Интеллектуальные развлечения. Интересные иллюзии, логические игры и загадки.

Добро пожаловать В МИР ЗАГАДОК, ОПТИЧЕСКИХ
ИЛЛЮЗИЙ И ИНТЕЛЛЕКТУАЛЬНЫХ РАЗВЛЕЧЕНИЙ
Стоит ли доверять всему, что вы видите? Можно ли увидеть то, что никто не видел? Правда ли, что неподвижные предметы могут двигаться? Почему взрослые и дети видят один и тот же предмет по разному? На этом сайте вы найдете ответы на эти и многие другие вопросы.

Log-in.ru© - мир необычных и интеллектуальных развлечений. Интересные оптические иллюзии, обманы зрения, логические флеш-игры.

Привет! Хочешь стать одним из нас? Определись…    
Если ты уже один из нас, то вход тут.

 

 

Амнезия?   Я новичок 
Это факт...

Интересно

Самая большая в мире жемчужина весит 14 фунтов.

Еще   [X]

 0 

Лечить или любить? (Мурашова Е.В.)

Екатерина Мурашова работает семейным психологом в обычной детской поликлинике. К ней обращаются с самыми разными проблемами: детской зависти и ревности, агрессивности и застенчивости, гиперактивности и неумения за себя постоять.

Книга «Лечить или любить?» составлена из эссе, публиковавшихся в популярном электронном журнале "Сноб" и вызвавших живой читательский отклик. В легком и увлекательном стиле, без всякого морализаторства Екатерина Мурашова рассказывает о буднях детского психолога. Неразрешимые, казалось бы, ситуации разрешаются на наших глазах, а неуправляемые капризные создания становятся обыкновенными детьми.



С книгой «Лечить или любить?» также читают:

Предпросмотр книги «Лечить или любить?»

Екатерина Вадимовна Мурашова
Лечить или любить?



FineReader 11
«Лечить или любить»: Самокат; Москва; 2012
ISBN 978-5-91759-081-3
Аннотация

Екатерина Мурашова работает семейным психологом в обычной детской поликлинике. К ней обращаются с самыми разными проблемами: детской зависти и ревности, агрессивности и застенчивости, гиперактивности и неумения за себя постоять.
Книга «Лечить или любить?» составлена из эссе, публиковавшихся в популярном электронном журнале «Сноб» и вызвавших живой читательский отклик. В легком и увлекательном стиле, без всякого морализаторства Екатерина Мурашова рассказывает о буднях детского психолога. Неразрешимые, казалось бы, ситуации разрешаются на наших глазах, а неуправляемые капризные создания становятся обыкновенными детьми.

Екатерина Мурашова
Лечить или любить?

Предисловие


Детский психолог Екатерина Мурашова не пишет книжек о том, как правильно поступать с детьми. Она не дает советов родителям и не сочиняет научные трактаты. Ее книга «Лечить или любить?» — гораздо более занимательное чтение.
Екатерина — один из создателей жанра, который пока довольно плохо представлен в русскоязычной литературе: художественные рассказы о буднях психотерапевта, основанные на профессиональном опыте. Я неоднократно слышала, что ее называют детским вариантом Доктора Хауса. По степени детективности и мастерству «нагнетания» рассказы Катерины действительно порой не уступают американскому сериалу. Однако практика питерского психотерапевта гораздо ближе к нашей повседневной реальности и помимо развлечения дает отличный материал для размышления. А то, глядишь, и действий.
А может быть, и это не главное. Герой рассказов Екатерины — ироничный и рефлексивный психотерапевт. Он методично разбирает случаи своих пациентов, философски смотрит на жизнь и весело смеется над собой. Да, а еще он предельно честен по существу. Поэтому к нему хочется возвращаться снова и снова.
Я очень рада, что издательство «Самокат» решило выпустить книгу рассказов Екатерины, которые мы несколько лет в еженедельном режиме и с постоянным успехом публиковали на сайте «Сноб».

Наталья Конрадова, модератор блога «Дети», проект «Сноб»


Глава 1
Сага о грязных ботинках

Действующие лица:
Саша — 15 лет, 1 м 85 см рост, 46 размер обуви, 9 класс, учится хорошо, занимается в шахматном клубе при Доме творчества, имеет взрослый разряд по шахматам, с учителями ровен, вежлив, со сверстниками слегка замкнут, но доброжелателен. Близких друзей нет, есть несколько хороших приятелей. В свободное время любит слушать музыку и смотреть киноклассику. Внешне привлекателен, хотя и переживает из-за юношеских прыщей. С девушками не встречается, все попытки отдельных представительниц прекрасного пола завязать с ним какие-то отношения мягко блокирует.
Мама Саши, Мария Михайловна — 45 лет, экономист, внешне привлекательна, в общении интеллигентна, сдержанна. Работает главным бухгалтером в крупной фирме, работу любит. Кроме сына, никаких близких людей не имеет. Круг общения немногочисленный, постоянный в течение многих лет. Развлекаться не любит и не умеет. В свободное время — читает, вяжет, вместе с сыном смотрит киноклассику.

— Доктор, я понимаю, что лечиться нужно мне (мягкая, извиняющаяся улыбка). Поэтому я и пришла одна, без Саши. Может быть, вы посоветуете мне какого-то специалиста, какую-то клинику. Я слышала что-то о клинике неврозов, но совершенно не знаю, как туда попадают. И спросить не у кого. Нужно какое-то направление? Или теперь только деньги?
— Мария Михайловна, я не доктор, у меня нет медицинского образования. Я — психолог…
— Извините, пожалуйста, я плохо в этом разбираюсь. Как-то до сих пор не приходилось…
— Может быть, прежде чем мы будем подбирать специалиста или тем более клинику, вы расскажете мне о том, что у вас происходит? Ведь я, в некотором роде, тоже специалист.
— Да, конечно, извините. Просто я подумала, что, раз детская поликлиника, вы работаете только с детьми…
— В основном мне приходится работать с семьями. Очень редкие дети имеют проблемы, совершенно отдельные от семьи.
— Вы правы. Я тоже всегда так думала. Проблемы детей — это почти всегда ошибки родителей. И я очень старалась не ошибаться. Много думала. Я ведь одна воспитывала Сашу. С самого начала. Наверное, вам надо знать: это было сознательное решение — иметь ребенка, воспитывать его одной.
— А отец Саши?
— У него была другая семья, больное сердце, пожилая жена, с которой он прожил 25 лет. Он работал, она ездила с ним по всему Союзу, отказалась от своей карьеры, и, хотя дети выросли, он не мог оставить ее. Я его понимала и принимала таким. Он был очень порядочным человеком. Он был намного старше меня. Сейчас его уже нет в живых. Иногда я думаю, может быть, вся эта история его и убила…
Я энергично и отрицательно мотаю головой, потому что именно этого ждет от меня Мария Михайловна, а про себя думаю, что она вполне может быть права: немолодых порядочных людей с больным сердцем такие истории часто сводят в могилу. А вот непорядочным такие ситуации — хоть бы хны! Что и обидно.
— Саша знает об отце?
— Да, Саша знает всю правду. Он хотел встретиться со сводными братом и сестрой, но я ему запретила, чтобы не травмировать вдову. Она не знает о моем и Сашином существовании. Я сказала: может быть, потом, когда… Саша понял и согласился. Вы думаете, я была неправа?
— Не знаю, вам решать, — я ушла от ответа, а про себя подумала, что пожилая женщина, которая когда-то объездила вслед за любимым мужчиной весь Союз и посвятила ему и детям всю жизнь, вряд ли осталась в таком уж неведении по поводу последнего, быть может, рокового романа мужа.
— Саша очень похож на отца. Очень. У нас никогда не было секретов друг от друга. Он долго не спрашивал, а когда спросил, я ему сразу рассказала. И даже показала письмо, последнее, которое он передал мне уже из больницы, с другом. Там были стихи, знаменитые, помните:

«…И может быть — намой закат печальный
Блеснет любовь улыбкою прощальной».

И последняя строчка:

«Мне повезло! Прости и спасибо за все!»

— Угу, — сказала я и замолчала, глядя на ковровый узор. Я несентиментальна, но подобные откровения как-то предрасполагают к паузе.
Молчание нарушила сама Мария Михайловна:
— Я уже говорила, что много думала над тем, как строить отношения с сыном. Читала много книг. Конечно, было бы намного легче, если бы родилась девочка. Но Саша с самого рождения был так похож на Вадима… Тот же взгляд исподлобья и немного наискосок, морщина между бровями, движения, интонации… Вадим тоже был очень крупным, статным… Мне казалось, что у меня все получится. Вы знаете, у нас совсем не было этих проблем, которые описываются в книжках, — истерик, упрямства. Я всегда могла с ним договориться, он всегда все понимал. И со школой у Саши всегда все было нормально, на работе коллеги просто плачут от всех этих проблем, особенно у кого мальчики, а я их жалела, а про себя думала: кого бы поблагодарить? Я ведь атеистка. Благодарила Вадима — он был очень крупным ученым, интеллектуалом, и у Саши по шахматам разряд…
— Мария Михайловна, — я мягко прервала ее, — так что же произошло у вас с Сашей в последнее время?
— Я сама ничего не могу понять. Вроде бы ничего не произошло. Но…
— Но?
— Он… как будто чуть отстранился от меня. Иногда я не улавливаю его настроения, не понимаю, чем он раздражен, чего хочет. А он как будто не слышит меня. Разумеется, это не всегда…
— Мария Михайловна! — со вздохом облегчения воскликнула я. — Так это же все совершенно нормально!
И из-за такой вот ерунды эта достойная, умная женщина собирается в клинику неврозов! Поистине — «трагедия русской интеллигенции»!
— Саше 15 лет. В этом возрасте отдаление подростка от родителей совершенно естественная вещь. Странно было бы, если бы этого не происходило. Смена настроений и как бы «уход в себя», когда подросток не реагирует на внешние раздражители и вроде бы не слышит вас, — это тоже нормально. В эти моменты он прислушивается к себе, к тому, что происходит с его личностью, его организмом. Он должен познать и принять нового себя, Сашу-взрослого, который приходит на смену Саше-ребенку. Он нервничает и боится, потому что не все в этом новом Саше ему понятно, не все его устраивает. И с вами он тоже посоветоваться не может, потому что превращается-то он в мужчину, а не в женщину. Поэтому усиливается отчуждение. Понимаете?
По моим расчетам, в этом месте Мария Михайловна должна была облегченно вздохнуть, расправить плечи и спросить радостно:
— Так значит, это все нормально?! Значит, мне не о чем беспокоиться?
Но Мария Михайловна сидела на стуле все так же понуро и теребила брелок от ключей (откуда она его достала, я не успела заметить).
— Есть еще что-то? — спросила я тоном участкового милиционера.
Мария Михайловна кивнула.
— Что же это?
— Грязные ботинки на тумбочке! — сказала Мария Михайловна и зажмурилась с таким видом, как будто перед ее глазами предстал расчлененный труп из вечерней криминальной программы.
— Грязные… ботинки… на… тумбочке… — повторила я, пытаясь осознать каждое слово. — А в чем проблема-то?
— Он ставит ботинки на тумбочку в прихожей, — Мария Михайловна заговорила вдруг ровно и отчужденно. Приблизительно так говорят люди, введенные в гипнотический транс. — Каждый день. Ботинки 46 размера. Все в грязи. Вообще-то он мальчик аккуратный и никуда не лазает, но у нас очень грязные подходы к дому. Лужи, глина, постоянно что-то копают. И вот они там стоят. Когда я прихожу с работы. Каждый день. Это первое, что я вижу, когда вхожу в квартиру. Я просила его ставить их под вешалку. Я умоляла, я ругалась, я кричала. Я выбросила их в окно. Он сходил в тапочках и принес их назад. Я спрашивала: зачем?! Он молчит, ничего не объясняет, уходит в комнату. На следующий день они — снова там. Когда я поднимаюсь по лестнице, я уже думаю о них. Когда я еду в метро — я их себе представляю. Сейчас я войду — и они там стоят. Если его нет дома и ботинок нет — я радуюсь. У меня, кроме него, ничего нет. И не было. Только Вадим и он. Но Вадим — это было совсем недолго. А здесь, я думала — мне хватит до конца жизни. Я все делала, чтобы не испортить с ним отношения. Я всегда была честна и терпелива с ним. Мне казалось, что у меня все получается. Когда ему было тринадцать, он говорил: «Ты самая лучшая мама на свете!» — никому из моих знакомых сыновья не говорили такого в тринадцать лет. Я гордилась собой, я мысленно говорила Вадиму: «Посмотри, какого прекрасного сына я тебе вырастила!» — Я думала, что все сделала правильно. И вот теперь — ботинки!
— А вы, часом, не преувеличиваете? — осторожно поинтересовалась я. Теперь клиника неврозов не казалась мне такой уж далекой от этого «ботиночного» случая. — Может быть, он просто их там забывает? Ну, шнурки развязывает или еще что?
— Нет, нет, поверьте! Он делает это совершенно сознательно! Но я не понимаю, что это означает, и от этого буквально схожу с ума! Я уже полгода не могу уснуть без снотворного. Недавно пропустила такую ошибку в балансе, которую заметила бы и двадцать пять лет назад, когда только работать начинала…
— Вы спрашивали?
— Тысячу раз! Никакого ответа.
— Что-то еще в поведении Саши в последнее время изменилось? В школе, с друзьями, в шахматном клубе?
— Нет, ничего. То есть мне никто ничего не говорил. Учится он хорошо, в соревнованиях недавно участвовал, занял третье место. Приятели иногда приходят музыку слушать, в шахматы играют — все как всегда.
— Ведите сюда Сашу. Пойдет?
— Конечно, пойдет. Если я попрошу. А о чем вы с ним говорить будете?
— Посмотрим по обстоятельствам.

Саша — черноглазый, очень высокий юноша, сидел в кресле, высоко подняв колени, и доброжелательно улыбался. Давно мне не приходилось видеть такого «закрытого» подростка. Отвечает на все вопросы, не злится, не ёрничает, вроде бы искренне хочет помочь разобраться, но при этом не говорит ни-че-го.
— Ты отдаешь себе отчет в том, что мать на грани невроза?
— Да, меня очень волнует ее состояние.
— Что это за ботинки на тумбочке?
— Ну, вы понимаете, в таком состоянии ее все раздражает.
— Ты их туда ставишь или нет?
— Наверное, было несколько раз, я не помню.
— Мать тебя чем-то «достала»?
— Ну что вы! У нас прекрасные отношения.
— У тебя есть какие-то тайны?
— Нет никаких тайн. Я вообще очень простой. Знаете, иногда даже забавно, у всех одноклассников какие-то проблемы со школой, со сверстниками, с родителями — а у меня нет.
— Никаких проблем?!
— Есть мелкие, конечно, вроде двойки за контрольную или там запоротого турнира, но я их решаю. А у всех вокруг трудности, переходный возраст… Я, знаете, как-то даже курить попробовал, просто так, для забавы.
— Ну и…
— Мама взяла куртку постирать, нашла в кармане сигареты, говорит: если ты хочешь курить, я буду тебе покупать. А девчонки в классе сказали: тебе сигарета не идет. Да я и сам знаю. Неинтересно. Бросил сразу же…
— Девушка у тебя есть?
— Нет.
— Почему? Ты парень видный, наверняка кто-то заглядывается.
— В детстве я с девчонками даже больше любил играть, чем с мальчишками. А теперь видите какой вырос. Я — не игровой человек. Каких-то там интрижек: сегодня я с этой встречаюсь, завтра — с этой, мне не надо. Я думаю, что в нашем возрасте отношения уже могут быть только серьезными. А я к серьезным отношениям пока не готов. Вот и все.
— Как ты думаешь, ты можешь чем-нибудь помочь матери?
— Я готов сделать все что угодно!
— А ботинки?
— Да что вы-то все об этих ботинках! Ну, мама — ладно, у нее — нервы, а вы-то что к ним привязались? Чепуха это, точно вам говорю!
И так далее, в том же духе, в течение часа.
Отчаявшись, я попросила Сашу нарисовать несколько проективных рисунков. Рисование не входило в число Сашиных талантов, но юноша честно попытался изобразить то, что я его просила. Все рисунки получились именно такими, каким я видела Сашу собственными глазами, — спокойные, доброжелательные, абсолютно без агрессии. Никаких несовпадений внешнего и внутреннего. Но вот рисунок «семья» надолго привлек мое внимание. Отличный рисунок — портреты мамы и Саши (опознать можно только по длине прически), между портретами пряничное сердце, так, как его рисуют девчонки, и вокруг всего этого — обведенная по линейке рамочка. Оба персонажа на портрете улыбаются. Улыбки похожи на оскал, но это вроде бы можно списать на неумелость художника. Что-то все же в этом рисунке меня настораживает. Какая-то уж очень показная для пятнадцати лет, пряничная любовь, и рамочка, чем-то напоминающая решетку…
— Ну что, вы что-нибудь во всем этом поняли? — Мария Михайловна смотрит на меня с надеждой.
— Ничего не поняла! — честно отвечаю я.
— И что же мне теперь делать? Ложиться в клинику? Но ведь я оттуда приду, а они… стоят, — Мария Михайловна наклонилась и закрыла лицо руками.
— Спокойно, спокойно, сейчас что-нибудь придумаем, — пообещала я, абсолютно не представляя себе, что именно делать дальше. Я ведь даже не знаю наверняка: чертовы ботинки на тумбочке — есть или нет? А если есть, то чей это симптом — Сашин или Марии Михайловны? Кого тут лечить-то, в конце концов?!
— Ладно, сделаем так, — решила я, подумав минут пять.
За это время Мария Михайловна взяла с полки и с явным трудом собрала головоломку для детей от 5 до 7 лет.
— Если я правильно поняла, — снова начала я, — Саша фактических секретов от вас не имел, но о своих чувствах никогда особенно не распространялся.
— Ну, мы оба такие. И Вадим такой же был. Чувства — чего о них говорить, они же в поступках видны. Это же легко понять.
— Угу, в поступках, — согласилась я, подумав о злополучных ботинках — поступке, который никто не мог понять. — Теперь, однако, будете говорить о чувствах. Много. Навязчиво. До изнеможения. От первого лица. Методика такая, называется — «методика неоскорбительной коммуникации». Сейчас я вам все объясню…
— Но он же не будет слушать, — сразу же по окончании объяснения возразила Мария Михайловна. — Уйдет в свою комнату и дверь закроет. Включит музыку, наушники возьмет…
— Не ваши проблемы. Вы продолжаете говорить, пока сил хватит. И не забывайте: только о своих чувствах; только в форме «Я-посланий»; никаких оценок Сашиной личности.
— Хорошо, я попробую, — неуверенно согласилась Мария Михайловна. Видно было, что предложенная методика ее совершенно не впечатлила. — А когда мне к вам прийти?
— Ну, приходите на неделе, во вторник, в шесть часов. Успеете?
— Постараюсь.
Вторник, пятнадцать минут седьмого.
— Здравствуйте, извините за опоздание, я бежала с работы, но транспорт…
— Здравствуйте, садитесь. Рассказывайте, как успехи.
— Да никак. Я все делаю, как вы велели. Произношу в коридоре возле ботинок такие монологи, что уже начинаю думать, не податься ли мне в какой-нибудь народный театр, если таковое еще сохранились. Правду сказать, выговорюсь, и вроде полегче становится.
— А Саша?
— Саша прячется, музыку включает, как я вам и говорила. Потом иногда выглядывает, проверяет, все уже или я еще митингую.
— Сам ничего не говорит?
— Нет, молчит. Один раз пальцем у виска покрутил: вроде, ты что, мать, с ума сошла?
— Вы высказались по этому поводу?
— Разумеется! Это же затягивает, хочется еще и еще говорить. Вроде наркотика. Ну, вы-то, наверное, знаете…
Я кивнула.
— Можете воспроизвести отрывок из любого монолога?
— Пожалуйста! — подозрительно охотно согласилась Мария Михайловна, прижала руки к груди и начала:
— Когда я вижу эти ботинки, мне кажется, что вся моя жизнь прошла зря. Все напрасно, все впустую, все как в бездонный колодец! И холодные ночи, и безрадостные дни, и отчаяние, и надежды… У меня ничего не получилось, я ошиблась где-то в самом начале, в чем-то очень существенном и долго не замечала своей ошибки. Я и сейчас не знаю, в чем она заключается, но уже расплачиваюсь за нее… — на глазах женщины заблестели слезы. Шекспир!
— Спасибо, достаточно! Очень впечатляет! Продолжайте в том же духе, думаю, осталось недолго.
— В каком смысле недолго?
— Скоро Саша должен тем или иным образом отреагировать на происходящее.
— Как это — тем или иным образом?
— Самое обидное будет, если он просто уберет ботинки, и мы так никогда и не узнаем, что это было.
— А вы думаете, он может их убрать?
— Может, может, только хотелось бы, чтобы он сперва высказался. Приходите, как только что-нибудь произойдет.
Саша и Мария Михайловна пришли на прием вместе в конце следующей недели. Саша был мрачен, Мария Михайловна как будто помолодела лет на пять-семь.
— Посидишь в коридоре минут пять? — спросила мать и, слегка пританцовывая, прошла в кабинет.
— Посижу, только ты быстрее там, — угрюмо буркнул сын. Сейчас он был гораздо больше похож на нормального подростка, чем в прошлую нашу встречу.
— Кажется, у тебя появились проблемы? — прошептала я в Сашино ухо, привстав на цыпочки.
— Появятся тут! Это вы ее научили?! — прошипел Саша в ответ. Я радостно кивнула.
— Вы представляете, он убрал ботинки!!! — радостно заявила Мария Михайловна. — Я зря вам не верила. Все сработало, как вы и сказали!
— Как это было?
— Ну, я как всегда рыдала в коридоре, как Ярославна на какой-то там стене. Тут он выскочил из комнаты, из глаз искры сыплются в самом прямом смысле этого слова, и заорал: «Ты думаешь! Ты чувствуешь! Тебе кажется! А тебя когда-нибудь интересовало, что я чувствую !!!» Я, конечно, сразу поняла, что вот это и есть тот результат, о котором вы мне говорили, и заверила его, что я только и мечтаю узнать о том, что он чувствует. Тут он… тут он заплакал… Вы представляете? Я ему всегда говорила, что мужчина должен быть сильным, и он лет с шести не плакал. А тут вдруг… Я растерялась, а он сквозь слезы говорит: «Ты сама реши, зачем я тебе нужен, а то я ничего не понимаю!» — Я тоже разревелась, говорю: «Ты — жизнь моя, у меня, кроме тебя, никого нет, я тебя люблю больше всего на свете!» Он меня обнял, мы вместе поплакали, потом я пирог испекла, а на следующий день
— их не было! Вы представляете — их не было !!!
— Та-ак, — никакой эйфории по поводу произошедшего в семье катарсиса я не испытывала. — И зачем же вы теперь пришли? Раз у вас все так хорошо наладилось?
— А это он сказал, — несколько растерялась Мария Михайловна. — Саша. Так и сказал: ну, добилась своего? Пойдем теперь к твоему психологу разбираться…
Оп-ля! — я мысленно поаплодировала Сашиному интеллекту и замечательной генетике крупного ученого Вадима. Мария Михайловна не сумела разглядеть, что проблема осталась на месте, ботинки по-прежнему застилали ей весь горизонт, а пятнадцатилетний Саша — увидел! Умница Саша!
— Зовите сына!
— «Ты сама реши, зачем я тебе нужен…» — процитировала я. — Объясняй, как можешь. Я тебе помогу.
Обычный, очень крупный, сумрачный подросток смотрел на меня с явным недоверием.
— Ты — пострадавшая сторона. Я — за тебя. Верь. Говори. Ты можешь, у тебя отец был ученым, у тебя у самого сильный интеллект. Очень много всего было вложено, жаль, если сейчас все рухнет. Только ты можешь спасти. Говори, пробуй. Я не могу за тебя. Потому что только догадываюсь. Лишь ты знаешь наверняка. Говори.
Медленно, очень медленно начинается разговор. Десятки наводящих вопросов, мучительные паузы, где-то уточнения матери, где-то мои подсказки, варианты. Постепенно вырисовывается целостная картина.
— Я не знаю, как себя вести. Я не умею хамить, не люблю этого. Я не могу постоять за себя. Я очень большой, тут мне повезло, ко мне никто не лезет. Если бы лезли, я бы не мог даже дать сдачи. Я — трус. Я боюсь, что получится неудобно, некрасиво, неправильно. Вы спрашивали, почему я не встречаюсь с девушками. Думаете, мне не хочется? Я — боюсь. Я смотрел хорошие фильмы, читал хорошие книги, мать рассказывала мне про отца. Вот, так надо. Разве я смогу так? Все вокруг ведут себя по-другому. Но, может быть, мне только так кажется? У меня нет близких друзей. Я никого к себе не подпускаю — это вы верно заметили. Мне так удобно, потому что я знаю, вижу вокруг, друзья — предают. Что делать тогда?
Я очень люблю свою мать. Она — замечательная женщина. И она меня любит, я это знаю. Но я для нее — кто? Ребенок? Она может рыться в моих карманах, может без стука войти в ванную, когда я моюсь. Я просил ее, она отвечает: но я же тебя в ванночке мыла! Это правда, я понимаю. Но она же хочет, чтобы я был «мужчиной в доме». Я согласен и на это, я могу. У нее никого нет и не было, это ради меня, я понимаю. Я могу починить что-то, пальто подать, все такое… Но — либо то, либо — это. Вместе-то не получается! Я либо вырос, либо остался маленьким. Я хочу знать! Мои приятели как-то умеют дать понять родителям, что они… ну, хотят того, хотят этого… А я не умею, я слишком уважаю мать или… или я хочу чего-то не того… Ну, мне не нужны ролики, и дискотеки, и все такое, а как объяснить — я не знаю. И вот — ботинки!

Вот! Ключевое слово было наконец произнесено! Ботинки — единственная форма протеста, оказавшаяся доступной бедному порядочному Саше! В этих несчастных ботинках слилось все: и невозможность оставаться ребенком, и страх перед нарождающейся мужественностью, и осознание своей особости, отличия от большинства сверстников. Мамино продуманное воспитание, книги и фильмы поставили очень высокую планку для Сашиных устремлений: «Любовь к женщине — только самой высокой пробы, дружба со сверстниками — не прощающая предательства, уважение и привязанность — до полного самоотречения и забвения собственных интересов». Соответствую ли я сам этим высоким и единственно достойным стандартам? — спрашивает себя Саша и с присущей ему честностью отвечает: нет, не соответствую! Значит, пусть у меня ничего этого не будет — ни любви, ни дружбы, ни предательства. Я буду жить аккуратно, на краю жизни, так, как вот уже много лет живет моя мама. На краю тоже есть свои маленькие радости, зато нет почти никаких проблем. Только вот заменить маме весь остальной мир у Саши никак не получалось (хотя он честно пытался). И на сцену мирной, почти идиллической семейной жизни явились грязные ботинки, стоящие на тумбочке.
— Вам все ясно? — спросила я у Марии Михайловны.
— В общем-то, да… — в процессе разговора женщина съела всю помаду, и теперь ее бледные губы заметно дрожали. — Но что же с этим делать? Я же не могу вернуться назад и воспитать Сашу по-другому…
— Господи, этого еще не хватало! — искренне воскликнула я. — Вы воспитали замечательного сына! Вадим наверняка гордился бы им. Но… понимаете, прошлое осталось в прошлом. Для всех. Для вас, для Саши. Для Саши позади — детство. Для вас — роль матери ребенка. Теперь вы — мать взрослого человека. Впереди — будущее.
— Мам, может, тебе замуж выйти? — с подростковой непосредственностью вдруг пробасил Саша. — Ты же у меня еще очень даже красивая.
Мария Михайловна вспыхнула, как маков цвет:
— Саша, ну что ты такое говоришь!
— А что? — притворно удивилась я. — Какие ваши годы! Или подумайте о народном театре…
— А меня в баскетбол зовут, — опять встрял «ребенок». — Я думал: несерьезно как-то, а может — попробовать, как вы считаете?
— Думаю, надо пробовать, — серьезно сказала я. — А там — видно будет.

Глава 2
Любовница токаря Ивана

— Худшее время для нашей дочери — это тот момент, когда хвалят ее брата, — вздохнула женщина и грациозным, каким-то кинематографическим движением поправила медно-рыжие, тщательно уложенные волосы.
Ее муж согласно кивнул:
— Это очень тяжело. Я сам рос со старшим братом, и наши отношения никогда не были идеальными. Иногда мы ужасно дрались — могли сцепиться из-за какой-нибудь игрушки или дурацкой шутки, но если во дворе кто-то обижал меня, он становился прямо бешеным. А я всегда выгораживал его перед родителями — он был трудным подростком, и у взрослых к нему всегда было много претензий. Помню, как во время особо мощного шухера я прятал его сигареты и выкидной нож у себя под рубашкой… — Мужчина улыбнулся воспоминаниям.
— Расскажите поподробнее о ваших детях, — попросила я. — Какие они?
Родители начали говорить одновременно. Замолчали, не ответив на мою улыбку, взглянули друг на друга. Потом муж жестом предоставил инициативу жене.
— С самого начала с ними очень много занимались. Моя мама — педагог. Когда у Нади выявили слух, мы сразу же пригласили преподавателя. Она подготовила ее к музыкальной школе, и Надя пошла сразу во второй класс. Еще ей очень нравится заниматься теннисом, тренер ее хвалит. В школе тоже все пятерки, хотя гимназия очень сильная. Она с удовольствием готовит творческие работы, бабушка ей помогает. А Илья играет на виолончели. Он сначала хотел гитару, но педагог сумела его убедить, теперь он с удовольствием ходит на ансамбль и еще занимается ушу, ходит в бассейн — это нам наш невропатолог порекомендовала — у него нестабильность шейных позвонков… В школе у Ильи очень хорошо идет язык, недавно мы были во Франции, он сказал, что ему нравится французский, и мы подумали на будущий год нанять учителя…
Женщина замолчала, с некоторой неуверенностью взглянула на меня, снова поправила волосы. Мне показалось, что ей хочется вытащить зеркало и проверить косметику. Мужчина смотрел на жену с каким-то сложным чувством, которое я не сумела понять.
— Что ж, попробуйте теперь вы, — вздохнула я, обращаясь к отцу. — Какие они?
— Надя никогда не ляжет спать, если не сделаны уроки. И это было едва ли не с двух лет: не наденет вещь, если она уже ношенная или на ней пятно. У нее железная воля: она вообще-то по конституции полненькая, недавно решила худеть, не ела вообще ничего сладкого и вкусного — именно того, что любит. Похудела на пять килограммов. Дальше врач запретил, и я пригрозил, что будем кормить насильно, через зонд. Илья всегда злился и плакал, когда в детском садике ему не давали главную роль. До смешного: он всегда дразнил сестру свинкой и терпеть не мог игрушечных поросят, которых она собирает. В прошлом году в школе ставили спектакль, где главным героем был поросенок. Илья двое суток рыдал, что ему не досталась эта роль. Надя говорит: «Лучше бы его не было, зачем надо было рожать второго ребенка?» Илья говорит: «Давайте Надьку-свинку бабушке отдадим, а я с вами спокойно жить буду». На людях они ужасно вежливые и положительные — вы сами видели, а дома так тяжело, что мне с работы не хочется возвращаться…
— Кем вы работаете?
— Я замдиректора в крупной фирме, которая занимается консалтингом.
— А вы? — я обратилась к женщине. — Занимаетесь домом и детьми?
Женщина вздернула подбородок.
— Нет, я художник-модельер. Работаю в Доме моды. Создаю свои коллекции… Но я согласна: у нас прекрасные дети — умные, здоровые и красивые (свободной рукой женщина украдкой постучала по ножке стула). Я занимаюсь любимым делом и достигла в нем больших успехов. В семье все благополучно в финансовом плане (стука по дереву не последовало, значит, дети все-таки важнее)… Но из-за постоянной вражды между детьми все это не приносит мне никакой радости! Ведь Наде всего 10 лет, а Илье — восемь. Я просто не выдержу… Скажите, что нам сделать, чтобы это прекратилось?!

Я молчала довольно долго, исподтишка наблюдая за супругами. Потом решилась:
— Вы знаете, мне кажется, что ваши дети тут ни при чем…
— Как это?! — супруги опять отозвались хором.
— Неужели вы думаете, что мы сами их к этому побуждаем? — саркастически улыбаясь, поинтересовался мужчина.
Женщина сразу бросилась оправдываться, наверняка она уже сама не раз думала об этом:
— Мы всегда старались поровну делить внимание между ними. Я читала книжки по воспитанию. Готовили Надю к рождению брата. Консультировалась с психологом. У меня мама педагог. Они никогда ни в чем не нуждались. Если одному покупали игрушку, то другому тоже обязательно…
— Скажите, пожалуйста, когда вы последний раз были на показе коллекций жены? — спросила я внезапно у мужчины.
— Что-о?! — удивился он, явно сбитый с толку моим вопросом. — Да у меня времени нет, это же днем… И вообще — женские тряпки… для тех, кому заняться нечем… я в этом не понимаю…
— Ну уж… — усмехнулась я. — Красивые девушки, в красивых одеждах, красиво двигаются — чего ж тут не понять?
Мужчина поднял руку, словно защищаясь. Женщина приоткрыла рот, собираясь что-то сказать…
— Будьте любезны, — обратилась я к ней, — объясните мне, в чем суть последнего крупного проекта, над которым работала контора вашего мужа? И какие были сложности?
— А что вы у меня спрашиваете? — мгновенно огрызнулась женщина. — Это его работа — его и спросите… У меня, значит, просто так — тряпки, а у него, видите ли, — дело! А что за дело-то? Я-то хоть красоту создаю, это все видят, а у них? Бумажки какие-то или файлы электронные, сидят по тысяче человек в офисах и консультируют друг друга, как воздух продавать… А потом кризисы по всему миру! Дома мы его из-за этой работы не видим… и еще на детей сваливает!
— Перестань, Татьяна! — прикрикнул мужчина. — А кто Надьку едва ли не с пеленок настраивал, что она должна быть во всем лучшей? Ты и мать твоя — педагог! Илюшка же маленький ей в рот заглядывал. И она его тетешкала, учила всему. А как стал подрастать, умнеть и его тоже хвалить начали — так из нее такая злоба полезла! Как же — конкурент! И он тоже начал… А кто настроил? Кто настроил, я тебя спрашиваю?!
— Стоп! — крикнула я.
Мужчина (его когда-то сломанный нос выдавал в нем боксера и не оставлял сомнений в том, что он меня услышит — рефлексы сохраняются дольше всего прочего) замолчал и опустил сжатые кулаки.
Молчали еще с минуту, переживая то, что произошло.
— И что же нам теперь делать? — тихо спросила женщина.
— А теперь давайте учиться быть счастливой семьей, — также тихо предложила я. — Ведь у вас есть для этого абсолютно все. Знаете советский анекдот про любовницу токаря Ивана?
— ???
— Советское время, идет торжественное собрание по случаю пятидесятилетия завода. Токарь Иван, отработавший на заводе 20 лет, с женой, оба принаряженные, сидят в зале. Со сцены говорят торжественные речи. Жена на заводе первый раз: «Ну, Вань, расскажи мне, где тут у вас кто? Где директор-то?»
— Вот, в президиуме, в центре, лысый.
— А жена его где?
— Вон та, в первом ряду, в розовой кофте.
— А любовница?
— Вон, с краю, в голубом платье, Люба-секретарша.
— А главный инженер?
— Тоже в президиуме, в очках. И жена его — тоже инженерша, вон сидит.
— А любовница его?..
Обсудили всех, наконец жена спрашивает:
— Ну, Вань, а твоя-то любовница где?
Ваня мнется, потом все-таки показывает толстым пальцем:
— Во-он, в мохеровом шарфе, Шура из ОТК…
Жена привстает, долго с любопытством глядит, потом садится и удовлетворенно говорит: «Наша-то — лучше всех!»
Родители Нади и Ильи хохочут, а у меня появляется надежда.

* * *

Не так уж редко случается, что люди, живущие рядом, не умеют радоваться успехам друг друга, воспринимая достоинства и достижения партнера едва ли не как вызов себе лично. Тогда совместная жизнь каждой незаурядной личности превращается в соревнование конкурентов, явное или неявное выяснение отношений и неустанное взвешивание: кто сделал больше? Кто отстал? От самого бытового и мелочного: кто должен сегодня мыть посуду? Кому забирать детей из школы? — до экзистенциально нерешаемого: кто принес больше пользы человечеству?
Иногда, как в описанном выше случае, отражением этих «разборок» становятся отношения детей.
Разумеется, изменить честолюбивых, сильных, целеустремленных и, может быть, даже тщеславных супругов (а где-то там маячит еще и бабушка-педагог!) мне было не под силу. Да, в сущности, я не видела в этом необходимости. Достаточно было лишь изменить их отношение к семейной системе, заставить увидеть ее целостность, научить мужа гордиться достижениями жены («это и мое тоже!»), и наоборот. А умненькие и развитые дочь и сын, чутко уловив общее изменение настроя семьи, почти мгновенно перестроились бы. И вот уже Надя важно говорит родителям: «Я слышала, что на Илюшке весь ансамбль держится — у него там у единственного абсолютный слух», а Илья предлагает однокласснику, не понимающему решения задачи: «Я сестру попрошу. Она знаешь как здорово объясняет: у нее кто хочешь поймет!»

Глава 3
На что там смотреть!

— Моему сыну Кириллу одиннадцать лет. Последнее время он плохо спит по ночам, днем все время почесывается, как блоха-стая обезьянка, капризничает в еде, в школе упала успеваемость, учителя жалуются на его невнимательность…
Классическая клиническая картина невроза. Очень точное описание. Посетительница явно владеет словом.
— Где же Кирилл? — я демонстративно огляделась. Приличного вида и средних лет дама пришла ко мне на прием без ребенка. — Вы оставили его в коридоре? Давайте пригласим его сюда, я в соседней комнатке дам ему рисуночное задание…
— Я пришла одна, потому что все проблемы — во мне! — решительно заявила дама.
Скорее всего, так и есть. Дети до подросткового возраста редко имеют свои собственные психологические проблемы, гораздо чаще это проблемы семьи. Но далеко не все родители столь четко это осознают. Кажется, с дамой будет легко работать…
— Я слушаю вас.
— Дело в том, что мы разводимся с мужем. Не подумайте, никаких скандалов в доме нет, мой муж — очень порядочный человек, кандидат исторических наук…
Если бы научная степень гарантировала человеческую порядочность, мир был бы устроен гораздо проще, подумала я.
— Но Кирилл все равно очень переживает. У него с мужем прекрасные отношения…
Еще бы он не переживал! В одиннадцать лет, как раз когда формируются образцы поведения, хороший отец уходит из дома!
— Мы, конечно, стараемся все смягчить. Мы и сюда хотели прийти вместе, но у него как раз сегодня работа… Но я ему все передам, у нас мужем тоже прекрасные дружеские отношения…
— Послушайте! — не выдержала я. — Если у вас у всех прекрасные отношения, зачем же вы разводитесь с отцом своего сына?!
Дама потупилась.
— Кирилл — не сын моего мужа.
— А, понятно, — кивнула я. — У вас распадается второй брак, а Кирилл — сын от первого брака. Его собственный отец общается с мальчиком?
При работе с семьей я всегда исхожу из интересов ребенка, потому что так решила когда-то. Пусть там эти, с прекрасными отношениями, сами разбираются… Сейчас надо подумать о ресурсах, которые есть у Кирилла!
Дама опустила голову еще ниже.
— Это не второй брак, — едва слышно сказала она. — Это — четвертый. Кирилл — ребенок от второго. Его родной отец — очень порядочный человек, прекрасный специалист, но он сейчас живет в Германии…
Та-ак! Четыре распавшихся брака с исключительно порядочными людьми. При этом сама дама весьма привлекательна и ухожена, но отнюдь не выглядит роковой женщиной. Скорее, она — главный бухгалтер предприятия или классная дама в престижной гимназии…
— Кем вы работаете?
— Я главный редактор в техническом издании. А вообще-то я филолог, кандидат наук…
Ага. Скорее всего, в биографии дамы есть нечто ужасное, чего я не знаю. Впрочем, я сама виновата, дама напрямик сказала об этом едва ли не в самой первой фразе…
— Вы сказали, что проблема в вас. В чем она состоит? Дама молчала. — Проблемы с алкоголем? Наркотики? Медикаментозная зависимость? Психиатрия в семье? Нимфомания?
По мере моих предположений дама все более энергично мотала головой.
— Тогда что же?! — сдалась я.
— Я не знаю — в том-то и дело! — с отчаянием в голосе сказала женщина.
В ходе дальнейшего разговора выяснилось, что все четыре брака нашей дамы заключались и распадались по одному и тому же алгоритму: спокойное начало без особенных страстей. Все знакомства происходили на работе — мужчины влюблялись и красиво ухаживали довольно продолжительное время — было и уважение, и дружеская привязанность. Но спустя пару лет после заключения брака происходило нарастание каких-то опасений и ожиданий. Ощущалась нервозная обстановка, высказывались пустые претензии, за которые обоим было стыдно. После примирений начинались бесплодные попытки выяснить отношения, и наконец — разрыв. И в результате — облегчение и сожаление, смешанные почти в равных пропорциях…
— Понимаете, — дама наконец произнесла ключевую фразу, за которую я смогла ухватиться. — Каждый раз я ожидала чего-то подобного. Оно и происходило.
В отличие от многих психологов и психотерапевтов, я не очень люблю копаться в далеком прошлом своих клиентов. Не для меня — десять лет психоанализа по два раза в неделю, с подробным обсуждением проблемы горшка и половой жизни родителей… Существуют же и другие методы — так я всегда полагала и этим руководствовалась на практике. Но вот проблема мамы Кирилла… Начинать здесь явно надо издалека… Откуда у умной, красивой, прекрасно адаптированной к жизни женщины взялись столь странные ожидания?
— Может быть, ваша собственная семья так старательно понижала вашу самооценку, что вы до сих пор не можете…
— Что вы! — грустно усмехнулась дама и рассказала, что ее растила мать-одиночка, которая работала продавщицей в магазине и очень гордилась тем, что дочка всегда прекрасно училась, окончила институт, аспирантуру, защитила диссертацию…
— Мама, к сожалению, скончалась, а других родственников у меня нет… — дама сокрушенно покачала головой. — Мне до сих пор жаль: она для меня все сделала, надрывалась на двух работах, а я теперь могла бы… ну, что называется, обеспечить счастливую старость… А она не дожила…
Мне становится понятно, что мама долго была главным человеком в жизни девочки, из которой выросла моя теперешняя посетительница. А может быть, и теперь остается?
— Ваша мама гордилась вами и радовалась вашим интеллектуальным достижениям. А что она говорила по поводу брака, семьи?
Дама задумалась.
— Да ничего, вроде бы, не говорила. Мы же с ней вдвоем всегда жили…
— А все-таки? Постарайтесь припомнить. Мне кажется, что именно здесь должен быть ключ…
Спустя еще какое-то время (и вроде бы даже не в эту встречу) даме удалось вспомнить удивительную по своей простоте сценку, которая в период ее взросления повторялась много раз.
Она, девочка-подросток, бросает тетрадки в портфель, выбегает из комнаты в полутемный коридор, где на стене висит зеркало, и вертится перед ним, пытаясь разрешить вечный подростковый вопрос: хороша или не хороша?! Смотрит на себя то так, то эдак…
А из комнаты раздается то добродушно-усталый, то раздраженный голос матери:
— Маринка! Ну что ты там все вертишься, что высматриваешь? Не на что там смотреть! Понимаешь?! Не на что! Пустое это все! Помой лучше пол или уроки повтори!
Не на что там смотреть! Как просто и как жестоко…
Проходили годы. Девочка Марина росла, хорошела, стала прекрасным специалистом и милой спокойной женщиной. Порядочные умные мужчины обращали на нее внимание, ухаживали, женились на ней. А она… она любила и уважала их, но счастье казалось ей каким-то украденным, доставшимся не по праву, подсознательно они все время ждала, когда же они заметят подвох, когда догадаются что «смотреть-то там не на что!» А они… Они не то чтобы догадывались, они просто ничего не понимали в происходящем, нервничали все больше и больше и… в конце концов — уходили!
А мама-продавщица, которая одна могла бы все поправить (например, полюбив одного из зятьев и сообщив дочке, какая они прекрасная пара), мама, к сожалению, слишком рано умерла…
Когда все это стало ясно нам обеим, Марина не могла удержаться от слез. Я даже не пыталась утешить ее и что-то подсказать. Теперь она понимала все сама.
— С мужем я теперь договорюсь, — твердо сказала дама. — Я же вижу, что ему и самому не очень-то хочется уходить. И роман свой, якобы повод для всего, он скорее придумал, чем пережил. Я же его хорошо знаю. Главное — другое. Главное: не сказать лишнего Кириллу! Какая же это все-таки ответственность! А мы ведь часто думаем, что самое важное — накормить, одеть, дать образование… А главное-то — в другом!
Мне ничего не оставалось, как согласиться с ней.

Глава 4
Страшилка про Марка

Во время приема дверь в мой кабинет заперта изнутри. Но снаружи висит табличка «стучите, и вам откроют». Ее цель очень проста: чтобы действительно стучали, и я знала, что следующая семья уже пришла. Потому что предыдущие посетители обычно не прочь захватить время следующих. Если никого нет, я — не против.
Они постучались без всякой записи (такое тоже случается — и это нормально, бывают же в жизни экстренные ситуации). Объяснили свой визит так: «Вот здесь у вас написано, мы и постучались, потому что нам уже все равно, куда стучаться…»
Я не помню, кто именно из взрослых пришел ко мне с Марком в тот, первый раз. Кажется, мужчина и женщина. Но я на них почти не смотрела. Потому что слишком поразил меня вид самого Марка.
Вы видели когда-нибудь документальные кадры про концлагеря времен Второй мировой войны? Те, самые ужасные, где ди-строфичные еврейские дети с огромными, обведенными черными кругами глазами, ручками-палочками и раздутыми животами? И вот представьте себе: в самом конце XX века на пороге передо мной стоял точно такой же ребенок!
Первая моя мысль была панической и трусливой: это не мои пациенты! У ребенка явно не психологическая проблема — он тяжело болен! Надо быстро придумать, куда и к кому его послать. На обследование, на лечение, что угодно… Только не ко мне!
Но от психологического аналога клятвы Гиппократа деваться некуда. Передо мной явно страдающие люди, они обратились ко мне за помощью, стало быть, я должна хотя бы попытаться…
— Да что же это с ним такое?! — совершенно непрофессионально спросила я. — Почему он у вас такой худой?
— Он не ест, — ответил мужчина. — Почти совсем.
— Давно? — изумилась я.
— С самого начала. Практически с рождения.
— Как это? Поподробнее, пожалуйста. — Тут во мне заговорил даже не профессионализм, а просто формальная логика. Ведь если бы ребенок с рождения не мог есть из-за какой-то болезни, то ему попросту не удалось бы дожить до сегодняшнего дня. Значит, все несколько сложнее.
Пятилетний Марк с трудом (мешала слабость) взобрался на скамейку и глядел на меня с умеренным любопытством. А один из взрослых начал рассказывать — тусклым, каким-то безнадежным голосом.
После первых же слов я поняла: никуда послать их не удастся. Они уже везде были. Обследовались во всех возможных центрах. Сдавали все возможные анализы. Консультировались со всеми специалистами, включая психиатра, который подтвердил полную нормальность Марка. Был даже телемост с врачами Израиля. Никто не нашел у Марка никакой конкретной болезни. Тем не менее, в настоящее время ребенок явно умирал, у него уже как-то там опасно изменилась формула крови… Последняя гипотеза отчаявшихся эскулапов была такой: это какая-то хитрая онкология, у которой никак не удается найти первоначального очага. Предлагали положить Марка в больницу на капельницы, но семья отказалась, понимая: из больницы Марк попросту не выйдет.
Н-да-а, оптимистичненько, ничего не скажешь…
— Расскажите о вашей семье и о характере самого Марка, — потребовала я.
Вскоре узнала следующее: если не считать еды, Марк — совершенно беспроблемный и очень одаренный ребенок. Никогда никаких истерик. Всегда вежлив. Умеет читать и писать. Говорит на трех языках. Умеет сам себя занять. Легко общается как с детьми, так и со взрослыми.
Семья Марка состоит из семи (!) человек. Все, кроме Марка, взрослые. У всех — высшее образование. Марка все безумно любят, готовы ради него на все, он отвечает взаимностью. И вот в такой семье, такой ребенок — умирает, причем неизвестно от чего… Как тут не прийти в отчаяние!
Потом я поговорила с самим Марком. Эта беседа только подтвердила все то, о чем говорили взрослые, — умный, воспитанный, коммуникабельный ребенок.
После этого Марк был отправлен домой: у мальчишки уже глаза от слабости закатывались!

Взрослых я пригласила отдельно (пришло опять двое — но я опять не помню, кто именно).
— Так, — по возможности, укрепив свое сердце, сказала я. — Если бы он совсем не ел, то уже умер бы. Значит, все-таки иногда он что-то, где-то и как-то ест. Пробовали отдавать в садик?
Пробовали, тот самый психиатр советовал. В садике Марку очень нравилось. Он охотно ходил на все занятия. Но ничего не ел. Отдавал все вкусное другим детям. Остальное оставалось на тарелке. Врачи сказали: забирайте, дома он хоть что-то ест в течение дня. Воспитательницы и дети огорчились, когда Марка забрали из садика: его все любили…
— Расскажите, как происходит кормление Марка дома. Конкретно, с деталями и прямыми цитатами.
Через некоторое время я уже не знала, смеяться мне или плакать. Ибо кормление Марка в семье происходило так:
— Марк, ты знаешь, что надо кушать?
— Да!
— Марк, вот сырок глазированный (в семье есть легенда, что Марк любит молочное и сладкое), он маленький и питательный. Ты должен его съесть.
— Да! Только половинку…
— Хорошо, половинку. И еще — яйцо. Оно тоже маленькое. В нем много белка.
— Да! Только… я белок не люблю, он противно трясется… Можно желток?
— Конечно, конечно! Значит, пол глазированного сырка и желток. Я иду варить яйцо. Сара, неси сырок!
— Я с дедушкой поем.
— Марк! Дедушка сейчас читает лекцию в институте. Ты же там был и знаешь, что дедушка преподает студентам.
— Да! Там очень интересно. И лекция мне понравилась.
— Марк! Ты должен поесть!
— С дедушкой…
— Он придет поздно.
— Но я же никуда не тороплюсь…
Звонок телефона.
— Абрам! Он согласен съесть сырок и яйцо. Но только в твоем присутствии!
Дедушка быстренько сворачивает лекцию в институте…

— Я знаю, что нужно делать! — как в омут кидаюсь я. — Сейчас я вам объясню…
В душе, конечно, страх: а вдруг уже поздно?! Бывают же, я читала, необратимые изменения и в организме, и в психике!

Из семерых членов семьи в доме осталось двое. Остальные эмигрировали к родственникам: не могли видеть, как издеваются над умирающим ребенком. Вся еда — печенье, конфеты, чипсы, сырки, фрукты, йогурты — была убрана. Холодильник плотно закрыт. Четыре раза в день на стол перед Марком ставилось то, что, по мнению взрослых, он должен был съесть. Ни к чему не принуждали и не уговаривали. Клали ложку и вилку — и уходили. Стоит заметить, что в пять лет Марка все еще кормили с ложки. Через пятнадцать минут все то, что осталось, демонстративно счищали в помойное ведро (активизация биологических рефлексов — помните, как собака бросается, если у нее попытаться забрать даже ненужную ей кость?). Из доступного — только графин с разведенным соком.
Обычные дети с этой проблемой едят ужин. Марк держался двое с половиной суток. Не ел вообще ничего, только пил сок. На третий день он был пойман на кухне: поставил на стол табуретку и полез в шкафчик, где тетя Сара хранила сухарики из остатков хлеба, нарезанные для зимнего кормления голубей. Про сухарики все забыли, а Марк помнил — он сам помогал их резать. Интеллект у Марка был таким, что пауза после «поимки» длилась всего несколько секунд. Потом Марк сказал: «Ну ладно… несите ваши котлеты!»
Что произошло? В общем-то, ужасное, но, к сожалению, не такое уж редкое сегодня явление. Пятилетний ребенок полностью управлял поведением семерых взрослых людей с высшим образованием. Понятно, что подобная задача была ему не по силам. К тому же из-за характера и методов воспитания ему были недоступны обычные детские способы управления и манипуляции — капризы, истерики и т. д. Пищевое поведение и горшок — еще Фрейд все это описывал. Но горшок тоже не годился — маленький Марк был брезгливым чистюлей и не пачкал штанишки уже после года. Оставалась еда. И бедняга Марк — единственный ребенок большой любящей семьи — накануне нашей встречи буквально умирал от истощения.
Я предупредила родственников Марка, что, потерпев поражение с едой, он будет искать другие способы манипуляции, благо интеллект позволяет. «Кто предупрежден, тот вооружен!» — бодро заверил меня дедушка Абрам.
Через пару недель семья узнала, что из еды действительно любит Марк. Оказалось, что на самом деле он предпочитает вовсе не сладкое и молочное, а овощи и фрукты и больше всего любит гречневую кашу — ест ее огромными тарелкам&heip;

комментариев нет  

Отпишись
Ваш лимит — 2000 букв

Включите отображение картинок в браузере  →