровню точности, насколько это позволяет сам предмет.
   Скука – весьма неопределенный и в то же время многосторонний феномен, и я подумал, что эссе – более подходящая форма для ее исследования, чем строгая аналитическая монография. Поэтому я решил, что не аргументированные наукообразные выкладки, а скорее серия эскизов поможет приблизиться к пониманию скуки. Столь многосторонний феномен требует рассмотрения с самых разных, порой парадоксальных точек зрения. Так что я буду привлекать тексты из разных источников – философских исследований, произведений художественной литературы, из трактатов по психологии, теологии и социологии.
   Итак, эссе состоит из четырех частей:
   1. Проблема скуки
   2. История скуки
   3. Феноменология скуки
   4. Мораль скуки
   В первой части даны развернутые описания разных аспектов скуки в контексте новейшего времени. Во второй части изложены истории, имеющие отношение к скуке. Основной тезис: романтики создали идейно-историческую основу для понимания современной скуки. Третья часть сфокусирована на феноменологических исследованиях скуки в произведениях Мартина Хайдеггера. И наконец, в четвертой части я пытаюсь прояснить, как человек относится к скуке, а также то, как ему удается ее избегать или преодолевать. Разумеется, все четыре части исследования взаимосвязаны, и в то же время их можно читать по отдельности, поскольку они относительно независимы друг от друга.
   Вначале я пытался излагать свои идеи по этой многогранной теме популярным языком, таким образом, чтобы меня могли понять не только философы, но и широкий круг читателей. Тогда выяснилось, что многие простые на первый взгляд вещи не так-то легко объяснить, не впадая в вульгарные упрощения. Так что некоторый инструментарий мне приходилось изобретать самому.
   Текст снабжен большим количеством примечаний, и, поскольку многие сноски содержат ссылки на литературные и иные произведения, я предпочел расположить их в конце книги. Эти ссылки могут также стать своеобразным путеводителем по теме. Чаще всего цитируются норвежские источники. Все остальные цитаты приведены в моем переводе. Я бы охотно составил весь текст из цитат. Между прочим, Вальтер Беньямин собирался написать именно такую книгу. А Роберт Бёртон даже почти реализовал эту идею в книге «Анатомия меланхолии». Но у меня все-таки накопились и собственные соображения по сформулированной теме.
   В силу разных обстоятельств «Философия скуки» была написана в относительно сжатые сроки, так что, возможно, многие фрагменты читатель сочтет чересчур упрощенными. Комментарии друзей и коллег оказали мне неоценимую пользу. Я бы хотел выразить им свою благодарность, и в не меньшей степени за то, что они терпели меня в тот период, когда я не мог говорить ни о чем ином, кроме скуки. Особую благодарность я хотел бы выразить Столе Финке, Эллен-Мари Форсберг, Анне Гранберг, Хельге Йордхейм, Томасу Нильсену, Хильде Норргрен, Эрику Торстенсену и Кнуту Улафу Омосу за их ценные замечания к книге.

Проблема скуки

Скука как философская проблема

   Один из таких великих вопросов и есть, на мой взгляд, скука. Анализируя феномен скуки, мы постигаем многое из основ и условий нашего бытия. Мы не должны или не можем, в сущности, избегать вопроса о том, что есть бытие. Есть множество поводов и причин, чтобы задуматься над смыслом собственного существования. Да и само по себе существование – уже повод для того, чтобы задуматься. Скука – это своего рода экзистенциальный фундаментальный опыт. Как пишет Йон Хеллеснес: «Скука – один из самых животрепещущих моментов нашего бытия»1.
   Великие вопросы не всегда идентичны вечным вопросам. Скука стала одним из важных культурных феноменов всего лишь каких-нибудь пару веков назад. Конечно, невозможно с абсолютной точностью установить время возникновения скуки как феномена, а также время, когда появились ее адепты. Но примечательно, что скука – типичный феномен новейшего времени. Ее адепты – благородные и духовно развитые – считают себя избранной и малочисленной кастой, в то время как скука – довольно емкий и сущностный феномен современного западного мира.
   Традиционно скука рассматривается как феномен, более или менее случайный для человеческой натуры, но я бы оспорил этот тезис – он базируется на в высшей степени сомнительных представлениях о человеческой природе. Можно столь же уверенно утверждать, что скука вообще присуща человеческой природе, но в таком случае нам придется вникать в термин «человеческая природа». Если же нам придется объяснять, что такое человеческая природа, то следует прекратить всякие дальнейшие дискуссии. Ибо, как указывает Аристотель, мы прежде всего должны уделять внимание тому, что подвержено изменениям2. Если же мы придерживаемся постулата «человеческая природа», значит, мы в принципе утверждаем, что она не может изменяться. Было бы очень заманчиво также придерживаться постулата об абсолютно нейтральной человеческой природе, которая предрасположена как к печали, так и к радости, как к энтузиазму, так и к скуке. В таком случае причина скуки будет корениться исключительно в социальном окружении индивида.
   Кстати, я не считаю, что можно провести четкую грань между психологическим и социальным аспектами феномена скуки, и вульгарный социологизм здесь так же неприемлем, как и вульгарный психологизм. Поэтому я предпочитаю рассматривать предмет в идейно-исторической и феноменологической перспективе. Ницше утверждает, что «наследственная ошибка философии» заключается в том, что она рассматривает человека в определенном контексте времени и возводит эти выводы в ранг вечных истинЗ.
   Поэтому я ограничусь констатацией факта: скука – потенциально сложный серьезный феномен, который вмещает многие аспекты. Аристотель писал, что добродетель не естественна, впрочем, она и не противоестественна4. То же самое относится и к скуке. К тому же исследования феномена скуки проводятся обычно без учета определенных антропологических констант, то есть величин, независимых от специфики социального или исторического пространства.
   Я пытаюсь исследовать человека в определенной исторической ситуации. Я пишу, собственно, обо всех нас, о тех, кто живет в тени романтизма, о неисправимых романтиках, которые, впрочем, уже утратили гиперболизированную веру романтизма в способность фантазии преобразовать мир.
   Любая мало-мальски серьезная философская система должна содержать существенный момент самопознания, хотя это не значит, что она обязана быть исповедальной, по модели «Исповеди» Августина. Многие спрашивали меня, не потому ли я взялся за эту тему, что сам испытывал состояние непреходящей скуки. Но мне все же кажется, что мои личные ощущения не представляют особого интереса для читателей?. Я воспринимаю философию не как акт исповеди, а скорее как движение к истине, которая, впрочем, всегда – всего лишь временная инстанция. И при этом не теряю надежды, что любые, даже самые незначительные, открытия существенны и для других. С точки зрения философии мои личные установки не существенны, хотя, конечно же, для меня они важны.
   Я провел небольшой частный, далекий от научной полноты опрос среди коллег, студентов, друзей и знакомых. Многие отвечали, что затрудняются ответить, испытывали ли они чувство скуки. Некоторые отвечали утвердительно, другие отрицательно, но лишь один из опрошенных утверждал, что он никогда не испытывал чувства скуки. Тем читателям, которые, возможно, не испытывали чувства скуки, я рискнул бы намекнуть, что чувство скуки феноменологическим образом родственно бессоннице, когда «я» теряет идентичность в темноте, охваченное внешне бесконечным «ничто». Например, человек пытается уснуть и уже приближается к состоянию сна, но сон минует его, и он попадает в страну пустоты, куда-то между явью и сном.
   В «Книге неуспокоенности» Фернандо Пессоа пишет:

   Есть ощущения, которые напоминают сон, состояния, которые окутывают душу, как туман, чувства, которые не позволяют ни думать, ни действовать, ни даже существовать каким-либо ясным и отчетливым способом. Нечто призрачное повисает в нас, так что мы всю ночь лежим без сна, и дневная солнечная дремота разогревает поверхность оцепеневших чувств. Чувство бытия – не опьянение, а воля – это ушат, который опрокинут в саду навзничь небрежным пинкам ног6.

   Скука Пессоа откровенна и при всей своей бесформенности очевидна. То, что, по сути, лишь немногие могут четко ответить, испытывали ли они чувство скуки или нет, не противоречит природе вещей. Прежде всего, настроения обычно редко являются интенциональными объектами для нас. То ли скука пребывает внутри нас, то ли мы – внутри нее. Для некоторых скука – это настроение, отмеченное отсутствием качеств, что делает ее еще более ускользающим, по сравнению с большинством других, состоянием. Герой книги Жоржа Бернаноса «Чудо в пустых руках» – сельский священник – исчерпывающим образом описывает скрытую деструктивность скуки.

   Итак, я сказал самому себе, что люди чахнут от скуки. Разумеется, человек должен понемногу с ней справиться, но он видит ее не сразу. Скука как своего рода пыль. Человек передвигается, не замечая ее, вдыхает ее, ест и пьет ее, и она настолько легка и неуловима, что он просто заглатывает ее. Но если остановиться на мгновение, то можно обнаружить, что слой скуки покрыл лицо и руки. Так что следует непрерывно стряхивать с себя этот пепельный дождь. Именно поэтому люди охвачены тревогой7.

   Итак, мы пришли к выводу – человек может испытывать чувство скуки, причем невидимой, беспричинной. Те, кто, отвечая на мой вопросник, утверждали, что они испытывали чувство скуки, как правило, не могли толком объяснить, по какой причине. Они не могли ни сказать, ни даже намекнуть, что именно тревожит их. Но это была безымянная бесформенная беспредметная безликая скука.
   Фрейд, между прочим, утверждал, что меланхолию и печаль объединяет ощущение утраты. Но тот, кто печалится, всегда знает, что именно он потерял, у меланхолика же печаль обычно беспричинна и безадресна8.
   Метод интроспекции имеет явные ограничения в исследовании феномена скуки. Поэтому я предпочел отобрать некоторые тексты из философских и литературных источников. Я рассматриваю литературу как ценнейший источник для культурно-философских исследований, столь же насущный, как и научные работы – для чисто философских изысканий. Кстати, как правило, и художественная литература, и философские исследования носят более просветительский характер, чем квантитативная социология или психологические изыскания.
   Многие исследования по обозначенной теме сфокусированы на том, как дефицит или переизбыток эмоций стимулируют скуку9. Следует отметить, что исследование столь комплексного феномена, как скука, весьма обогащает интеллектуальный багаж и носит просветительский характер. Как заметил некий психоаналитик: «В сущности, мы должны обсуждать не скуку, а скуки. Ведь само по себе это понятие вмещает множество чувств и настроений, которые сопротивляются анализу»10.
   Часто утверждают, что примерно десять процентов всего населения Земли в той или иной степени страдает депрессией на протяжении жизни. Это весьма приблизительная статистика, но цифра кажется весьма вероятной. Так в чем же заключается разница между скукой и депрессией? На мой взгляд, эта разница порой почти неуловима. Я считаю также, что почти сто процентов людей время от времени страдают от скуки. Под скукой я подразумеваю, конечно, не только персональную идиосинкразию. Скука – слишком многосторонний феномен, чтобы охарактеризовать его таким образом. Скука – это не только внутреннее состояние, но также свойство окружающего мира, ведь нам приходится играть социальные роли, буквально наводящие скуку. Временами кажется, что весь западный мир превращается в Бергхоф – в санаторий, где Ганс Касторп, герой романа Томаса Манна «Волшебная гора», провел семь лет. Мы убиваем время и смертельно скучаем. Так что Байрон, вероятно, был прав, утверждая: «Выбор невелик, либо самому испытывать скуку, либо наводить скуку»11
   Мой импровизированный опрос показал, что мужчины чаще, чем женщины, жалуются на скуку. И вообще, согласно некоторым психологическим исследованиям, мужчины больше страдают от скуки, чем женщины12. (Кстати, эти же исследования подтверждают тезис Шопенгауэра о том, что возраст и чувство скуки находятся в обратно пропорциональной зависимости друг от друга, а именно: чем старше человек, тем меньше он страдает от скуки13. Впрочем, я и сам не смог бы толком объяснить, почему так происходит. Вполне возможно, что женщины в меньшей степени, чем мужчины, подвержены скуке, но похоже, что продолжительность скуки примерно одинакова у тех и у других. Возможно, женщины в целом ориентированы на иные критерии и источники информации, чем мужчины, и потому в меньшей степени подвержены разным культурным эксцессам, которые инициируют скуку. Впрочем, я, как уже было сказано, так и не нашел удовлетворительного объяснения этим гендерным различиям по отношению к скуке. Ницше, например, тоже утверждал: женщины меньше страдают от скуки, чем мужчины, и объяснял это обстоятельство тем, что женщины так и не научились усердно трудиться14. Тезис, который, впрочем, представляется более чем сомнительным.
   На мой взгляд, Киркегор преувеличивает, когда утверждает «Скука – источник всякого зла»15. Но скука во многом способствует злу. Я не думаю, что многие убийства совершаются на почве скуки, все-таки чаще всего убийства совершаются в состоянии аффекта. Хотя многие преступления, в том числе убийства, часто совершаются на почве скуки.
   Я не взял бы на себя смелость утверждать, что войны начинаются из-за скуки. Но факты таковы, что начало войн почти всегда сопровождается вспышкой энтузиазма, толпы, охваченные эйфорией, наводняют улицы, и создается такое впечатление, словно люди празднуют конец монотонной повседневности. В качестве примера можно привести Первую мировую войну или войну на Фолклендских островах. Йон Хеллеснес исчерпывающим образом описал этот феномен16. Проблема же, однако, заключается в том, что война не просто сама по себе убийство, но в том, что она довольно скоро превращается в источник убийственной скуки. Можно вспомнить Эзру Паунда: «Бессмысленные войны – многовековая скука»17.
   В романе «Волшебная гора» Томаса Манна вспышка войны внезапно пробуждает Ганса Касторпа от семилетнего сна, в который его погрузила пучина скуки, но при этом совершенно очевидно, что скука скоро вновь овладеет им.
   Пытаясь найти какие-либо позитивные черты скуки, социолог Роберт Нисбет утверждает, что скука – не только корень многих зол, но она может также покончить со злом, с разными его проявлениями по той простой причине, что дальше будет еще скучнее. В качестве примера он приводит эпизоды сожжения ведьм. По его мнению, подобная историческая практика не имела ни юридических, ни моральных, ни религиозных оправданий, но ее можно объяснить тем, что просто люди пытались разбавить скуку острыми ощущениями, и в народе считали: «Если увидишь, как сжигают одну ведьму, считай, что ты увидел их всех»18.
   Возможно, Нисбет находит это объяснение вполне исчерпывающим, но в данном случае все-таки вряд ли скуку можно считать спасительной силой. Кстати, из его аргументации следует, что процессы сожжения ведьм были инициированы всеобщей скукой.
   Скука – источник злоупотребления наркотиками, алкоголем, табаком. Скука провоцирует обжорство, тягу к азартным играм, промискуитет, вандализм, депрессию, агрессию, вражду, насилие, самоубийства, рискованные авантюры и т. д. На этот счет существует вполне конкретная статистика19. Я Кстати, никого не удивляет тот факт, что еще отцы церкви обнаружили связь между этими явлениями и рассматривали скуку как мать всех пороков (по-латыни acedia – самый страшный грех, который порождает другие грехи).
   Тот факт, что скука имеет серьезные последствия для всего общества, а отнюдь не только для отдельных индивидов, не вызывает никаких сомнений. Но скука также очень серьезно влияет на индивида. Скука означает потерю смысла жизни, и это достаточно серьезный повод для ощущения душевного дискомфорта.
   Я не считаю, что мир представляется бессмысленным, потому что человека охватывает скука, или человек начинает скучать, потому что мир представляется бессмысленным. Причинно-следственная связь вовсе не так проста. Но разумеется, не вызывает сомнений, что скука и отсутствие смысла жизни так или иначе взаимосвязаны.
   В «Анатомии меланхолии», опубликованной в 1621 году, Роберт Бёртон утверждает: «Можно насчитать восемьдесят восемь степеней меланхолии, поскольку разные люди по-разному страдают ею и по-разному погружаются в этот ад»20.
   Лично я не в состоянии дифференцировать с такой же точностью разные степени скуки, но вполне возможно, что она начинается с чувства легкого дискомфорта и может закончиться ощущением бессмыслицы всего происходящего. Для многих из нас скука – преходящее ощущение, но не для всех. Если кто-нибудь жалуется на скуку, мы обычно говорим: «возьми себя в руки». Хотя, например, Людвиг Хольберг утверждал: «Нельзя требовать невозможного. Это все равно что потребовать, чтобы карлик стал великаном»21.
   Почти все философы рассматривают феномен скуки как зло, хотя встречаются и исключения. Иоганн Георг Хаманн называл самого себя «Liebhaber der Langen Weile» – возлюбленным скуки. И когда друзья корили его за безделье, он отвечал, что работать легко, в то время как подлинное безделье весьма изнурительно для человека22. Эмиль Чоран придерживается сходного мнения: «Друзьям, которые твердили, что его скука вызвана бездельем, он отвечал: скука – состояние превосходства, и если ее осквернить идеей работы, то это все упрощает»23.
   Кстати, скука не является предметом изучения в университетах, хотя многие знают, что процесс учебы часто скучен. Впрочем, сейчас скуку не принято считать серьезной темой исследования философии, как это было ранее.
   В современной философии, где почти все исследования превратились в вариации эпистемологии, скука рассматривается как феномен, который выпадает за рамки профессионального анализа. Занятия подобными темами вполне могут быть восприняты как явный признак интеллектуальной несостоятельности. Что ж, пусть так! Впрочем, если скука не может сегодня рассматриваться как вполне серьезная философская тема, это повод призадуматься над дальнейшей судьбой самой философии.
   Философия, которая отрицает саму возможность исследования смысла жизни, вряд ли способна развиваться. Если мы потеряли смысл жизни и эта тема может выпасть за семантические рамки философии, то это не означает, что философия вообще не должна обращаться к этой теме.
   Почему же скука становится философской, а не психологической или социологической проблемой? Впрочем, я не смог обнаружить критерии, по которым можно отличать проблемы философские от нефилософских. Людвиг Витгенштейн, например, утверждал, что философскую проблему можно сформулировать следующим образом: «Я не могу сориентироваться»24. Аналогичным образом Мартин Хайдеггер описывает движение философской мысли как шаг от незнания к знанию25.
   Каждая философская проблема есть своего рода потеря ориентации. А скука характеризуется тем, что человек уже не в состоянии сориентироваться в своем отношении к миру, поскольку само отношение к миру почти утрачено. Сэмюэль Беккет передает это экзистенциальное состояние через героя своего первого романа, через Белакву, таким образом:

   «Он был погружен в тупость, безликость, он потерял свое «я»_ Здания и леса, и все существа были столь же безлики, они были тенями и не выражали ни желания, ни побуждения_ Его существование потеряло ось или контуры, центр расплывался, как трясина, как болото, как тупая зыбь~»26

   Скука обычно возникает тогда, когда мы не можем делать то, что мы хотим, или когда мы должны делать то, чего мы не хотим. Но что, если мы не имеем представления, чего мы хотим, что, если мы потеряли ориентиры в жизненном пространстве? Тогда мы погружаемся в скуку, которая напоминает безволие, потому что воля не имеет определенного местонахождения. Фернандо Пессоа описывает это состояние таю «страдать без страдания, желать без желания, думать, не имея мыслей»27. И как показывает анализ феноменологии скуки Мартина Хайдеггера, подобный опыт может стать путешествием в глубь философии.
   Скуке не хватает шарма меланхолии, шарма, который традиционно связывает меланхолию с мудростью, чувственностью и красотой. Поэтому скука не столь привлекательна для эстетов. Ей не хватает также серьезности депрессивного состояния, и потому она не слишком интересует психологов и психиатров. Сравнение с депрессией и меланхолией упрощает и вульгаризирует скуку, так что она становится недостойной темой для серьезных философских исследований.
   Например, в фундаментальном (600 страниц) исследовании Петера Весселя Запффе «О трагическом» (1941) не попадается ни единого упоминания о скуке28. Запффе затрагивает некоторые черты самого феномена, хотя и не называет его по имени. Можно лишь предположить, что скука представляется Запффе слишком обыденной и лишенной величия, по сравнению с категорией Трагического.
   А между тем мы находим высказывания о скуке у выдающихся философов, таких, как Паскаль, Руссо, Кант, Шопенгауэр, Киркегор, Ницше, Хайдеггер, Беньямин и Адорно. О скуке писали великие Гёте, Флобер, Стендаль, Манн, Беккет, Бюхнер, Достоевский, Чехов, Бодлер, Леопарди, Пруст, Байрон, Элиот, Ибсен, Валери, Бернанос и Пессоа. Впрочем, этот перечень неполон, а тема столь широка, что круг обозначенных имен весьма условен. Кстати, нельзя не отметить, что все эти писатели и философы принадлежат, безусловно, к новейшему времени.

Скука и современность

   Лично я не взял бы на себя смелость высказываться о богах, но Ницше утверждал, что Бог заскучал на седьмой день30. Он также утверждал, что боги и сами безуспешно боролись со скукой31. Впрочем, я бы рискнул со всей уверенностью утверждать, что Адам, например, не скучал.
   Скука – все-таки относительно новый феномен. Она связана, кстати, непосредственно с той самой мистерией, когда Адам и Ева вкусили от древа познания. А в раю не было места для скуки, поскольку все пространство заполняло присутствие Бога, который, казалось, находится так близко, что уже не приходилось размышлять над смыслом жизни – все и так было ясно. Точку зрения Киркегора разделяет, например, Генри Дэвид Торо: «Нет сомнения, что и самая скука и сплин, которые якобы исчерпали разнообразие и радости жизни, восходят еще ко временам Адама»32. Альберто Моравиа утверждал, что Адам и Ева скучалиЗЗ. Иммануил Кант считал, что Адам и Ева наверняка скучали, находясь в Раке34. А Роберт Нисбет предполагает, что Бог сослал Адама и Еву из Рая и вышвырнул их в неведомое пространство, чтобы спасти их от скуки, которая царила в Раке35.
   Можно предположить, что определенные формы скуки существовали еще на заре истории. Например, я назвал бы «ситуативную скуку» – настроение, которое вызвано определенной суммой обстоятельств. А вот уже экзистенциальная скука характерна для новейшей эпохи. Впрочем, есть и исключения. Например, «Книга Екклесиаста, или Проповедника» начинается словами: «Суета сует – все суета…» А далее следует сентенция: «Что было, то и будет, и что делалось, то и будет делаться, и нет ничего нового под солнцем»36. Кстати, вполне вероятно, что Соломон, характеризуя свою эпоху, выступал скорее как пророк, чем диагност. И пастор Лёкен – герой романа Арне Гарборга «Усталые люди», – возможно, был прав, утверждая, что Ветхий Завет адресован прежде всего современному человеку37.
   В произведениях Сенеки встречается понятие taedium vitae – усталость от жизни. Сенека описывает ощущения, напоминающие современную скуку38. Впрочем, так случается часто – можно найти и другие более ранние тексты, которые описали и предвосхитили феномены более поздних времен.
   Я не стал бы безоговорочно утверждать, что скука появилась в определенном месте, в определенный промежуток истории, но могу констатировать: скука была более или менее подробно охарактеризована не ранее чем на переходе к романтизму. В эпоху романтизма скука, если можно так выразиться, демократизировалась и обрела широкую популярность.
   Скука – «привилегия» современного человека. И если есть основания полагать, что радость и эмоции – относительно постоянные величины в истории, то скука, так сказать, драматическим образом нарастает. Мир определенно становится скучнее. Романтикам представлялось, что монахи и дворяне – маргинальный феномен. Долгое время скука оставалась статусным символом, и принадлежность к высшим слоям общества обеспечивала для нее материальный базис. Скука, внедренная во все слои общества, потеряла свою эксклюзивность. Кстати, есть основания полагать, что скука присуща почти всему западному миру.
   В скуке всегда присутствует критический момент39, потому что она выражает или определенную ситуацию, или явления, которые окрашены ощущением глубокой неудовлетворенности. С этой точки зрения любопытно вспомнить, например, творчество Франсуа де Ларошфуко, его максимы, которые в основном представляют собой остроумные высказывания или сентенции на тему французского придворного этикета. Вот одна из них: мы легко прощаем тех, кто наскучил нам, но не тех, кому наскучили мы сами40.
   При французском дворе скука считалась привилегией монархов, а скука, которую испытывали другие, например придворные, толковалась иначе. Точно так же раньше понятие acedia истолковывалось как максимальное приближение к Богу. Считалось, что именно это чувство испытывают монахи, погружаясь в бездонную пустоту при чтении Священного Писания. А мог ли Бог при всем своем совершенстве быть скучным? Испытывать скуку в присутствии Бога означало бы, что у Бога есть недостатки.
   Если скука обретает все большую популярность, значит, в обществе или в культуре есть серьезные недостатки мировоззренческого плана. А смысл жизни, конечно, воспринимается как единое целое. Мы социализируемся в поисках смысла жизни (насколько это возможно). И тогда простые составные части нашей жизни тоже обретают смысл. Другое, традиционное выражение для обозначения смысла жизни – «культура». Многие теоретики модернизма полагали, что культура рухнула и что ее заменила, например, цивилизация41.
   Если скука захватывает все большее пространство, это значит, что утрачен и смысл жизни. Конечно, есть взаимосвязь между общим смыслом и частными смыслами, иными словами, между культурой, с одной стороны, и культурными продуктами, с другой. Так что мы можем задаться вопросом: в какой степени те или иные объекты или явления отмечены печатью культуры? Можно вспомнить выражение Хайдеггера: «Вещи продлевают вещи», иными словами, вещи имеют для человека лишь теоретическое значение. А если сформулировать вопрос иначе, то он звучит так: соотносятся ли вещи с культурой?
   Следует отметить, что никаких достоверных исследований о том, какое количество людей страдает от скуки, не существует. Эти цифры сильно варьируются в разных исследованиях, так что сама по себе методика диагностики феномена более или менее объективным образом не представляется надежной42. Поэтому мы не имеем возможности, за неимением достоверных сведений, подсчитать, каково число тех, кто страдает от скуки – уменьшается ли оно, увеличивается, или же оно постоянно.
   Например, не являются ли индустрия развлечений и потребление крепких алкогольных напитков, в сущности, явными индикаторами распространенности скуки? Те, кто смотрят телевизор по четыре часа ежедневно, может быть, и не считают, что страдают от скуки, но в таком случае почему же они тратят 25 процентов своего дневного времени на телевидение? Конечно, этот феномен можно было бы объяснить ленью, но ведь лень предоставляет массу свободного времени, которое можно потратить на тысячу других занятий. Впрочем, телевизор можно назвать самым гениальным из технических изобретений, которое позволяет столь эффективно убивать время. Единственное объяснение времяпрепровождения у телевизора по многу часов по вечерам – это либо переизбыток времени, либо ощущение дискомфорта. Впрочем, многие из нас вполне преуспели в том, чтобы убивать время.
   Самые гиперактивные из нас – именно те, кто меньше всего подвержен атакам скуки. Мы почти всегда ощущаем глобальную нехватку «убитого» времени и легко меняем свои увлечения, потому что не выносим пустого незаполненного времени. Парадокс состоит в том, что это вроде бы плотно занятое время кажется пугающе пустым, когда мы оглядываемся назад. Скука связана с движением времени, времени, которое скорее открывает горизонты для возможностей, чем двигается само.
   Здесь уместно процитировать высказывание Ханса Георга Гадамера:

   «Что именно движется во времени? Умирает ли время, которое миновало? Время умирает в пустоте, пустоте, которая длилась слишком долго и из которой возникла мучительная скука»43.

   Человек, пребывающий в скуке, не знает, как ему потратить время, поскольку именно свойства скуки препятствуют реализации любых возможностей.
   В связи с этим было бы интересно проследить историю и частоту употребления слова «скука». Слово boredom в английском языке встречается не ранее чем в 1760-е годы и имеет прогрессирующую частоту употребления44.
   Немецкое слово Langeweile возникло двумя десятилетиями раньше и имеет древненемецких предшественников, но это свидетельствует только о большей протяженности во времени, а не об опыте.
   Датчане рано начали употреблять слово ked-somhet, которое вначале было зарегистрировано в недатированном рукописном словаре Маттиаса Мота (составленном приблизительно в 1647–1719 гг.)44.
   Можно предположить, что датский корень ked этимологически примыкает к латинскому acedia, хотя, впрочем, у меня недостаточно фактов, чтобы утверждать это наверняка.
   В целом же слово «скука» в разных языках имеет весьма расплывчатую этимологию. Французское ennui и итальянское noia через провансальское епоjo имеют общий корень в латинском inodiare (ненавидеть или питать отвращение) и восходят к XIII веку. Но эти слова не так уж применимы к нашим задачам, потому что тесно связаны с acedia – меланхолией и глобальной тоской. Тот же случай с английским словом spleen, которое восходит к XVI веку.
   Норвежский словарь рискмола впервые понятие kjedsomhet фиксирует у Генрика Ибсена и у Амалии Скрам, хотя, конечно, кажется невероятным, что невозможно найти более ранние упоминания этого слова:
   «Усталые люди» (1891) Арне Гарборга – первый норвежский роман о скуке. Его главный герой Габриэль Грам пребывает в постоянном состоянии побега от скуки и тоскует по утраченному – то ли по женщине, то ли по Богу.
   Я все-таки склонен полагать, что все эти понятия – boredom, Langeweile и kjedsomhet возникли почти одновременно и что они более или менее синонимичны. Совершенно очевидно также и то, что они принадлежат к целому понятийному комплексу, который имеет глубокие исторические корни.
   «Скучно» – одно из наиболее популярных выражений в языке, оно обычно используется для обозначения целого ряда чувственных ощущений и бессмысленности в самых разных ситуациях. Многие описания скуки в истории литературы очень похожи друг на друга, в основном это жалобы на то, что ничто не интересно, а также констатация факта, что это невыносимое испытание.
   Киркегор описывал это так:

   Как, однако, скука… ужасно скучна. Более верного или сильного определения я не знаю: равное выражается лишь равным. Если бы нашлось выражение более сильное, оно нарушило бы эту всеподавляющую косность. Я лежу пластом, ничего не делаю. Куда ни погляжу – везде пустота: живу в пустоте, дышу пустотой. И даже боли не ощущаю47.

   В популярной песне Игги Попа «Мне скучно» есть такие слова:
Мне скучно
Мне скучно
Я рекордсмен по скуке
Мне тошно
Мне тошно
от всех моих развлечений
Меня тошнит от всех зануд
Меня тошнит от алкашей
Мне скучно когда я сплю
Мне скучно при свете дня
Потому что мне скучно
Мне скучно
От этой треклятой скуки.

   Очевидно, «скука» – понятие, которое можно использовать, чтобы объяснить и оправдать очень многое. Например, одни из героев «Записок из подполья» Достоевского утверждал, что «все от скуки, господа, все от скуки…»48.
   Характерную формулировку скуки можно найти, например, в комедии Георга Бюхнера «Леоне и Лена»: «Чего только не делают люди от скуки! Они учатся от скуки, они молятся от скуки, они любят, они сватаются и размножаются от скуки, и, в конце концов, умирают от скуки…»49. Еще более трагически обнаженно этот мотив звучит в новелле Бюхнера «Ленц»: «Ведь большинство молятся от скуки, некоторые влюбляются от скуки, одни добродетельны, другие грешны, а я – абсолютное ничто, и я даже ничуть не боюсь, что однажды кто-то заберет мою жизнь, настолько она скучна»50. Нечто похожее мы находим у Стендаля в эссе «О любви»: «Скука отнимает все, вплоть до мужества, необходимого для того, чтобы себя убить»51.
   У Фернандо Пессоа это звучит таю скука – чувство настолько экстремальное, что ее невозможно победить даже актом самоубийства, а только путем чего-то невозможного, только тем, чего вообще не существует в природе52.
   Скукой обычно объясняют многие действия, поступки, впрочем, так же, как и абсолютное бездействие. Скука – движущая сила огромного числа человеческих поступков – как позитивного, так и негативного свойства. Бертран Рассел пишет: «Значение скуки для человеческого поведения, по моему мнению, недооценено, ей уделено намного меньше внимания, чем она того заслуживает. Я со всей определенностью полагаю, что скука – мощная движущая сила во все времена. Скука характерна также и для наших дней»53.

Скука и смысл

   В отсутствие персонального смысла все возможные развлечения могут послужить компенсацией, замещающей его. Например, человек полностью погружается в чужую жизнь, в жизнь знаменитостей, в связи с тем что ощущает бессмысленность своей собственной жизни. А разве наше ежедневное потребление всякой всячины через каналы масс-медиа не есть результат того, что мы ощущаем скуку? Охота и погоня за удовольствиями есть результат нашего страха перед пустотой, обступающей нас. Жажда удовольствий и отсутствие чувства удовлетворенности неразрывно связаны.
   Когда частная жизнь находится в центре бытия, то потребность обрести смысл жизни в тривиальной повседневности становится настоятельнее. Именно поэтому пару веков назад люди начали воспринимать себя как индивидуальные существа, которые должны реализовать себя, а каждодневное существование стало восприниматься как тюрьма. Скука связана не с физическими потребностями, а именно с духовной жаждой. Скорее всего, с жаждой переживаний. Только переживания представляют интерес.
   Именно потому, что существование в принципе отмечено скукой, мы придаем огромное значение оригинальности и инновациям56. Сегодня мы, современные люди, больше тяготеем к чему-либо «интересному», чем к подлинным ценностям. Мы склонны рассматривать то или иное явление или объект под определенным углом зрения – интересно или нет, то есть исключительно с точки зрения эстетической перспективы. Именно в рамках эстетики возникают оценочные категории – интересно или скучно.
   Каким образом те или иные явления и объекты попадают в ту или иную категорию? Чаще всего вопрос ставится так: какова сила тех или иных инструментов воздействия? Если, например, возникает впечатление, что музыка исполняется скучно, то ситуацию можно исправить: следует играть погромче. Эстетические впечатления стимулируются либо повышенной интенсивностью, либо чем-то новым. Эта точка зрения превращается в идеологию суперлативизма. Необходимо отметить, что эстетический взгляд всегда тяготеет обратно к скуке, к скуке, которая негативно влияет на содержание жизни, и потому ее следует избегать любой ценой. Подобная точка зрения особенно отчетливо прослеживается в постмодернистских теориях, где некоторые эстетствующие авторы повторяют, как мантры, такие понятия, как «интенсивность», «делириум» и «эйфория». Проблема заключается в том, что постмодернистское ощущение радости и эйфории продлилось совсем не долго. Оно сменилось пугающей скукой.
   В новейшее время мы не можем тяготеть к чему-либо, если это что-либо не представляет для нас интереса, поскольку интерес диктует направление нашему отношению57. Но, как подчеркивал Хайдеггер, современность устремлена только к интересному, а интересное – это то, что со временем становится безразличным и скучным58. Слово «скучный» тесно связано со словом «интересный». В новейшее время эти слова употребляются очень часто59. Впервые в конце XVIII века романтики категорически заявили, что жизнь должна быть интересной, и требование реализовать себя стало всеобщим. Карл Филипп Мориц, чье значение для немецкого романтизма было признано только недавно, но еще не оценено по достоинству, утверждал в одном из эссе, написанном в 1787 году, что есть своеобразная связь между интересом и скукой и что жизнь должна быть интересной, чтобы избежать «невыносимой скуки»60.
   «Интересное» всегда очень кратко по протяженности времени, и задача «интересного» в основе своей – отодвинуть скуку на расстояние вытянутой руки. Первейшая задача средств массовой информации – прежде всего продать «интересные факты». Так что журналистика, по сути, есть не что иное, как производство потребительских товаров.
   В эссе «Рассказчик» Вальтер Беньямин утверждает, что «акции опыта упали в цене»61. Этот факт связан с развитием новой формы коммуникации при высокоразвитом капитализме информацией. «Информация требует немедленной верификации». При этом важно, чтобы она была понятна сама по себе и исключала возможность разных толкований62. Опыт, диктующий персональный смысл, остается погребенным под информацией63. Т.-С. Элиот почти одновременно с Вальтером Беньямином писал:
Где Жизнь, которую мы потеряли в жизни?
Где мудрость, которую мы потеряли в знанье?
Где знанье, которое мы потеряли в сведеньях?64

   Информация и смысл – не одно и то же. В самых общих чертах можно сказать, что смысл состоит из мелких фрагментов, которые входят в большую, интегрированную систему. Иное дело – информация. Информация идеально посредничает в качестве бинарного кода, в то время как смысл воспринимается более символично. Информация обрабатывается или трансформируется, в то время как смысл толкуется65. Определенно, мы не можем отвергнуть информацию в пользу смысла. Ибо чтобы достичь чего-либо функционального в современном мире, следует сориентироваться в переизбытке информации, которая проходит через множество звеньев. Тот, кто вынужден обретать опыт сам, очень скоро впадет в уныние. Проблема в том, что современные технологии делают нас все более и более пассивными зрителями и потребителями и все менее и менее активными участниками. Из-за этого мы ощущаем дефицит смысла.
   Вообще не так легко понять, что именно я подразумеваю здесь под понятием «смысл». В философской семантике есть бесчисленное множество разных теорий смысла. Например, Готтлоб Фреге пытался перевести понятие «смысл» в категорию языка. Но то понятие смысла, которое я имею в виду, обладает более широкой перспективой, потому что речь идет о смысле, который непосредственно связан со смыслом чего-то.
   Петер Вессель Запффе пытается сформулировать понятие смысла:

   Чтобы какой-либо поступок или фрагмент жизни имели смысл, нужно, чтобы они давали нам определенное ощущение, которое непросто описать. Это могут быть любые позитивные поступки, цель которых достичь справедливости, равновесия, одобрения – и тогда мы можем достичь равновесия66

   Подобное определение кажется несколько легковесным, но оно содержит важный тезис – а именно: смысл соотносится с целенаправленным отношением к миру.
   Я бы хотел только отметить, что существенная разница между мировоззрением Запффе и моим заключается в том, что он берет за основу биологический аспект, в то время как я ориентируюсь на исторический. Запффе также считает, что эти действия указывают далее на нечто большее, а именно на жизнь как на целое. Я не буду более пересказывать размышления Запффе, но удовлетворюсь тем, что констатирую: смысл, который мы ищем или пытаемся постичь, в конечной инстанции является экзистенциальным или метафизическим67. Этот экзистенциальный смысл можно искать разными путями и находить в разных формах. Его можно представить как способ участия в той или иной структуре (например, религиозное объединение) или как цель, которую следует реализовать (например, бесклассовое общество). Смысл можно представить себе как нечто коллективное или индивидуальное.
   Я считаю, что концепция, представленная в западной цивилизации, от романтиков и далее, акцентирует внимание на экзистенциальном и индивидуальном смысле, который должен быть реализован. Именно этот смысл я называю индивидуальным смыслом, хотя я мог бы также назвать его романтическим смыслом.
   В развитых обществах культивируются такие человеческие свойства, которые нацелены на поиски смысла. В дисфункциональных обществах все обстоит иначе. Ранние модели обществ, как правило, пытались найти коллективный смысл, и его было вполне достаточно68.
   Для нас, «романтиков», его недостаточно, хотя и нас часто охватывает коллективистский образ мыслей, например национализм, но ведь в конечной инстанции мы ощущаем его явную недостаточность. Конечно, смысл никуда не исчезает, но он видимо теряет масштабность. Между тем недостатка в информации не наблюдается. Современные средства массовой информации открывают гигантские перспективы поиска знаний, и это, бесспорно, позитивный аспект, но большинство этих знаний, увы, относительно бесполезно. Следует все-таки каким-то образом определить границы понятия «смысл» и в то же время помнить, что оно чересчур объемно. Все и каждый трактуют это понятие по-своему, так что недостатка во мнениях нет. Мы буквально пробираемся вброд по смыслу. Но это не тот смысл, который мы ищем.
   Ощущение пустоты времени в состоянии скуки – это не отсутствие событий: события происходят везде и всегда. Просто иногда время кажется только полотном, на котором сохнут краски. Пустота времени – это пустота смысла.
   Хоркхеймер и Адорно выдвигают тезис, близкий к постулату Беньямина об информационном взрыве.
   В свою очередь, эта точка зрения высказана в развитие теории толкований Канта:

   Идея производительности, которой кантовский схематизм по-прежнему ожидает от субъектов, начиная от чувственного многообразия до фундаментальных понятий, заимствована из законов индустрии. В свою очередь, индустрия развивает схематизм как сервис для пользователя– Так что для потребителя не остается ничего иного, только классифицировать схематизм продукции

   На мой взгляд, причина скуки коренится в недостатке персонального смысла, и именно этим объясняется то, что все объекты и события мы воспринимаем как готовые коды. В то же время мы, приверженцы романтизма, требуем персонального смысла.
   Как писал Рильке в первой из своих «Дуинезских элегий» – мы пребываем в уже истолкованном мире.
   Человек – мирообразующее существо, существо, которое активно конституирует свой мир, но, когда все превращается в готовый код, активное конституирование мира становится лишним, и нам уже не хватает разногласий по отношению к миру. Нам, романтикам, необходим смысл, который реализуется нами самими, а тот, кто участвует в процессе самореализации, всегда неизбежно занят поисками смысла.
   Уже не существует коллективного смысла жизни, смысла, который легко постичь. Но не так-то легко найти и какой-либо персональный смысл жизни. Для большинства смысл состоит в самореализации, но нет установок, как именно следует реализовать себя, и не ясно, что за этим может последовать. Тот, кто уверен в самом себе, избегает задавать вопросы о том, кто он, собственно, есть. Только «я», у которого есть проблемы, испытывает потребность реализации.
   Скука предполагает субъективность, иными словами, самосознание. Субъективность – необходимое, но недостаточное условие для скуки. Чтобы скучать, субъект должен воспринимать самого себя как индивида, который может оказаться в разных обстоятельствах, и требовать смысла и от мира, и от самого себя. Без подобного требования смысла скука и не сможет возникнуть. Животное может пребывать в состоянии дезориентации, но вряд ли оно испытывает чувство скуки70.
   Роберт Нисбет пишет:

   Человек наделен уникальной способностью – скучать. Нам, как и всем формам жизни, периодически свойственны состояния апатии, но апатия и скука – не одно и то жеСкука находится на значительно более высокой ступени в шкале человеческих несчастий, чем апатия, и, возможно, лишь имея такую высокоразвитую нервную систему, человек может испытывать состояние скуки. При этом человеку необходим умственный уровень как минимум «нормальный». Идиот может испытывать состояние апатии, но не скуки71.

   Гёте писал, что обезьян вполне можно было бы рассматривать как людей, если бы они могли испытывать чувство скуки, и, скорее всего, он прав. В то же время скука бесчеловечна, потому что она лишает человеческую жизнь смысла или сигнализирует о том, что смысл отсутствует.
   После того как романтики сконцентрировались на самих себе, опасность обнаружить дефицит смысла возникала постоянно. Расцвет скуки связан с расцветом нигилизма, но история нигилизма и его крах – очень сложная тема, и вряд ли ее возможно здесь рассмотреть. Скука и нигилизм сопутствуют смерти Бога.
   Первую попытку охарактеризовать «нигилизм» с точки зрения философии предпринял Фридрих Генрих Якоби в «Послании к Фихте», написанном в 1799 году72. Одна из основных идей, которую Якоби излагает в этом открытом письме, – человек выбирает между Богом и «ничто», и, выбирая «ничто», человек признает самого себя Богом. Эта логика позже становится повторяемой, но она аффирмативна. Герой «Бесов» Достоевского Кириллов утверждает: «Если Бога нет, то я Бог»73. Насколько мы знаем, мы выбрали ничто, хотя слово «выбрали» здесь вводит в заблуждение – просто так получилось. Но человеку не дано с особым успехом исполнять роль Бога. Кириллов утверждает далее, что в отсутствие Бога «я обязан выразить собственную волю». В отсутствие Бога человек берет на себя роль центра гравитации, но исполнять эту роль ему практически не по силам.

Скука, работа и праздность

   Вообще-то, деваться некуда: многие формы работы действительно убийственно скучны. Работа часто весьма обременительна, лишена свойств и всякого смысла. Впрочем, ответ на вопрос, почему возникает скука, находится не в плоскости работы или досуга. Можно иметь массу свободного времени и абсолютно не ощущать скуки. И наоборот, можно иметь очень мало свободного времени и смертельно скучать. Тот факт, что наращивание прибылей в современной индустрии поможет сократить долю рабочего времени и увеличить долю свободного, не обязательно означает явного улучшения качества жизни. Так что скука – это проблема не праздности, но смысла.
   В «Книге неуспокоенности» Фернандо Пессоа скука охарактеризована следующим образом:

   Считается, что скука – это особая болезнь бездельников, или что она атакует только тех, кому нечем заняться. Скука – это душевная смута, она субтильна и обволакивает тех, кто более или менее предрасположен к ней, и в меньшей степени щадит тех, кто работает или намерен работать (насколько это получается), чем подлинных бездельников.
   Скука переносится тяжелее, когда человек не может смириться с ленью. Самая разрушительная скука – это скука, которая сопровождается огромными усилиями.
   Скука бытия возникает не потому, что человек мало работает. Все гораздо серьезнее: причина скуки не в том, что у человека мало дел и потому он скучает, no потому, что он ощущает полную бесплодность своих усилий. Именно в этом случае возникает невыносимая тоска.
   Как часто я склонял свою пустую голову над приходно-расходными книгами! Было бы лучше, если бы я был бездельником, и мне нечем было заняться, или я не мог бы ничего делать, тогда эта тоска хотя бы приносила мне крупицу радости, более или менее реальную. В моем нынешнем состоянии тоски невозможно обрести ни покоя, ни благополучия. Я ощущаю невыносимую усталость из-за всего того, что я сделал, а не латентную усталость, от того, чего я не смог сделать74

   Пессоа прав, утверждая, что тяжелая работа часто кажется столь же скучной, как и безделье.
   Лично я, например, всегда ощущаю скуку, когда заканчиваю работу над большой монографией, требующую многолетних усилий. Работа наводит на меня такую скуку, что я должен мобилизовать всю свою волю, чтобы продолжать, и я не испытываю ничего иного, кроме дикой усталости. Работа кажется мне абсолютно бессмысленной, но я продолжаю выполнять ее на уровне автопилота. Когда я заканчиваю монографию, я испытываю невероятное чувство легкости и верю, что смогу вести более осмысленное существование, теперь, когда у меня есть свободное время. Но проходит несколько недель, и потом все повторяется сначала.
   Праздность сама по себе не более осмысленна, чем работа, и весь вопрос только в том, каким образом используется досуг. Мало кто из нас имеет возможность жить в абсолютной праздности, так что мы мечемся между работой и досугом. Как правило, мы целый день заняты работой, после этого мы весь вечер проводим у телевизора, а потом всю ночь тратим на сон. Это довольно обычный образ жизни.
   Теодор Адорно объясняет скуку отчуждением от работы, когда свободное время совпадает с отсутствием самоопределения в процессе производства75.
   Свободное время – время, проведенное в досуге или предназначенное для досуга. Но о какого рода свободе идет речь? О свободе от работы? В таком случае именно работа – антоним досуга. Разве на досуге мы более свободны, чем в процессе работы? Бесспорно, мы играем разные роли в разное время: во время работы – мы производители, а во время досуга – мы главным образом потребители. Но мы вовсе не обязательно ощущаем себя свободнее в одной роли, чем в другой, и любая из этих ролей не может быть более необходимой и осмысленной, чем другая. Ибо, как уже было сказано, скука – это не вопрос работы или праздности, но вопрос смысла.
   После работы, которая кажется бессмысленной, следует свободное время, которое тоже представляется лишенным смысла. Почему же работа не имеет никакого смысла? Конечно, в этом случае легче всего сослаться на отчуждение, но я предпочитаю все-таки говорить о равнодушии, потому что считаю, что понятие отчуждения уже устарело. Я бы хотел вернуться к этому вопросу в последней части эссе.
   В эссе «Идентичность» Милан Кундера пишет:

   По-моему, экспансия скуки на сегодняшний день очевидна. Скука захватывает все большее пространство. В прежние времена представители почти всех профессий относились к своей работе с чувством долга и уважения. Крестьяне любили свою землю, дедушка казался троллем, который сидит за прекрасно сервированным столом, сапожники могли знать наизусть все туфли в округе, осмелюсь даже предположить, что и солдаты несли свою службу и даже убивали со смыслом. Это не вопрос смысла жизни, просто они воспринимали себя на земле или на фабриках вполне естественно. Каждая профессия создавала свой менталитет, свой способ бытия. Менталитет врача отличался от менталитета фермера, а, например, солдат вел себя иначе, чем учитель. Сегодня же мы все одинаковые, мы все объединились в своем равнодушии к работе. Это равнодушие уже становится общественной чертой. Равнодушие – единственное великое коллективное страдание нашего времени7б.

   И хотя Кундера в этом фрагменте сильно романтизирует прошлое, но важно то, что он обращает внимание на нивелировку разницы и возникшее в результате равнодушие. Он отчасти объясняет, почему работа сама уже не может рассматриваться как элементарный ответ. Работа уже более не входит в некие важные взаимосвязи, которые могут вдохнуть в нее смысл. Так что работа вполне может стать исцелением от тоски, так же как алкоголь или шприц с наркотиками могут способствовать побегу от самого времени.

Скука и смерть

Смерть! Старый капитан! В дорогу!
Ставь ветрило!
Нам скучен этот край! О Смерть, скорее в путь!
Пусть небо и вода – куда черней чернила,
Знай – тысячами солнц сияет наша грудь!

Обманутым пловцам раскрой свои глубины!
Мы жаждем, обозрев под солнцем все, что есть,
На дно твое нырнуть – Ад или Рай – едино! —
В неведомого глубь – чтоб новое обресть!77

   Точку зрения Бодлера разделяет Вальтер Беньямин, который утверждает в «Центральном парке»: «Для людей, по крайней мере, современных, может быть только одна радикальная новость – притом всегда одна и та же: смерть»78. События, которые, сколь бы незначительны они были, разворачиваются в окружении камер и микрофонов, могут быть раздуты до невероятных пропорций. Все потенциально видимо, нет ничего скрытого. Мы можем говорить о пантранспарентности, о том, что все прозрачно. Прозрачность и все имеющиеся истолкования мира взаимосвязаны. Просвечиваемость, транспарентность не всегда непосредственна, но всегда предстает таким образом, что мир кажется видимым, а толкования опустошают его и превращают в мистерию. Мир становится скучным, когда все предметы и явления видимы. Поэтому мы испытываем чувство опасности и шок. Мы заменяем невидимое экстремальным. Вероятно, еще и потому, что мы так увлечены «уличными беспорядками» «и слепым насилием», о которых нам ежедневно сообщают таблоиды. Но как скучна была бы жизнь без насилия!
   У нас сформировалось эстетическое отношение к насилию, и эта эстетика, конечно же, со всей очевидностью возникла из антиэстетики модернизма, с фокусом, нацеленным на шокирующее и скандальное. К тому же с точки зрения морали мы бы хотели, чтобы в мире было меньше насилия. Хотя лично я не уверен, что в данном случае моральные соображения перевешивают эстетические чувства.
   Конфликты ценностей в современном обществе разыгрываются не только между разными социальными группами. Столь же уверенно можно утверждать, что конфликтуют простые субъекты, которые участвуют в разных сферах ценностей, например в сфере моральных и эстетических ценностей. Конфликты между разными социальными группами могут быть разрешены, если обратиться к нейтральной, более высокой инстанции, и таким же образом можно нейтрализовать конфликты и между простыми субъектами.
   Насилие очень «притягательно». В финале эссе «Произведение искусства в возрасте репродукции» Вальтер Беньямин пишет:

   Человечество в эпоху; например, Гомера, находилось под наблюдением, под прицелом олимпийских богов, теперь оно созерцает самого себя. Отчужденность человечества от самого себя достигла уже такого уровня, что оно может переживать свое собственное уничтожение как эстетическое удовольствие высшего класса 79.

   Благодаря скуке многое может представляться как заманчивая альтернатива, и тогда можно подумать, что мы действительно нуждаемся в новой войне или великой катастрофе. Роберт Нисбет полагает, что скука может стать катастрофической: «Скука может стать для западного человека величайшим источником несчастья. И только катастрофа, как представляется, могла бы в сегодняшнем мире стать бесспорным и наиболее вероятным путем к спасению от скуки»80.
   Проблема заключается в том, что те, кто выживут после великой катастрофы, вряд ли смогут спастись от скуки. Но для тех, кто еще не знает, что такое катастрофа, мир, который находится на грани гибели, может стать драматическим избавлением от скуки.
   В эссе «Чудо в пустых руках» Жорж Бернанос выступает как пророк, утверждая, что скука может стать самой серьезной причиной гибели человечества.

   Тоска и скука выживут даже в случае гибели человеческого рода. Человека медленно поглощает скука, как балку поглощает невидимое болото_ Например, если вспомнить про мировые войны. Они, несомненно, свидетельствуют о дикой витальности людей, но на самом деле доказывают их все возрастающую тупость. В конце концов в определенные эпохи огромные толпы людей попадают на бойню81.

   Скука – как своего рода бесцветное предвкушение смерти, и можно подумать, что насилие и реальная смерть более предпочтительны, что лучше бы мир рухнул сразу, от одного удара, чем вечное жалкое убогое нытье. Ницше утверждал, что мир могут погубить удовольствия и сублимация82.
   Скука способна и открыть горизонты и наметить перспективы существования, даже если человек считает, что оно абсолютно бессмысленно. Иосиф Бродский писал: «Ибо скука говорит на языке времени, и ей предстоит преподать вам наиболее ценный урок в вашей жизни… урок вашей крайней незначительности»83.
   Человек внедрен в бесконечность бессмысленного времени. Ощущение времени изменяется таким образом, что прошлое и будущее исчезают и все сублимируется в беспощадное «сейчас». Как поет группа «Talking Heads»: «Рай – это место, где ничего не происходит». В подобной трактовке скука кажется неземным ощущением. И вечность вторгается в этот мир из потустороннего ареала. Но ученые-мистики описывают эту вечность или монотонность совершенно иначе. Саймон Вейл, например, пытается охарактеризовать разницу между вечностью и монотонностью:

   Однообразие – самое прекрасное и самое безобразное из всего сущего. Самое прекрасное – это отражающаяся вечность. Самое безобразное присуще бесконечному и неизменному. Побежденное время или бесплодное время? Символ прекрасного однообразия – круг. Символ грубого однообразия – это тиканье маятника84.

   В скуке невозможно победить время, которое кажется тюрьмой. Скука родственными узами связана со смертью, но это парадоксальное родство, потому что скука – своего рода смерть, в то же время смерть возникает как единственно возможный феномен, неразрывно связанный со скукой. Скука свидетельствует о предельности и ничтожности. Она как смерть при жизни, но не жизнь. В бесчеловечности скуки мы постигаем горизонты нашей человечности.

Типологии скуки

   Порой даже случается так, что лектор недостаточно квалифицирован, чтобы выучить что-то новое. Впрочем, скука – позитивный и даже необходимый источник для развития человечества и для прогресса в целом. Мы можем скучать разными способами. Чувство скуки могут вызвать определенные объекты или люди или даже мы сами. Порой мы испытываем анонимную скуку, когда мы не знаем, почему мы скучаем. Можно скучать еще и потому, что скука не имеет никакого содержания, она лишена именно «наших» индивидуальных свойств. В последнем случае было бы точнее охарактеризовать ее каким-то хайдеггеровским способом, например «скука наскучила».
   Есть много разных типологий тоски. Милан Кундера различает, например, три типа скуки: есть пассивная скука – человек страдает от того, что ему все вокруг неинтересно, есть активная скука, когда человек целиком предается, например, хобби, и мятежная скука, когда молодые люди, например, крушат витрины85. На мой взгляд, подобная типология весьма условна. Она, в сущности, просто констатирует, что человек может реагировать активно или пассивно на скуку и не проводит качественных различий между разными типами скуки.
   Тогда я обратился к типологии Мартина Дольмана, который различает четыре типа скуки:
   1. ситуативная скука – это когда человек находится в ожидании чего-то, например лекции или поезда;
   2. скука разочарования, когда человек ждет чего-то важного от какого-то события или явления, но все оборачивается банальностью;
   3. экзистенциальная скука, когда кажется, что душа лишена содержания и мир топчется на месте;
   4. креативная скука, которая не столько характеризуется каким-либо содержанием, сколько результатом, например, когда человек вынужден все время создавать что – то новое86.
   Конечно, каждая из этих скук плавно перетекает в другую, но это разделение представляется мне довольно точным.
   Густав Флобер различал обычную скуку (ennui commun) и современную скуку (ennui moderne)87, и в целом это деление соответствует в общих чертах нашему представлению о ситуативной и экзистенциальной скуке. Разные герои романов Флобера скучают по-разному, и грань между разными типами скуки нелегко поддается определению. Трудно, например, сказать, какая скука одолевает Бювара и Пекюше – обычная или современная? Она обычна в том смысле, что они скучают, когда им препятствует что-то конкретное, ведь они целиком предаются своим сумасбродным учениям и изучают все, что возможно, – от земли и до неба. Но их скука современна в том смысле, что касается их собственною существования как такового88.
   Между тем я склонен полагать, что оба они страдают «обычной» скукой. У Эммы Бовари скука, напротив, имеет более современные свойства, хотя она направлена на те воображаемые объекты, которые героиня пытается реализовать в сексуальном плане. Словом, различить ситуативную и экзистенциальную скуку можно следующим образом: ситуативная скука содержит тоску по чему-то конкретному, а экзистенциальная скука – это тоска по чему-то желанному вообще.
   Мы можем отметить, что ситуативная и экзистенциальная тоска имеют разные символические выражения. Или, точнее говоря: ситуативную скуку можно выразить какими-то жестами или движениями: человек зевает, ёрзает на стуле, вытягивает руки и ноги и все прочее в том же духе, а глобальная экзистенциальная скука почти лишена выражения.
   Пластика и жесты при ситуативной скуке таковы, что кажется, человек может сбросить с себя это ярмо, освободиться и следовать дальше. И напротив, экзистенциальная скука внушает имплицитное впечатление, что ее невозможно победить волевым актом.
   Негативным следствием скуки может быть также вызывающее поведение, поведение, которое нарушает границы дозволенного. Такую скуку можно исцелить, вращаясь на стуле, во время лекции или встречи. Можно также куда-нибудь уехать. Вообще, скуку можно как-то смягчить. Например, в романе Альберто Моравиа «Скука» рассказчик сравнивает свою скуку с той, которая мучила его отца:

   И отец тоже страдал от скуки, и его не миновала чаша сия, но его страдания можно было исцелить в счастливом окружении бродяг в ближайших деревнях. Его переживания можно было бы назвать вульгарной скукой, скукой, которая не требует ничего иного, только новых и чрезвычайных, особенных переживаний89.

   Между тем сам рассказчик страдает именно от скуки, которая глубоко его уязвляет, а невыносимая скука требует явно более сильных средств для утешения, можно сказать, более резких поступков и жестов.
   Жорж Батай, например, пишет: «Нет более экзальтированного чувства, чем ощущение того, что все вокруг нас – пустота. Причем это не означает, что мы переживаем пустоту внутри нас самих, а как раз напротив: мы преодолеваем это чувство и осознаем, что мы преступаем определенные границы»90. а потом приходит осознание того, что хоть пустота и есть причина для проступка, но разве это может помочь человеку вырваться из мира, который объят скукой?91
   Шопенгауэр описывает скуку как «блеклую тоску по некому неопределенному объекту»92. Человек, погруженный в пучину скуки, теряет способность найти какой-либо объект для своих желаний. Мир становится бесцветным.
   Кафка пишет в своих дневниках: «Ощущение такое, словно я потерял все, чем владел, и мне безразлично, вернется ли все это ко мне»93.
   В романе Моравиа «Скука» это чувство описано так: «Словно болезнь присуща самим вещам, болезнь, которая возникает тогда, когда вся тяга к жизни увядает и исчезает, внезапно и беспричинно»94. Скука становится как туман95.
   Почти то же выражение мы встречаем у Хайдеггера, который описывает скуку как «умолкнувший бред», когда каждый предмет и все, в том числе и ты сам, заболевают одинаковым характерным безразличием96. У Гарборга тоже есть интересное описание: «Я не знаю лучшего определения этому чувству, чем психическое оледенение – оледенение, которое сковывает душу»97
   Скуку порой описывают как бесчувственность и пустоту – внутреннюю и внешнюю, присущую индивиду и окружающему миру.
   Фрейд утверждал, что «в состоянии печали весь мир становится убогим и пустым, а меланхолия вызывает ощущение только собственного несчастья»98. Адам Филлипс в одном из комментариев как бы варьирует эту цитату: «В чувстве скуки, следует добавить, участвуют две стороны»99.
   Невозможно утверждать, что кто-то испытывает ощущение скуки, потому что находится в состоянии скуки, или что человек начинает скучать, потому что мир скучен. Невозможно также определить долю участия субъекта и объекта в возникновении чувства скуки, потому что пустота субъекта и объекта тесно взаимосвязаны.
   Фернандо Пессоа описывает скуку так:

   Ощущение тоски, охватившей нас, похоже на подъемный мост над защитным рвом вокруг дворца наших душ, словно нет никакой связи между дворцом и землей, и единственное, что нам остается, – это издалека созерцать и то и другое, но не приближаться ни к тому ни к другому. Мы изолированы от самих себя, но этот мост разделяет нас самих, словно канава со сточной водой, которая окружает наше чувство потери ориентации100.

   Достоевский считал, что скука – это «животное неописуемое страдание»101. При всей кажущейся расплывчатости это на самом деле очень точное определение. Скука так или иначе не поддается определению, потому что ей не хватает позитивизма, который характеризует большинство других феноменов. По сути дела, ее можно определить как отсутствие чего-то, как отсутствие персонального смысла. И если мы обратимся к хайдеггеровскому анализу скуки, то поймем, что эта потеря смысла человеческого бытия имеет аналогии с чисто животным существованием.

Скука и новое

   Проблема заключается в том, что мы пытаемся преодолеть эту скуку бесконечной погоней за новыми, более сильными ощущениями, вместо того, чтобы со временем приобрести опыт. Выходит, мы полагаем, что мы должны самоутвердиться, не ведая скуки, словно мы справимся с этим чувством, заполняя свое существование некими импульсами. Когда человек с головой окунается в нечто новое, появляется надежда, что это придаст индивидуализирующую функцию и окрасит жизнь персональным смыслом. Но все новое быстро устаревает, и надежда обрести персональный смысл никогда не сбывается, а если и сбывается, то, как правило, лишь частично. Новое очень скоро становится рутиной. А потом становится ясно, что «тоска всегда та же самая, что из-за тоски все просто невыносимо, поскольку существуют лишь псевдоразличия между объектами и мыслями»104, как писал Пессоа. В песне «Естественная жизнь тинейджеров» Дэвида Боуи есть строка: «Все то же старье в новой упаковке».
   Поздний модернизм обратился к моде как к принципу, а мода, как пишет Вальтер Беньямин, «это вечное возвращение нового»105. Мода – один из важнейших феноменов, и кто-нибудь из представителей современной философии еще, возможно, посвятит ей отдельное фундаментальное исследование. Мода до сих пор не стала предметом фундаментального интереса философии106.
   Мы живем в мире, в котором мода считается важнейшим принципом, и, следовательно, у нас появляется все больше стимулов, но мы также все более подвержены скуке; у нас больше свободы и, соответственно, рабства, больше индивидуальности и больше абстрактной безликости. Индивидуальность в моде заключается в том, чтобы перещеголять других, но в то же время вряд ли эта цель может стать смыслом существования. Как считает Георг Симмел, здесь существует такая же связь, как между ведущим и ведомым107. И тот, кто избирает для себя негативное отношение к моде, чтобы решительно ее отвергнуть, например чтобы быть немодным, так же привязан к моде, потому что определяет собственный стиль лишь как отрицание моды.
   Явление моды, строго говоря, нуждается не в том, чтобы быть качественным, а в том, чтобы быть новым. Слово «качество» – квалитет — происходит от латинского qualitas, которое мы, конечно же, можем перевести как свойство108.
   Качество предмета зависит от того, какими именно свойствами он обладает, а предмет, не обладающий качествами, – предмет без идентичности, потому что его никак нельзя использовать. В первобытных обществах предметы были носителями постоянства и стабильности, что, впрочем, диаметрально противоположно принципу моды.
   Принцип моды заключается в том, чтобы все время экспериментировать и как можно чаще создавать новые предметы и стили. Кант когда-то заметил, что лучше быть модным идиотом, чем просто идиотом109, но даже модный идиот рано или поздно изменяет своим идеалам. Мода в сущности своей весьма безличностна. Поэтому она не может снабдить нас персональным смыслом, который мы так стремимся обрести.
   Когда все взаимозаменяемо и одинаково ценно (то есть одинаково безразлично), подлинные предпочтения становятся невозможны. И мы в конце концов либо попадаем в зависимость от тотальных случайностей, либо впадаем в тотальный паралич действий. Здесь уместно сравнение с буридановым ослом, который погибает от голода, потому что не может выбрать один из двух аналогичных мешков с едой. Рациональные решения предполагают предпочтения, а предпочтения предполагают различия. Когда все нивелируется, то тем более важно создавать и выявлять новые различия.
   Главный герой романа Жориса Карла Поисманса «Наоборот» (1884), аристократ «конца века» («fin-de-siecle»), граф д’ Эссенте, страдает от скуки и может заполнить свою жизнь смыслом, только пребывая в состоянии поиска гиперсубтильных различий и мастерски режиссируя окружающий пейзаж110.
   Мы различаем одну марку одежды от другой, один тип виски от другого, один тип сексуальности от другого и тд. Мы разочарованы, потому что различия нас не устраивают. К счастью или к несчастью, рекламная индустрия выступает как наш спаситель и подсказывает нам новые различия.
   На самом деле единственная цель рекламы – выявить и подчеркнуть качественные различия, которых в реальности не существует. Большинство продуктов определенного типа (одежда, автомобили) почти абсолютно одинаковы и потому не имеют качеств, то есть не имеют собственных свойств. Поэтому так важно подчеркивать качества, которые помогут нам различать один продукт от другого. Только различие важно, а не содержание, потому что путем этих различий мы надеемся восстановить свою веру в то, что мир по-прежнему наделен свойствами.
   Мы становимся крупными потребителями новых предметов и новых людей, чтобы прервать монотонность и повторяемость бытия. Ролан Барт почти криптологичен в оценке скуки: «Скука не так уж далека от наслаждения: это наслаждение, увиденное с другого берега – с берега удововольствия»111.
   По всей вероятности, в данном случае слово «удовольствие» соответствует своему содержанию, а наслаждение можно истолковывать как преодоление «монотонности», как то, что находится вовне, как трансцендентное.
   Скука – это имманентность в рафинированной форме. А ее противоположность, очевидно, должна быть трансцендентной. Но каким образом трансцендентное возможно вне имманентт юго? Имманентное состоит из ничего, а трансцендентное должно быть чем-то. И каким образом мы переходим от ничего к чему-либо? Стало быть, скука, по сути, возникает из-за того, что нам безразлично, существует что-либо или нет112.
   Жан Бодрийяр утверждает, что традиционный философский вопрос сформулирован сейчас таким образом: «Почему существует переизбыток чего-то, а не всего?», в то время как актуальный вопрос должен звучать иначе: «Почему существует только ничто, а не что-то?»113. Этот вопрос возникает как следствие скуки. И в этой скуке вся жизнь поставлена на карту.
   Фернандо Пессоа описывает пустоту романтично:

   Всё есть пустота, даже сама идея пустоты. Всё говорит на языке, нам непонятном. Поток букв, который не находит отклика в нашем миропонимании. Жизнь пуста, душа пуста, мир пуст. Все боги мертвы, и их смерть больше, чем сама смерть. Пустота больше самой пустоты. Таким образом все превращается в хаос, состоящий из ничего. Когда я размышляю подобным образом и оглядываюсь вокруг в надежде, что действительность утолит мою жажду, я вижу только невыразительные жесты. Камни, тела, мысли – всё мертво. Все движения застыли, и всё находится в состоянии одинаковой тишины. Ничто не говорит мне ни о чем. Ничто мне не знакомо, ничто не отмечено красотой, tie потому что я нахожу это чужим, но потому, что я не знаю, что это. Мир потерян. И в глубине моей души – которая единственно реальна в этот момент – пребывает острая невидимая боль, тоска, которая заливается слезами в темном пространстве114.

История скуки

   В этой главе я не ставлю перед собой цель изложить полную и исчерпывающую историю скуки. Поскольку сама тема очень сложна и многогранна, то подобная идея заняла бы несколько увесистых томов и потребовала бы многих лет работы115. Поэтому я предпочел набросать несколько эскизов, в основе которых – фрагменты об истории скуки, от средневековой acedia и дальше, до понятия скуки у романтиков и о постромантической скуке у Энди Уорхола. Эти наброски имеют своей целью исследовать сущностную, а не только историческую природу скуки. Я описываю разные стратегии скуки, которые актуальны и по сей день. На мой взгляд, большинство из этих стратегий ошибочны, к некоторым из них я вернусь в последней части своего эссе – «Мораль скуки».

Acedia – предшественница современной скуки

   Я постараюсь кратко охарактеризовать понятие acedia (или accidia), которое имеет сложную историю на протяжении более тысячи лет. Acedia берет свое робкое начало в античности, затем развивается в эпоху позднего средневековья, а в Ренессансе уже вытесняется понятием меланхолии116.
   Описания acedia, которые нам известны из трудов христианских мыслителей эпохи поздней античности и средневековья, во многом согласуются с нашим представлением о скуке, с ее характерными чертами – безразличием и праздностью.
   Есть и серьезные расхождения в толковании терминов. Acedia прежде всего – понятие моральное, в то время как понятие «скука» чаще используется для характеристики психологического состояния. Различие заключается также в том, что acedia считается уделом избранных, в то время как скука – явление массовое.
   В древнегреческом языке есть слова – для обозначения понятия праздности (skhole, alys и argos) и для обозначения своего рода пресыщенности или равнодушия (например, koros). Но вряд ли какое-нибудь из этих понятий соответствует нашим представлениям о скуке. Akedia связано с kedos (беспокоиться о чем-либо плюс отрицательная приставка). Тем не менее понятие играет абсолютно маргинальную роль в раннем греческом мышлении, где описано состояние распада, которое может быть выражено как апатия и безразличие.
   Благодаря в первую очередь христианским отшельникам, которые обитали недалеко от Александрии, в IV веке понятие получило более конкретное значение и стало обозначать состояние пресыщенности или усталости. Эвагриус Понтикус (приблизительно 345–399) трактует acedia как чувство демоническое. Полуденные демоны (daemon meridianus) – самые коварные из всех демонов и атакуют монахов прямо среди белого дня, и тогда начинает казаться, что солнце не подает признаков жизни. При этом теряются контуры предметов, они кажутся абсолютно безжизненными.
   Демоны внушают монаху отвращение к тому месту, где он находится, и в конечном счете ко всей его жизни. Они вынуждают монаха вспомнить о жизни, которую он вел до того, как принял постриг, со всеми ее радостями, и искушают его сожалеть о выборе монашеской участи. Согласно Эвагриусу, тот, кто может противостоять acedia, проявляя стойкость и терпение, может также противостоять всем прочим грехам и затем будет вознагражден радостью. Тот, кто полон радости, не грешит, и, следовательно, acedia, если ее победить, может наставить на путь добродетели.
   У Иоанна Кассиана (примерно 360–432) acedia воспринимается уже не как демоническое состояние, а скорее как отшельническая разновидность всеобщей печали. Он подчеркивает, что acedia приводит к другим грехам, тезис, который, кстати, активно дискутировался позже, в средние века. Собственно говоря, ведущее положение acedia среди грехов постулируется не только потому, что она порождает другие грехи, но также потому, что она подразумевает отречение и в конце концов внушает отвращение к Богу и его творению. Acedia находится в противоречии с радостью, которую человек должен испытывать по отношению к Богу и Его творению. Таким образом, она препятствует избавлению человека и обрекает его на вечную погибель.
   Идея о том, что acedia может серьезно навредить человеку, сформулирована в седьмой песне «Божественной комедии». Данте поместил эту скуку accidiosi в нечистоты. В седьмой песне поется о том, что грешники наказаны за то, что предаются печали, вместо того, чтобы радоваться сиянию солнца. Кстати, эти строфы замечательный поэт Кристиан Мольбек перевел на датский язык в середине XIX века.:
Есть также люди; вздохи их, взлетев,
Пузырят воду на пространстве зримом,
Как подтверждает око, посмотрев.

Увязнув, шепчут: «В воздухе родимом.
Который блещет, солнцу веселясь,
Мы были скучны, полны вялым дымам;

И вот скучаем, втиснутые в грязь».
Такую песнь у них курлычет горло,
Напрасно слово вымолвить трудясь117

   В эпоху Ренессанса понятие acedia вытесняется понятием меланхолии. Это объясняется в не меньшей степени тем, что Ренессанс предлагает более натуралистическую перспективу мира. Acedia отличается от меланхолии, поскольку она привязана к душе, в то время как меланхолия считается телесным недугом. Меланхолия стала «естественной», в то время как acedia имеет сильные моральные импликации. Примечательно также, что в то время как меланхолия имеет двоякий смысл, который включает в себя и болезнь, и мудрость, acedia приобретает чисто негативный оттенок. И если меланхолия заключает в себе также возможность исцеления, то выздоровление от acedia всегда находится за пределами обыденного существования, например в Боге или работе.
   После XIV века acedia стала рассматриваться не столько как грех, сколько как болезнь, но моральные аспекты acedia в определенной степени связывались со скукой. Мы часто занимаем позицию осуждения по отношению к скуке – и у себя, и у других. Мы часто считаем, что причина ее – в отсутствии характера или, если мы стремимся к объективности, в нарушениях личности. Это очень существенно для современных психологических исследований. С подобной точкой зрения можно поспорить, иначе пришлось бы фактически признать, что мир может быть сумасшедшим или что окружающий мир может в целом играть решающую роль.
   Таким образом, скука – не только феномен, который характеризует личность, но, и даже в большей степени, социальный и культурный феномен.
   

notes

Примечания

1

комментариев нет  

Отпишись
Ваш лимит — 2000 букв

Включите отображение картинок в браузере  →