Интеллектуальные развлечения. Интересные иллюзии, логические игры и загадки.

Добро пожаловать В МИР ЗАГАДОК, ОПТИЧЕСКИХ
ИЛЛЮЗИЙ И ИНТЕЛЛЕКТУАЛЬНЫХ РАЗВЛЕЧЕНИЙ
Стоит ли доверять всему, что вы видите? Можно ли увидеть то, что никто не видел? Правда ли, что неподвижные предметы могут двигаться? Почему взрослые и дети видят один и тот же предмет по разному? На этом сайте вы найдете ответы на эти и многие другие вопросы.

Log-in.ru© - мир необычных и интеллектуальных развлечений. Интересные оптические иллюзии, обманы зрения, логические флеш-игры.

Привет! Хочешь стать одним из нас? Определись…    
Если ты уже один из нас, то вход тут.

 

 

Амнезия?   Я новичок 
Это факт...

Интересно

Если опустить Сатурн в воду, он будет плавать на поверхности

Еще   [X]

 0 

Рембрандт должен умереть (Бершидский Леонид)

автор: Бершидский Леонид категория: Триллеры

В основе книги реальные события, имевшие место в Амстердаме семнадцатого века и в Бостоне в 90-е годы века двадцатого.

Год издания: 2011

Цена: 79.99 руб.



С книгой «Рембрандт должен умереть» также читают:

Предпросмотр книги «Рембрандт должен умереть»

Рембрандт должен умереть

   В основе книги реальные события, имевшие место в Амстердаме семнадцатого века и в Бостоне в 90-е годы века двадцатого.
   Зловещий рок обрушился на великого живописца Рембрандта ван Рейна, будто бы в наказание за его гордыню. Презрение современников, банкротство и нищета… Казалось, даже в смерти не мог обрести он покоя, пережив и любимую жену и единственного сына.
   Возможно ли, что его несчастья начались с появлением «Бури на море Галилейском» – признанного шедевра, украденного из Бостонского музея? Да и сам ли Рембрандт автор «Бури…»?
   Эксперт по художественным ценностям Иван Штарк насильно вовлечен в загадочную историю до сих пор не раскрытого Ограбления Века. Он и не подозревает, сколько опасных тайн откроется ему в ходе расследования.


Леонид Давидович Бершидский Рембрандт должен умереть

1. Непростой замминистра

   – Если бы не семья, был бы интеллигентным человеком, – Валерий Константинович Федяев произносит это без улыбки, как выстраданную мудрость. – Желание содержать семью и детей сгубило больше мужчин, чем алкоголь и шлюхи, вместе взятые. Не знаете, кто это сказал?
   – По-моему, это народное, – пожимает плечами Иван.
   – Вы согласны? Сами-то вы человек семейный?
   Ивану неуютно: Федяева он видит в первый раз в жизни, а разговор как-то очень легко перепрыгнул на личные темы. Склонный краснеть, как все рыжие и веснушчатые, Иван начинает чувствовать покалывание в щеках.
   – У меня дочь, ей тринадцать, но она живет отдельно.
   – Так даже обиднее: семьи как бы и нет, а все равно вы, как честный человек, обязаны ее содержать. То на море отправить, то страховку медицинскую купить, верно?
   Ну, хватит. То, что Иван Штарк вежлив и еще краснеет, как девица, часто создает о нем неверное первое впечатление. Но Иван в Москве не первый год и знает, как его корректировать.
   – Валерий Константинович, давайте мы не будем обсуждать вашу коллекцию, а я вам дам один совет. Хотите эффективнее тратить деньги – говорите иногда жене и детям «нет». Это слово может сэкономить вам миллионы.
   Штарку все время приходится иметь дело с коллекционерами. Еще какие-то 10 лет назад они не стеснялись признаться, что одержимы страстью: если уж любят Шагала, то готовы отдать последнее за очередную летающую корову или скрипача-оборванца; если собирают майсенский фарфор – то румяными пастушками занят каждый квадратный сантиметр и дома, и в кабинете. Теперь страсть не в моде: ее победил рационализм. Коллекция может и должна быть прибыльным предприятием: каждую вещь надо выбирать с таким расчетом, чтобы со временем она дорожала и приносила владельцу ежегодный процент, как вклад в банке. Хобби серьезного человека – это не слабость, а выход для творческой энергии, которая всегда созидательна, а значит, не может приносить убытка.
   Работа Ивана – помогать серьезным людям в постановке страстей на рациональные рельсы, превращать мимолетные прихоти в бизнес-предприятия всем на зависть, показывать, что меценатство и подвижничество, – всего лишь маски дальновидности.
   Недавно один клиент попросил Ивана проработать шоколадный магазин в Шайи-ан-Бьер с собственным производством. Оказался там случайно, проездом из долины Луары в Париж, купил конфеты для дочки, и теперь она их все время просит. Но кондитер отказывался доставлять бонбоны в Москву, утверждая, что они плохо переносят полеты. Клиент поборол первый импульс просто запустить в упрямца деньгами и купить лавку и попросил Ивана собрать информацию: какие у лавки прямые конкуренты в округе, не мешает ли ей соседний «Карфур», не падает ли спрос на шоколад в дальних пригородах Парижа. И представить расчет справедливой цены. Кондитер торговался страстно, но внял доводам рассудка и со слезами на глазах подписал бумаги.
   Другой клиент сходил с ума по тибетским иконам тангка. Но сделал над собой усилие, сохранил рассудок и отправил Ивана в Непал, где много тибетских эмигрантов, а русскому не требуется спецразрешение на визит, как в Тибете. Иван должен был найти мастерскую по производству тангка, которая не только гордилась бы качеством своей работы, но и обладала отлаженной системой сбыта. И, конечно, обеспечивала владельцу искомый уровень прибыли. Штарк подошел к делу добросовестно и вернулся через месяц. Пока клиент изучал подробный отчет о рынке тангка и варианты приобретений, Иван перебирал четки и бормотал «Ом мани падме хум». В Бхаратпуре, увидев в центре тангка петуха, змею и свинью, образующих круг то ли взаимного пожирания, то ли взаимного порождения, Штарк поинтересовался смыслом аллегории и узнал про три яда: неудержимое желание, агрессию и невежество. Будь все его клиенты буддистами, Иван объяснял бы им, что его функция – поиск противоядия от всех трех.
   Но клиенты Штарка – не буддисты. В последние пять лет они в основном из чиновничьего сословия, сменившего на вершинах московских холмов и бандитов, и «честных бизнесменов».
   Вот и господин Федяев – замминистра финансов, даром что известнейший в Москве коллекционер. Он сидит напротив Ивана в маленькой кофейне на Покровке, где всего пять стульев, и оставшиеся три заняты сейчас семьей с начинающим капризничать грудничком. У Федяева мешки под глазами, угрюмая щетина и слишком длинные сальные волосы с проседью. Он желт лицом, а пальцы слегка дрожат: замминистра с трудом бросает курить. Явно купленный в магазине костюм топорщится на плечах, из галстука торчат тонкие ниточки, а забрызганные грязью ботинки на резиновом ходу Федяев и не пытается прятать под столом. Впечатлять кого-либо роскошью платья ему незачем: все, что на нем, стоит примерно как серебряные запонки Штарка. Иван работает в банке и одет строго по дресс-коду. Что, впрочем, не мешает ему в свои тридцать девять выглядеть студентом: длинный, сутулый, неуклюжий, светло-серые близорукие глаза за толстыми стеклами очков в роговой оправе.
   – О, вы меня переоцениваете, – смеется Федяев, нисколько не смущенный дерзостью Ивана. – Я подкаблучник. Даже не представляю себе, как произнесу это ваше экономное слово. Так что давайте все-таки о коллекции. Я, собственно, о ней и начал. Коллекцию затеяла жена; вы, возможно, знаете ее, если любите балет. Елена Федяева.
   – Прима Мариинки? – Иван не связывал своего нового клиента со знаменитой балериной: про них обоих писали в газетах, но про первого – в деловых новостях, а про вторую – на максимально удаленной от них полосе «Культура».
   – Да, и большая любительница живописи. Особенно голландцев. Что вы, кстати, скажете про них?
   – Про голландцев? Смотря про каких. Мондриан вот приносит четырнадцать процентов годового дохода, прогноз на ближайшие десять лет позитивный.
   – Это пока его кафелем не начали сортиры выкладывать, – морщится Федяев. – Только раннего как-то еще можно рассматривать, но он ведь доходности такой не приносит? Хоть в этом и ужасно признаваться по нынешним временам, мы с Леной не понимаем абстракций. И даже к импрессионистам относимся спокойно.
   – Какой санузел, такой и кафель, – кивает Иван. – Ваш, значит, не для Мондриана. А импрессионисты – да, переоценены. Моне, например, в последнее время приносит отрицательную доходность.
   – Вот видите, – кивает Федяев. – Мы стараемся не уклоняться слишком сильно от темы старых мастеров. Дело в том, что… Вот спросите меня, откуда у меня деньги?
   Иван снова чувствует, что начинает краснеть. Ему неприятно, что Федяев так откровенно делает из него соучастника.
   – Неужели это деньги налогоплательщиков? – откровенно дерзит он уже в третий раз с начала разговора, нарушая все профессиональные правила: в конце концов, перед ним клиент. Но Федяев будто не слышит его.
   – Вы покраснели. Как трогательно. Я так не умею. Но, возможно, мои дети будут краснеть, если им зададут этот бестактный вопрос. А внуки, я надеюсь, уже не будут. Так что у нас, так сказать, очень длинный инвестиционный горизонт. Мы с Леной верим в искусство, прошедшее проверку временем: значит, еще пара поколений ему точно не повредит.
   – С точки зрения вложения средств, – произносит Иван сухо, пытаясь ввести разговор в профессиональное русло, – старые голландцы – это не лучший вариант. Рембрандт, например, это всего процентов восемь годовых. И он еще – из самых динамичных.
   Чтобы было легче перестраивать мозги клиентов с коллекционерского подхода на деловой, Иван выучил наизусть список первых пятидесяти художников по рыночной капитализации. То есть по сумме цен, по которым их работы продавались на аукционах за новейшую историю арт-бизнеса. На первом месте – дьявольски плодовитый Пикассо, чьим наследием наторговали на миллиард семьсот миллионов долларов. В конце списка – Микеланджело, не потому, что он хуже или не такой модный, – просто его лучшие произведения украшают стены итальянских церквей и никогда не попадут на рынок. А то, что попало, продалось в сумме всего на тридцать пять миллионов долларов.
   – Рембрандт, – повторяет за Иваном Федяев. – Собственно, к нему у меня сейчас особый интерес. – И без всякой логической связки: – Вы мне нравитесь, Иван, вы выглядите как человек искренний, хотя стараетесь казаться резким и циничным. Кроме того, у вас отличные рекомендации. Виталий Коган говорит, что не повышает вас только потому, что ему вас некем заменить.
   С Виталей Коганом Иван учился на одном курсе в Финансовом институте. Коган быстро выбился в люди и к середине двухтысячных выстроил свой «АА-Банк», самый быстрорастущий в тридцатке крупнейших в России. Даже кризис 2008 года не выбил Когана из седла. Иван в «АА-Банке» – рядовой сотрудник: у него нет подчиненных. И почти никто не знает, что у них с Коганом – одинаковые татуировки: у председателя правления крылатая свинья на левом плече, у аналитика по нетрадиционным инвестициям – на правом. Смысл в том, что свиньи обычно не летают – но если очень надо, в принципе могут. В начале двадцатого века лорд Брабазон, пионер английской авиации, на спор посадил свинью в корзину и протащил ее над землей своим «Вуазеном». Свинья выжила и ничего не поняла, как и подобает свинье в буддийской традиции. Коган и Штарк когда-то решили быть брабазонами: делать так, чтобы свиньи летали. Татуировок не видно под костюмами, но никуда они, конечно, не делись.
   – Я давно работаю, поэтому могу иногда отказывать клиентам, – говорит Штарк. – Стараюсь, например, не смешивать личное и профессиональное.
   – Так не всегда получается, вы в этом убедитесь по ходу нашей с вами работы. Рембрандт, который меня сейчас интересует, – довольно известное полотно. «Христос в бурю на море Галилейском», его единственная марина. До 1990 года эта картина была в коллекции Музея Изабеллы Стюарт Гарднер в Бостоне. Вы знаете ее историю?
   Штарк знает, но на секунду потерял дар речи.
   – Вы имеете в виду «Бурю на море Галилейском», которую украли из музея и до сих пор ищут?
   – Да, именно ее. Эта картина, кажется, всплыла. На днях я виделся с дамой, которая ищет на нее покупателя. Вы удивитесь, но эта дама вам знакома. Собственно, обратиться к вам меня побудило именно это обстоятельство, а не ваша блестящая репутация как специалиста по инвестициям в искусство.
   Как раз в этот момент грудничок, мирно спавший на руках у матери, пока остальные четыре посетителя кофейни беседовали о своем, включает сирену. Отец тщетно делает ему козу, а мать пытается заткнуть орущий ротик пустышкой и виновато смотрит в сторону Федяева со Штарком. «Это у них явно первый ребенок», – думает Иван. И не успевает задать Федяеву очевидный вопрос, что же это за дама такая. Потому что непростой замминистра поднимается, запахивает присыпанное перхотью пальтецо, бросает через плечо: «Я скоро позвоню» – и выходит под мокрый снег. Под аккомпанемент детского рева Штарк расплачивается за кофе.
   В банк возвращаться нет смысла – уже почти семь вечера. В такси по дороге домой, на проспект Мира, Иван перебирает в уме знакомых женщин, имеющих отношение к арт-рынку. Корнеева? Но зачем ей рисковать только что вошедшей в моду галереей? Никольская? Выгонят взашей из «Сотбис», если прознают про такой побочный бизнес. Ну, то есть понятно, почему покупателя ищут в Москве: где еще такой заповедник для людей с деньгами, павлиньим самолюбием и хорошо развитым умением «решать вопросы»? Разве что параллельно прощупывают и богатых арабов. Но риск все равно огромен. Штарк всю жизнь старается держаться подальше от людей, склонных к неразумному риску, и уж тем более от криминала. Кого же Федяев имеет в виду? Говорил он очень уверенно, но Иван начинает подозревать, что замминистра его с кем-то путает.
   На автомате Иван ставит чайник и задает сухой корм коту. Корниш рекс Фима – единственный сосед Штарка по «трешке» на седьмом этаже сталинского дома с колоннами. По строго соблюдаемой молчаливой договоренности они не мешают друг другу.
   Заварив себе зеленого чаю, Штарк включает компьютер в поисках Нового Завета. Бумажной библии в квартире не водится. «И поднялась великая буря; волны били в лодку, так что она уже наполнялась водою. А Он спал на корме на возглавии. Его будят и говорят Ему: Учитель! неужели Тебе нужды нет, что мы погибаем? И, встав, Он запретил ветру и сказал морю: умолкни, перестань. И ветер утих, и сделалась великая тишина. И сказал им: что вы так боязливы? как у вас нет веры? И убоялись страхом великим и говорили между собою: кто же Сей, что и ветер и море повинуются Ему?»
   Штарк находит рембрандтовскую «Бурю» в приличном разрешении и долго разглядывает ее на своем тридцатидюймовом мониторе. На озере Киннерет – так его называют теперь в Израиле – Рембрандт никогда не был. Штарк был. Говорят, там и вправду бывают сильные штормы, но Ивану открылось спокойное большое озеро в окружении невысоких гор. Кажется, берег виден с любой его точки. На картине темень и волны, будто это Северное море в десятке миль от голландских берегов. Четырнадцать человек в утлой лодке. Одного, на корме, грубо растолкали, и он явно еще не понял, чего хотят от него эти люди, а только вспоминает, кто они. Времени на это у него мало. Пятеро пытаются справиться с двумя вышедшими из-под контроля парусами, но явно проигрывают ветру. Шестой изо всех сил вцепился в руль, но что толку, если баркас вот-вот перевернется? Седьмого рвет, и, кажется, сейчас он вывалится за борт.
   Будят учителя аж двое, потому что на него теперь вся надежда. Остальные просто до смерти напуганы или отчаялись и готовятся к смерти – кроме одного; держась за натянутый канат, он смотрит не на вспученные паруса, не на Христа, не на рвущих жилы товарищей и не под ноги в ожидании конца. Он смотрит на Ивана, и лицо его Ивану знакомо. Да это же Рембрандт, собственной персоной!
   Все-таки мания величия у художников – отдельная тема.

2. Ученик портретиста

   – Ты теперь моя жена, – гордо сообщает сын мельника девушке, лежащей рядом с ним. Саския только что проснулась и, натянув одеяло до подбородка, снова закрыла глаза. И лениво улыбается, так что сын мельника заключает: все хорошо.
   – Там, где я родилась, – шепчет Саския (а он-то, дурак, предъявил свои новые права во весь голос!), – у меннонитов есть такой обычай. Когда парень встречается с девушкой уже долго и они хотят обвенчаться, родственники разрешают им провести ночь вместе. В одной постели, но не раздеваясь. Строго-настрого предупреждают, что нельзя снимать одежду и нельзя идти до конца. А все остальное – можно.
   – Но ведь никто не видит их, когда они вместе? Или кто-то все время стоит со свечкой?
   – Конечно, никто не видит. Во Фризии люди доверяют друг другу. Не запирают дома, когда уходят.
   – А ты была так с парнем – ну, по вашему обычаю?
   – Конечно, нет. Это на фермах так делают. А я девушка из хорошей семьи! – Ее веселый голос понемногу становится громче: она почти привыкла быть здесь и говорить с ним вот так. Луч блеклого света из-за небрежно задернутой занавеси подбирается к кровати. Ученики сегодня не придут, впереди длинный день без чужих.
   – Да, дочь бургомистра, как я мог забыть! – Он сам не понимает, чего больше в как бы ироничном ответе: насмешки или гордости.
   – И вправду вы немного забываетесь! – Саския надувает губы. Она не хочет продолжать разговор про то, что с ней было или не было до него.
   – Ну тогда и вы, мефрау, не забывайте, с кем имеете дело! Это моей кисти портрет Амалии, жены самого принца Оранского, висит в спальне у их высочеств! – Не удержался и приврал: принцесса сочла портрет недостаточно лестным и дала разрешение повесить его лишь в коридоре. Но ведь не вернула же, и плата получена сполна!
   – О, простите великодушно, минхеер ван Рейн, любимый мастер принцев и анатомов! – продолжает игру Саския.
   Сын мельника знает, что не выстоит против нее: она гораздо острее на язык, ловчее со словами. Она и в латинских подписях к его гравюрам находит ошибки, которых он не видит, хоть и выпускник латинской школы и даже в университете отучился почти год. (Впрочем, ее отец – тот сам основал университет.) Чтобы не признавать поражение, сын мельника забирается под одеяло с головой, щекочет ее кожу усами, прикасается языком. Саския мягко отталкивает его и выбирается из постели: она в настроении пошалить.
   Комната к этому располагает: это не спальня, а склад самого нелепого и странного барахла, антикварная лавка сумасшедшего. Вот какие-то дикарские, явно издалека привезенные, блестящие доспехи на маленького, но свирепого рыцаря: шлем – это маска с огромными суровыми бровями. Вот сваленные в кучу в углу плащи, шаровары, камзолы из богатых тканей – даже при скудном свете видно, что не новые, траченные молью. Вот резной, инкрустированный каменьями (стекляшками?) трон какого-то восточного монарха. Античные бюсты, папки, из которых торчат во все стороны гравюры на пожелтевшей бумаге, – и, конечно, повсюду картины, в роскошных золотых рамах и на подрамниках, а то и свернутые в трубу для отправки заказчикам. Только старинная Библия на пюпитре посреди комнаты взывает к умеренности: Саске, на самом деле ты еще только помолвлена. А что, если твой опекун, строгий пастор Сильвиус, узнает, где ты провела ночь?
   Эти мысли легко выбросить из головы, если завернуться в парчовый плащ и забраться на трон (ноги не достают до пола: монарху полагалась скамеечка).
   – Ну что, мастер ван Рейн, гожусь я в царицы Савские?
   – Я не могу представить тебя в библейском сюжете, – отвечает сын мельника серьезно. – Может быть, это придет позже. Лучше надень свое платье, я нарисую тебя по-особенному.
   Она повинуется. Игра с переодеваниями подождет – ему не может не понравиться, иначе зачем он, словно старьевщик, скупает вышедшее из моды да иноземное платье? Сын мельника своими толстыми пальцами скорее мешает, чем помогает застегивать крючки. Но прикасается к ней совсем не так неуклюже, как застегивает, и она послушно терпит сладкую щекотку, снова прикрыв глаза.
   – Прикажете надеть и шляпу, господин портретист?
   – Да, так будет лучше, на таком рисунке ты не должна быть простоволосой. Хотя я вряд ли покажу его кому-нибудь. – Художник говорит озабоченно, как будто уже начал работать. – Пергамент у меня где-то был, а вот насчет серебряного карандаша я что-то не уверен. Им сейчас почти никто не рисует.
   Открывая и захлопывая ящики и ларцы, из которых вываливаются и раскатываются по комнате какие-то невидимые в полусумраке пустяковины, бормочет: «Я так не рисую обычно, это манера одного старого немецкого мастера, Альберта Дюрера, – сын мельника именует великого немца на голландский манер: он хоть и читает по-немецки, но нетерпелив с чужими звуками и словами. – Дюрер, он ужасный педант, смотришь на его гравюры и прямо чувствуешь запах пота… А вот когда он был настоящим художником, – так это с серебряным карандашом в руках. Знаешь, это на самом деле проволочка, тонкая проволочка из серебра. Когда начинаешь рисовать ею, получается линия, как волосок. А потом кончик проволоки тупится, и линия мягче, толще. То есть надо начинать с главного. Вот!»
   Сын мельника сияет: он нашел свой серебряный карандаш. Саския садится за стол, вертит в пальцах цветок из букета, который вянет здесь не меньше недели. Саския смотрит на большого мужчину – а ведь только что он казался совсем мальчиком, – склонившегося над кусочком пергамента, ловит его взгляд, когда он поднимает глаза, чтобы схватить позу.
   – Когда ты был маленький, как тебя называла мама? Рембрант – редкое имя. И длинное. Будь я француженкой, звала бы тебя Реми.
   Он долго не поднимает глаза от рисунка.
   – Знаешь, а я и не помню, чтобы меня как-то особенно называли. Я родился девятым в семье. Из моих старших братьев и сестер выжили пять.
   «Отец любил звучные имена. Это ведь он стал подписываться «ван Рейн». На мешках с солодом. Наша мельница стоит на Рейне. А до этого у всех в роду были только отчества».
   Снова опустил глаза, качает головой над рисунком: «Твои, по-моему, так и не поняли, что это не настоящая фамилия, как у тебя. Реми… ха!»
   Саския чувствует, что ласкательное имя придется отложить до другого раза. Она заметила, что картины он подписывает одним именем, да еще вставил «д» перед последней буквой, – дочь бургомистра Саския ван Эйленбюрх никогда не задумывалась о важности имен, чего, кажется, не скажешь о девятом ребенке лейденского мельника. У него свои страхи, непохожие на мои, думает Саския, теребя цветок. Но, кажется, он любит, – едва ли она ошиблась, а значит, по крайней мере, ее страхи напрасны.
   Тонкой линии хватает на глаза, губы в мягкой полуулыбке, пальцы левой руки, подпирающие голову. Подпись – «Это портрет моей жены в 21 год, на третий день после нашей помолвки 8 июня 1633 года» – выходит уже почти нечитаемой: кончик проволоки стерся, а слова, конечно, не главное.
* * *
   Счастливый учитель – не очень внимательный учитель. Поймать такого и вывести на разговор о премудростях портретного искусства – и само по себе премудрость. «Мастер, позвольте спросить вас?» – «Позже, Флинк, мне сейчас надо уйти». И – на весь день по базарам с невестой, или, кажется, скорее женой, догадывается Флинк по всяким косвенным признакам; хоть он и подмастерье, а подмечать детали и читать язык тела умеет не хуже других. Возвращается к вечеру, когда свет уже недостаточно хорош, чтобы брать в руки кисть. Ну и возвращается, само собой, нагруженный покупками – теми, которые не доверил уличному мальчишке, едва плетущемуся сзади под тяжестью еще каких-то тюков. Откуда деньги на все это? Как же, вот заказы на портреты, а вот два ученика – Флинк, которому целых восемнадцать лет, да еще Фердинанд Бол, годом младше. Двести флоринов за одну фигуру, четыреста – за две. Два портрета уже месяц как почти готовы – кстати, ждут лишь мастера, чтоб он легкой рукой оживил лица.
   Учитель вообще-то показывал Флинку, что он делает с лицами, чтобы они так надолго задерживали взгляд. Глаза и область вокруг них надо прописывать как можно детальнее и четче, самыми мелкими мазками, самой тонкой кисточкой, – тогда на них сразу обратят внимание. Художник должен заставить взгляд зрителя двигаться не как попало, а по специально проложенной дорожке. Мягкие тени – как двери, через которые взгляд легко проходит дальше. Резкие линии и углы – как стены, которые останавливают движение.
   Умом Флинк это понимает и пробует делать, когда изображает себя и Бола, – в мастерской живописца ван Рейна подмастерьям достается писать только эти два лица. Ну, а на заказных портретах их дело – фон да одежда. Да и то под неусыпным надзором мастера. Правда, как раз сейчас – не таким уж неусыпным; Флинк подозревает, что, будь он халтурщиком, удавалось бы протащить любую мазню. Но он не халтурщик и придирается к себе, пожалуй, больше учителя, так что ни за один из портретов ему не стыдно.
   Сегодня утром, однако, мастер вроде бы никуда не спешит. Возится с портретом дородной купчихи ван Бильдербек – делает ее едва уловимо косоглазой, кажется стоящему за спиной у учителя Флинку. И даже обращает к ученику нехарактерно длинную тираду:
   – Эти чертовы портреты, Флинк… кажется, в этом году я написал их уже штук двадцать, не меньше. – Флинк точно знает, что на самом деле пока четырнадцать, но не перебивает. – Одинаковые физиономии, одинаковое платье; даже кружева женщинам, кажется, вязала одна кружевница! Скажу тебе по секрету, можно было бы даже не заставлять их позировать, а просто делать копии с самого первого портрета да и продавать их разным людям как их собственные изображения. И многие бы ничего не заметили, а если бы и заподозрили, все равно молча отсыпали бы свои двести флоринов. После «Урока анатомии доктора Тюльпа» они в очередь ко мне стоят – не потому, что им нравятся мои картины, а потому что они уважают нашего доброго доктора. Главный патологоанатом города не может ведь быть неправ.
   Флинк молча соглашается с мастером, но на то у него своя причина: он подозревает, что умеет передавать сходство лучше учителя. Вот и Бол как-то раз сказал ему об этом – правда, может, просто хотел польстить старшему товарищу. А учитель – тот и вправду может позволить себе не слишком беспокоиться о сходстве и вообще о качестве. За какой-то год он сделался в Амстердаме таким модным, что ругать его осмелится только большой оригинал. Но оригинальничать здесь станет лишь дурак: в этом городе хорошо живет тот, кто знает правильных людей и не ссорится с ними. А людей правильнее доктора Тюльпа в столице республики немного.
   – Если бы не собирался я жениться, ей-богу, послал бы к черту всю очередь, – продолжает мастер, наводя апоплексический румянец на щеки купчихи. – Верно говорят: праведнику уважение дороже денег. Но человеку семейному без денег никуда, будь он хоть сто раз праведник. Так что – превращаем уважение во флорины ради будущих маленьких ван Рейнов.
   Флинк снова молчит, хотя знает, что деньги на самом деле не так уж необходимы будущей семье ван Рейнов: ведь Саския богатая наследница, приданого за ней дают целых сорок тысяч флоринов! Все, что мастер зарабатывает портретами, он тут же транжирит на всякие нелепые древности и на картины, которые сам не очень-то разглядывает, а подмастерьям велит изучать. Давеча приволокли в мастерскую большой двойной портрет – самого Рубенса, ни больше ни меньше! – он обошелся небось дороже любой работы, которую продал в этом году сам мастер ван Рейн. Даже дороже двух сцен снятия с креста, отправленных недавно ко двору в Гаагу. Принц не слишком щедр, да и затянул мастер с выполнением заказа.
   Рембрандт словно угадывает мысли ученика, но, слава богу, не до конца.
   – «Снятие с креста» писать было интересно, не то что эти треклятые портреты. Вот это мое, вот чем я должен заниматься. В живописи главное – движение, действие. Да вот и поэты ведь предпочитают не лица чьи-то описывать в стихах, а истории, сюжеты, классические или из Священного Писания. Ей-богу, если бы за иллюстрации к поэмам платили как за портреты, я бы только их и делал.
   Как же, думает Флинк, кто заплатит двести флоринов за гравюру? А времени она у мастера занимает иной раз и две недели: почему-то мастер более требователен к совершенству своих офортов, чем к качеству холстов.
   – Думаю, пора вам с Болом писать лица… – Флинк от такой нежданной радости готов подпрыгнуть, но затаился и слушает дальше. – Я хочу взяться за картину с сюжетом, показать, что я годен на большее, чем бесконечные эти постные рыла.
   Слышали бы его клиенты, хихикает про себя Флинк. Но благодарность к учителю перевешивает привычную иронию.
   – Спасибо большое за доверие, мастер, – произносит он почтительно и даже кланяется, хоть Рембрандт не видит его – занят длинным носом купчихи.
   – Да ты сам не знаешь, за что благодаришь, Флинк. Через полгода вот где у тебя будут эти портреты, – учитель оборачивается к юнцу, чтобы показать кистью где. – А я – как еще они узнают, на что я способен? «Снятие с креста» никто не видит – во дворце слишком много картин, да и не то чтоб амстердамские богачи часто бывали в Гааге. А мне надо, чтобы увидели и зарубили на носу, – пара резких движений, и нос на портрете заостряется на манер бакланьего клюва, – что Рембрандт ван Рейн не для того явился в этот мир, чтобы малевать рожи.
   – Какой сюжет вы выбрали, учитель? – масленым голосом интересуется Флинк.
   – Думаю написать бурю на море Галилейском. Волны, рыбацкий баркас вот-вот перевернется. Чтоб он не утонул, придется вмешаться самому господу нашему Иисусу. Напишу без всякого заказа – вам с Болом только полезно будет побыть пока мною, а заодно заработать всем нам немного золота.
   А ведь и я могу не только малевать рожи, неожиданно для себя самого думает Флинк, чему это я так обрадовался?

3. Утопленник моря Галилейского

   Час ночи, а Иван все никак не отлипнет от монитора, несмотря на резь в глазах. Он видит только две верхние строчки в таблице окулиста, и вообще-то ему нельзя проводить столько времени перед экраном, но, однажды нырнув в новейшую историю «Бури», вынырнуть не так-то просто.
   В Советском Союзе в 90-м году было не до Рембрандта, особенно висящего на стене американского музея. Но в Америке про ограбление музея Изабеллы Стюарт Гарднер знают даже те, кто никогда не был в картинной галерее. «Ограбление века» – газетный штамп, но в этом случае – максимально точное описание случившегося: имущество на полмиллиарда долларов не крали за один присест больше никогда. Двести пятьдесят миллионов из этой суммы стоит «Концерт» Вермеера, самый дорогой из украденных двенадцати предметов искусства. Еще двести миллионов, а то и больше, – «Буря на море Галилейском». Остальная добыча грабителей попроще. Например, «У Тортони» Эдуарда Мане.
   За информацию, которая поможет вернуть похищенное, попечители музея предложили пять миллионов долларов. Всего-то, думает Иван, разглядывая «Концерт». С другой стороны, это как за двадцать процентов Усамы бен Ладена: за него же вроде назначали награду в двадцать пять миллионов? Все относительно.
   Самое поразительное, что воров все еще активно ищут. Ведь больше двадцати лет прошло! Это какой же тогда в Америке срок давности на кражи искусства? Штарк продолжает раскопки и быстро выясняет, что именно из-за ограбления гарднеровского музея этот срок увеличили с шести лет до двадцати. Бостонские воры, конечно, могли рассчитывать на бессилие полиции уже в 1997-м: закон обратной силы не имеет. Но сами-то картины надо ведь найти. Тем более что по завещанию самой Изабеллы Гарднер в ее музее ничего нельзя менять – ни пополнять коллекцию, ни даже двигать мебель, – так что теперь на стенах там пустые рамы.
   Главный вопрос, думает Штарк, вот в чем. Почему воры, переждав срок давности, просто не вернули эти картины? Ведь все-таки пять миллионов… А продать краденое за те же деньги, в которые шедевры оценивает легальный рынок, невозможно. Да и в принципе нельзя их продать. Кто, какой сумасшедший рискнет вывозить такое добро из Америки или даже перевозить из штата в штат? Это же будет новое преступление. Ну, хорошо, можно предположить, что в самом Бостоне нашелся фанатичный коллекционер, который хранит картины в подвале и каждый день спускается поглазеть на них с бокалом вина в руке. Как в мультике про Симпсонов: там на стене у мистера Бернса, хозяина электростанции, на которой работает Гомер Симпсон, вдруг обнаруживается «Концерт» Вермеера.
   Всякие, конечно, бывают маньяки. Но невозможно представить себе маньяка с такой силой воли, чтоб ни разу никому не похвастаться «Бурей» в подвале. Иван знает, что крупные мафиози, серьезные ребята, не раз попадались на том, что украшали свое жилье крадеными картинами, а кто-то из гостей случайно узнавал шедевр по фотографии в журнале. За двадцать лет никто не сдал нашего коллекционера – такое трудно себе представить.
   Ну, и другие странности есть в деле. Грабили музей два человека, переодевшиеся полицейскими, – так они смогли войти, приманить и «арестовать» охранников. То есть это не просто пьяные ирландцы вломились в музей поздно ночью, напраздновавшись в День святого Патрика, – люди явно готовились к серьезному делу. Тогда почему они провели в музее восемьдесят одну минуту, словно никуда не спешили? И зачем один из них забрался на кресло и долго пытался открутить от стены лист оргстекла, под которым был спрятан наполеоновский штандарт ценой в несколько тысяч долларов? Неужели они не понимали, что сколько стоит? Если ребята пришли за самыми дорогими картинами в музее по заказу маньяка-коллекционера, почему не взяли жемчужину собрания – «Европу» Тициана? А если брали то, что рассчитывали продать на рынке, зачем позарились на «Концерт» и «Бурю», которые скорее повисли бы камнем у них на шее, чем кто-то согласился бы их купить? Если это были профессионалы, все как-то нелогично, думает Иван, поднимаясь, чтобы снова поставить чайник.
   Нет, на самом деле очень странное ограбление, а еще страннее, что, хотя про него знает вся Америка, ни разу не удалось напасть на след картин. Тысячи информаторов уже предлагали свои услуги ФБР; десятки сыщиков, профессионалов и любителей, брались выяснить, где картины; бостонские газеты объединялись, чтобы собрать и проверить анонимные наводки, – и ничего. Ни следа. Разве так бывает?
   И вдруг, через двадцать два года, след обнаруживается. И где – тут, у нас, в Москве.
   Чушь какая-то.
   А Федяев вообще уверен, что ему не втюхивают подделку? Так уже попался один репортер из Boston Herald: какой-то арт-дилер, несколько раз сидевший в тюрьме за разные проявления нечестности, предъявил ему «Бурю» в гараже и даже позволил снять пробы, но экспертиза показала, что это была всего лишь копия. Новые русские, пусть и чиновники, люди увлекающиеся и оттого часто наивные; как замминистра мог убедиться, что дама, которая пришла к нему с предложением, не толкает туфту? Она что, привезла с собой картину и позволила Федяеву показать холст экспертам?
   Утро вечера мудренее, решает Иван. Тем более что на бо€льшую часть этих вопросов безуспешно пыталось ответить уже столько специалистов, что вероятность обнаружить ответы с помощью «Гугла» или, скажем, интуитивно очень и очень невысока.
   Но заснуть у Ивана не получается. В нарушение негласной договоренности Фима вспрыгивает на кровать и трется аэродинамичной головой о щеку Штарка. Но аналитик не гонит кота: сейчас компания даже кстати. Мурлыканье деликатного соседа вдруг наводит Ивана на простую мысль. Он включает ночник, заставляя кота щуриться.
   – Слушай, Фим, а какого черта я вообще этим заморочился? Ведь совершенно ясно, что ввязываться нельзя, – произносит он вслух. Фима устремляет на Штарка желтые глаза, словно ждет объяснения. Но Иван вскакивает – к черту сон – и идет полуночничать с бутылкой «Арманьяка» в большую комнату, где из всего пакета «НТВ-Плюс» он смотрит только VH1 Classic – древние хиты в исполнении давно угасших поп-звезд.
   Утром позвоню Федяеву, решает Иван, и скажу ему, что не желаю знать ни про какого Рембрандта и ни про каких знакомых женщин. Нет, сначала позвоню Витале Когану и все ему расскажу. Это как раз тот случай, когда клиент неправ. Участие в такой истории может весь «АА-Банк» пустить ко дну, что твой рыбацкий баркас на море Галилейском.
* * *
   Проснувшись на ковре перед телевизором, Штарк хватает трубку стационарного телефона. И, не успев ничего набрать, слышит в ней незнакомый голос.
   – Не звоните Когану, Иван, – произносит тот строго. – А лучше сами подождите звонка. Не уходите далеко от этого аппарата.
   Первым делом Штарк, естественно, хватается за мобильный и набирает Когана. Но абонент оказывается недоступным.
   Звонок, обещанный незнакомцем, раздается через полчаса. На этот раз Штарк узнает голос в трубке: Федяев, лично. За ночь замминистра решил, что он с Иваном на «ты».
   – Иван, я приношу извинения за… ну, в общем… Я сам поговорил с Коганом. Нам надо встретиться, а потом некоторое время тебя не будет в Москве. Тебя внизу ждет машина, черный «Форд Мондео» с подмосковным номером. И не звони никому, пожалуйста. Я тоже приеду в аэропорт.
   Ивану нечего сказать в ответ, и, когда Федяев кладет трубку, Штарк, уже по мобильному, набирает номер начальника службы безопасности банка. На этот раз никакие голоса не вклиниваются, а Николаич отвечает после первого же гудка.
   – Я в курсе, – веско произносит полковник в отставке, не дав Ивану ничего спросить. – Хорошего полета и удачи.
   Штарку кажется, что тут в голосе полковника проскальзывает жалость. Чтобы все-таки удостовериться, что все это действительно с ним происходит, Штарк отправляет Когану эсэмэску: «Виталя, я куда-то лечу? Что за черт?» Ответ приходит почти мгновенно: «Еще как летишь. Очень важный клиент».
   Делать нечего. Не понимая, куда ему придется лететь, аналитик наудачу складывает в портплед два нейтральных синих костюма, заталкивает в сумку по полдюжины рубашек и галстуков, свитера, джинсы, айпад, зарядку, всякую прочую мелочь. И отправляется сдавать соседке кота. Та сразу берет Фиму на руки: кажется, если Штарк не вернется, оба они это без труда переживут.
   «Мондео» действительно дежурит под окнами. Штарк залезает на переднее сиденье: сзади ему не тесно разве что в «Роллс-Ройсе». «Ну что, расслабиться и получить удовольствие, так, да?» – думает он. Интересно, почему Коган решил в это ввязаться, – он что, не понимает, что с нами со всеми будет, если мы попадемся? От ФБР не откупишься так просто, как от наших.
   В аэропорту Федяев расхаживает взад-вперед перед входом в терминал. «Во как шалят нервишки!» – комментирует про себя Иван, как будто он в этой истории сторонний наблюдатель. Завидев подъехавший «Мондео», он приветственно поднимает руку, а потом как ни в чем не бывало протягивает ее выбравшемуся из машины Ивану.
   Штарк руку игнорирует и смотрит Федяеву в глаза из-за толстых стекол очков.
   – Должен вам сказать, Валерий Константинович, что при таком раскладе никакого желания помогать вам у меня нет. Участвовать в воровстве картин я тоже не желаю. Если вам нравятся морские пейзажи, купите Айвазовского – его полно на рынке, а я вам посчитаю, сколько процентов годовых принесет такая инвестиция.
   – Иван, я отлично сознаю, что веду себя… некорректно. В надежде, что вы по ходу дела измените свое мнение о нашем предприятии. – Он перешел обратно на «вы», словно щадя чувства Штарка.
   – Вашем предприятии, – поправляет Иван. – Я полечу, куда вы хотите, из уважения к Виталию Когану. Но, надеюсь, вы понимаете, что я не стану делать ничего незаконного.
   – Я понимаю. Но это все-таки не мое предприятие, а наше. – Федяев выглядит усталым; такое впечатление, что со вчерашнего дня он так и не побрился. – Вы просто еще не знаете всех деталей, но обязательно узнаете, я обещаю. Софья Добродеева – это имя вам что-нибудь говорит?

4. Сейшн не задался

   Только треть населения Фенвея старше двадцати одного года, то есть имеет законное право бухнуть. Но в День святого Патрика даже у полиции нет претензий к нелегально веселым представителям оставшихся двух третей. Этот район населен по большей части студентами, а те умеют напомнить Бостону, что он был когда-то ирландским городом. В Ирландии ведь не проверяют документы у тех, кто решил выпить, тем более в национальный праздник.
   Вот и у Джейми с Лори весь вечер никто документов не проверял. Сейчас второй час ночи, и домой совсем не хочется. У Джейми в футляре с трубой, которую он, кажется, берет с собой даже в магазин и в прачечный автомат, заныкана еще кварта ирландского виски.
   – Пойдем постучимся к Рэю, – предлагает Джейми. – Он сегодня даже пива не выпил, бедняга, поскакал на свое сраное дежурство.
   Раскрасневшаяся Лори хихикает, прижимаясь к Джейми поплотнее:
   – Здорово! Там ночью должно быть уютно.
   Он обнимает ее за плечи, и, слегка петляя и пошатываясь, они бредут по Пэлас-роуд мимо аптечного колледжа, потом мимо художественного, в котором учится Лори. Устроим джем с Рэем и кто там с ним еще сегодня, думает Джейми.
   Двадцать минут второго, улицы уже опустели, праздник кончился. Но перед служебным входом в музей Гарднер, где Рэй работает охранником, стоит какая-то машина, и из нее как раз вылезают двое в форме. Джейми и Лори вовремя останавливаются как раз вне круга яркого света от уличного фонаря, и полицейские не торопясь направляются к двери музея. Тот, что пониже, звонит.
   – Повезло нам, – шепчет Джейми, – минут на десять раньше, и нас бы спалили.
   – Видать, и без нас нашлось, кому развлечь Рэя, – отвечает Лори.
   Джейми знает, что по инструкции Рэй и его напарник, кто бы он ни был, никого не должны впускать в музей. Но в ночную смену правило это, как и многие правила в Фенвее, существует, чтобы его нарушать. Охранники – почти сплошь музыканты: видимо, взяли одного, он привел друга, так и повелось. Джазмены и рокеры – люди ночные, а тут еще и шесть восемьдесят в час. Не бог весть какие деньги, всего на два бакса больше минималки. Но когда закончился сейшн в клубе, не идти же домой: даже по кайфу посидеть перед мониторами, поиграть в криббидж да и позаниматься на инструменте – и никто не станет колотить в стену и звонить копам. Ну и почему не позвать иногда, не слишком часто, друга или подружку и даже не покурить немного травки? Как раз про траву в инструкции нет ни слова.
   Дверь открывается, и полицейские заходят в музей: за какие-то тридцать секунд Рэй наверняка прикинул, кого он больше опасается – начальника службы безопасности, который платит ему копейки и боится не сразу найти замену, или копов, – и пришел к очевидному выводу, что копы страшнее.
   Джейми и Лори притаились и ждут, что будет дальше: кого выведут? Или это вообще ложная тревога? Вторая бомба в ту же воронку не падает, и, когда копы свалят, можно будет все-таки постучаться: теперь-то Рэю точно надо немного выпить.
   Но проходит пятнадцать минут, двадцать, а из музея никто не выходит.
   – Пошли домой, Джейми, – шепчет Лори. – Давай уже не будем ничего ждать. И холодно.
   Трубач трясет рыжими кудрями до плеч: погоди, интересно же, чем кончится дело.
   – Давай подойдем поближе. Что они там делают так долго? А вдруг это вообще не копы?
   Такая мысль Лори в голову не приходила.
   – Доставай свою бутылку, давай отхлебнем немного для храбрости, – говорит она.
   Джейми извлекает кварту и дает Лори отхлебнуть из горлышка, потом сам запрокидывает голову. Убрав бутылку в футляр, они крадучись пересекают Пэлас-роуд и сразу замечают, что дверь приоткрыта. Рука Джейми тянется к дверной ручке. Лори хватает его за плечо, и он слышит, как она шумно втягивает воздух.
   – Тебе не страшно? – спрашивает она трагическим шепотом.
   Вместо ответа Джейми открывает дверь пошире. За стойкой, где обычно сидят охранники, никого. И вообще вокруг пусто. Так не бывает, думает Джейми, где Рэй, где его напарник, где эти копы? Ведь кто-то всегда должен оставаться у стойки.
   Сверху слышится шум, будто там двигают мебель.
   – Пойдем отсюда, – еще раз шепчет Лори. – Не нравится мне это.
   – Мне тоже, – хмурит лоб Джейми. – Но вдруг с Рэем что-то случилось… Не могу же я просто так уйти. Иди домой одна, я посмотрю, что тут. Завтра расскажу.
   Джейми, конечно, шесть футов пять дюймов ростом, и, если бы не пристрастие к джазу и травке, играть бы ему в баскетбол за «Селтикс»; Джейми может за себя постоять, но тут явно какие-то нехорошие дела. Будущий скульптор Лори была в музее – днем – раз пять, не меньше. Здесь «Европа» Тициана, «Пьета» Микеланджело, Мане, Рембрандт, Вермеер – всё это должны серьезно охранять, думает она. Сейчас нагрянут еще какие-нибудь копы и загребут всех, а потом станут разбираться, как они с Джейми тут оказались, – и что они скажут? Что к ночи у них проснулась потребность в прекрасном?
   – Нет, я с тобой. – Лори собирает остатки храбрости: ей почему-то кажется, что, если она сейчас уйдет, он больше не позвонит.
   На лестнице нарастающий шум шагов. Джейми оглядывается, куда бы скрыться, но шаги – вроде две пары ног – теперь удаляются: эти двое спустились в подвал. Джейми и Лори на цыпочках пробираются в коридор первого этажа, прислушиваются, что будет дальше. Минут через пять шаги возвращаются. Подобравшись по стеночке к выходу в вестибюль служебного входа, Джейми видит, как двое усатых полицейских – один пониже, в очках, второй, высокий, с раскосыми азиатскими глазами, – оставляют возле двери две большие спортивные сумки. И, не веря глазам своим, – как высокий коп ногой вышибает дверь кабинета с табличкой «Охрана». Что происходит внутри, отсюда не видно, но из кабинета доносятся звуки, будто с корнем выдирают провода, а потом рвут бумагу.
   Когда они выходят, у маленького в руках две видеокассеты, у высокого – бумажная лента с перфорацией по краям, из принтера. Маленький коп – ни черта он не коп! – запихивает все это в одну из спортивных сумок, и двое выходят в промозглую ночь. Джейми и Лори слышат, как заводится и уезжает машина.
   – Ну, и что дальше? – шепчет Лори, уже уставшая бояться.
   – Дальше пойдем посмотрим, что это было, – отвечает Джейми. – И надо найти Рэя, если он еще жив.
   Все еще стараясь не шуметь, они поднимаются на второй этаж.
   – Голландская комната, – говорит вполголоса Лори: она хорошо помнит, как здесь все устроено. Они сразу замечают две пустые рамы, аккуратно прислоненные к стене. Но что в было в этих рамах до визита «копов», непонятно; Лори, когда была здесь в первый раз, полчаса простояла с открытым ртом напротив «Концерта» Вермеера – волшебная картина! – и помнит, конечно, рембрандтовскую «Бурю на море Галилейском». Но обе эти картины на месте! А вот и третья рама, большая, и, кажется, Лори припоминает, чего теперь не хватает, – тут же был двойной портрет Рембрандта, мужчина и женщина в черном, в кружевных воротниках, он как бы в луче света…
   – Почему они не взяли Вермеера? И «Бурю» – я слышала, это единственная марина Рембрандта? – От удивления Лори больше не шепчет.
   Они идут дальше, и Лори видит, что на месте ван Дейк и Рубенс, Рафаэль, Боттичелли… Джейми никогда толком здесь не был, только внизу с охранниками. Он не любитель живописи, но даже ему ясно, какие сокровища не тронули «копы». А взяли что-то, чего Лори даже не помнит.
   Оставив Джейми в маленькой комнатке сразу за итальянским залом – это Короткая галерея, вспоминает она, здесь Дега, – Лори поднимается выше, и, да, главное сокровище здешней коллекции – «Европа» Тициана – тоже на месте! Лори стоит перед большим холстом, выше ее роста, метра два в ширину, и разглядывает его в полумраке – уличный фонарь едва освещает зал. Вот это да! Она могла бы сейчас снять Тициана со стены и просто уйти, и никто никогда не узнал бы…
   Джейми недолго рассматривает картины на втором этаже: его больше занимает судьба Рэя. Да и лучше Лори не видеть того, что он, наверное, найдет в подвале. Джейми ставит ногу на последнюю ступеньку лестницы – и слышит мычание. Но не стон, а музыку. Это любимая песня Рэя, дилановская I Shall Be Released. Рэй пытается напевать ее с заклеенным ртом, так это звучит. Джейми осторожно заглядывает в подвал и видит обоих охранников, прикованных наручниками – один к металлическому столу, второй к трубе.
   Джейми колеблется пару секунд – и поворачивает назад. Слишком много вопросов будет к нему у Рэя с напарником. По дороге в Голландскую комнату он принимает решение.
   Вой сирены взрывается в ушах, заставляет Лори схватиться за сердце. «Ну, всё», – проносится у нее в голове. Звук тупого удара, сирена смолкает – она надрывалась всего секунд пять. Лори чуть не кубарем скатывается с лестницы: «Джейми! Что за…»
   – Все нормально. – Джейми на полу в обнимку с «Бурей», пытается разломать золоченую раму, и она подается, трещит. – Тут был сигнал, чтобы посетители не подходили слишком близко. Я стал снимать картину, он и завыл. Я его ногой снес. Мне ребята рассказывали про эти сигналы – просто пугалки, ни к чему не подключены.
   – Джейми, что ты делаешь? – Но ведь и ей пришла минуту назад та же мысль, так что чему удивляться.
   – Такого шанса у нас больше не будет, Лори. – Джейми совсем протрезвел и смотрит на нее серьезно и доверчиво. – У тебя есть маникюрные ножницы?
   У нее есть. Пока Джейми кромсает холст, срезая его с подрамника, Лори вспоминает:
   – А как же Рэй?
   – Все с ним в порядке. Живой, в подвале. – И продолжает резать.
   Если настоящие копы не приехали до сих пор, значит, те, фальшивые, оборвали какие-то правильные провода и вынули какие-то правильные кассеты. Ну а что, это ведь профессионалы, верно?
   Третий час ночи. Сгрузив на землю свернутые холсты, Джейми и Лори тихонько затворяют за собой дверь, переходят Фенвей, пересекают парк. Лори снимает квартиру в десяти минутах отсюда, на Килмарнок-стрит. На улицах ни души: Фенвей отпраздновал День святого Патрика и уснул.

5. Мурмарт

   Имя кое-что говорит Штарку, это точно. Просто он не любит вспоминать ни Софью Добродееву, ни вообще всю историю о том, как он чуть не стал художником. Но в самолете – Федяев вручил ему билеты до Нью-Йорка, а оттуда до Бостона; то есть картины, выходит, никто никуда не вывез? – в самолете все возвращается к Ивану. Как будто и не было двадцати четырех лет между поездом «Свердловск – Москва» летом восемьдесят седьмого и этим рейсом «Москва – Нью-Йорк».
   Был такой скульптор, Иван Шадр – это он изваял «Девушку с веслом» и «Булыжник – оружие пролетариата». На художника он выучился в Екатеринбургской художественно-промышленной школе: в тринадцать лет сбежал от фабричной кабалы и сдал экзамен по рисунку, как будто все детство только и делал что рисовал, а не горбатился на фабрике, как взрослый. Правда, потом к обучению Шадра приложил руку Роден в городе Париже. Но это было уже так, вишенка на торте.
   В Шадринске Курганской области все знают великого земляка. Знал и Иван. «Девушку» и «Булыжник» он ненавидел, как родных. Но точно знал, что будет учиться там же, где Шадр. То есть в Свердловском художественном училище. Оно как раз тогда боролось за честь носить имя скульптора. Для этого надо было научить много мальчиков и девочек писать панно типа «Красные пришли» или, скажем, лепить скульптуру «Материнство».
   Штарк не хотел лепить ничего подобного, но был уверен, что двигаться надо с востока на запад, за солнцем. Свердловск – это только на три градуса долготы западнее Шадринска. Но надо же с чего-то начинать.
   Мама легко отпустила Ивана учиться. После смерти отца жили они так себе, а оформители тогда зарабатывали отлично, рублей триста в плохой месяц, а в хороший – и все пятьсот. Маму тревожило только, что, когда Иван ее рисует, получается как-то непохоже. «Мама, это наброски к портрету Крупской», – отвечал Иван. Смеяться над такими шутками она отказывалась из педагогических соображений. А Штарк знал, что, если что-то и не выходит, в Свердловске он этому научится.
   В четырнадцать Иван окончил восьмой класс и стал взрослым. Сдал сочинение и историю на пятерки, а живопись и рисунок на четверки – и поступил. В училище студентов называли на «вы». Штарк принимал это как должное.
   В Шадринске никто не знал группу «Аквариум», или Иван не встречал тех, кто знает. Здесь Гребенщикова знали наизусть и вообще всех питерских рокеров – их уважали больше, чем местных, из Свердловского рок-клуба. Но все же меньше, чем настоящих, английских. Как-то крутили Майка Науменко: «Никто не слышал «Stranglers», на топе только поп». Кто такие эти «Stranglers»? Из всей компании не знал один Штарк – тут же дали послушать.
   Здесь наливали водку, а с девушками не только целовались. Иван не пил и вообще старался избегать шумных компаний. Он хотел учиться и двигаться дальше за солнцем. Он рисовал все время, всё, что видел. И даже стал иногда получать пятерки – за шар, конус, цилиндр.
   Одновременно с Иваном в училище оказался оставшийся в очередной раз на второй год Саша Шабуров, знаменитый ныне участник группы «Синие носы». Он рисовал шар иначе, чем Иван: не штриховал тоненько, как полагалось по заветам Чистякова, а густо чернил лист карандашом 4М, а потом выбирал объем ластиком. Шабуров получал за это двойки. Но даже преподаватели знали, что он художник и что никакие корочки не помешают ему прославиться.
   А Иван был отличником. Он не был склонен к эксцессам и экспериментам над собой. Но в Свердловске была совсем иная жизнь, чем дома. Училищное общежитие – барак на Шарташе – сгорело, и иногородним студентам пришлось искать жилье самостоятельно. Сорока пяти рублей повышенной стипендии с трудом хватало на еду. И Штарк поселился на Мурмарте.
   Это был, конечно, не Монмартр, но почти. Островок старой кирпичной застройки в самом центре – улица Добролюбова, улица Чернышевского, – в десяти минутах от училища. Дома постепенно шли под снос. В выселенных жили студенты. Отопление было печное, туалет – во дворе, электричество – кинули провод от столба. ЖЭК знал, конечно, но не гнал: художников полезно иметь под рукой, когда нужно быстро и бесплатно обеспечить наглядную агитацию к празднику.
   Теперь нет Мурмарта. Снесли. Неподалеку построили резиденцию полпреда. Все вымостили брусчаткой, сделали сквер, набережную. Офисы вокруг.
   У Ивана на Мурмарте была целая двухкомнатная квартира на втором этаже. Первый врос в землю и постепенно превращался в подвал. Но в этом замке Штарк чувствовал себя как минимум герцогом. Ему было куда привести девушку – если бы девушка вдруг встретилась этому рыжему очкарику.
   Девицы в училище носили много фенечек и мешковатую одежду. Они принципиально не красились и, кажется, не причесывались. Живописьки – прозвал их один первокурсник, поступивший после армии.
   А еще была Софья.
   Она тоже не признавала косметики и одевалась во все черное. Но бисер презирала. На шее у нее, на тонкой золотой цепочке, светилась огромная жемчужина, на которую было так удобно опускать глаза. Никто, даже пришедшие после армии «деды», не мог долго выдержать взгляд ее глаз, темно-серых, огромных, с ободком теплого зеленого вокруг радужки. Казалось, что она видит насквозь и знает тайное. И мальчики опускали глаза на жемчужину.
   Она была всего на год старше Ивана и приехала тоже после восьмого класса, из Омска. Соня была, пожалуй, такой же нелюдимой, как Иван, но девчонки все время вились вокруг нее, повинуясь какому-то своему пчелиному закону. Штарк смотрел на Софью не как другие – не опуская глаз, не отрываясь. Но издали, пока она сама не подошла к нему в коридоре.
   – Ты все время на меня так смотришь, как будто хочешь подкараулить и напасть, – сказала она Ивану. – Мне даже страшно.
   Щеки ему жгло адское пламя. Но нельзя было допустить, чтобы Софья потеряла к нему интерес.
   – Разглядываю твои фенечки, – выговорил Иван. – Красивые.
   И услышал ее смех.
   Софья переехала к нему на Мурмарт. Когда уставали рисовать – был матрас, на котором они проводили много времени. Она была у него первая, он у нее – нет. Неопытный Иван спрашивал, сколько у нее было парней до. «Кто задает такой вопрос, сам скоро станет бывшим», – смеялась Софья.
   Еще она смеялась над его рисованием. «Вот куб, – говорила, – у тебя лучше шара получается. Он такой же правильный, как ты».
   Они вместе выходили на Мурмарт – на этюды. Иван сразу понял, что у Софьи талант: в ее этюдах не было ни одной лишней линии, каждое пятно знало свое место. Собственные опыты казались ему вялыми, ватными. Но Софья этого не говорила. С занятий они вместе бежали домой.
   На первом курсе была еще одна такая пара, тоже пятнадцатилетние. Девушка Настя сразу забеременела, но они с Вадимом не расстались, как можно было бы ожидать.
   – Давай поженимся, родим ребенка, – говорил Иван Софье. Он был совершенно уверен в их будущем.
   – Да, пойду у Насти поучусь пеленки стирать. Но только пусть она сначала сама научится, – отвечала Софья.
   А летом их курс отправился на пленэр, и там все закончилось.
   Дело было в июне, в деревне Каменка, за Первоуральском, на реке Чусовой. Сейчас этой деревни даже нет на карте. А тогда это были пять домов и сельпо. На околице Свердловская киностудия выстроила копию старинного острога в натуральную величину: места здесь были – как раз для кино про Ермака Тимофеевича.
   Утром все шли с этюдниками на природу. Соня писала свои математические, выверенные этюды, а Иван свои неуклюжие, немного детские. Он никогда не был наивным, но на холст или картон у него выплескивалось что-то им самим не осознаваемое, что-то мягкое, теплое и лишенное углов.
   На пленэр с каждой группой приехали преподаватели живописи и рисунка. Сильно придираться к студентам, как в классе, здесь было не принято. Преподаватель выбирал хорошее место и ставил задачу: сегодня пейзаж со стаффажем, завтра пишем воду, послезавтра – резкие дневные светотени. Если и подходил в процессе работы, то редко ругал или что-то советовал. Надо было, чтобы после жесткой классной муштры студент почувствовал себя художником, а не подмастерьем.
   Петр Николаевич Савин был известный в Свердловске живописец, выставлялся, получал хорошие заказы как монументалист – и, вот, преподавал в училище. Его работы нравились Ивану. Стандартные советские сюжеты Савин писал с тонкой, но видимой просвещенному зрителю иронией. В еле заметной театральности поз, в резких перепадах света и тени было что-то от библейских сцен старых голландских мастеров. Худсоветы, возможно, даже чувствовали неявный идеологический подвох, но предпочитали не придираться: неуютное чувство трудно облекалось в слова.
   Пока другие преподаватели пили или занимались своими этюдами, Савин проводил время со студентами. С Соней – больше, чем с другими. «Технично у тебя задний план написан», – говорил он, подходя. Или: «Красиво по цвету выходит». Или: «Для вечернего света слишком много зеленого, нет его уже столько, сама посмотри». Иван всегда ставил этюдник рядом, но на его работу Савин посматривал кисло, искоса.
   Видный, с красивым торсом, Савин носил щегольскую бородку, опять же как у старых голландских живописцев. Но Иван не замечал, чтобы Соня смотрела на Петра Николаевича как-то особенно или он на нее. Все случилось неожиданно: это уже потом Иван понял, что о таких вещах всегда узнаешь последним.
   Вечером сидели у костра. Савин попросил гитару, пел из Высоцкого. Некоторые из студентов подтягивали: «Где твои семнадцать лет?» Хотя не всем еще исполнилось семнадцать.
   Было много водки из сельпо. Ивану пить ее было противно. А Соня вдруг хватила полстакана залпом. Скоро уже пели романсы, то есть Соня пела своим красивым, удивительным для ее возраста контральто, а Савин играл на гитаре в цыганской манере, с утрированной, показной страстью. Тут уж и Штарк почувствовал неладное, хотя понемногу набрался-таки гнусной водки и осовел. Встал и позвал ее: Соня, пойдем спать, поздно уже. «Ты иди, я еще посижу», – отвечала она через плечо. Иван никуда не пошел. Подслушивать было стыдно, но происходило, кажется, что-то непоправимое; он навострил уши.
   И – услышал. «Знаешь, вот смотрю я на твои этюды, и они – совсем не женские. Не хочу сказать, что женщины не такие хорошие художники, как мужики, но у мужика чувствуется в работах сила и расчет, а не только желание сделать красиво. Ну, и у тебя как-то так. Я поэтому к тебе часто подхожу – мне правда нравится». Софья что-то ответила дежурно-благодарное. Но Савин еще не закончил. «А это твой парень? – кивнул в сторону Ивана. – Вот у него этюды девичьи. Беспомощные. Иногда смотришь на такие работы и не понимаешь, зачем человек пришел в училище? Тоже ведь хочет стать художником, чего-то добиться и не видит – ну просто нет у него глаз, чтоб увидеть».
   После этого водка у Штарка пошла гораздо лучше. Он заснул прямо у костра. Утром Савин и Соня вернулись откуда-то вдвоем. Собрались и отправились на этюды вместе со всеми. Штарк бросил этюдник и все, что понамалевал, собрал рюкзак и зашагал к станции.
   Не останавливался он до самой Москвы.
   Никого из училища Штарк больше не видел. Как-то раз выпил и решил поискать в Интернете. Обнаружил в «Фейсбуке» Настю с Вадимом, по примеру которых он когда-то предлагал Соне завести ребенка. Они до сих пор вместе, и детей у них уже четверо.
   Соню Иван не нашел вообще. А Савин обнаружился на сайте какой-то галереи, которая продавала его советские еще картины. В 89-м уехал в Америку, говорилось в биографии. Там следы бывшего преподавателя затерялись: Peter Savin, Pyotr Savin – не знает «Гугл» такого.
   В общем, исчезли оба.
   Не исчезли, выходит?

6. Психованный

   Последние три часа полета Штарк проспал: даже болезненные свердловские воспоминания и мысли о новой встрече с Софьей не смогли отогнать накопившуюся московскую усталость. Отлично, думает Иван: раз уснул, значит, время все лечит. И значит, когда увижу ее, смогу говорить, как с чужой. Про ее краденую картину.
   В очереди на паспортный контроль в аэропорту Кеннеди, еще потирая затекшую шею, Иван разглядывает прилетевших с ним пассажиров: кого из них приставил к нему Федяев? Наверняка кого-то очевидного: вот того бритоголового в кожаной куртке или вон усатого, плечистого, в черном пальто. Достаточно очевидного, думает Штарк, чтобы отбить у меня охоту фокусничать.
   Он проходит контроль, забирает сданную в багаж сумку и идет регистрироваться на бостонский рейс. Прямо за ним у стойки оказывается кожаный, сверлит взглядом затылок. Не скрываясь, следует за Штарком по пятам до самого выхода на посадку. А перед выходом садится напротив Ивана – только что не подмигивает.
   Объявляют посадку: «Дельта», рейс 6366 в Бостон. Но Штарк окопался и никуда не спешит: роется в телефоне, потом настраивает айпад на местную 3G-сеть. Кожаный начинает проявлять беспокойство, только когда все кресла пустеют и они остаются вдвоем по эту сторону зияющего коридора, за которым – самолет. Федяевский посланец ерзает в кресле и уже открыто глазеет на Ивана, будто пытаясь применить к нему телекинез. «Последний вызов на посадку, «Дельта», рейс 6366 в Бостон», – гулко разносится из динамиков.
   – Вы что-то хотели спросить? – невинно интересуется у кожаного Штарк.
   – Иди на посадку, давай, – срывается кожаный. – Ты че, бл…, самый умный?
   Иван поднимается, бредет к выходу, провожатый, ухмыляясь, пристраивается следом.
   – Видите этого джентльмена в кожаной куртке? – обращается Штарк к парню со значком «Дельты», невежливо тыча пальцем в сторону кожаного. – Он уже час следует за мной и не хочет садиться без меня в самолет. Я чувствую себя ужасно неуютно.
   Парень из «Дельты» удивленно поднимает брови:
   – Вы его знаете, сэр?
   – Впервые вижу, – качает головой Иван.
   Человек из «Дельты» тянется к телефонной трубке. Посланец Федяева, даже если он не очень хорошо понимает по-английски или туг на ухо, уже не может не понимать, что происходит. Он предъявляет посадочный талон и, не оглядываясь, исчезает в коридоре, ведущем к самолету.
   – Похоже, вам что-то померещилось, сэр, – улыбается парень со значком и протягивает руку, чтобы взять посадочный у Ивана.
   – Большое спасибо, – отвечает Штарк и вместо талона протягивает американцу руку. Тот растерянно пожимает ее и провожает быстро удаляющегося пассажира взглядом: «Может, и к лучшему, что этот чувак не полетел». Тут его грубо отталкивает с дороги несущийся обратно кожаный.
   Но Штарк уже затерялся в толпе. Такси он берет у выхода из седьмого терминала, убедившись, что провожатый не ехал с ним в одном автобусе. «Бонд, Джеймс Бонд, – вполголоса произносит аналитик, втискиваясь на заднее сиденье. – Штарк. Иван Штарк. Хм. Не звучит».
   Сим-карты из телефона и айпада он вынул еще в автобусе. Обратно потом вставит, когда надо будет, чтобы нашли, – а надо будет обязательно, ведь никаких координат Софьи Федяев ему в Москве не дали. Кроме того, тягаться с профессионалами все равно бесполезно: на этот счет Штарк иллюзий не питает.
   Строгий сикх везет Ивана в Челси. Точного адреса аналитик не помнит, так что вылезает наугад на углу Десятой авеню и Двадцать четвертой улицы и бредет на юг – вроде рядом с галереей Макса Финкельштейна был какой-то маленький парк, почти у самого берега Гудзона. С реки дует резкий ветер, Иван ежится даже в московском пальто. Уже восьмой час вечера, и вряд ли Макс будет на работе, – но вдруг повезет?
   Повезло. В галерее яркий свет, по-вечернему одетая толпа. Ивана с сумкой и портпледом сперва не хотят пускать, но тут Макс устремляется к нему, расплескивая шампанское.
   – Ваня, – кричит он по-русски. – Ну ни хрена ж себе! А чего не позвонил-то? Какими судьбами?
   Маленький, масленый, бородатый, вылитый садовый гном, Макс обхватывает Ивана где-то на уровне диафрагмы, все еще держа в левой руке бокал. Иван подавляет желание погладить старого приятеля по лысине. На них оборачиваются.
   – Да я, поверишь, нет, только сегодня узнал, что лечу в Америку. Вообще-то я сейчас должен быть в Бостоне. Долгая история, тебе некогда слушать, – произносит Иван смущенно. – У тебя вернисаж тут, я смотрю. Я не вовремя…
   – Наоборот, очень даже вовремя, смотри, какая красота! Я тебя сейчас познакомлю… Марсель! Марсель! – И, переходя на пулеметный, хоть и с жутким русским акцентом, французский: – Знакомься, это мой старый друг из Москвы, Иван, он вообще-то художник, но случайно оказался банкиром… Ваня, а это вот Марсель из Монреаля, это его шедевры на стенах. Да брось ты уже где-нибудь свои чемоданы!
   И правда, Иван так и стоит с багажом в руках посреди вернисажа. Пока он складывает сумки в углу, Макс уже знакомит Марселя с кем-то из вновь пришедших, а Ивану показывает пухлой ручкой: мол, погоди чуть-чуть, сейчас вернусь. Штарк оглядывает зал. Здесь многолюднее, чем того стоят затейливые, но малопримечательные картинки на стенах: террако-тового цвета фигурки в причудливых позах, сплетающиеся то ли в танце, то ли в какой-то экзотической борьбе. Впрочем, Макс и холодильник эскимосу способен продать, с ним этот Марсель уж точно не пропадет. Иван проталкивается к бару: Финкельштейна сейчас лучше не отвлекать.
   За следующие два часа Макс подходит к нему еще дважды. Иван успевает изучить каждый мазок на картинах канадца. От шампанского у него нещадно болит голова. Но наконец толпа начинает редеть – и через двадцать минут галерея пуста, словно гости услышали некий сигнал, переданный на недоступной Ивану частоте.
   Макс живет неподалеку, в бывшем мясном районе. Ухватив портплед Штарка, он стремительно катится вперед, пиджачок нараспашку, рубаха выбилась из штанов. Они почти цирковая пара, толстый и тонкий. Кто из них местный, нет никаких сомнений с первого взгляда. Макс вообще везде свой, вот и в Нью-Йорке прижился, и на всех языках трещит.
   В лофте на Гансевоорт-стрит, однако, галерист живет совсем один; Штарк даже немного гордится тем, что у него хотя бы есть Фима.
   – Настена ушла в прошлом году, – объясняет Финкельштейн, доставая из холодильника две бутылки «Хайнекена». (После шампанского? Да почему бы и нет, хуже вряд ли будет.) – Ну, это был вопрос времени на самом деле. Погляди на меня; я ей, конечно, не пара. Так что это короткая история, давай лучше свою длинную.
   С Финкельштейном Штарк познакомился в поезде «Свердловск – Москва». Иван бежал от живописи и Софьи, Макс готовился к штурму столицы. В Москве они даже снимали на двоих квартиру; совсем скоро за нее платил один Макс, который все время чем-то торговал. Его фирма после череды слияний именовалась величественно: «Эмика Плюс Суперброкер Трансконтиненталь», но своего склада у нее не было, потому что заниматься она должна была чистым посредничеством. Это не всегда получалось. Балкон квартиры, где обитали Финкельштейн и Штарк, был то завален гнусной зеленеющей колбасой, то заставлен ящиками с советским полусладким шампанским, которое они, давясь, пили вместо воды, потому что покупатель соскочил. На кухне ночами играли в преферанс, на диване спал дагестанец, прибывший с товаром, о котором не говорили вслух. Иван учил английский, заткнув ватой уши. Макс ни за чем подобным замечен не был, но именно он отвалил в Штаты в 93-м. К тому времени у него была в Москве и своя квартира, и «Фольксваген», но было понятно, что это не его город: Финкельштейн не хотел торговать компьютерами, не интересовался нефтью и углем. Он был артистической натурой и страдал от окружающей грубости гораздо сильнее, чем Штарк, умевший ее игнорировать.
   На самом деле оба они были люди девяностых, просто по-разному вросли в это удивительное десятилетие: Макс развил бурную деятельность и, будто акула, не позволял себе ни на секунду остановиться. Иван же вообразил себя камнем в бурном потоке. Течение шевелит его и медленно сглаживает, но не может ни унести, ни изменить его сущность. Он видел, что, если не участвовать, можно оставаться собой, и ему это нравилось.
   С тех пор как Макс уехал, они с Иваном виделись раз пять, и всё в Нью-Йорке: аналитик приезжал на какие-то конференции, галерист обживался и строил репутацию в Челси, как раз в 90-е ставшем главным галерейным районом. Макс женился на русской модели на пятнадцать лет младше него. Иван успел и жениться, и развестись. В общем, у каждого была своя жизнь, и они уже почти не были друзьями – скорее так, добрыми знакомыми. Но Штарк знал, что, если понадобится, многое сделает для Финкельштейна. И чувствовал, что тоже может рассчитывать на Макса.
   Про «Бурю на море Галилейском» Штарк излагает сжато и деловито, не упоминая о Софье. Он же пока не уверен, что она на самом деле участвует в федяевской афере; по крайней мере, так Иван объясняет самому себе столь важную купюру в рассказе: оставляем только факты.
   Если подумать, объяснение напрочь лишено логики: никакой «Бури» он пока тоже не видел. Просто неуютно Ивану говорить о Софье. Макс вообще-то знает его свердловскую историю – услышал ее еще тогда, в поезде: Штарку нужно было кому-то излить душу. Упомянуть Софью сейчас – будет ночь воспоминаний, пока не выпьют все в доме. А времени на самом деле мало, может, и не до утра.
   – В общем, я, видишь, впутался в историю с ограблением Музея Гарднер, – заключает Иван. – Скоро федяевские ребята меня найдут, может, даже через несколько часов. Знаешь, было бы здорово, если бы за всем этим кто-то понаблюдал со стороны. В Бостоне. Кто-нибудь разбирающийся. А то всякое может случиться… Ты не в курсе, как бы это устроить?
   Финкельштейн не перебивал Ивана, лежал на ковре, подперев голову рукой, будто ему рассказывали сказку на ночь. Теперь он разражается хохотом. Не такой реакции ожидал Иван от старого друга.
   – Ты, Ваня, попал в мультик, – сообщает Макс, отсмеявшись. – Не знаю, что себе думают замминистры у вас в Москве, но тут у нас гарднеровское ограбление – это такая попсовая байка, вроде НЛО. Есть целая тусовка маньяков, которые ищут эти картины по блошиным рынкам и гаражным распродажам. Или играют в шерлок-холмсов. Преступление века, а как же! Твой Федяев попался на какую-то такую разводку, сто пудов. Чего ты сидишь с таким серьезным лицом? Это комедия, а не драма. Достань еще пивка, будь другом, а? Главное, ты приехал в гости, хоть и по дурацкому поводу.
   Если сказать про Софью сейчас, Макс вообще поднимет на смех.
   – Слушай, может, все это и мультик, и разводка, но отшучиваться я уже опоздал, – возражает Иван. – Ты же наверняка всех знаешь, как всегда, может, есть у тебя какой-нибудь знакомый шерлок холмс? Или уфолог? Из… ну, не из самых психических.
   – Ну, есть один на самом деле. Я ему сейчас позвоню, раз ты не хочешь просто посидеть со мной, сколько лет уже не виделись? Три, да ведь?
   – А не поздно звонить-то? Полночь уже, чай, не Москва, – спохватывается Штарк, хотя за этим и приехал к Максу.
   – Пароль «Гарднер». Примчится как ошпаренный. А и время еще детское.
   Финкельштейн набирает номер и долго слушает гудки. Похоже, тот, кому он звонит, уже лег спать. Но настойчивость Макса берет верх.
   – Том, здорово, чувак, ты что, спал уже, что ли? Тебя мама, что ли, так рано укладывает? Надевай штаны и беги ко мне домой, выпьем пива… Да нет, ты не понял. У меня гость из Москвы. Привез новости по гарднеровскому делу. Давай скорее, пока он спать не свалился! – И обращаясь уже к Ивану: – Я же говорил! Через пятнадцать минут будет, он тоже в даунтауне живет.
   В отличие от других знакомых Ивану эмигрантов Макс не смешивает языки и уж если говорит по-русски, то подбирает русские слова даже для чуждых московскому гостю понятий. Но даунтаун есть даунтаун.
   Не проходит и четверти часа, как действительно просыпается домофон. Вновь прибывший совсем не похож на Шерлока Холмса: приземистый, смуглый, мускулистый, с шапкой жестких черных волос. Такие бреются дважды в день. Поверх футболки этот брутальный экземпляр накинул армейскую куртку без опознавательных знаков, высокие ботинки не зашнурованы – шнурки просто затолканы внутрь. Торопился.
   – Москва, я так и думал. Ну, или Дубаи! – восклицает он еще на пороге.
   Все-таки психованный, думает Штарк.
   – Том Молинари, – не-шерлок-холмс пытается оторвать ему руку. Иван инстинктивно втягивает голову в плечи.
   – Том работает на страховые компании, помогает им вернуть украденные картины, скульптуры, антиквариат всякий, чтобы они денег не платили по страховке, – объясняет Макс по-английски. – У него своя фирма, он и мне помог с парой картин в прошлом году.
   Молинари тем временем без спроса лезет в холодильник за пивом, запасы которого почти иссякли, а еще ночь впереди.
   – Так вы, мистер Молинари, ищете гарднеровские картины для какого-то страховщика? – интересуется Штарк, которому в этой истории нравятся любые признаки вменяемости и серьезности.
   – Если бы, – отвечает Молинари. – Они не были застрахованы. И зови уже меня «Том».
   – Разве в Америке так бывает? – Ничего подобного Штарк в Интернете не находил.
   – Всякое бывает. Попечители гарднеровского музея решили, что им и на ремонт-то денег не хватает, не то что на страховку. «Пингвины».
   – Простите?
   – «Пингвины». Застегнутые бостонские джентльмены, делать ни черта не умеют, родились в белых рубашках с запонками. Денег для музея они не собирали, а наследства, которое оставила Изабелла Стюарт Гарднер своему музею, в восьмидесятые перестало хватать. Поэтому они и охранникам платили по шесть баксов в час – чего они ждали? Зато теперь новый директор отлично собирает деньги, в каждом зале по охраннику, а на стенах пустые рамы.
   Молинари залпом допивает свой «Хайнекен» и снова лезет в холодильник.
   – Макс, так что за новости ты мне обещал? Пока только я здесь что-то рассказываю, – замечает он, выуживая предпоследнюю бутылку.
   – Том, то есть вы этим делом интересуетесь, э-э-э, в личном качестве? – продолжает допытываться Иван.
   – В самом что ни на есть личном, – кивает психованный, откупоривая бутылку ногтем. Крышка отлетает в угол. – Я вырос в Бостоне. У меня в детстве была жестянка от конфет, а на крышке у нее – «Буря на море Галилейском». Я в ней хранил всякие секреты. И вот однажды мать отвела меня в этот музей показать оригинал. Мне было, может, лет восемь. Я простоял перед «Бурей» минут двадцать, мать оттащить не могла. Мощная штука. А потом какой-то сукин сын вырезал ее из рамы ножом, и теперь мой сын ее не увидит. Пока я не найду.
   Некоторое время Иван молчит, прикидывая, с чего начать. Самая лучшая ситуация – это когда нет вариантов. Тогда нет и мучительного выбора.
   – Возможно, Том, вы уже почти нашли. Только вам придется отойти на несколько шагов и хорошенько смотреть, что со мной будет происходить в ближайшие несколько дней. Вероятно, придется поехать в Бостон.
   – Да хоть в Москву, – серьезно произносит Молинари, глядя ему в глаза. – Еще что-нибудь расскажешь? Хотя, как понимаешь, это и не обязательно.
   Пива больше нет. Макс достает бутылку скотча и наливает каждому на два пальца. Во второй раз не упоминать Софью Ивану еще легче: отрепетировал.
   Ранним утром Штарк звонит дочери со стационарного телефона Макса. Уже можно; Молинари ушел, пора ненавязчиво дать знать федяевским людям, куда приезжать. А Ирка как раз отучилась в школе.
   – Папа, ты что, выпил? – Он едва успел поздороваться.
   – Немного. Ир, меня не будет в Москве некоторое время, по работе. Может, не увидимся пару недель.
   – А мы и так с тобой не видимся, – голос на другом конце прохладный, спокойный. – Это все, что ты хотел сказать?
   – Еще – что я люблю тебя.
   – И я тебя, – скороговоркой. – Ну, пока?
   У Ивана пропадает всякое желание часто звонить дочери, как он собирался. «Приеду – надо будет сходить с ней куда-нибудь, поговорить, провести побольше времени, – думает он. – А так все равно ничего не получится». Штарк плюхается в кресло и ждет.

7. Секрет Флинка

   Почти готова у учителя первая марина. Нос рыбацкого суденышка вздернулся на гигантской волне, летит пена, паруса перекрутились, будто не понимая, с какой стороны дует ветер, – и верно, он со всех сторон. Еще не дописаны фигуры матросов-апостолов; мастер все-таки вынужден заниматься и портретами, заказчики налетели в этом году, словно саранча, – вот она, мода. Ну и конечно, учитель много времени проводит с невестой.
   Флинк понимает его все лучше, просто не позволяет себе заглядываться на озорную девушку, которая ближе по возрасту к нему, чем к своему жениху. В мастерской Саския шалит, в шутку заставляет Рембрандта хоть немного прибрать разбросанный повсюду реквизит, но сама тут же примеряет заморские плащи и старинные украшения. И улыбается Флинку, как будто у нее что-то на уме. Или это ему только кажется? Флинк запрещает себе думать лишнее. Даже если невеста учителя и не прочь с ним развлечься, так поступить с мастером было бы низко. Не такой победы над учителем хочет Флинк – а он уже не скрывает от себя, что хочет победы.
   Он недавно перечитывал в Евангелии от Марка про бурю на Галилейском море; как раз перед тем, как отправиться в плавание, Спаситель говорил ученикам: «Нет ничего тайного, что не сделалось бы явным, и ничего не бывает потаенного, что не вышло бы наружу». И ясно, что имел он в виду не грехи и не преступления, а – свет Истины. Так что если и скрывать что-нибудь, то такое, чтобы, когда откроется, этим гордиться.
   У Флинка есть тайна. Вот уже два месяца он прячет ее в комнате в соседнем доме, которую снял за треть своего заработка. Сегодня тайну узнает Фердинанд Бол: его явно раздражают ежедневные отлучки товарища по мастерской. «Я не могу больше тащить на себе всю работу», – прямо заявил он вчера Флинку.
   Но Фред все поймет, когда увидит.
   Распахивая дверь тайной комнаты перед другом, Флинк волнуется, будто осмелился пригласить Саскию ван Эйленбюрх, будущую ван Рейн, на вечернюю прогулку. Здесь тесно, и кажется, что мольберт с большим холстом занимает половину комнаты. Бол застывает с открытым ртом.
   – Господи, Говерт, зачем ты это сделал?
   – Фред, ну неужели тебе самому не надоели черные кафтаны и бледные рожи? Антони ван Дейк в Антверпене был полноправным мастером и членом гильдии в восемнадцать! Мне сейчас столько же, сколько было ему! А тебе будет всего через год! Слушай, мы многому научились у мастера ван Рейна, но пора же начинать этим пользоваться. Ты вот чего ждешь? Я ждать не хочу.
   Слушая тираду товарища, Бол разглядывает полотно. Это законченная – уже и краска высохла – «Буря на море Галилейском». И отнюдь не копия той «Бури», над которой работает мастер. Хотя, конечно, сходства очень много – начиная с композиции: здесь волна почти так же поднимает лодку, как на незаконченной картине учителя.
   – Ты специально так же скомпоновал, как мастер? – спрашивает Бол. Флинк смущается, хотя стесняться ему нечего: почти все стадии работы он прошел первым.
   – Знаешь, было бы странно, если бы вышло на него непохоже. Все-таки мы учимся не только писать, как он, но и думать, как он. Нет, я его не копировал.
   – Я вижу, ты и новую технику перенял у учителя, – продолжает гнуть свою линию Фред.
   Ну да, Флинк использовал жженое льняное масло, тут не отвертишься, этот прием – личное изобретение мастера ван Рейна. Если налить масло в котелок и сильно нагреть, оно само воспламенится; тогда его снимают с огня и, горящее, продолжают помешивать, а тушат – закрывают котелок крышкой – примерно через полчаса. Получается вязкая масса, вдвое меньше по объему, чем первоначально брали масла. Из этой массы обычно делают краску для офортов; мастер ван Рейн, искусный гравер, так и поступал, пока ему не пришла идея добавить немного жженого масла в обычное, сырое, которым пользуется живописец. Чем больше добавляешь, тем лучше замешенная на таком масле краска будет крыть предыдущий слой, тем она будет гуще, а мазки – объемнее. Мастер любит как бы лепить мазками форму: его картина – всегда немного рельеф.
   Правда, Флинк подозревает, что со временем краски, замешенные на жженом масле, могут потемнеть. Мастерская Рембрандта ван Рейна производит столько картин, что все в ней живут сегодняшним днем, а о завтрашнем задумываются, только когда замышляют что-то особенное. Флинк – задумался. Он отлично сознает, что, только создав нечто из ряда вон выходящее, сможет доказать свое право на самостоятельность: Флинку пора уже быть не подмастерьем, а как минимум полноправным помощником мастера. Вот и ван Дейк, уже вступив в гильдию, не погнушался пойти помощником к Петеру Паулю Рубенсу. И посмотрите на ван Дейка теперь! Рыцарь, придворный живописец британской короны, богат, знаменит на весь мир…
   Однако и задумавшись над долговечностью своей работы, Флинк все же не устоял перед соблазном не только писать, но и немного лепить, как учитель.
   – Ну, тут нам с тобой нечего стесняться, верно, Фред? – отвечает Флинк на вопрос Бола. – Если наш учитель изобрел технику, которая не пришла в голову даже Рубенсу, нам повезло, что мы тоже можем ею пользоваться, а ученикам Рубенса – не повезло.
   Бол молчит. Он подошел совсем близко к холсту и почти касается его носом и пальцами. Проходит несколько нестерпимо долгих минут, прежде чем он поворачивается к Флинку и говорит, улыбаясь:
   – А знаешь, братец, если бы я не знал, что это твоя работа, я бы принял ее за творение мастера ван Рейна. Даже не понимаю, как ты так сумел набить руку на портретах. Ведь эти надутые господа заказчики сидят неподвижно, а здесь у тебя – смотришь на фигуры и видишь, как они только что двигались и что сделают через секунду. Мастер вечно говорит нам, что надо добиваться такого эффекта, но я все не соберусь попробовать, столько работы все время… Из-за тебя! – Бол, продолжая улыбаться, толкает друга в грудь, так что Флинк делает два неловких шага назад и почти упирается в дверь комнатушки.
   Он счастлив. Может быть, ради этого момента он рисковал гневом отца, устроившего его сперва учеником к торговцу шелком, и настаивал, что хочет быть художником и никем больше. Бол не завистлив, говорит, что думает, и его слова дорогого стоят, что бы ни сказал, увидев картину, сам мастер ван Рейн. Ведь у него как раз будет повод для недовольства.
   Или даже несколько.
   На картине Флинка есть одна деталь, над которой он долго раздумывал, прежде чем решиться на нее. Ведь одинаково вероятно, что мастер увидит в этой детали вызов дерзкого подмастерья или выражение безмерного почтения, которое к нему питает благодарный ученик. В лодке, помимо Христа и апостолов, есть некто четырнадцатый. Он смотрит прямо на зрителя, и в чертах его лица легко угадываются черты Рембандта ван Рейна. Он здесь равен апостолам, да – но он не участвует в действии: так решил будущий мастер Флинк.
   – И что теперь ты собираешься делать? – спрашивает Бол.
   – Показать учителю, конечно. Послушаю, что он скажет. Если рассердится, что ж, попробую добиться чего-нибудь сам по себе.
   – Даже не перейдешь к другому мастеру?
   Флинк упрямо встряхивает головой.
   – Знаешь, вот теперь я уже верю, что и сам чего-то стою. Если учитель не выгонит меня – попробуй сам сделать что-то свое, я прикрою в мастерской. Поймешь, о чем я.
   – Глядя на тебя, хочу, конечно, попытаться. – Бол пожимает плечами. – Надо только решиться.
   – Давай для начала посмотрим, что скажет учитель.
   Стараясь не привлекать лишнего внимания, подмастерья вдвоем переносят «Бурю» к «сестре» в мастерскую. После короткого замешательства решают все же поставить мольберт рядом с незаконченной картиной мастера.
   После этого работа у обоих не клеится. Флинк, почти испортив очередное черное купеческое одеяние неестественной складкой, с досады бросает кисть об пол. Бол смотрит в окно, не идут ли мастер с невестой.
   – Идет! – наконец кричит он; так, наверное, юнга на мачте восклицает: «Земля!»
   Рембрандт действительно возвращается, но не с Саскией, а с ее кузеном, Хендриком ван Эйленбюрхом – он, собственно, владелец дома, в котором разместилась мастерская, и продавец картин мастера ван Рейна, – и еще с каким-то важным господином в черном платье. Заказчик? Сразу видно, что это не амстердамский купец: на нем элегантный пояс, украшенный серебряными пластинами – такие здесь не носят, – и держится он скорее франтовато, чем напыщенно. С виду он ровесник мастера, который что-то рассказывает ему по дороге, оживленно жестикулируя.
   Тут Флинку приходит в голову безумная мысль.
   – Фред, скорей, помоги мне, – просит он друга. И начинает перетаскивать мольберт со своей «Бурей».
   Времени у них – секунды. Будь у него возможность хоть чуть-чуть подумать, Бол вряд ли стал бы помогать Флинку, однако сейчас друг не простит ему промедления. И вот работа Флинка, развернутая изнанкой к двери, стоит теперь посреди мастерской, где только что красовалась незавершенная марина учителя, а та – переместилась в темный угол. Там же оказываются и затаившие дыхание подмастерья за миг до того, как распахивается дверь. Что-то теперь будет?
   – Заказов на портреты, синьор Руффо, у меня сейчас намного больше, чем я могу выполнить. – Учитель продолжает начатый на улице разговор. Подмастерья переглядываются: итальянец? В Амстердам за картинами – из страны лучших в мире живописцев, куда еще недавно ездили учиться все уважающие себя голландские художники? – Насколько я понимаю, вы к нам совсем ненадолго, – продолжает мастер. – Для меня, конечно, была бы огромная честь писать вас, я мечтаю, чтобы мою работу увидели в Италии; но, если я еще передвину очередь, мои заказчики совсем рассердятся на меня. Так что я в трудном положении.
   Хендрик переводит его слова на испанский, который Флинк немного понимает, и добавляет от себя:
   – Да, синьор Руффо, мастер ван Рейн говорит правду – он уже больше чем на месяц задержал портреты двух очень важных людей в нашем городе, и мы рискуем навлечь на себя немилость.
   – Да с чего вы вообще взяли, господа, – отвечает гость, оглядывая мастерскую, – что я пришел к вам за портретами? Портретистов полно и в Мессине. Отсюда имеет смысл везти домой только что-то особенное. Если вы, господин ван Рейн…
   – Называйте меня Рембрандт, – вмешивается мастер. – Ведь и у ваших художников в ходу только имена.
   Руффо хохочет:
   – Да, такие амбиции – это по-нашему. Хотя я-то с Сицилии, а у нас принято говорить мало и свои амбиции подтверждать делами. О ваших делах я уже немного наслышан, потому и пришел к вам. Так вот, господин Рембрандт, – тут он отвешивает небольшой иронический поклон, и мастер, не будь дурак, слегка кланяется в ответ, – если вы хотите показать свое мастерство итальянцам, вы наверняка найдете для меня нечто более оригинальное, чем простой портрет. Я возвращаюсь домой через три дня, и было бы прекрасно, если бы у вас была уже законченная картина, которую вы по каким-либо причинам никому не пообещали.
   – Синьор Руффо, я как раз заканчиваю одну работу – словно Бог привел вас ко мне, я уверен, это доброе предзнаменование, – я затеял ее без всякого заказа, и вот она почти…
   Хендрик переводит, а Рембрандт недоуменно оглядывает изнанку «Бури»: кто это и зачем развернул незаконченную работу? Переставляет ее лицом, немеет, делает несколько неловких шагов назад, не сводя глаз с холста. А сицилиец, напротив, подходит поближе и одобрительно цокает языком, словно перед ним не драматическая сцена из Писания, а обнаженная красавица.
   – Смелый замысел, господин Рембрандт, – произносит синьор Руффо, обернувшись к мастеру, который все еще не может говорить, а только растерянно улыбается. – Вы прекрасно передали чувство опасности. И ваши моряки совсем как живые! А это, господин Рембрандт, – уж не вы ли это в лодке?
   Итальянец посмеивается в усы, тыча пальцем в четырнадцатую фигуру на картине:
   – Право, вы мне нравитесь – вы не стесняетесь ставить себя на одну доску с великими! Однако вы сказали, что как раз заканчиваете эту картину, – она выглядит вполне законченной, хотя художнику, конечно, лучше знать.
   Пока Хендрик переводит, Рембрандт обретает наконец дар речи.
   – Да, синьор Руффо, здесь осталось совсем немного, собственно, один небольшой штрих. – Он рыщет глазами по мастерской, наконец видит палитру Флинка и вымазанную черной краской кисть. Подойдя к холсту, он выводит на штурвале рыбацкой лодки свою подпись. – Вот так, пожалуй, работа совсем закончена. Я не могу заставлять вас ждать, если она пришлась вам по вкусу.
   – Я заплачу вам за нее шестьсот флоринов, – произносит итальянец. – Могу вас заверить, что на моей родине ее увидят и оценят многие.
   – При всем уважении, – вмешивается Хендрик, – здесь четырнадцать тщательно выписанных фигур, и посмотрите, сколько труда ушло на эти волны с пенными гребнями! Картина стоит никак не меньше тысячи флоринов, как бы мы ни хотели прославить имя мастера ван Рейна в Италии!
   – Семьсот, и будем считать, что это положит начало нашей дружбе, – улыбается сицилиец. – Завтра утром я пришлю человека за картиной, он доставит золото.
   Ни Хендрик, ни Рембрандт больше не пытаются торговаться. Флинк и Бол застыли в углу и боятся даже взглянуть друг на друга. Что-то мастер думает сейчас, какая гроза разразится, когда уйдет заказчик?
   Проводив итальянца с учтивыми поклонами и всяческими изъявлениями благодарности, Хендрик возвращается домой, а Рембрандт – в мастерскую.
   – Флинк, чертов сын, – произносит он, улыбаясь. – Я тебя недооценивал. Сегодня ты заработал двести флоринов. И держать тебя в подмастерьях мне теперь как-то совестно. Нам надо придумать, что делать с тобой дальше. Пока советую тебе следить, как я заканчиваю «Бурю», – я покажу, каких ошибок ты мог бы избежать, если бы посоветовался со мной раньше.
   У Флинка подгибаются ноги.
   – Спасибо, учитель, – только и может он выдавить. Сияющий Бол обнимает его за плечи. «Ну что, моя очередь?» – шепчет он на ухо другу.
* * *
   Отпустив Саскию и перевернувшись на спину – так он всегда засыпает, – Рембрандт чувствует, что сон пока не придет. С одной стороны, подмастерье выручил его: другой готовой картины в мастерской не было, и еще неизвестно, согласился бы Руффо ждать завершения той, другой «Бури» – он явно не хотел договариваться о доставке, а намерен был взять картину с собой. А ведь именно о таком заказчике Рембрандт мечтал: платит без промедления, интересуется не портретами, а историческими сценами, которые как раз и создают настоящую славу художнику. К тому же итальянец! А все настоящие мастера в наше время имеют покровителей или заказчиков вне своей страны, и, что бы ни случилось здесь, в Голландии, такие связи не дадут художнику пропасть.
   Но…
   Ведь это не его картина!
   Вот пообещал он Флинку указать на ошибки, но, если быть с собой честным, это ему самому надо бы теперь кое-что поправить в незаконченной «Буре». Флинк написал более совершенную картину Рембрандта, чем сам Рембрандт. Выходит, мастер ван Рейн – хороший учитель, но не великий живописец? Иначе его не вышло бы так легко сымитировать, даже постигнув все технические секреты, которые он передал ученикам. Потому, собственно, и передал – опять-таки, если быть до конца честным, – что не опасался соперничества с их стороны. Был излишне самоуверен.
   Хотя своего-то первого учителя, Якоба Сваненбюрха, Рембрандт перещеголял играючи, еще подростком. Сваненбюрх был одержим мыслями об аде, даже когда-то имел из-за своих адских сцен неприятности с инквизицией в Италии. Но славы из этих неприятностей не выросло. Рембрандт втайне посмеивался над Якобом.
   Вот второй учитель, Питер Ластман, был настоящий мастер, хоть и слишком зависимый от итальянского канона. Когда он умер весной этого года, ученики непритворно плакали на похоронах. Рембрандт не может с уверенностью сказать, что превзошел и его, – но Ластман был одним из самых уважаемых живописцев в Голландии.
   И вот этот мальчишка, Флинк, так легко бьет учителя его же собственным оружием!
   Все-таки с портретной каторгой пора заканчивать и всерьез браться за работу. Он обленился с Саскией, погнался за деньгами, растерял навык. Надо наверстывать упущенное, а то скоро не только Флинк, но и тихоня Бол станет смеяться над ним, как он когда-то над Сваненбюрхом.
   – Саске? – зовет Рембрандт тихонько.
   – Мм, – сонно отзывается она. Саскию не мучат мысли о слишком ретивых подмастерьях.
   – Что ты думаешь про Флинка?
   – Он милый, – отвечает Саския, прижимаясь к мужу.
   – Он сегодня преподал мне урок.
   – Расскажи мне утром, у меня слипаются глаза, – просит Саския. Скоро Рембрандт слышит ее мерное дыхание. Да, утром надо будет решить, что делать с Флинком.

8. Парень с первой полосы

   Домофон вновь оживает через час после неудачной попытки Штарка пообщаться с дочерью. На вопрос Макса, кого это несет в такую рань, снизу интеллигентно, хоть и с акцентом, отвечают: «Я к мистеру Штарку». Видимо, знают, что, раз засветил номер, никуда уже не побежит. А от галериста Финкельштейна неприятностей не ожидают. Макс вопросительно смотрит на Ивана; тот кивает: мол, открывай, все нормально. Что за ним придут, ночью уже обсудили.
   Иван с Максом обнимаются, Штарк влезает в пальто, поднимает вещи.
   – Ну, ты не пропадай, – напутствует друга Финкельштейн. – Найдешь картины, позвони: такая история здесь – валюта, меня с ней весь Нью-Йорк будет ждать в гости.
   Штарку не до дружеских насмешек. Он предвидит неприятную встречу с кожаным и на всякий случай прячет очки в карман пальто.
   – Если найду, – говорит он, – первым делом у тебя их повесим. Вместо твоего канадца. Тогда к тебе сами все придут.
   Дверь Макс и правда открывает старому знакомому Ивана, одетому так же, как в самолете из Москвы. Вид у кожаного помятый: вряд ли ему удалось поспать. Вежливо поздоровавшить с Максом, он протягивает руку за портпледом Ивана и выходит из квартиры – первым! Вот это прогресс!
   Впрочем, спустившись на один пролет, кожаный разворачивается к Ивану, роняет портплед и коротко бьет Штарка под дых. «Ты меня понял, урод», – произносит он вполголоса. Вдруг его ботинки исчезают из поля зрения согнувшегося от боли Ивана. На лестнице раздается грохот, и, с трудом поднимая глаза, Штарк видит спину Тома Молинари: тот, уперев руки в бока, ждет признаков жизни от кожаного, скатившегося еще на один пролет и застывшего на лестничной площадке в позе эмбриона.
   – Так я и знал, – почти стонет Иван. – Вы идиот, Молинари. Мы так не договаривались. Неужели не понятно, что теперь хрен вам, а не картины? Чем вы его ударили?
   – Да просто врезал по морде, – отвечает психованный. – Я вообще-то не собирался, но мне не понравилось, как он тебя исподтишка.
   Не удостаивая Молинари ответом, Иван спускается к поверженному федяевскому посланцу и осторожно трогает его за плечо.
   – Эй, мужик… Блин, как хоть зовут-то тебя?
   – С-сука, – тихонько произносит кожаный, стряхивая руку Штарка. И медленно поднимается на одно колено, с опаской поглядывая вверх. Молинари не торопясь спускается к нему. В руке у безмозглого макаронника пистолет.
   «Только этого не хватало», – Штарк даже зажмуривается, до того все криво и не по плану.
   – Да уберите же гребаную пушку, Молинари, долбанутый кретин! – по-русски Иван не матерится: отучился, когда понял, что мат девальвировался и ничего уже не добавляет к сказанному. Английский – другое дело: без мата на нем иной раз просто не строится фраза. Особенно если ради языковой практики смотришь боевики в оригинале. Молинари, однако, экспрессивные выражения Ивана совершенно не трогают.
   – Как зовут? – Страховой сыщик адресуется к замершему на лестничной площадке кожаному. Тот молчит, смотрит с испугом и ненавистью.
   – В общем, так, – не дождавшись ответа, резюмирует Молинари. – Сейчас мы выйдем из дома, сперва ты, потом мы с Иваном. Ты просигналишь своему другу в машине, что все в порядке. Сядешь на переднее сиденье, мы с Иваном – на заднее и мирно поедем, куда собирались. Понял? Не хочешь говорить – просто кивни.
   У кожаного из угла рта стекает струйка крови. Он кивает.
   Иван возвращается за сумкой и портпледом; спускаясь вслед за парочкой бандитов, русским и американским, он пытается на ходу сообразить, как вписать Молинари в дальнейший план. Как бы не пришлось и от него отрываться, с тоской думает Штарк.
   День будет солнечным, в этой части города – совсем не городское весеннее утро. Дома из красного кирпича на солнышке выглядят приветливо, по-соседски. Кожаный, оглянувшись на оставшегося на пороге Молинари – пистолет у сыщика теперь в кармане, но его очертания хорошо видны, – направляется к черному «Форду», припаркованному напротив. Водитель опускает стекло и, выслушав короткий рассказ товарища, выразительно пожимает плечами. По крайней мере, Штарк поедет с ними.
   В машине Иван демонстративно не разговаривает с Молинари. Впрочем, тот и сам не проявляет инициативы, сосредоточившись на затылке сидящего перед ним кожаного. Машина выруливает на мост Джорджа Вашингтона – похоже, поедем так до самого Бостона, понимает Штарк, которому уже приходилось проделывать этот путь на машине: как-то раз он ради развлечения поехал на гарвардскую инвестиционную конференцию своим ходом из Нью-Йорка. Добираться часа четыре; чтобы чем-то себя занять, Штарк вставляет сим-карту в айпад, пополняет счет через мобильный банк и открывает «Нью-Йорк Таймс». Он и в Москве читает ее иногда, чтоб не терять практику и чувствовать себя гражданином мира: от русских газет ощущение с каждым годом все более захолустное. Но в Америке его тянет на русские новости в местном варианте. Они теперь попадают в главную нью-йоркскую газету не каждый день. Но сегодня России нашлось место аж на первой полосе.
   «МОСКВА – Коллекция драгоценных картин, дворец с одним из лучших винных погребов в окрестностях российской столицы, жена – прима-балерина на 15 лет его младше. Речь не об олигархе и не о гангстере, а о Константине Федяеве, государственном служащем с официальной зарплатой меньше 000 в год.
   Бюрократы вроде г-на Федяева сменили и олигархов, и мафиози в роли хозяев жизни в сегодняшней России. Но их судьба не менее переменчива, чем у предшественников. На днях против г-на Федяева начато уголовное преследование, за которым, как утверждают знающие люди в Москве, стоят политические противники шефа г-на Федяева, министра финансов России Николая Полежаева. Но заместитель министра не под арестом – по нашим сведениям, он сейчас в Соединенных Штатах, где также владеет существенной собственностью. Как сообщил осведомленный источник в Вашингтоне, сейчас обсуждается вопрос о предоставлении г-ну Федяеву убежища. Ожидается, что в ближайшее время Россия потребует его экстрадиции».
   Над статьей явно поработал московский корреспондент, собравший о Федяеве и всё достоверно известное широкой публике, и некоторые из последних сплетен; но историю сочли достаточно любопытной, чтобы подключить к ней вашингтонское бюро. «Я вправду попал в мультик», – думает Иван и пихает локтем Молинари: гляди-ка!
   Сыщик пробегает глазами статью и качает головой.
   – Сейчас вокруг этого Федяева будет медиацирк, – вполголоса говорит он Ивану. Кожаный дергается, услышав знакомую фамилию, но решает не оборачиваться.
   – Человеку в таком положении не до картин, – продолжает Молинари. – Да и тот, кто их прячет, не подойдет и на милю к такому «радиоактивному» персонажу. Похоже, мы зря едем в Бостон.
   – Ну, попроси тебя высадить, – отвечает ему Иван, не пытаясь скрыть сарказм. – Спасибо, ты сделал все, что мог.
   Молинари возвращает айпад и отворачивается к окну. Мимо проносятся какие-то серые индустриальные пригороды, угрюмые даже в такой солнечный денек. Ивана клонит в сон: организм начинает осознавать разницу во времени, несколько стертую в последние несколько часов разнообразными напитками и интенсивным общением. Вскоре Штарк уже посапывает, будто происходящее с ним – не более чем рутина. Заснуть он с детства мог в любом месте, в любое время. Вот и Софью, если подумать, – проспал.
   Впрочем, ведь и Христос мирно спал в несомой гигантскими волнами рыбацкой лодке на море Галилейском.
   Продремать дольше пятнадцати минут Ивану не суждено: Молинари расталкивает его, когда «Форд» неожиданно сворачивает с шоссе-95.
   – Мы едем не в Бостон, – сообщает сыщик.
   Иван с трудом продирает глаза. Этих мест он совсем не узнает. Вдоль дороги – особняки, о которых не скажешь «красивые» или «уродливые»: подходит разве что слово «серьезные».
   – Где мы?
   – В Гринвиче, штат Коннектикут. Мне кажется, скоро мы увидим твоего клиента.
   – Я, возможно, и увижу. А вы договаривайтесь с другими гориллами, как будете сторожить друг друга. – Иван проснулся с решением, что делать дальше: он будет игнорировать этих кретинов с кулаками и пистолетами. Пусть они нейтрализуют друг друга, а он найдет какой-нибудь способ достойно выпутаться из этой истории. Возможно, Федяеву и вправду не до картин, и сейчас они мирно договорятся о возвращении Ивана в Москву.
   Молинари молчит, смотрит в окно. Наверняка у него тоже какие-то свои планы.
   В Гринвиче Иван никогда не был. Говорят, здесь самая большая плотность миллиардеров на квадратный километр: все главные люди Уолл-стрит живут в Гринвиче, а у многих из тех, кто Уолл-стрит презирает и обыгрывает тамошних банкиров в финансовый пинг-понг, здесь и офисы. Штарк знает, что недвижимость здесь чуть ли не самая дорогая на Восточном берегу. Где ж еще прятаться Федяеву от московских следователей? Хотя было бы понятнее, если бы в Лондоне или где-нибудь на островах. Америка – экзотическое убежище: здесь русский чиновный люд не понимают и не ценят; вспомнить хотя бы, как бывший президентский завхоз Пал Палыч Бородин насилу унес отсюда ноги, посидев предварительно в тюрьме и натерпевшись страху, не выдадут ли его Швейцарии. Впрочем, причинами такого странного решения скоро можно будет поинтересоваться у Федяева лично: вот и приехали.
   Этот особняк не из самых дорогих; хотя он тщательно вписан в ландшафт и окружающую застройку, и с первого взгляда его можно было бы принять за голландский колониальный конца XVII века – приземистый, с крутыми скатами крыши, в которые врезаны окна со ставенками, – это, конечно, новострой. И в нейтральный бледно-фисташковый цвет стены явно красили с тем расчетом, что ни у кого из потенциальных покупателей он отторжения не вызовет. Всего за несколько миллионов долларов эта сдержанная архитектура и это соседство – только что проехали гольф-клуб Белл Хейвен – могут быть вашими.
   Перед домом разыгрывается короткая немая сцена. Посланцы Федяева явно так и не решили, что им делать с Молинари. Тот широко улыбается, показывая, что готов к любому развитию событий. Следуя своему решению, Штарк вылезает из машины, не оглядываясь, пересекает лужайку, открывает дверь и оказывается в просторной прихожей. Сразу видно, что обставлять особняк было некогда или некому. Здесь нет ни стульев, ни даже коврика перед дверью. Штарк разувается; пальто повесить некуда, так что Иван проходит в гостиную прямо в нем. Там все-таки есть резной тяжелый стол и шесть стульев с кожаными сиденьями. Но занавески на окнах отсутствуют.
   

комментариев нет  

Отпишись
Ваш лимит — 2000 букв

Включите отображение картинок в браузере  →