Интеллектуальные развлечения. Интересные иллюзии, логические игры и загадки.

Добро пожаловать В МИР ЗАГАДОК, ОПТИЧЕСКИХ
ИЛЛЮЗИЙ И ИНТЕЛЛЕКТУАЛЬНЫХ РАЗВЛЕЧЕНИЙ
Стоит ли доверять всему, что вы видите? Можно ли увидеть то, что никто не видел? Правда ли, что неподвижные предметы могут двигаться? Почему взрослые и дети видят один и тот же предмет по разному? На этом сайте вы найдете ответы на эти и многие другие вопросы.

Log-in.ru© - мир необычных и интеллектуальных развлечений. Интересные оптические иллюзии, обманы зрения, логические флеш-игры.

Привет! Хочешь стать одним из нас? Определись…    
Если ты уже один из нас, то вход тут.

 

 

Амнезия?   Я новичок 
Это факт...

Интересно

В Британии пьют молоко коровы, Испании - овцы, пустыни - верблюда.

Еще   [X]

 0 

Дьявольские трели, или Испытание Страдивари (Бершидский Леонид)

автор: Бершидский Леонид категория: Триллеры

Инструменты великого кремонского мастера Антонио Страдивари капризные, с собственным характером, их нельзя перепутать ни с какими иными. Молва приписывала скрипкам магические свойства. Говорили даже, что они – порождение тайного союза мастера с самим дьяволом…

Год издания: 2011

Цена: 69.9 руб.



С книгой «Дьявольские трели, или Испытание Страдивари» также читают:

Предпросмотр книги «Дьявольские трели, или Испытание Страдивари»

Дьявольские трели, или Испытание Страдивари

   Инструменты великого кремонского мастера Антонио Страдивари капризные, с собственным характером, их нельзя перепутать ни с какими иными. Молва приписывала скрипкам магические свойства. Говорили даже, что они – порождение тайного союза мастера с самим дьяволом…
   Молодой московский скрипач Роберт Иванов потерял голову от любви к светской красотке Анечке Ли и ненадолго оставил без присмотра антикварную скрипку, которой дорожило несколько поколений музыкального клана Ивановых. Бесценный инструмент таинственным образом исчез, но вскоре всплыл в Нью-Йорке, где его попытался застраховать некий мистер Эбдон Лэм, называющий себя владельцем раритета.
   Иван Штарк, эксперт по поиску утраченных произведений искусства, подключается к этой странной истории, чтобы выяснить, кто настоящий хозяин скрипки. Вскоре он уже не знает, уверовать ли в существование нечистой силы или расследовать грандиозную аферу, механизм которой был запущен несколько веков назад.


Леонид Бершидский Дьявольские трели, или Испытание Страдивари



Москва, 2012

   Громче остальных смеется над дурацким анекдотом виолончелиста Мити Дорфмана кудрявый, румяный альтист Вова Чернецов. Они сейчас вообще над чем угодно готовы смеяться, будто курнули. Весенний запах в воздухе особенно силен, потому что поздний вечер, и даже на Никитской не так уж много машин. Публика разъехалась, нахлопавшись вдоволь – три биса, это чего-то да стоит! «Сибелиус-квартет» меньше года как собрался, до этого все четверо играли в разных оркестрах, и вот – аншлаг в Малом зале консерватории! И с первых минут концерта чувство, что сыграют здорово, что все идет как надо, что вот ради этого вечера и учились по пятнадцать лет, и тянули оркестровую лямку еще кто по сколько...
   Так, смеясь и только что не подпрыгивая, они направляются в «Реставрацию», что в Леонтьевском переулке. Там уже их ждет спонсор для серьезного разговора, наверняка тоже приятного: Алексей Львович Константинов, сам председатель правления «Госпромбанка», тоже побывал на концерте, только пешком с ними не пошел – нельзя ему так, это все понимают.
   Первая скрипка – серьезный голубоглазый Коля Иноземцев – пытается угадать, о чем пойдет речь.
   – Вообще-то я ему намекал, что нам в межсезонье неплохо бы поработать над новой программой, – своим высоким, будто не до конца сломавшимся голосом говорит он. – И лучше бы не в Москве. Он тогда посмеялся, мол, рано ты заговорил про отдых на море. Но он же нас слышал сегодня – вернемся к этому разговору!
   – Да ладно, – Дорфман одергивает размечтавшегося Иноземцева. – Небось опять на какую-нибудь вечеринку у Анечки играть погонит.
   Алексей Львович хорошо относится к Анечке и следит за ее успехами в светской жизни. Поэтому музыкантам тоже следует относиться к ней серьезно. Услышав как-то от не вполне трезвого Дорфмана: «Я бы ее трахнул», Иноземцев так посмотрел на увальня-виолончелиста, что тот на следующей вечеринке ни разу и глаз не поднял на тоненькую раскосую Анечку Ли.
   Из всей четверки только Роберт Иванов – все зовут его Боб, потому что своего полного имени он стесняется из-за анекдотичного сочетания с фамилией – не рассказывает анекдотов и не участвует в разговоре про спонсора. Он просто в раю.
   Последним сегодня играли Четырнадцатый квартет Бетховена. В его поздних квартетах партия второй скрипки часто даже интереснее, чем у первой. Бобу иной раз приходится играть партии, написанные с явным презрением к его как бы вспомогательной роли, – Паганини вообще сочинял квартеты, в которых скрипка была только одна, а место второй отдавалось гитаре. Но любимый 14-й – это совсем другое дело. Еще и звук удался Бобу, на какой он не всегда умел уговорить свой инструмент. Глубокий, сильный, полный звук. Бетховен уже совершенно оглох, когда писал Четырнадцатый, но, говорят, он следил за первыми репетициями и останавливал музыкантов, когда видел сбой или фальшь. Боб сегодня будто чувствовал на себе внимательный взгляд старого венского ворчуна, будто краем глаза замечал, как лицо старика смягчается и как он довольно кивает.
   Бобу не хочется сейчас идти в «Реставрацию»: Константинов противен ему вместе с его деньгами, «Госпромбанком» и «семеркой» «БМВ». Во время встречи Иванов надеется отмолчаться и выпить – отпраздновать сегодняшний звук.
   Друзья не дергают Боба – знают, что он робок и немногословен, когда трезв, да и уважают его сегодняшний триумф. Нет, здорово сыграли все, но Иванов был как-то неожиданно раскован и заразительно увлечен музыкой. Иноземцев, до этого радовавшийся своему везению – найти во вторые скрипки музыканта, который умеет играть не хуже тебя, но напрочь лишенного амбиций, это невероятная удача, – сегодня почувствовал неприятный холодок внизу живота: люди ведь меняются, и чего теперь ждать от такого Боба? Но, ощутив этот холодок, Коля тут же устыдился. Не хватало ему еще начать завидовать, когда все так хорошо идет, когда они на пороге чего-то большого.
   Константинов начинает аплодировать мягкими ладонями, когда они подходят к столику.
   – Ребята, вы сегодня превзошли себя. Такого Бетховена я вживую еще не слышал.
   Музыканты знают, что это не пустая похвала. Государев банкир – настоящий меломан, собиратель редких записей, способный по звуку отличить, на каком из своих инструментов играет Иегуди Менухин. Он и сам немного музицирует, но только в узком кругу.
   – Спасибо, Алексей Львович, – с обычным подобострастием откликается Иноземцев. – Нам и самим понравилось, как сыграли.
   – Было волшебно, мальчики, – подтверждает Анечка Ли, отпивая шампанского. На концерте она сидела рядом с Константиновым и его суровой брылястой супругой, которой в клубе уже, конечно, нет. Высокие отношения этой троицы, наблюдаемые «Сибелиус-квартетом» весь его чудесный год, Иноземцев деликатно не замечает, Боб скучливо игнорирует, а Дорфман с Чернецовым переглядываются и ухмыляются.
   – Пора подумать об экспансии, о выходе, так сказать, на мировую арену, – вживается в привычную роль полководца Константинов, когда все расселись, пристроили поудобнее футляры с инструментами, а официант принес стаканы. Спонсор пьет скотч.
   – Как вы смотрите на то, чтобы мы купили вам приличные инструменты? Ну, то есть по-настоящему приличные? Звучите вы и так отлично, но это помогло бы вас продвинуть. Одно дело – просто молодой русский квартет, другое дело – если он играет на «страдивари» и «гваданьини». Ведь вот какие у вас сейчас инструменты?
   – У меня «витачек», – не без гордости произносит Иноземцев, расстегивая футляр и предъявляя спонсору свою ухоженную девяностолетнюю скрипку.
   Чешский мастер, осевший в России еще до революции и затем ставший идеологом советского фабричного производства – мол, незачем нам копировать итальянских мастеров-индивидуалистов, государству рабочих и крестьян нужны другие голоса, – сам делал инструменты со звуком ярким и полнотелым, как моравское вино.
   – У меня тирольский инструмент неизвестного мастера, – говорит Чернецов. – Я на нем уже десять лет играю. Привык.
   – А у меня «фабричка». Немецкая, хорошая, не гэдээровская, XIX век. – Дорфман пожимает плечами. – Вот если бы я был Йо Йо Ма, играл бы по понедельникам и средам на «монтаньяни», а по вторникам и четвергам на «страдивари»... Но я не Йо Йо Ма.
   – Это точно, – подтверждает Чернецов, кажется, запоздало обижаясь на анекдот про альтистов.
   – Роберт, а у тебя какая скрипка? – спрашивает Анечка Ли, явно догадываясь, что полного имени достаточно, чтобы подколоть молчаливого Иванова.
   – «Страдивари», – бурчит Боб. Остальные музыканты и Константинов разражаются хохотом.
   – Нет, ну я серьезно, – настаивает Анечка. – Можно посмотреть?
   Боб уже жалеет, что так подставился, – надо было промычать что-нибудь невнятное. Однако нехотя расстегивает футляр, достает скрипку, завернутую в кашемировый платок, и прямо так, в платке, протягивает не Анечке, а Константинову. Бережно приняв инструмент, банкир разворачивает платок, и взорам присутствующих предстает довольно крупная, необычно плоская, покрытая темным, матовым красновато-коричневым лаком скрипка. Вдоль уса по всей верхней деке – инкрустация: чередующиеся зубцы из слоновой кости и черного дерева. Алексей Львович заглядывает в левый эф – знает, что этикет, или ярлык мастера, надо искать именно там. Недоверчиво хмыкает и передает инструмент Анечке, отчего Иванов нервно перемещается к краю стула. Анечка с умным видом тоже смотрит на нижнюю деку сквозь левый эф и комментирует:
   – Там крестик в кружочке и буковки «А» и «S». И год от руки написан, 1709.
   – Крестик и буковки в кружочке – это личная печать Антонио Страдивари. Только это вряд ли что-нибудь значит, верно, Боб? – улыбается Константинов и поясняет для Анечки: – Понимаешь, с тех пор как скрипки Страдивари стали считаться непревзойденными шедеврами, их много кто пытался копировать. Разбирали, делали по ним лекала, потом копии с этих лекал... Ну и этикеты «страдивари» лепили; даже не для того, чтобы обмануть покупателя, а чтобы показать, что скрипка – копия с его образца. Вот немецкие фабрики вроде той, что выпустила Митину виолончель, так делали. Только они предпочитали полную надпись: Antonius Stradivarius Cremonensis Faciebat Anno, – и дальше год. А потом, лет сто двадцать назад, американцы потребовали, чтобы для импорта к ним на этикете указывали страну изготовления. И к этому этикету стали добавлять «Made in Czechoslovakia» или «Germany». Как будто Страдивари был чех или немец.
   В рассказе банкира даже для музыкантов «Сибелиус-квартета» есть новая информация. А уж Анечка Ли просто обязана в этом месте воскликнуть что-нибудь вроде «И откуда ты все это знаешь?». Но она явно заинтригована происхождением скрипки, которую все еще держит в руках.
   – Значит, это не «страдивари»?
   – Вероятность, что это «страдивари», боюсь, стремится к нулю. На самом деле он сделал за всю жизнь что-то около тысячи ста инструментов, а до нас дошло порядка шестисот, и все они известны, так сказать, поименно. Почти все названы именами знаменитых бывших владельцев. Есть несколько инструментов, след которых утерян. Какие-то погибли во время пожаров и бомбежек – например, когда союзники бомбили Дрезден. Но что отыщется абсолютно неизвестная скрипка Страдивари – такого практически не может быть. Уже триста лет их ищут знающие и очень упорные люди, и вряд ли они что-то упустили. Так что у Боба или копия, или это какой-то жуликоватый торговец налепил такой ярлык. По крайней мере, я не слышал, чтобы Страдивари так инкрустировал свои скрипки. Ты же не всерьез насчет Страдивари, Боб? Ты же паспорт на свой инструмент оформлял?
   Вторая скрипка «Сибелиус-квартета» слегка пожимает плечами.
   – Первым еще дед оформлял. В паспорте с тех пор и пишут – конец девятнадцатого века, мастер неизвестен. Под закон о вывозе культурных ценностей не подпадает.
   – Дед? – Спонсор удивленно поднимает брови. – То есть это у тебя семейная реликвия?
   – Он играл в оркестре Большого театра.
   – А оценивать ты ее не носил никогда?
   – Не-а. Зачем? Я на ней всю жизнь собираюсь играть.
   – И что, настоящего «страдивари» даже в руках подержать не хочется?
   – Не особенно. Я же не на миллионе долларов играю, а на скрипке. У меня хорошая.
   – К Яше Хейфецу как-то подошла дама в перерыве между отделениями концерта и похвалила его: «Сегодня ваш инструмент звучит изумительно!» Тогда Хейфец поднес скрипку к уху и говорит: «Хм, а я ничего не слышу».
   Иноземцев разражается хохотом, чтобы это очередное проявление банкирской эрудиции не прошло незамеченным. Дорфман и Чернецов с некоторым опозданием присоединяются к нему. Боб продолжает ерзать на стуле – когда же чертова девка отдаст ему инструмент? Но Анечка медлит.
   – А вдруг это в самом деле «страдивари»? Неизвестный? Я теперь буду по-другому тебя слушать, Роберт, внимательнее. И сам ты такой загадочный, всегда молчишь... И скрипка у тебя загадочная...
   – Нет никакой загадки, – произносит Боб, глядя в пол. – Можно я возьму инструмент?
   – Только если ты нам сейчас сыграешь. – Анечка Ли улыбается уголками рта. – В квартете тебя не так хорошо слышно, как Володю. А ты сыграй соло.
   Несколько невозможных ответов проносятся в голове у Боба. «Я тебе не пудель, чтобы по команде прыгать через палочку», «Хорошо, я сыграю, а ты станцуй стриптиз», «Верни скрипку, я пойду отсюда», «Алексей Львович, уймите свою подругу». Мысленно сосчитав до десяти, он произносит:
   – Я очень устал после концерта. И выпил. Сыграю в другой раз, хорошо?
   Но Константинов смотрит на него недобрым взглядом.
   – Да ладно, Боб, что тебе стоит? Какую-нибудь короткую пьесу. Здесь же не Карнеги-холл, в самом деле, все свои.
   – Ну пожалуйста. – Анечка молитвенно складывает холеные ручки, на которых ни одного кольца: подруга Константинова презирает ювелирку, самое дорогое украшение в этом подвале – она сама. Скрипка при этом покоится у нее на коленях, так что Иванов болезненно морщится, предчувствуя падение инструмента.
   В довершение всего Иноземцев больно пинает Боба под столом, стараясь, чтобы Константинов заметил это его движение.
   Боб принимает скрипку из Анечкиных рук и идет к маленькой сцене. В клубе они не одни, и из разных углов раздаются одобрительные хлопки. Спонтанные музыкальные номера здесь – обычное дело. «А и сыграю, черт с ними», – решает Боб, справившись, опять же путем внутреннего счета до десяти, с желанием бодро исполнить «до-ре-ми-до-ре-до» – музыкальный эквивалент «а пошел ты...». Сегодня его день, и, оказавшись на сцене, он уже не чувствует ни усталости, ни унижения, поднимает смычок и в порыве бесшабашной смелости выдает четвертую часть «Дьявольских трелей» Тартини. В последний раз он играл эту вещь на выпускном концерте в консерватории, но уже через минуту чувствует, что каждая нота въелась ему в память и он ни разу не ошибется. Акустика в подвале совсем не подходит для скрипки – здесь она прямо-таки ревет, хотя инструмент Боба вообще-то не очень громкий. В воздухе разве что не пахнет серой. Сатанинские аккорды вырываются из-под смычка автоматной очередью, отскакивают рикошетом от стен – Бобу кажется, что вместе с кусками отстреленной штукатурки, – так что пора гостям прятаться под столы. Чтобы завершить лучший вечер в жизни скрипача Боба Иванова, эти две с половиной минуты – да, увлекшись, он бешено задрал темп – были просто необходимы. Когда он опускает скрипку, никто не аплодирует, и он, ссутулившись, возвращается на место, заворачивает своего «страдивари» в платок и убирает в футляр.
   Иноземцев сидит бледный в цвет стен, все же не пострадавших от артиллерийского натиска Иванова: первая скрипка знает, что так ему не сыграть никогда. Дорфман и Чернецов, парни не завистливые, вытаращились на товарища, приоткрыв рты.
   – Вот это да, – выдыхает Константинов.
   А у Анечки Ли на глазах слезы.
   – Прости меня, – говорит она вдруг.
   Боб пожимает плечами:
   – Тут все звучит неправильно.
   Чернецов наливает Бобу полный стакан виски. Иванов выпивает его, не отрываясь. Чернецов снова наполняет стакан. Отпивая еще, Боб чувствует, что вечеринка закончилась.
   – Я пойду, ладно? – говорит он, поднимаясь.
   – До послезавтра, не забудь! – слышит он голос Иноземцева, уже повернувшись спиной к столу. Это Коля показывает, что он еще первая скрипка. «Он что, серьезно думает, что я хочу на его место?» – удивляется про себя Боб, выбираясь в пустой Леонтьевский переулок.
   Из лужи на него смотрит полная луна, и он задирает голову, чтобы увидеть ее в подлиннике. Хочется выпить еще, но в «Реставрацию» возвращаться глупо, в какое-то новое место идти в одиночку неохота, а в магазинах ничего крепкого уже не продают. Ну и черт с ним, – домой, спать. Боб шагает в сторону метро: домой – это на Каховку.
   Выйдя на купающуюся в теплом свете фонарей и еще людную Тверскую, он ощущает в кармане вибрацию телефона. Эсэмэска с незнакомого номера: «Позвони мне. А.». Кто-то отправил не туда, решает Боб. Чтобы ошибка не кончилась какой-нибудь драмой, отбивает ответное сообщение: «Вы ошиблись, отправьте снова». И продолжает путь вверх по Тверской, но через минуту телефон снова требует внимания. «Я не ошиблась, глупенький. Аня Ли». Иванов прячет телефон в карман и идет своей дорогой. У него нет ни одной причины звонить Анечке Ли, и, что бы она ни хотела сказать ему, – подождет до следующей вечеринки, на которой «Сибелиус-квартету» придется играть по воле спонсора.
   Но в метро Боб помимо своей воли думает о том, зачем он понадобился Анечке. Ни один музыкант не может полностью игнорировать слезы на глазах красивой женщины, только что внимавшей его игре. Ну, наверное, она хотела сказать, что ей понравилось. Но тогда почему сама не позвонила? Да понятно почему: ни на минуту не забывает, кто она и кто он... Укрепившись таким образом в решении не пускать в свою жизнь подружку Константинова, Боб достает из переднего кармана футляра ноты – квартет Берга, который Иноземцев хочет включить в новую программу. Такое на вечеринках, прямо скажем, не поиграешь, думает Иванов, просмотрев начало партитуры. Линейки слегка плывут у него перед глазами, разбираться, что тут к чему у заумного австрийца, становится лень, и Боб застывает, глядя на тянущиеся за окном напротив связки проводов – они будто ночная река в пластилиновом мультике.
   На Каховке автобусные остановки уже безлюдны. Напротив одной из них, однако, в неположенном месте припаркован белый «Порше Кайенн». Опустив правое переднее стекло, Анечка Ли молча смотрит на Иванова. Он ведь не думал, что она просто так оставит его в покое.
   Пройти мимо было бы как-то совсем уж враждебно и искусственно, так что Боб приближается к открытому окну.
   – Садись, – говорит Анечка. – Время еще детское. Зря ты уехал.
   Иванов медлит.
   – А где Константинов?
   – Поехал к жене. После твоего выступления все как-то быстро разошлись.
   – Я не хотел испортить вам вечер.
   – Перестань уже нести чушь и залезай в машину, а? Что я тебя уговариваю, как маленького?
   Иванову становится совсем неловко. Он кладет футляр со скрипкой на заднее сиденье, сам забирается на переднее, и в голове у него то ли Джоан Баэз, то ли группа Fairport Convention начинает тихонько исполнять старинную балладу:
Красотка к Мэтти подошла, потупила свой взор
И говорит:
– Прошу ко мне пожаловать на двор.
– Опасно мне к тебе идти, – ей Мэтти отвечал, —
Ведь лорда Арлена с тобой епископ обвенчал.
– Возможно, так оно и есть, не спорю с этим я,
Но Арлен в Лондоне теперь, в гостях у короля.
От глаз людских тебя укрыть я в горнице хочу,
За смелость, милый Мэтти Гроувз, я лаской отплачу.

   Что там дальше – известно: верный паж сдает любовников лорду Арлену, и вот его ветвистые рога и обнаженный меч нависают над кроватью...
   Анечка везет Боба обратно в центр.
   – Слушай, а почему не ты первая скрипка, а этот ваш Коля?
   – Если коротко, он хочет быть первой скрипкой, а я нет.
   – А если длинно? Мы ведь не спешим никуда?
   – Обычно в квартетах первая скрипка – это как певец в рок-группе. Ну, фронтмен, лидер. Он принимает решения. Если нет директора, часто он же ведет дела.
   – А ты не лидер?
   – Нет. Я вторая скрипка.
   – Я не очень разбираюсь в музыке, но ты потрясающе играешь. По-моему, Коля тебя испугался.
   – Он первая скрипка, для него важно не терять лицо.
   – Он все время лижет задницу Алексею.
   – По-моему, ему все лижут.
   Анечка смеется:
   – Даже я? Хотя, конечно, что это я говорю. Даже ты?
   – Куда мы едем?
   – Ко мне.
   – Завтра Константинов все будет знать.
   – Может, я хочу, чтобы он знал.
   – Я не хочу. Ребята не поймут.
   – Если вы останетесь без спонсора?
   – Да.
   – Тебе сколько лет, Иванов?
   – Двадцать шесть.
   – И как ты представляешь себе следующие пятьдесят?
   Боб в который раз за вечер пожимает плечами. Ему неинтересно отвечать на этот вопрос. Он живет сегодняшним днем, играет на скрипке и не ищет неприятностей на свою задницу. Девушка рядом с ним, придвинувшая кресло к самому рулю, чтобы доставать до педалей, – это шестнадцать тонн неприятностей. Но он не просит ее остановить машину.
   – А ты как представляешь себе следующие пятьдесят? – спрашивает он ее.
   – У меня столько нет, – отвечает она серьезно. – Такая, как я, живет до тридцати пяти, а потом это уже кто-то другой.
   – Типа сейчас ты гусеница, а потом бабочка?
   – Скорее баба.
   – Тогда тебе тем более есть что терять.
   – Ты за меня волнуешься? Это так трогательно...
   Иванов не находит что ответить, и следующие десять минут они едут в молчании. Анечка останавливает машину в переулке, уходящем вниз от Маросейки. Заглушив двигатель, она поворачивается к Бобу и, притянув его к себе, влажно целует в губы, не закрывая глаз. От первого же ее прикосновения Иванов забывает про квартет и спонсора, а когда Анечка отстраняется, чтобы выйти из машины, не сразу находит ручку двери, так что она успевает обойти «Порше» с другой стороны. Когда девушка за руку ведет его к подъезду, у Иванова темнеет в глазах от желания: лучший в жизни вечер никак не хочет заканчиваться.
   В квартире Анечка, едва сбросив туфли, начинает нетерпеливо, почти раздраженно расстегивать Бобу пуговицы и молнии. Вдруг напрочь утратившими ловкость пальцами он еле успевает ей помогать. Короткое платье в крупных красных цветах она стягивает сама, и, не добравшись до постели, скрипач и содержанка оказываются на тоненьком шелковом ковре в гостиной. Анечкина кожа глаже шелка; чувствуя, как сплетаются ее ноги у него за спиной, Боб почти теряет сознание и избегает подросткового конфуза только потому, что успел-таки изрядно набраться в «Реставрации».
* * *
   Среди ночи, в четвертом часу, Иванов вспоминает, что скрипка, инкрустированная зубцами из слоновой кости и черного дерева, с этикетом AS 1709, осталась на заднем сиденье «Кайенна». Выбегает на улицу, дрожащими руками натянув брюки и даже не застегнув рубашку. Анечка с балкона щелкает ключом, чтобы открыть машину, но в этом нет уже никакого смысла – «Кайенн» и так стоит незапертый. Иванов еще надеется на чудо, заглядывает под сиденья, зачем-то распахивает багажник (что же, вор ради шутки переложил туда инструмент и удалился, хихикая и насвистывая?). Наконец опустошенно садится на корточки возле «Порше». Когда хлопает дверь подъезда, он поднимает на выбежавшую Анечку глаза, полные такой боли, что она останавливается в нерешительности.
   – Я, пожалуй, пойду, – тихо говорит Боб, поднимаясь. И, не оглядываясь, бредет вниз по переулку, в сторону Солянки. Опомнившись, Анечка – в длинном свитере на голое тело и шлепанцах – догоняет его, забегает вперед.
   – Боб! Ну постой, погоди, куда же ты, ты же все у меня оставил – и одежду, и кошелек, и вообще, и телефон, ну постой, давай подумаем, что дальше делать!
   Иванов обходит ее, будто и не было последних двух часов, будто он не был только что влюблен в нее без памяти, не начинал в полудреме строить планы, как они уедут вместе, а все, что мешает, просто бросят здесь. В голове у него возникает и нарастает шум, похожий на гудение трансформатора, и единственная полуоформленная мысль – про то, что хочется дойти до реки. Не чтобы прыгнуть, а просто чтобы дул ветер, а Боб стоял бы на ветру над рекой.
   Хладнокровная Анечка Ли, никогда в жизни не смотревшая ни одному мужчине в спину, делает для Боба исключение и долго провожает его взглядом, прежде чем вернуться к себе на пятый этаж, закутаться в плед и застыть на диване в позе эмбриона.
   Добредя до реки, Иванов приходит в себя от холода и наконец застегивает рубашку. За этим занятием его застает полицейский патруль. Человек в расшнурованных туфлях и сползающих из-за отсутствия ремня штанах прямо-таки излучает вызов общественному порядку.
   ...Из «обезьянника» Боба утром вызволяет Иноземцев, кто же еще? У Иванова ни братьев, ни сестер. Родители круглый год живут за городом на деньги от сдачи старой квартиры возле Зачатьевского монастыря, выделив Бобу оставшуюся от бабушки каморку в каховской пятиэтажке. Давно протрезвевший и проверенный на наркотики с отрицательным, ясное дело, результатом, Боб смущает – даже выводит из себя – полицейского лейтенанта односложными ответами и нежеланием куда-либо звонить. Чтобы от него отстали, Иванов набирает номер Иноземцева: у Боба несовременная привычка запоминать важные телефоны. Встает проблема идентификации: паспорт-то остался дома, и как установить личность гражданина, даже если Иноземцев приедет? Первая скрипка изобретательно предъявляет лейтенанту афишу, на которой квартет выглядит чопорно и празднично одновременно. Неуверенно сличив с победительным изображением живого Боба – желтая щетина, повисшие сосульками волосы, круги под глазами, рубашка вся в пятнах и разводах, – полицейский все же решает отпустить этого, с позволения сказать, скрипача: еще поселится тут, куда его девать?
   – Я смотрю, ты вчера продолжил, – выговаривает Иноземцев Бобу, доставая из пластикового пакета свитер. – На вот, не мерзни. – И вдруг спохватывается: – Стой, а где твой инструмент?
   Боб натягивает свитер, долго смотрит под ноги. Иноземцев так и застыл с пакетом в руке: уши его уловили нечто вроде «в Караганде», но ведь он наверняка ослышался.
   – Ты про... ты потерял скрипку? – наконец выдавливает Коля. – Или отняли? А ты написал заявление? Пошли обратно!
   И уже тянет Боба за рукав к двери отделения, но тот будто врос ногами в тротуар.
   – Не надо заявление. Я знаю, кто взял.
   – Так тем более надо менту сказать, Боб! Или ты совсем идиот?!
   – Не надо менту. – Иванов продолжает упираться, пока Иноземцев не отпускает рукав. – Тут такое дело... Спасибо, что выручил меня. Но... в общем, я больше не смогу с вами играть.
   – Да ты что, совсем озверел, братишка? Ну будет у тебя другой инструмент, поиграешь на моем втором пока, ну пусть «фабричка», но звук у нее нормальный, для репетиций вообще отлично. Ну и твоя же была не «страдивари», на самом деле! А Константинов тебе хороший инструмент купит, он же вчера предлагал, помнишь?
   Услышав фамилию, которая рано или поздно должна была всплыть в этом разговоре, Иванов передергивает плечами.
   – Дело не в этом.
   – А в чем? Я понимаю, что ты другой инструмент не хочешь, ну так надо же твой искать! Вон, вспомни, как у Найдина из квартета Бородина альт украли. Помнишь? Он к подружке пошел, а инструмент в машине оставил. «Сториони», кажется, из госколлекции. Его какой-то наркоман взял и за сто баксов продал, а потом менты нашли и отдавать не хотели, тоже продать пытались, уже за какие-то большие штуки. Но вернули же инструмент! И твой вернется, у него внешность характерная, легко будет искать!
   – Коля, ну я же сказал тебе, я знаю, кто взял, – с тоской в голосе перебивает Боб. – Одолжи мне на метро лучше. А потом сам все поймешь.
   – Боб, – качает головой Иноземцев, засовывая наконец пакет в урну и доставая из бумажника сотенную, – ты поезжай домой, ляг поспать, а потом я тебе позвоню и мы еще поговорим, ладненько?
   Иванов кивает, хлопает друга по плечу, пытается даже улыбнуться.
   – Конечно. Ты, это, извини. И спасибо большое.
   – Я позвоню, – напоследок Иноземцев грозит Бобу пальцем. – Обязательно что-нибудь придумаем.
   И лидер квартета поднимает руку, чтобы поймать такси. А Боб с облегчением отворачивается и шагает к метро.
* * *
   – Что ты за человек, Колян? – с отвращением произносит Чернецов, допивая пятую кружку пива. – На хрена ты его отпустил, а?
   – Ну сколько тебе говорить, Володя, он был в невменозе, не хотел он разговаривать. А мне надо было по делам.
   – «По делам, по делам», – передразнивает Иноземцева альтист. – Говно теперь наши дела.
   В девятом часу вечера им уже ясно, что Боб исчез. Они сто раз звонили ему и на мобильный, и на домашний телефон, а чертановский житель Дорфман и звонил, и стучал в дверь, даже забрался на дерево, чтобы заглянуть в окно второго этажа – но там не было ни света, ни тем более Иванова.
   – Даже все приборы выключил, – рассказывал виолончелист уже в «Шварцвальде», залпом осушив первую кружку. – Ни одного огонька.
   – Но как ты это разглядел? – горячился Иноземцев, понимая уже, что все это напрасно.
   – Расскажи еще раз, что он тебе сказал? – спрашивает теперь Дорфман.
   – Не, ну ребят, ну что я буду опять повторять, вы же все слышали.
   – Он сказал, что знает, у кого скрипка, да? – упорствует виолончелист. У него уже немного заплетается язык.
   – Да, Миша, он сказал, что знает, кто ее взял. Но не сказал кто.
   – Блин, фигня какая-то. – Чернецов со стуком опускает пустую кружку на стол. – Что делать-то будем?
   – Искать Боба. Искать скрипку. Ну, и я должен сказать Константинову. Будет нечестно ему не сказать, – отвечает Иноземцев.
   – Ты, наверно, думаешь, Константинов будет тебе искать и Боба, и скрипку, – лезет в бутылку Чернецов. – Да он пошлет тебя в жопу, и все. Скажет, пошел ты в жопу со своим квартетом Сссс...ибелиуса. Ты Бобу друг или нет?
   – Я хоть что-то делаю. Вот из ментовки ездил его сегодня доставать, – показывает зубы Иноземцев. – А ты что сделал? Сидишь здесь бухой. И что, от этого Боб найдется и сыграет тебе Гершвина на ночь? Как лучшему другу?
   Чувствуя, что эффектный выход уже через минуту станет невозможен, Иноземцев порывисто поднимается, кидает на стол пару тысячных бумажек и шагает к выходу. С силой пущенная Дорфманом ему в спину кружка сбивает скрипачу шаг и разлетается вдребезги о кафельный пол. За соседними столиками испуганно оглядываются, из предбанника поспешает охранник в черной униформе. Дорфман уже на ногах.
   – Уважаемые дамы и господа, прошу меня извинить. Был нетрезв. Ущерб оплачу. Мы уже уходим. Еще раз приношу извинения.
   В кулаке у него зажаты мятые купюры. Преувеличенно осторожно он кладет их на стол и ладонью показывает охраннику: мол, все нормально, дебоша не будет. Подошедший официант пересчитывает деньги и кивает: мол, можно отпустить. Иноземцев уже ретировался, и в пахучую весеннюю темноту Дорфман и Чернецов выходят вдвоем.
   – Куда он мог уехать, как думаешь? – спрашивает виолончелист альтиста.
   – Ну не к родителям же, наверно, – прикидывает Чернецов. – Понять бы, что вчера случилось...
   – Да как ты поймешь! Вроде он домой поехал, а оказалось вон как...
   Друзья некоторое время идут в молчании.
   – Я ему письмо напишу, – говорит Чернецов. – Он же будет электронную почту проверять. Напишу ему, что хочу с ним вместе играть.
   – Напиши, что я тоже, – воодушевляется Дорфман. – А чего, Боб вполне себе первая скрипка. Нашли бы вместо этого мудака вторую...
   И они направляются к ларьку взять еще пива и обсудить, как они создадут другой квартет, когда Боб ответит им по почте.

Граф Коцио
Казале, 1775

   1775, 4 июня, Кремона.
   Отбросив церемонии, пишу как коммерсант: из полученного с последней почтой письма, которое Ваша милость писала мне 13 числа прошлого месяца, я вижу, что Вы предлагаете только пять джильято за все имеющиеся у меня формы и шаблоны, отданные во временное пользование Бергонци, а также за рабочие инструменты моего покойного синьора отца, а это слишком малая сумма; и все же, желая показать мое горячее желание услужить Вам и дабы в Кремоне не осталось ни одной вещи синьора моего отца, я уступлю их за шесть джильято с условием, что Вы их незамедлительно отдадите в руки синьору Доменико Дюпюи с сыновьями – фабрикантам шелковых чулок; я же отправлю все вышеозначенные предметы с условием, что удержу для себя пять джильято, а остальную сумму использую на кассовые расходы, упаковку и выплату пошлины, необходимой для их пересылки Вам. Оставшуюся после этого сумму я попрошу Вам вернуть самого синьора Дюпюи, проживающего под портиками Туринской ярмарки, или же Вы выплатите означенному синьору Дюпюи семь джильято, тогда я возьму на себя все расходы, а Вам пришлю в придачу два смычка из змеиного дерева, которые у меня имеются. Паоло Страдивари».
   Граф Игнацио Алессандро Коцио ди Салабуэ отложил письмо, которое переслал ему Бриатта, торговец мануфактурой из Казале. Купец образцово исполнил поручение графа – приобрел по бросовой цене все, что оставил в наследство лютьер из Кремоны Антонио Страдивари. Шесть джильято – чуть больше половины той цены, за которую можно было купить одну скрипку работы этого мастера.
   За последний год граф скупил много таких скрипок – тринадцать у того же Паоло, еще десяток у других владельцев. Целеустремленно пополняя коллекцию, ныне крупнейшую во всей Италии, Коцио многое узнал о Страдивари. Что он был худ и высок ростом, зимой носил белую шерстяную шапочку, а летом – легкую, из хлопковой ткани, что работал он в переднике из белой кожи и что один из всех мастеров в Кремоне делал скрипки не как мог, а как хотел. Граф покупал их, потому что полюбил их глубокий, мощный, сладкий звук, а к архитектору форм, этот звук порождавших, проникся глубочайшим почтением. Инструменты и лекала мастера он выкупил, чтобы сохранить для потомков: было очевидно, что за последние тридцать лет искусство создания струнных пришло в упадок.
   Но последнее письмо коммерсанта Паоло Страдивари тревожило графа Коцио. Не тем, что все было написано в одно предложение – кремонец явно ненавидел ставить точки, – а чем-то другим. Он снова взял в руки желтоватый листок дешевой бумаги и выхватил взглядом покоробившее его место: «Дабы в Кремоне не осталось ни одной вещи синьора моего отца». Вот, значит, как. Почему сын великого мастера готов принять невысокую, прямо скажем, цену за все, что тот оставил после себя, – может быть, даже за сами секреты его ремесла, – лишь бы в Кремоне ничто больше не напоминало о Страдивари?
   Холодок пробежал по спине графа: ему вспомнились кое-какие подробности одного важного разговора, превратившего его из мецената в коллекционера.
   Началось все как обычно: старый Джованни Батиста Гваданьини низко склонился перед графом, которому лишь недавно сравнялось двадцать, и стал бормотать о своей глубочайшей признательности. Он и вправду был многим обязан графу: Коцио к тому времени почти год покупал большую часть инструментов, которые делал Гваданьини. Строго говоря, столько скрипок, альтов и виолончелей Коцио не требовалось, но без него у мастера было бы недостаточно заказов, чтобы содержать большую семью. Встреча с графом спасла лютьера из Пьяченцы от безнадежной нищеты. Коцио был уверен, однако, что будущие поколения скрипачей по достоинству оценят не его щедрость, а качество работы Гваданьини. Хотя Игнацио был только любителем – профессия музыканта не к лицу первому сыну графа Карло, обладателю столетнего графского титула, отпрыску рода, награжденного дворянским патентом больше двухсот лет назад, – он все же виртуозно владел смычком и сам играл на скрипке своего протеже.
   Коцио-старший, граф Карло, мало интересовался происходящим за пределами шахматной доски. В его честь назван мат Коцио: решительное движение белого ферзя по горизонтали через всю доску – и у черных остается единственный бессмысленный ход, способный лишь отсрочить капитуляцию. Но молодой граф не был шахматистом по натуре. Взаправдашние сражения, в которых льется кровь и дрожит земля, чуть было не стали делом его жизни, но, когда граф Карло внезапно умер, Игнацио должен был выйти из кавалерийского полка. Отставной прапорщик унаследовал огромное состояние и возможность никогда ничего не делать. Примирить одно с другим было нелегко, и граф Игнацио занялся единственным мирным делом, которое хорошо знал, – музыкой. Тут Гваданьини пришелся ко двору: он ставил свое клеймо на скрипки с восемнадцати лет, а познакомился с Коцио в шестьдесят три.
   Игнацио было неуютно выслушивать благодарности старика при каждой встрече, вот и в тот раз он возразил:
   – Через двадцать лет ваши инструменты будут стоить намного дороже, чем я сейчас за них плачу.
   – Вы правы в том, синьор граф, что цены на инструменты сейчас неоправданно низкие, – отвечал Гваданьини, разгибаясь, как вспомнилось теперь Коцио, с совсем не стариковским изяществом. – Да и возраст хорошей скрипке всегда на пользу. Но раз уж вы заговорили о будущих ценах, я как раз хотел бы кое-что с вами обсудить. Вы ведь купили никак не меньше трех десятков моих инструментов. Это уже коллекция, но несколько однобокая. Вы даже не представляете, синьор граф, как мне лестна эта однобокость, но в благодарность за вашу щедрость я хотел бы помочь вам ее исправить.
   Коцио не сразу поверил своим ушам.
   – Вы хотите порекомендовать мне ваших конкурентов, синьор Гваданьини? Значит, ваши дела пошли на поправку?
   – О, синьор граф, тот, кого я собираюсь вам рекомендовать, не вполне конкурент, – возразил старик. – Он умер сорок лет назад. Вы наверняка даже слышали его имя – он известный мастер. Антонио Страдивари из Кремоны.
   – Да, я слышал о нем как о великом мастере. Все-таки я не такой уж невежда, – улыбнулся Игнацио. – Он, кажется, был учеником Николо Амати?
   – Кажется, только в своих мечтах, – покачал головой лютьер. – Я ведь из Пьяченцы, а оттуда до Кремоны совсем недалеко. В пору моей молодости, когда Страдивари еще работал, в Кремоне говорили про зажиточного человека – «богат, как Страдивари». Все хорошие заказы доставались ему – и от королевских дворов, и от богатых любителей, таких, как вы, синьор граф. Так что другим мастерам тогда в Кремоне, да и в Брешии и Пьяченце, делать было почти нечего, многие разъехались по другим городам искать клиентов. Ну и, как вы можете себе представить, большой любви к синьору Страдивари никто из нас не испытывал. И говорили о нем всякое. Мой тезка, синьор Гварнери, – а его отец как раз учился у великого Амати, – рассказывал, что Страдивари был самозванец.
   – Самозванец?
   – Насколько я помню рассказ синьора Гварнери, дело было так. Антонио Страдивари работал на мебельщика, синьора Пескароли. Даже квартировал у него в доме, и, хотя был очень молод, Пескароли очень ценил его как резчика и инкрустатора. Как-то раз синьор Амати получил заказ на богато изукрашенные инструменты от одного герцога. И мебельщик одолжил ему своего ученика, чтобы выполнить этот заказ. А через некоторое время синьор Амати увидел скрипку с ярлыком «Antonius Stradivarius Cremonensis Alumnus Nicolaii Amati», страшно разгневался, пошел в дом к синьору Пескароли и потребовал, чтобы это безобразие прекратилось. И что никакой этот Страдивари не его ученик, а столяр, и если нахватался чего в мастерской, так наверняка все понял неправильно. Ну, Страдивари напечатал новые ярлыки и продолжал себе делать скрипки. И, честное слово, будь он и в самом деле учеником синьора Амати, то не посрамил бы учителя.
   – Однако он смошенничал! Это роняет его в моих глазах, – поморщился Коцио, воспитанный в правилах офицерской чести.
   – Э, дорогой мой синьор граф, я ведь не говорю, что и сам синьор Гварнери рассказывал правду. Страдивари многие завидовали, и было за что. А говорили всякое – даже, что он продал душу дьяволу. Потому что все делали примерно одно и то же, а деньги текли только к нему. Никто не понимал, что особенного в его скрипках, – ну да, инкрустацию никто другой так делать не умел, но ведь к звуку она никакого отношения не имеет. Другие мастера не хотели в этом признаваться, но инструменты синьора Страдивари звучали по-особенному, сочнее, богаче. И лютьеры в Кремоне, Брешии, Пьяченце старались ему подражать – когда он вдруг стал делать скрипки более плоскими, чем у синьора Амати, или когда стал использовать красноватый лак вместо желтого. Но ни у кого не получалось добиться такого же звука. Я знаю только одного мастера, чьи инструменты звучат лучше, и он, кажется, считал, что синьор Страдивари одержим бесом. Сын Джованни Батиста Гварнери, Джузеппе, – он был старше меня всего на двенадцать лет, но рано умер. Он даже на своих ярлыках печатал Святое Имя, будто соревновался не с синьором Антонио, а с самим сатаной. Если так, Господь выиграл состязание по звуку, но дьявол взял свое в цене. У Гварнери скрипки выходили неказистые – в столярном деле Страдивари не было равных. Только настоящие ценители понимают, как хорош был Джузеппе.
   – Так, может быть, как раз его скрипки мне лучше поискать для коллекции? Если они звучат лучше всех? – Игнацио не мог даже припомнить, слышал ли он когда-нибудь имя Гварнери.
   – Их, синьор граф, именно что придется искать. Джузеппе продавал их за бесценок, и кто знает, у кого они теперь... Другое дело – инструменты синьора Страдивари. Я как раз хотел вам об этом рассказать. Вы сейчас можете разом купить больше десятка скрипок его работы. Я узнал, что младший сын синьора Антонио, Паоло, хочет избавиться разом от всех скрипок, которые достались ему в наследство. А еще у него сохранились все лекала и инструменты, которыми пользовался синьор Антонио, и с ними он тоже готов расстаться за небольшую цену.
   – Ему не нужны лекала самого великого мастера в Кремоне? Он считает себя выше отца?
   – Он не лютьер, синьор граф. Он торговец тканями. Свое ремесло синьор Антонио пытался передать двум другим сыновьям – Франческо и Омобоно. Но, во-первых, он очень строго за ними присматривал и, я слышал, до самой смерти все переделывал за ними, потому что считал их бездарями. А прожил-то синьор Антонио долго, почти девяносто пять лет. А во-вторых, и Омобоно, и Франческо недавно умерли, и все досталось Паоло – а ему ни к чему эти деревяшки и железки. И готовые скрипки, которые отец сделал впрок, на черный день, тоже ни к чему – торговля у него идет неплохо.
   – И что же, у Страдивари не было учеников?
   – Нет, синьор граф. Если бы я верил во всякие россказни, я бы вам сказал, что дар, исходящий от дьявола, нельзя никому передать, потому что достался он тебе в обмен на душу. И что ровно поэтому из сыновей синьора Страдивари не вышло хороших мастеров. Но на самом деле в Кремоне никогда не было принято обучать кого-то, кроме сыновей. Синьор Амати был исключением из правила. Говорят, он стал брать учеников, потому что в то время чума и война выкосили мастеров, и с одними сыновьями он не справился бы со всеми заказами. С тех пор его дорогой никто не пошел.
   – Хм. Итак, синьор Гваданьини, вы советуете мне купить все, что осталось у этого Паоло Страдивари?
   – Да, синьор граф. Раз уж вы начали собирать коллекцию инструментов, лучшей основы, чем эта, для нее не найти. Мне немного страшно давать вам этот совет – вдруг, начав собирать старые кремонские скрипки, вы охладеете к моей работе. Но я желаю вам только добра, ведь вы пришли мне на помощь в трудное для меня время.
   Нетерпеливо заверяя Гваданьини в постоянстве своей дружбы, Коцио уже знал, что принял решение, и прикидывал, как ему устроить сделку, не спугнув Паоло и не дав ему возможности взвинтить цену до небес. Тут-то он и вспомнил про торговца мануфактурой Бриатту: наверняка тот сумеет найти общий язык с собратом по цеху, внушить ему доверие и хорошо сторговаться о наследстве Страдивари.
   Так все и вышло. И вот теперь, когда у Паоло не осталось уже отцовских скрипок и даже рабочие инструменты знаменитого лютьера готовы были к отправке в Казале, Коцио вдруг вспомнил, что Гваданьини тогда наговорил ему про дьявола. Может быть, зря граф пропустил слова старика мимо ушей?
   Коцио не отличался ни излишней набожностью, ни мнительностью, но заподозрить, что дело нечисто, было слишком легко. Почему никто из мастеров так и не смог скопировать звук инструментов Страдивари? Как ему удалось сохранить твердую руку до 95 лет, ведь он работал до самой смерти – ни одному другому лютьеру не удавалось ничего подобного? Почему ни один из сыновей не унаследовал его дар? Как удалось столяру, пусть и очень хорошему, победить всех мастеров в округе, если он даже не учился у кремонского патриарха, Николо Амати?
   «Какой-то бред из времен инквизиции, – думал Коцио, в раздражении расхаживая по кабинету. – Не могу же я относиться к этому серьезно. Но тогда почему мне совсем не хочется вступать во владение тем, что купил в Кремоне мануфактурщик?»
   В надежде стряхнуть наваждение граф решительно встал и направился в специальную комнату, в которой год назад приказал построить вдоль стен шкафы для инструментов. Грубо схватив за шейку первую попавшуюся скрипку Страдивари – плосковатую, покрытую коричневым лаком с красным отливом, инкрустированную вдоль уса контрастными зубчиками, – он рванул дверь шкафа со смычками, выхватил один и торопливо настроился; чтобы развеять дьявольщину, фуга из Первой скрипичной сонаты Баха подходила как нельзя лучше. Ударил по струнам, ошибся, упрямо мотнул головой, начал снова – сбился. «Нельзя играть, когда так злишься», – остановил он себя здравой мыслью. Опустил смычок, глубоко вдохнул, выдохнул, подложил кружевной платок под скрипку, безошибочно сыграл пять тактов – и едва подавил острое желание зашвырнуть инструмент в угол. Это не музыка: звуки вываливались из коричневой скрипки вкривь и вкось, неуклюжие, словно сыгранные слепым уличным музыкантом на кривобокой коробке с негодными струнами.
   Игнацио выбрал другую скрипку уже более тщательно. Но все повторилось: невыносимый для чувствительного графского уха визг и скрежет вместо упорядоченной саксонской гармонии. Что за чертовщина! Он будто в одночасье разучился играть! Вернув «страдивари» на место, Коцио потянулся за испытанным инструментом работы Гваданьини, который предпочитал до покупки кремонского наследства. И музыка полилась привычно, умиротворяюще. Но радости не принесла.
   Назло всему Коцио доиграл фугу, убрал инструмент в шкаф и, даже не закрыв створки, быстро вышел из своего хранилища, кликнул слугу и велел седлать коня. Ему нужно было проветриться.
   На пороге нового, девятнадцатого века граф окончательно забросит свою коллекцию инструментов ради менее беспокойного увлечения: истории родного города. Скрипки, альты, виолончели и гитары Коцио отправит в Милан, к старому другу, Карло Карли. Граф вполне разумно объяснит ему, что в окрестностях Казале стало небезопасно: там теперь постоянно рыщут то французы, то австрийцы, то даже русские этого дикаря Суворова. К тому времени пройдет двадцать лет с того дня, как он в последний раз пытался играть на скрипке Страдивари.
   Одну из этих скрипок Карли, банкир, меценат и музыкант, в 1817 году без всяких усилий убедит графа продать виртуозу по имени Никколо Паганини. А все прочие, включая и ту, коричневую, с инкрустацией вдоль уса, еще через семь лет купит одержимый Луиджи Таризио. Граф Игнацио Алессандро Коцио ди Салабуэ не будет скучать по ним ни дня.

Корелли, La Folia
Москва, 2012

   «Впал в детство» – так Иван Штарк определял свою нынешнюю жизнь. С тех пор как Софья Добродеева окончательно водворилась в его квартире на проспекте Мира, у него не было никакого желания ни искать работу, ни видеть кого-либо из друзей и знакомых. Как в юности, когда они учились в Свердловском художественном училище, Иван и Софья стали часто ходить на этюды. Она, последние двадцать лет прожившая в Бостоне и никогда не бросавшая своего ремесла, писала быстро, уверенно, безошибочно схватывая настроение момента. Он, забросивший живопись почти четверть века назад и все последние годы трудившийся в банке на ниве нетрадиционных инвестиций, вспоминал утраченный навык. Софье на удивление, вспоминал быстро. В училище у него был свой стиль – немного детский, хрупкий, мягкий. Его легко было принять за неумение или бездарность; иные и принимали. Теперь, почти в сорок лет, Штарку было все равно, что о нем подумают, и некоторая наивность его манеры казалась уместной, даже современной. Незнакомый с Иваном профессионал мог бы даже назвать ее расчетливой. Софья, всегда заканчивавшая работу первой, складывала этюдник и любовалась им. «Зря ты тогда бросил», – часто говорила она. Штарк списывал это на их новообретенный уют и Софьину беременность, пока еще незаметную внешне.
   Как-то за ними увязалась дочь Штарка, Ира. В тринадцать поздновато начинать занятия живописью, но у нее оказался точный глаз и хорошее чувство цвета. Софье было не лень возиться с ней, и казалось, что неприкаянная прежде Ирка наконец обнаружила занятие по душе.
   Чаще всего они ходили пешком в Останкинский парк, малолюдный и чистый. Штарк понимал, что к рождению ребенка придется купить машину, но все откладывал. После недавних бостонских приключений, в результате которых они с Софьей снова оказались вместе, а в один частный музей вернулись украденные много лет назад картины[1] – правда, копии, но эта информация оказалась для директора музея лишней, – Иван предпочитал не отъезжать от дома дальше чем на несколько остановок метро. «Живем, как в берлоге», – смеялась Софья. Но тут же уверяла Штарка, что ей так нравится.
   Том Молинари, с которым Иван, не желая того, сдружился в Бостоне, написал ему несколько писем, но поскольку ответы Штарка становились все короче, писать перестал. Иван теперь посмеивался, вспоминая первое письмо Тома: еще не остыв от их совместных похождений, тот предложил ему вместе работать.
   Молинари был страховым сыщиком: по заказу страховых компаний охотился за украденными произведениями искусства и антикварными безделушками. Когда их удавалось вернуть, страховщики экономили на выплатах владельцам. Ну а Иван, конечно, был никакой не сыщик; да, Том не нашел бы без него исчезнувшие из музея картины, но так вышло случайно – в той истории были замешаны работодатели Ивана, совладельцы «АА-Банка», в котором он работал и из которого, вернувшись в Москву, сразу уволился. В отличие от флегматичного Штарка, Молинари был человек азартный и увлекающийся, но он был не дурак, вот и не настаивал на своем нелепом предложении. Зато иногда звонили банкиры, знакомые по прежней жизни, звали в свои проекты. Иван и от них отмахивался: денег у них с Софьей было вполне достаточно для скромного, зато спокойного существования.
   В театре, который построил в Останкинском парке граф Шереметев, устраивали концерты барочной музыки. Штарк не был любителем классики – его музыкальный вкус застрял где-то на рубеже 60-х и 70-х, между Лондоном, где свирепствовали Led Zeppelin, и Лос-Анджелесом, где искал смерти Джим Моррисон. Софья любила романсы, у нее было красивое контральто. Но звуки клавесина и настроенных на тон ниже, чем теперь принято, скрипок отлично подходили к нынешнему их вегетативному образу жизни. Так что они повадились ходить «к графу» прямо после этюдов. Скоро дома завелись записи Скарлатти и Виотти, и Иван, как это было ему свойственно, стал читать об этой музыке и людях, ее создавших. «Заведешь себе скоро виоль д’амур, будешь играть под моим окном», – ехидничала Софья. Ивану и в самом деле хотелось научиться играть на каком-нибудь инструменте, хоть на гитаре, но он робел: все-таки не мальчик уже.
   И все же Молинари удалось оконфузить Ивана в один субботний вечер. Только успели скрипач-аутентист и его аккомпаниатор погрузиться в нежнейшую грусть La Folia, как телефон в кармане у Штарка начал надрываться неуместным псевдоаналоговым звоном. Забыл выключить! Черт! Пулей Иван вылетает за дверь. Высоченный, нескладный, этакий неуместный клоун, он оставляет позади целый графский пруд молчаливого возмущения и испорченную музыку.
   – Что?! – выплевывает он в трубку.
   – Я что-то прервал? – вежливо интересуется сыщик на другом конце.
   – В общем, да. Но рад тебя слышать, – отвечает Штарк уже человеческим голосом.
   – Слушай, ты любишь скрипичную музыку?
   Ничто в их предыдущем общении не предвещало такого вопроса: Молинари носил армейские ботинки и ходил на бейсбол, а искусством интересовался только визуальным, да и то потому, что лишь такое можно было украсть, а значит, и отыскать.
   – Я как раз сейчас на концерте. Корелли, – растерянно отвечает Иван, пораженный сверхъестественным чутьем приятеля.
   – Ты телефон, что ли, не выключил? Ну даешь! – Молинари гулко хохочет. – И как твой Корелли, ничего играет?
   – Играл, – поправляет Иван. – В семнадцатом веке. Он был одним из первых скрипичных виртуозов.
   – Сейчас много мертвецов разъезжает по гастролям. Недавно видел афиши The Doors, – замечает, ничуть не смутившись, Молинари.
   – Слушай, ты чего звонишь? – Ивану хочется вернуться в зал, хотя он предчувствует, какими взглядами его там встретят. – И почему ты спросил про скрипичную музыку?
   – Я звоню продолжить разговор про будущую фирму «Молинари энд Штарк». Я ждал, пока подвернется подходящая работа, и она подвернулась. В деле фигурирует скрипка.
   – Я хочу дослушать концерт, – перебивает Штарк. – И я не могу поверить, что ты серьезно насчет работы. Какой из меня сыщик?
   – Ладно, позвони мне, когда концерт закончится. Я буду в «Скайпе» весь день, то есть всю вашу ночь.
   Бочком пробравшись в зал в паузе между произведениями, Штарк усаживается рядом с Софьей и качает головой в ответ на ее вопросительный взгляд, чтобы не усугублять гнев соседей. Только после концерта он рассказывает ей о звонке сыщика.
   – Я так и знала, что он тебя в покое не оставит, – улыбается она. Иван немного ревнует Софью к Молинари: тот всегда ею открыто восхищался, а женщины падки на лесть, особенно в итальянском варианте.
   – Сказал, что дело связано со скрипкой.
   – Ну ты же как раз подался в музыкальные теоретики. Как он угадал?
   – Скорее подгадал. Чтобы изгадить La Folia...
   – Ты сам виноват.
   – Молодой человек, в следующий раз не забудьте выключить телефон, – сурово произносит, остановившись напротив них, маленькая старушка, закованная, как в доспехи, в закрытое черное платье. В зале она сидела перед Софьей и прямо-таки подпрыгнула, когда звонок вторгся в сонату.
   Покрасневший до кончиков волос Штарк – его веснушчатое лицо вообще часто покрывается стыдливым румянцем, как в юности, – бормочет извинения. Софья сочувственно улыбается старушке.
   – А вам, милая, сейчас полезно слушать хорошую музыку, – продолжает та. – Только в следующий раз не берите с собой мужа или следите, чтобы он выключал свою игрушку.
   И удаляется с гордо поднятой головой.
   – Уже видно? – спрашивает Софья Ивана.
   – Вроде нет, – отвечает он, критически оглядывая подругу. – Все-таки опыт – великое дело.
   Вернувшись домой, Иван почти сразу набирает в «Скайпе» Молинари. Итальянец все же заинтриговал его, и Штарк неожиданно для себя чувствует: отпуск что-то затянулся.
   – Скрипка, – напоминает Иван Тому, дозвонившись.
   – Да. У меня есть клиент, страховая компания «Мидвестерн мьючуал». И вот им предложили застраховать скрипку работы Страдивари. Штука в том, что у нее практически нет истории. И клиент хочет убедиться, во-первых, что это именно «страдивари», а во-вторых, что его не пытаются втянуть в какую-то аферу.
   – А я-то чем могу тебе помочь? А ты – своему клиенту? Это им нужно к какому-нибудь скрипичному мастеру.
   – Не держи их за идиотов. Страхователь представил кое-какие документы. Например, дендрохронологический анализ от Джона Топэма, который, как мне говорят, главное светило в этой области. Например, заключение от фирмы «Вайолин Адвайзорс», круче которой на свете нет, – опять же, как мне говорят. Если верить бумагам, это вполне себе «страдивари».
   – Тогда тем более, зачем здесь мы с тобой?
   – Дело в том, что этот инструмент, кажется, пропал в России лет сто сорок назад. А всплыл в Нью-Йорке только сейчас. Вопрос в том, та ли вообще это скрипка, что с ней было все это время и откуда она у нынешнего владельца. Мой клиент не отказался бы от миллиона долларов страховой премии, но ему было бы обидно выплатить десять, если что не так, въезжаешь?
   – А что, на скрипки Страдивари сейчас такие цены?
   – Разные, насколько я успел понять. Но и такие тоже – поищи в Интернете, все равно тебе понадобится немного разобраться в предмете.
   Ивану часто приходилось иметь дело с коллекционерами разных предметов искусства – они были его клиентами в банке, нанимали его, чтобы превратить свои коллекции из дорогих хобби в инвестиционные портфели, стоимость которых постоянно растет. Но о музыкальных инструментах Штарк не знал ничего: в России почти нет серьезных коллекций, весь этот рынок нынче в Америке и Японии. И правда, нужно будет какое-то время, чтобы понять, что к чему... Иван поймал себя на мысли, что уже планирует, как подойти к делу.
   – Ты говоришь, инструмент пропал в России? – спрашивает он. – А откуда это известно?
   – Если ты в деле, я пришлю тебе скан заключения из Violin Advisors. Но если коротко, эта скрипка очень похожа на описание в одном старом журнале. Сейчас закончим говорить, и я кину ссылку на него.
   – Хорошо. Я тогда немного покопаюсь в Сети и свяжусь с тобой.
   – То есть тебе в принципе интересно?
   – Я сейчас ничем не занят, кроме книг и пейзажей.
   – Пейзажей? Э, брат, тебя надо спасать.
   – Может, ты еще мои картины искать будешь, когда их украдут. – Штарк и правда не стыдится своих недавних работ.
   – Мне ты нужен больше, чем Метрополитен-музею. Все, до связи, кидаю ссылку.
   Ссылка оказалась на статью в лондонском журнале The Strad, в февральском номере 1901 года.
   – Соня, смотри, что Молинари прислал!
   Софья подсаживается к монитору, и они вместе читают текст, будто из какого-нибудь утраченного романа Уилки Коллинза. Автор, явно скрипач-любитель из аристократов, описал свою встречу с молодым человеком, тоже фанатиком скрипки, в музыкальном магазине некоего Джорджа Харта. Молодой джентльмен, дипломат по фамилии Уорд, как раз покупал примечательный инструмент работы Страдивари. Вскоре, в 1869 году, мистер Уорд отправился в Санкт-Петербург в качестве атташе английского посольства. Скрипку он, конечно, взял с собой. Но не прошло и года, как автор узнал о его смерти:
   «Однажды вечером возвращался я из города – думаю, дело было в октябре или, возможно, раньше – и, перед тем как сесть в экипаж, приобрел газету The Globe, дабы ознакомиться с последними известиями о Франко-прусской войне. И минутами позже наткнулся на короткую корреспонденцию, сообщавшую с глубоким прискорбием о смерти молодого английского атташе из посольства в Санкт-Петербурге. Больно было мне читать это сообщение, поскольку я сразу догадался, что речь идет о талантливом скрипаче, которого я случайно встретил в музыкальном магазине Джорджа Харта.
   Из-за сильной занятости я несколько месяцев не наведывался в город, но однажды зашел к Харту за кое-какими нотами, которые он любезно раздобыл для меня, рассказал ему, что прочел в The Globe, и спросил, известно ли ему о том.
   – Ну да, – отвечал он. – Экая жалость – такой молодой, такой энтузиаст скрипичного искусства, да к тому же единственный сын своей матери! – И продолжал: – Вроде бы после того, как он выступил на музыкальном вечере в доме у одного из своих друзей, он приласкал попугая, а тот укусил его за губу. Сперва ранка никого не обеспокоила, но потом он простыл, и ранка стала нарывать, отчего образовалось заражение крови, которое, к несчастью, и убило его.
   – Какое грустное завершение столь блистательно начавшейся карьеры! – воскликнул я. И, после недолгой паузы, добавил: – А что же стало с его чудесной скрипкой Страдивари?
   – Вот это, – отвечал Харт, – вопрос, на который никто не может дать ответа!
   – Как это? – спросил я.
   Тогда объяснил он, что после грустного события, о котором только что шла речь, мать молодого сприпача, миссис Уорд, написала мистеру Харту письмо с вопросом, не согласится ли он взять назад ценную скрипку, недавно у него приобретенную. На что Харт, со своими всем известными прямотой и великодушием, немедленно ответил, что с радостью, и за совсем малую комиссию. Но когда он вскрыл посылку – ах! какой сюрприз! – вместо прекрасного инструмента Страдивари увидал он простейшую поделку, которую трудно и скрипкой назвать, и красная цена ей была, может, шиллингов двадцать!
   Нет сомнений, что кража совершилась в Санкт-Петербурге, ибо, как тогда с уверенностью утверждалось, а позднее было доказано, скрипичный футляр ни разу не открывали со времени его доставки в Англию до самого момента, когда обнаружился постыдный факт воровства. Бедный Джордж Харт, чьей дружбой я весьма дорожил, уже много лет как умер. Его сын, ныне представляющий интересы знаменитого семейного торгового дома, был еще очень молод во время описываемых событий, и, вероятно, я один из немногих, кто мог бы с достаточной уверенностью опознать украденного «страдивари», если бы когда-нибудь снова его увидел.
   В заключение предприму попытку описать, какой эта интересная скрипка запечатлелась в моей памяти.
   Это был весьма элегантный инструмент в совершенной сохранности, несколько более плоский, чем большинство скрипок Страдивари. Говорили, что он датирован 1709 годом (однако ярлыка я не видел) и раньше был в коллекции Плаудена. Был он однотонный, довольно темного коричневого цвета, матовый, но по всей протяженности уса был он инкрустирован маленькими треугольными пластинами слоновой кости или слоновой кости и черного дерева, так что черный и белый чередовались, отчего внешний вид его становился, конечно, весьма примечательным.
   Из всех виденных мной скрипок Страдивари только эта была украшена таким образом, но я давно знал о существовании скрипок других мастеров с подобной инкрустацией, так что, когда я впервые увидел описываемый инструмент, я даже усомнился, действительно ли это работа великого кремонского мастера, которому скрипка приписывается. Звук ее был яркий и мягкий, хотя не особенно сочный. Вот, пожалуй, и все, что я о ней помню».
   – Умер от укуса попугая, – произносит Софья, дочитав. – Классная история. А зачем Молинари тебе ее прислал? Вы теперь оба маньячите по истории музыки?
   – Он думает, что эта скрипка всплыла в Нью-Йорке. Хочет выяснить, что с ней было за последние сто сорок лет.
   – С твоей помощью?
   – Ну да.
   – Мальчики любят искать клады. – Софья гладит Штарка по нечесаным рыжим волосам. – Тебе наверняка скучно все время сидеть со мной дома. Развлекись, от тебя не убудет.
   И Софья ложится с айпэдом на диван изучать, как в Москве лучше организовать роды. Кот Фима, давно переметнувшийся к ней от Ивана – она оказалась более ласковой хозяйкой, – тут же пристраивается рядом.
   А Штарк перечитывает статью про скрипку атташе Уорда. Из нее вовсе не следует, что инструмент и в самом деле работы Страдивари. Автор честно упоминает о своих сомнениях. Да и сама история какая-то очень уж литературная. Первым делом Иван решает поискать упомянутого в тексте мистера Харта. И совсем скоро обнаруживает на сайте Проекта «Гутенберг» изданный в 1909 году трактат Джорджа Харта об истории скрипки. А в нем – целую главку о скрипке мистера Уорда...

«Украденный «страдивари»

   Парадокс: как и люди, все скрипки похожи друг на друга – но одинаковых среди них нет. Нестираемая индивидуальность лучших скрипок всегда была важной союзницей морали и удерживала многих от попыток их похитить. Нам, однако, известны примеры нераскрытых краж ценных инструментов, в частности, прекрасного «страдивари», принадлежавшего известному любителю, атташе в Британском посольстве в Санкт-Петербурге. Скрипка, о которой идет речь, числилась в коллекции Плаудена. Я продал ее вышеупомянутому любителю в 1868 году; это была великолепная скрипка, датированная 1709 годом, в наилучшей сохранности. В 1869 году ее владелец получил назначение в посольство в Петербурге и отбыл туда.
   Он был страстным любителем скрипки и отлично играл. Однажды случилось ему выступать на музыкальном вечере. Закончив, он, как обычно, поместил своего «страдивари» в футляр и закрыл его, но не запер. На другой день он баловался с попугаем, и тот укусил его за губу; ранка казалась совершенно незначительной, но на холоде превратилась в злокачественный абсцесс, от которого он скоро умер.
   Когда пришло время, его представители прибыли в Санкт-Петербург и приняли ответственность за его имущество, которое перевезли в Англию. Примерно год спустя родственник покойного (мистер Эндрю Фонтейн из Нарфорда), увлекавшийся ценными скрипками, навестил семью умершего джентльмена и попросил разрешения взглянуть на «страдивари» 1709 года. Послали за футляром и открыли его. Взяв в руки скрипку, гость заявил, что здесь какая-то ошибка, и предположил, что принесли не тот футляр, поскольку инструмент, который ему дали, не имеет ничего общего со «страдивари» и не стоит даже соверена.
   Стали выяснять, в чем дело, и было доказано, что футляр ни разу не открывали с тех пор, как доставили в Англию; он все время хранился под замком в сундуке у ближайшего родственника покойного владельца. На следующий день после вышеописанного случая связались со мной и спросили, смогу ли я узнать инструмент Страдивари, о котором идет речь. Мой ответ нечего даже пересказывать: с таким же успехом меня могли бы спросить, узнаю ли я собственного ребенка. Двойной футляр торжественно открыли в моем присутствии, и описанная выше скрипка была извлечена. «Это тот самый «страдивари»?» Я даже не понял в ту минуту, всерьез ли задан этот вопрос, так он был абсурден. Остается сказать лишь, что русские власти были мною уведомлены и им было предоставлено полное описание инструмента. Но до сего дня он так и не найден».
   Не обнаружив в сухом рассказе мистера Харта особых литературных достоинств, Штарк зато замечает фактические расхождения между двумя историями об одной скрипке. В первой мать покойного дипломата просит торговца скрипками выкупить у нее инструмент, и тот замечает подмену. Во второй это открытие совершает некий родственник, а мистера Харта приглашают лишь как консультанта. Вряд ли автор статьи в The Strad сам выдумал историю про безутешную миссис Уорд; вероятнее всего, ее рассказал ему сам Харт, а в книге решил изложить иную версию событий. Почему? Не хотел, чтобы подумали, будто он обманул мистера Уорда, продав ему фальшивку под видом «страдивари», а потом отказался принять ее назад? Но ведь и версия, изложенная в книге, не противоречит такому сценарию. В обеих версиях лишь мистер Харт твердо приписывает скрипку, якобы утраченную в Петербурге, великому кремонскому мастеру. А ведь после него ни одному авторитетному эксперту не удавалось осмотреть инструмент.
   И вот что еще непонятно Ивану: откуда мистер Харт знает, что после выступления в Петербурге мистер Уорд убрал скрипку в футляр, но не запер ее?
   Тут Штарк вдруг понимает, что забыл спросить у Молинари про нынешнего владельца скрипки. Кто он, собственно, и откуда у него инструмент?
   В следующий раз Иван звонит сыщику уже как его партнер по не существующей пока де-юре фирме «Молинари и Штарк». La folia по-итальянски значит «безумие»; но теперь Иван просто не может не выяснить, что на самом деле случилось с коричневой инкрустированной скрипкой.
   О нынешнем владельце инструмента Молинари не знает почти ничего. Просто некий мистер Эбдон Лэм, джентльмен средних лет.
   – Ты сможешь поговорить с ним поподробнее? Откуда у него скрипка, давно ли она у него, почему понес экспертам и так далее? – спрашивает Штарк партнера по виртуальной фирме.
   – Надеюсь, что да. Если ребята из «Мидвестерн» позволят. А если нет, придется через них спрашивать. Вообще, лучше бы ты сначала подумал, что можно узнать там, у вас. Пропала-то скрипка в России.
   – Дело было очень давно, Том. Не уверен, что можно что-либо выяснить. Ну вот разве что я тут прочитал, что английский торговец, который продал скрипку мистеру Уорду, известил русские власти о краже. Может быть, что-то есть в полицейских архивах, если велось расследование. Но где теперь эти архивы, черт его знает. Можно выяснить, наверное. Или поручить какому-нибудь историку... Я попробую.
   Закончив разговор с Молинари, Иван еще некоторое время пялится в экран невидящим взглядом. Он не историк и не архивист, среди его знакомых никого такого нет, но ведь любой человек, как говорят, найдет любого другого на расстоянии двух рукопожатий. Обдумывая, кто из знакомых мог бы помочь ему разыскать правильного историка, Штарк рассеянно пробует разные поисковые запросы про петербургскую полицию в девятнадцатом веке, обнаруживает и покупает за пятьсот рублей диссертацию об организации столичного сыска при последних императорах. Этот фундаментальный труд сообщает ему, что отмена крепостного права поставила перед блюстителями порядка проблему, с какой они раньше никогда не сталкивались: освобожденный народ хлынул в города грабить и убивать. С полицейской точки зрения, отмена рабства была идиотским решением. В 1857 году в Петербурге на сто тысяч населения пришлось одно убийство, в 1877-м – уже два, а число краж на ту же сотню тысяч жителей выросло с пятидесяти пяти до четырехсот двадцати шести. В восемь раз.
   Скрипку-то украли в 1869-м, сверяется Иван со статьей в The Strad, через восемь лет после манифеста об освобождении. То есть к тому времени полиция вряд ли уже научилась справляться с валом преступлений. Собственно, сыскное подразделение начали создавать только в 1866-м, а до тех пор, как писал императору Александру столичный градоначальник генерал-адъютант Трепов, расследованием преступлений приходилось заниматься «чинам наружной полиции» – городовым; с интеллектуальной работой они, ясное дело, не справлялись. В 1869 году в утвержденном царем штате сыскной полиции был двадцать один человек на весь Петербург, из них только двенадцать полицейских надзирателей и четыре чиновника для поручений. Теперь Штарк вовсе не удивляется, что скрипку не нашли. Да и было ли настоящее расследование? Наверняка сделали что-то показухи ради, чтобы успокоить англичан, если – что весьма вероятно – интерес к делу проявляло посольство, недавно похоронившее одного из своих дипломатов.
   И что дальше? Скрипка могла все сто сорок лет передаваться по наследству в семье вора или того, кто у вора ее купил. Вполне могла покинуть Россию после революции вместе с потоком русских эмигрантов. Или – совсем недавно; тогда понятно, почему нынешний владелец, этот самый мистер Лэм, только сейчас решил ее застраховать и вообще озаботился ее «легализацией».
   Может быть, прежде чем искать историков, стоит все-таки проверить, не пропадал ли старинный инструмент у кого-нибудь из московских и питерских музыкантов? Вывесить объявление в консерваториях, в каких-нибудь еще местах, где бывают скрипачи. Опять же, поискать знакомых. Или просто дождаться окончания какого-нибудь оркестрового концерта и спросить у оркестрантов...
   Еще через полчаса беспорядочных с виду поисков в Интернете Штарк находит более изящное решение: оказывается, у каждой скрипки есть паспорт, без которого инструмент не выпустят за границу! И в паспорте указан владелец! Наверняка в Музее Глинки, где делают экспертизу для этих паспортов, есть какой-то архив фотографий и описаний...
   Еще раз набрав Молинари в «Скайпе», Штарк запрашивает у него фото новообретенного «страдивари». Попытка не пытка.
   Лишь выключая компьютер, Штарк вспоминает о Софье. А она уже легла спать.

Жан-Батист Вийом
Милан, 1855

   Впервые Вийом увидел его в мастерской у свойственника, Жана-Франсуа Альдрика, тридцать лет назад. Почерневший на солнце оборванец в ботинках почти без подошв был весь покрыт пылью, так что Альдрик сперва не хотел пускать его на порог. Однако Таризио не зря дошел пешком от Милана до Парижа; он извлек из мешка скрипку Амати – без грифа, подставки и колков, но в идеальном состоянии. И заломил за нее такую цену, что Жан-Франсуа понял: он имеет дело не с обычным бродягой. А когда Таризио вслед за «амати» предъявил «руджери» и «маджини», послал за коллегами – в первую очередь за Вийомом: у самого Альдрика не хватило бы денег на все эти сокровища. Втроем – в складчине принял участие еще Жорж Шано – они купили все, принесенное Таризио, за сто тысяч франков, и наглый макаронник еще остался недоволен сделкой.
   К тому времени Париж тридцать лет как услышал Виотти, игравшего на скрипке Страдивари, и многие музыканты хотели себе такую же. Но Паганини еще не приезжал; лишь после его концертов, еще через десятилетие, спрос на кремонские скрипки стал превышать предложение настолько, что появлений Таризио начали ждать, будто манны небесной.
   Стало понятно, почему он предпочитал путешествовать на своих двоих. Не от нищеты. Таризио не был уже бродячим плотником и дрянным скрипачом-любителем (у него плохо двигался мизинец левой руки), способным разве что заработать на кусок хлеба игрой на деревенских танцульках. Нет, деньги у него водились, просто все они тратились на скрипки. Сперва на дешевые – их он обменивал сельским и монастырским музыкантам в Италии на невесть как попавшие к ним инструменты великих мастеров. Таризио предлагал новую, со струнами, хоть сейчас бери и играй, скрипку взамен запущенной, с трещинами, работы Страдивари – и они соглашались, не понимая, что вместо лампы с джинном внутри получают натертый до блеска, но пустой сосуд. Ну а когда коллекция Таризио разрослась, он все равно не тратил ничего на себя, потому что стал покупать такие инструменты, к которым у него лежала душа.
   Постепенно итальянец стал приходить прямиком к Вийому: тот был особенно щедр, потому что острее прочих нуждался в инструментах. Вийом был не просто торговцем и даже не просто копиистом – лучшим в мире копиистом, он это твердо знал, – но и ученым, исследователем, экспериментатором. Он разобрал и снова собрал столько этих скрипок, альтов и виолончелей, что, казалось ему, знал, как звучит каждый кусочек дерева и каждый капилляр в каждом кусочке. Инструменты Вийома брали призы на выставках, четыре года назад он получил и орден Почетного легиона; но все же чего-то не хватало. Умом француз понимал все секреты Страдивари и Гварнери и был почти уверен, что лет через сорок-пятьдесят его копии зазвучат не хуже оригиналов. Почти – потому что было в кремонских скрипках нечто, сопротивлявшееся научному подходу.
   Интерес Таризио к творениям мастеров из Кремоны был иного свойства. Правильнее было бы назвать его одержимостью.
   Вийом видел перед собою не тоскливый январский пейзаж, разматывавшийся за окном вагона, а смуглую физиономию Таризио, в красках повествовавшего, как он раздобыл у испанской вдовы виолончель Страдивари. Увидав однажды в мастерской у Шано нижнюю деку этой виолончели, он уговорил француза продать ее за тысячу франков и стал выспрашивать, где тот ее взял. Шано объяснил, что увидал деку в витрине у мадридского мастера Ортеги и приобрел ее, всю в трещинах, франков за сорок. Ортега, оказалось, «отремонтировал» – идиот! – виолончель для местной богатой вдовы: просто приделал свою верхнюю деку к шедевру Страдивари. Не мешкая, Таризио отправился в Мадрид, разыскал вдову и взял ее измором, вымолив наконец инструмент за четыре тысячи франков. Когда он вез виолончель морем в Париж, мечтая воссоединить ее с варварски отторгнутой верхней декой, налетела буря и корабль чуть не пошел ко дну. «Представьте, испанская виолончель могла быть утрачена навсегда!» – восклицал Таризио с полными ужаса глазами, рассказывая эту историю Вийому. Ему, кажется, в голову не приходило, что и сам он мог пропасть с виолончелью.
   И вот теперь Таризио мертв. Умер еще в октябре, но Вийом только позавчера получил об этом известие. Да что Вийом, – как рассказал французу его информатор, даже соседи Таризио несколько дней не ведали, что он скончался: к себе на чердак он никого не пускал. Дверь взломали, только когда почувствовали запах и вспомнили, что в дом этот нелюдимый чудак вошел – а вот выходить-то давно не выходит. Говорят, Таризио и мертвый прижимал к груди две скрипки.
   Одно хорошо – кажется, Вийом первым в Париже узнал о печальном событии, а значит, до коллекции миланского маньяка вряд ли кто-то добрался. И Вийом, собрав все деньги, которые не были вложены у него в товар и материалы, ринулся на вокзал.
   Коллекцию Таризио он мог только воображать. Итальянец много лет дразнил его одной скрипкой Страдивари: она, мол, будто вчера закончена – никто на ней еще не играл, так что на лаке, нанесенном рукою мастера, ни царапинки! Уж сколько раз уговаривали чудака привезти этот инструмент в Париж, а он все увиливал, так что скрипку прозвали «Мессией» из-за напрасного ожидания. Наверняка она припрятана где-то в Милане. Интересно, кто наследник Таризио. Если невежда-плотник, он мог уже и распродать скрипки каким-нибудь кретинам, чтобы те играли на свадьбах. При одной мысли об этом Вийом сжимает свои увесистые кулаки и покрывается крупным потом. Да и где искать этого наследника? Но не сесть на первый же поезд в Италию Вийом просто не мог: слишком высоки ставки.
   На миланском вокзале, отбившись от носильщиков, пытавшихся выхватить у него маленький саквояж, француз нанял фиакр (или как их тут называют – впрочем, какая разница!) и потребовал везти его – как можно скорее! – на Виа Леньяно. В доме с пилястрами из серого камня Вийом, забыв об одышке, взлетел на шестой этаж, под самую крышу, – и столкнулся лицом к лицу с одетым во все черное усачом, как раз закрывавшим за собой дверь.
   – Таризио! – выдохнул Вийом; он все-таки запыхался, как же иначе.
   – Си, си, Таризио, – отвечал черный человек спокойно.
   – Это ваше имя? – поразился Вийом. Он плохо говорил по-итальянски, но незнакомец понял его и кивнул, с нескрываемым удивлением разглядывая потного, встревоженного, но дорого одетого иностранца.
   – Вы брат Луиджи Таризио?
   – Племянник. Фабрицио, меня зовут Фабрицио.
   Вийом запоздало стащил с головы шляпу.
   – Я сожалею о смерти вашего дяди. Мы, я... его друг из Парижа. Тоже... люблю скрипки, как он.
   – Скрипки, здесь полно скрипок. Кругом одни скрипки. Мы даже не знали, что дядя Луиджи так ими увлекался, – прямодушно отвечал Фабрицио. Сердце Вийома учащенно забилось: полно скрипок? Прямо здесь?
   – Хотите посмотреть? – предложил итальянец, разом исполняя самые смелые мечты парижского гостя. Вийом только и мог кивнуть. Он ожидал какого-нибудь подвоха: такое везение, знал он по долгому опыту, чревато было разочарованием.
   Но подвоха не было.
   – Вот на этой кровати умер дядя Луиджи, – указал рукой итальянец, снова открыв дверь. Кровать было видно от входа: иначе как каморкой жилище покойного было не назвать. Но, может быть, комната лишь казалась маленькой из-за обилия инструментов, занимавших все стены и все свободное пространство на полу, так что к кровати надо было осторожно пробираться меж ними. Потрясенный Вийом окаменел на пороге. Его брутальная физиономия выражала тихий религиозный экстаз.
   – Прошу вас, заходите. Я приходил, чтобы прикинуть, как все это вывозить. Надо ведь освободить комнату, а то хозяин требует плату, – объяснял Фабрицио все с тем же спокойным простодушием. – Здесь за одну ездку не управиться. И надо еще придумать, куда их девать. Наверное, отвезем в деревню.
   – Вы... – Вийом не знал, как по-итальянски сказать «наследник». – Теперь эти скрипки ваши?
   – Мои и моего брата. Мы ближайшие родственники Луиджи. Он не был женат, как вы, возможно, знаете.
   – Можно я посмотрю на скрипки? Возможно, я смогу помочь вам... купить какие-то из них.
   – Да-да, конечно, смотрите, я подожду.
   Прислонившись к притолоке, он пропустил Вийома в комнату. В первом же футляре, который Вийом открыл наугад, оказалась скрипка Страдивари, явно относившаяся к лучшему периоду его работы. В двух следующих покоились инструменты Гваданьини. В углу, накрытые рогожей, притулились две виолончели Страдивари. Вийом еле сдерживался, чтобы не закричать от радости. Он был деловой человек и понимал, что теперь нельзя все испортить излишним энтузиазмом.
   – Здесь инструменты очень разного качества, – произнес парижанин насколько мог хладнокровно. – Смотреть все – очень долго.
   – Я понимаю, – кивнул Фабрицио.
   – Я вижу ваше... ваше затруднение, – продолжал Вийом, медленно выговаривая итальянские слова. – Я могу предложить вам купить все вместе за... восемьдесят тысяч франков. В знак нашей дружбы с Луиджи.
   И тут же испугался, что перегнул палку: не надо было про дружбу-то!
   – Мне нужно посоветоваться с братом. – В глазах Фабрицио читалась радость: такого легкого решения проблемы он не ожидал. – Сколько это в итальянских деньгах?
   – Понятия не имею, – признался француз. – Но это все, что у меня есть с собой, останется только на билет. И чтобы вывезти инструменты.
   Немного подумав, Фабрицио пожал плечами.
   – Я думаю, брат не будет против. Что нам делать со всем этим? Мы даже не музыканты. Это Луиджи играл на танцах. Я помню, хотя был мальчишкой. Но зачем ему было столько скрипок, в толк не возьму.
   В Париж Вийом возвращался триумфатором. Сто сорок четыре скрипки, – еще раз, господа, – сто сорок четыре! Из них двадцать четыре – работы Страдивари, в том числе и «Мессия»; Таризио не лгал, этот инструмент выглядит так, будто к нему после мастера никто не прикасался руками! Ну и еще экземпляры разных периодов... Величайшая коллекция Страдивари, которую когда-либо приходилось видеть Вийому, теперь принадлежала ему! А еще виолончели и альты самой изысканной работы! В поезде коллекция занимала почти половину вагона: Вийом не мог допустить, чтобы драгоценные инструменты ехали отдельно от него, и всю дорогу пересчитывал их, открывал футляры, любовался, гладил блестящие деки. Он предвкушал, как в мастерской разберет лучшие скрипки – бережно, так, чтобы его вмешательство не смог бы заметить самый придирчивый из коллег, – обмерит толщину дек, высоту обечаек, изучит все тонкости конструкции, соотношение толщины «талии» с объемом «плеч» и «бедер», а потом бескомпромиссно воспроизведет их – а с ними и звук, которым пока у него не было времени насладиться. Да, миланская сделка была лучшей в его жизни – да что там, вообще в истории его ремесла! Прибыль от перепродажи инструментов Таризио пока не стоило и подсчитывать – точно больше тысячи процентов. Вийом, однако, думал не о деньгах – берег эту мысль на десерт. Ведь он был человек рассудительный и стойкий: Фабрицио так и не увидел слез радости на его глазах. А вот от коллег он их скрывать уже не станет!
   Когда скрипки обрели новый дом в просторном жилище Вийома на улице Круа де Пти Шан, мастер некоторое время раздумывал, с которого из инструментов начать. Точно не с «Мессии» – это значило бы повести себя как нетерпеливый юноша. Наконец он остановился на необычном экземпляре – одной из двух инкрустированных скрипок в коллекции, отличавшейся от прочих почти плоскими деками. Страдивари и всегда-то делал более плоские скрипки, чем Николо Амати, чьего канона старались придерживаться все ломбардские мастера тех времен. Но тут кремонец явно экспериментировал – судя по ярлыку, скрипку он изготовил в 1709 году, а это вообще была для него пора самых смелых опытов: уже не ученический эпигонский, но и еще не «золотой» период. В 1709-м, насколько помнил Вийом, мастер сделал больше всего скрипок, чем в любой другой год своей долгой жизни, и при этом использовал самое большое число разных лекал – кажется, пять.
   Вийом, досконально изучивший методы Страдивари – их можно было вывести из конструкции его скрипок, – был педантичным имитатором. Например, он сперва гнул по шаблону обечайки, а потом уже крепил к получившемуся остову деки – не так, как многие нынешние мастера, вырезавшие деки по шаблону, а бока скрипки подгонявшие к их форме. Он был убежден, что каждое действие Страдивари имело смысл; даже если отбросить рассуждения о божественном даре, к такому выводу можно было прийти простым логическим путем. Кремонец больше семидесяти лет делал струнные инструменты. Он работал над ними все время, целыми днями, не отвлекаясь почти ни на что. Откуда в таком случае было бы взяться лишним движениям и непродуманным решениям? И значит, плоские деки тоже были сделаны с какой-то целью.
   Вийом натянул на инкрустированную скрипку струны, настроился и мягко провел по струнам смычком. И еще. Сыграл несколько фраз, чтобы понять, в чем изюминка инструмента. Звук его был нежным, немного звенящим, не слишком округлым. Если сравнивать с вином – как эльзасское белое. Очень интимная скрипка, думал Вийом, отложив смычок и тщательно осматривая инструмент на предмет скрытых трещин и прочих дефектов, которые могли погубить скрипку, когда он станет ее вскрывать. Ему очень хотелось попробовать сделать скрипку с таким голосом.
   Первым делом Вийом отделил шейку; это была не слишком тонкая операция. Затем, вооружившись самым острым резаком, стал осторожно нащупывать слабое место между краем верхней деки и обечайкой. Почувствовав, что кончик резака скользнул во впадинку, он слегка надавил, а затем ровно, медленно повел резак вдоль края деки, отделяя ее. Пластина из горной ели отошла с тихим щелчком, и взгляду парижанина открылись внутренности скрипки. По углам, на верхней и нижней оконечностях корпуса, – клоцы, к которым приклеены обечайки; между деками – душка, еловая палочка, передающая колебания с верхней деки на нижнюю, кленовую. А с обратной стороны верхней деки – короткая еловая дощечка, пружина, призванная придавать пластине из мягкого дерева, прорезанной эфами, дополнительную жесткость, чтобы та не трескалась от натяжения струн. Вийом принялся тщательно обмерять верхнюю деку специальным кронциркулем, чтобы понять, как меняется ее толщина по всей длине. Потом перешел к нижней деке. Из-за более плоской, чем обычно, формы скрипки изменение толщины плавнее типичного. Что это дает? Не такой выраженный резонанс, более чистый, прозрачный звук?
   Записав результаты своих измерений, Вийом снова собирает инкрустированную скрипку, попутно раздумывая о коричневом матовом лаке, которым она покрыта. Лаки Страдивари использовал разные, встречался и такой, но не лучше ли здесь смотрелся бы более глянцевый? Правда, инкрустация и так придавала инструменту довольно праздничный вид. Может быть, Страдивари решил, что ее достаточно, потому и лак использовал приглушенный. Или какой-то другой мастер заново отлакировал эту скрипку?..
   В следующий раз Вийом взял необычно плоский инструмент в руки через неделю. Он снова натянул струны, коснулся их смычком. И услышал только скрежет. Поморщившись, мастер попытался сыграть простейшую гамму – хрупкого, нежного голоса, который так пленил его неделю назад, больше не было. Так не могла звучать скрипка Страдивари – только дешевая базарная коробчонка! Отложив скрипку, Вийом прошелся взад-вперед по мастерской, глядя под ноги. «Ума не приложу, что я мог испортить, – раздумывал он. – Ведь я только разобрал и собрал ее!» Сменив смычок, кавалер ордена Почетного легиона снова попытался извлечь прежний звук из капризного инструмента – то же самое! «Дьявольщина какая-то, – пробормотал француз уже вслух. – Я знаю, что все сделал правильно!» Но и на третий раз инкрустированная скрипка отказалась повиноваться ему. «Продам чертову деревяшку какому-нибудь профану», – решил в сердцах Вийом. У него было довольно других скрипок Страдивари; копий с этой он решил не делать.
   В последующие годы парижанин заработал большие деньги продажей совершенных копий «Мессии», которые даже знатоки иной раз не могли отличить от оригинала. Потом уже эти имитации копировали многочисленные фабрики, как воспроизводит кто попало многострадальную Джоконду. Скрипки Вийома расходились по миру и росли в цене. Но ни одна из них до сих пор не зазвучала вполне так же, как образцы, которые копировал искатель совершенства с улицы Круа де Пти Шан. Таризио, услышав их и через пятьдесят, и через сто лет, только грустно покачал бы головой.
   А будущего покупателя коричневой инкрустированной скрипки – правда, в тот момент еще ничего о ней не знавшего – уж никак нельзя было назвать профаном. Напротив, мистер Джон Харт был эксперт, каких и сейчас мало на свете.

Малер, Симфония № 5
Москва, 2012

   – Ну как я буду это для вас искать, молодой человек? Это мне придется перерыть всю картотеку!
   – Хорошо, но ведь кто-то может мне помочь?
   – Может быть, если только мастера. Эксперты. Но к ним по предварительной записи.
   Это Штарк знает, он, конечно, побывал на сайте музея, но его уважение к правилам имеет предел.
   – Раз уж я здесь, может быть, они не откажутся посмотреть.
   – Ну попробуйте, – с сомнением произносит дама. – Четвертый этаж, сто тридцать шестой кабинет.
   Анемичный молодой человек со скрипичным футляром, уже явившийся по записи, пассивно пожимает плечами, когда Штарк просит пропустить его к мастеру буквально на пару минут. Если эксперт узнает инструмент на фотографиях, можно будет договориться с ним о встрече в конце дня, и тогда Иван никого не задержит. Суровый кавказец лет пятидесяти, сидящий за столом в кабинете, едва бросает взгляд на фотографии из-под густых, с проседью бровей.
   – Вам зачем?
   – Мне предлагают купить этот инструмент, – врет Штарк, чтобы не вдаваться в объяснения.
   – Мы не делаем экспертизу для продажи, только для вывоза.
   – Я не прошу об экспертизе – мне бы только понять, не краденый ли инструмент.
   – Чтобы это было понятно, молодой человек, покупайте у мастера, их в Москве всего десяток, и не покупайте у всяких проходимцев.
   – Я... очень хотел бы купить именно эту скрипку. Но я не хочу поощрять нечестность. Или, не дай бог, воровство.
   Кавказец поднимает глаза на Ивана и некоторое время хмуро смотрит на него. Затем опускает глаза на фотографии. Штарк начинает волноваться за худосочного скрипача по другую сторону двери: нехорошо получилось.
   – Я никогда раньше эту скрипку не видел, – произносит наконец эксперт. – Вам надо к Амиранову. Если он не поможет, никто здесь не поможет.
   – Спасибо! Как мне найти его?
   Вместо ответа мастер достает мобильный телефон и набирает номер.
   – Ираклий Александрович, можно к вам сейчас один молодой человек зайдет спросить про скрипку? Спасибо, а то он мне здесь работать мешает.
   Дав отбой, объясняет Штарку:
   – Вам во двор, там сарай, на автосервис похож. Левая дверь. Ираклий Александрович все знает о скрипках. Он здесь главный эксперт... Позовите следующего.
   Тощий скрипач робко протискивается в кабинет, стесняясь даже широко открыть дверь. А Иван спускается во двор музея; среди зелени там действительно сараюшка, тоже зеленая, с двумя дверями, и на левой табличка: «Амиранов Ираклий Александрович».
   Дверь ему открывает совершенно лысый человек в переднике. На мясистом носу у него пенсне, какие Штарк видел на портретах Берии. На вид ему лет шестьдесят, но это только потому, понимает Штарк, приглядевшись чуть внимательнее, что главный эксперт в отличной физической форме; на самом деле вряд ли меньше восьмидесяти – вот и пигментация на лице и руках, и морщины глубокие, как у древнего старца.
   – Что вы хотели? – не особо дружелюбно выговаривает старик с еле уловимым акцентом, жестом приглашая Штарка войти. Мастерская неожиданно просторна для сарайчика; Иван явно оторвал Амиранова от работы над виолончелью, детали которой аккуратно разложены на большом столе в центре комнаты.
   – Меня зовут Иван, Иван Штарк. Я хотел, Ираклий Александрович, показать вам вот эти фотографии. Ваш коллега сказал, что если вы не узнаете эту скрипку, то и никто другой не узнает.
   – Обычно мне приносят инструменты, а не фотографии.
   – Инструмент у продавца. Я только хочу удостовериться, что он не краденый и все с ним в порядке.
   – Если вы не доверяете продавцу, не покупайте у него инструмент. В нашем деле очень много жуликов. Называют себя мастерами. Прыгают вокруг, как кузнечики. Настоящих мастеров в Москве всего десять, и больше не становится. Выбора-то почти нет.
   – Я, когда увидел эту скрипку, влюбился в нее. Но продавцу не до конца доверяю, – повторяет Штарк свою легенду.
   – Влюбились, – усмехается Амиранов. – Это романтично. Ну, давайте ваши фотографии.
   По-прежнему стоя – Ивану он тоже не предложил сесть, – мастер медленно тасует распечатки, которые Иван сделал на хорошей матовой фотобумаге.
   – Я смотрел этот инструмент лет двадцать пять назад, когда только ввели паспорта, – сообщает он наконец. – Знаете, почему их ввели?
   – Нет, – честно признается Иван. Ничего удивительного в существовании паспортов для скрипок и отдельно для смычков он не увидел: в Москве его поражали скорее случаи, выбивавшиеся из советской традиции.
   – При Сталине их не было и при Брежневе не было, – отвечать на свой же вопрос Амиранов начинает издалека. – А появились они при Горбачеве. Это надо сказать спасибо Сереже Дьяченко. Он был очень талантливый музыкант, но рисковый. Авантюрист. Преподавал в консерватории, а зарабатывал тем, что отправлял отсюда старинные скрипки в Америку. Контрабандой. С размахом работал... Большой был скандал, когда все открылось. В восемьдесят шестом его посадили, а через год ввели паспорта, чтобы все старинные инструменты были под присмотром. Сережа потом уехал в Италию, там опять попался на чем-то и повесился. Лучше бы играл себе и играл. Я же говорю вам, в нашем деле много жуликов.
   – Значит, вы смотрели эту скрипку в восемьдесят седьмом – восемьдесят восьмом году? – напоминает Штарк тему разговора.
   – Да. Ее приносил Леонид Никитич Иванов, он был концертмейстером в Большом театре. Уважаемый человек. Сказал: «Ираклий, видишь, я старик, а эта скрипка еще старше. Но паспорт только сейчас получает». Я удивился, что у него такой простой инструмент, прямо скажем. Красивый, да, но простой. Даже слишком, для такого-то музыканта.
   – Это не очень хорошая скрипка?
   – Ваш продавец вам ее расхвалил, да? Не сказал, что это «страдивари»? Я помню, мы с Леней Ивановым еще смеялись, что на ней этикет Страдивари. Или его уже нет?
   Иван пожимает плечами: про этикет он не знает ничего, Молинари рассказал ему только про дендрохронологический анализ и заключение лучшей в мире экспертной фирмы.
   – Ну, значит, у вашего жулика все-таки есть совесть, – все еще с издевкой в голосе продолжает Амиранов. – Я бы сказал, что эта скрипка сделана в конце девятнадцатого века во Франции, в Миркуре. Копия с какого-нибудь старинного итальянского оригинала. Я видел другие такие. Звук у нее, помню, был такой... звонкий, детский голосок. Это не мануфактурная скрипка, мастеровая. Но и не шедевр. Наверное, мастер сделал кому-то в подарок, украсил слоновой костью, потратил время...
   – А что вам ответил Иванов, почему он играл на такой простой скрипке?
   – Сказал, что она у него от отца, а тому досталась от его отца. Семейный инструмент. Леня был из музыкальной семьи, но небогатой. И вот, играл на ней всю жизнь, стал известным музыкантом. Хороший музыкант на любом инструменте сыграет так, как плохой не сыграет и на Страдивари. Знаете, однажды великий Виотти шел по бульвару в Париже и услышал, как нищий слепой музыкант мучает жестяную скрипку. У него, видно, не было денег на настоящую. Виотти стало интересно, и он захотел эту жестяную скрипку у нищего купить. Взял ее у него и стал играть. Собралась толпа, им накидали полную шляпу денег, и Виотти отдал их за жестяную скрипку. Потом за ним долго бежал племянник этого нищего, предлагал за шесть франков сделать ему еще такую.
   – Ираклий Александрович, в паспорте ведь указан владелец скрипки? – Штарк готов был хоть весь день слушать истории старика, но опасался, что Амиранову скоро наскучит травить байки и он выставит гостя, не сказав ничего по существу.
   – Вы не профессиональный музыкант? Иначе вы бы знали, что указано в паспорте. Да, конечно.
   – Я любитель, Ираклий Александрович. А с тех пор, с восемьдесят седьмого года, вам больше не приносили эту скрипку на экспертизу?
   – Нет, не приносили. Но вы можете узнать в архиве, чья она теперь.
   – Мне сегодня не смогли там помочь.
   – Конечно, вы же, наверное, просто показали фотографию, а фамилию владельца не назвали. Как же они могли вам найти?
   Амиранов снимает трубку стационарного телефона с диском и звонит в архив.
   – Виктория Павловна, не откажите в любезности, помогите мне посмотреть, кому теперь принадлежит скрипка, которая раньше была у Леонида Иванова? Помните его, он еще был концертмейстером в Большом?
   У Виктории Павловны тоже, оказывается, отличная память. Она просит перезвонить ей через пятнадцать минут. Амиранов наконец указывает Ивану на стул, и они проводят эти минуты в светской беседе, на редкость неуютной для Штарка: он изо всех сил старается не выдать, что никакой он не музыкант.
   Сарай главного эксперта Иван покидает, зная главное: коричневая инкрустированная скрипка числится в собственности у Роберта Иванова, внука покойного концертмейстера Большого театра.
   – Надо же, и внук его тоже скрипач, – кивает Амиранов. – Кровь сильнее моды. Это что же, он продает вам скрипку? Семейную реликвию?
   – Нет, у продавца другая фамилия. Теперь я понимаю, о чем его спросить. Огромное вам спасибо, Ираклий Александрович, что бы я делал без вас!
   – Обращайтесь, пока я жив, – отвечает мастер сухо. – Как ваше имя, вы сказали?
   – Иван. Спасибо еще раз, возможно, я поймаю вас на слове.
   Не тратя больше слов, Амиранов закрывает дверь с табличкой, а Штарк некоторое время стоит задумчиво в музейном дворе. Что же, этот Иванов продал свою скрипку во Франции, а потом она попала к мистеру Лэму? И если лучшие в мире эксперты допускают, что это «страдивари», почему Амиранов – явно опытный профессионал – так категорично утверждал обратное? Штарк решает не докладывать пока Молинари, что он выяснил: ведь никаких выводов сделать еще не получается. Первым делом надо бы найти Роберта Иванова. Раз он переоформил на себя паспорт скрипки, значит, высока вероятность, что он профессиональный музыкант и ездит на гастроли. Может, и через Интернет найдется, если солист.
   По дороге к метро Штарк запускает поиск – «Роберт Иванов скрипка» – на телефоне и тут же находит «Сибелиус-квартет»: удобно, что у скрипача редкое имя. От долговязого очкарика, на ходу уставившегося в экран мобильника, шарахаются прохожие. Штарк не замечает этого: к «Новослободской» ноги несут его на автомате, а мозг тем временем вычисляет, как раздобыть телефон Иванова или хотя бы кого-нибудь еще из квартета. Наконец он едва не налетает на детскую коляску – успевает сделать шаг в сторону, уже увидев розовые колесики, почти упирающиеся в носки его ботинок. Извинившись перед бабушкой, впряженной в коляску, и получив в ответ огненный взгляд, Иван убирает телефон в карман. Последнее, что он увидел на экране, – интервью на «Опенспейсе» с первой скрипкой «Сибелиус-квартета», Николаем Иноземцевым, по случаю победы на конкурсе камерных ансамблей. Наверняка интервьюер или давно знает этого Иноземцева, или уж взял у него телефон на будущее. Остановившись посреди тротуара, Иван находит на сайте телефон редакции и фамилию шеф-редактора отдела академической музыки. Объяснив, что его банк хотел бы ангажировать «Сибелиус-квартет», очень понравившийся председателю правления, на концерт, посвященный годовому собранию акционеров, через десять минут, уже подходя к «Новослободской», получает эсэмэску с телефоном Иноземцева и припиской: «Только они уже вместе не играют :-((».
   Вместо того чтобы спускаться в метро, Штарк набирает присланный номер.
   – Слушаю вас, – отвечает высокий голос – пионерский, классифицирует его выросший в СССР Иван.
   – Николай, здравствуйте. Меня зовут Иван Штарк, я вам звоню по поводу «Сибелиус-квартета».
   – «Сибелиус-квартета» больше нет, – отвечает Иноземцев таким тоном, будто Иван дозвонился в квартиру только что умершего человека.
   – Это очень жаль, – остро чувствуя свою бестактность, соболезнует Штарк. – В таком случае, возможно, вы подскажете мне телефон вашего товарища, Роберта Иванова?
   – А зачем вам Иванов? – Голос на другом конце становится подозрительным.
   – Я бы хотел объяснить ему при встрече. Речь пойдет о его скрипке. – Иван не видит смысла скрывать тему разговора; сегодня он и так уже два раза лгал без особой необходимости, просто для удобства, а ведь нет для кармы ничего вреднее.
   – О его скрипке, вы сказали?
   – Ну да, именно.
   – Знаете... А давайте сначала с вами встретимся и поговорим. Прежде чем вы пообщаетесь с Ивановым.
   Предложение кажется Штарку несколько странным. С другой стороны, за одно утро он и так невероятно далеко продвинулся. Как настоящий сыщик! Может, и от этой встречи будет толк.
   – Конечно, давайте. Когда?
   – Мы сегодня играем в Зале Чайковского. Мы, ну, наш оркестр. Пятую симфонию Малера. Приходите на концерт или, хотите, после концерта. И можно будет все обсудить.
   – Хорошо, Николай, постараюсь прийти на концерт. Заодно послушаю вас.
   – Ну, лично меня вы там не очень-то услышите. Это же не квартет. – В голосе его снова звучат похоронные нотки.
   – Я тоже больше люблю камерную музыку. Но все равно спасибо за приглашение, я позвоню, когда концерт закончится, хорошо?
   – Хорошо.
   – Спасибо, до вечера.
   Вместо того чтобы спускаться в метро, Иван поворачивает назад, в сторону «Маяковской», с намерением купить билеты на концерт себе, Софье и Ирке. Он, конечно, понимает, что билеты наверняка будут в кассе и вечером, но он из тех, кто приезжает в аэропорт за три часа до вылета, чтобы не опоздать. Приключения – это всего лишь плохое планирование, как говаривал Амундсен.
   На улице не слишком жарко, но солнце иногда выглядывает из-за пышных облаков – именно в такую погоду Москва бывает красивым городом. Штарк с удовольствием вышагивает по Долгоруковской, начиная обдумывать дальнейшие действия. И вдруг понимает, что думает на ходу и звонит с улицы, потому что не чувствует себя в силах делать все это дома. Когда он – недолго – жил с матерью Ирки, Татьяной, он все время тяготился присутствием других людей в его личном пространстве и с удовольствием уходил по утрам на работу, где у него – не вполне по статусу, а на правах старого друга предправления – имелся кабинет; разойдясь с женой, он почувствовал себя счастливее и сделался совсем уж нелюдимым мизантропом. С тех пор как к нему перебралась Софья, он чувствовал, что меняется, – по крайней мере, его совершенно не раздражали ни ее зубная щетка в ванной, ни бельишко в комоде, ни новые, женские запахи, ни даже реорганизация, устроенная Софьей на кухне. Ивану казалось, что и ребенок только украсит его домашнюю жизнь; но, вот чтобы подумать, ему по-прежнему хочется спрятаться даже от Софьи. «Непорядок, – решает Штарк. – Буду все с ней обсуждать и советоваться, а то опять получится как в прошлый раз. Вот прямо сегодня и начну».
   Получив от Софьи и Иры эсэмэски о том, что они согласны идти на Малера, Иван покупает билеты и отправляется домой – по-новому строить семейную жизнь, а заодно и работу. Если можно считать работой любительский сыск.
   Дома Софья свила гнездо на диване. Перед ней книжка Акунина (в Бостоне Софья пропустила его триумф, и теперь читает романы про Фандорина впервые, больше чем через 10 лет после выхода), а также открытая и почти пустая коробка с мармеладом. Утром, перед уходом в музей, Иван видел эту самую коробку на кухне, запечатанную. «Значит, – думает Иван, – скоро будет жаловаться, что слишком быстро набирает вес и ее за это ругает врач».
   – У меня вот тоже детективная история развивается, – говорит он, усаживаясь на ковер возле дивана и кивая на Акунина.
   – Хочешь мне рассказать? – В ее взгляде прямо-таки изумление.
   – А что тебя так удивляет? Я все тебе рассказываю.
   Софья с хохотом падает на спину.
   – Да, любимый, конечно, – говорит она, отсмеявшись. – Ты у нас самый общительный, самый откровенный.
   – Не хочешь, не буду ничего рассказывать, – по-детски надувает губы Иван, густо краснея. Как все рыжие, он к этому склонен. – В прошлый раз ты заявила, что это игрушки для мальчиков.
   – Мало ли что я заявила. Ты что-то выяснил про ту скрипку?
   – Я был в Музее Глинки, говорил с мастером, который проводил ее экспертизу двадцать пять лет назад. Колоритный такой персонаж, Ираклий Александрович Амиранов. Глубокий старик, но сохранился отлично и еще работает. В общем, он говорит, что никакой это не «страдивари», а какой-то неизвестный француз.
   – А ты уверен, что это та же самая скрипка?
   – Амиранов был уверен.
   – Может быть, их несколько похожих? Все-таки ты показал ему только фотографию. А он, ты говоришь, старенький...
   – Я думаю, мы сегодня вечером поймем, обознался он или нет.
   – Как это?
   – Амиранов вспомнил давнишнего владельца скрипки. Спросил в архиве, и выяснилось, что теперь она числится за внуком того скрипача. Я нашел музыканта, который играл с этим внуком в одном квартете. Ну, и сегодня вечером мы же идем на концерт. Он там будет, мы договорились пообщаться.
   

notes

Примечания

1

комментариев нет  

Отпишись
Ваш лимит — 2000 букв

Включите отображение картинок в браузере  →