Интеллектуальные развлечения. Интересные иллюзии, логические игры и загадки.

Добро пожаловать В МИР ЗАГАДОК, ОПТИЧЕСКИХ
ИЛЛЮЗИЙ И ИНТЕЛЛЕКТУАЛЬНЫХ РАЗВЛЕЧЕНИЙ
Стоит ли доверять всему, что вы видите? Можно ли увидеть то, что никто не видел? Правда ли, что неподвижные предметы могут двигаться? Почему взрослые и дети видят один и тот же предмет по разному? На этом сайте вы найдете ответы на эти и многие другие вопросы.

Log-in.ru© - мир необычных и интеллектуальных развлечений. Интересные оптические иллюзии, обманы зрения, логические флеш-игры.

Привет! Хочешь стать одним из нас? Определись…    
Если ты уже один из нас, то вход тут.

 

 

Амнезия?   Я новичок 
Это факт...

Интересно

По-английски лебедь-шипун буквально называется лебедем-молчуном (mute swan), хотя он совсем не молчун.

Еще   [X]

 0 

Восемь Фаберже (Бершидский Леонид)

автор: Бершидский Леонид категория: Триллеры

Множество шедевров создал за свою жизнь знаменитый ювелир Карл Фаберже. Но самыми знаменитыми и по сей день остаются его пасхальные яйца, выполненные по заказам российских императоров Александра III и Николая II. Восемь из них до последнего времени считались безвозвратно утерянными…

Год издания: 2012

Цена: 79.99 руб.



С книгой «Восемь Фаберже» также читают:

Предпросмотр книги «Восемь Фаберже»

Восемь Фаберже

   Множество шедевров создал за свою жизнь знаменитый ювелир Карл Фаберже. Но самыми знаменитыми и по сей день остаются его пасхальные яйца, выполненные по заказам российских императоров Александра III и Николая II. Восемь из них до последнего времени считались безвозвратно утерянными…
   К владельцу детективного агентства по розыску произведений искусства Ивану Штарку обращается российский финансист Винник. Его цель – найти пропавшие шедевры Фаберже, и Штарк должен сделать это для него – за весьма солидное вознаграждение. Однако, начав розыски вместе со своим американским компаньоном Томом Молинари, Иван обнаруживает, что творения Фаберже разыскивает кто-то еще. И этот кто-то открыл за яйцами настоящую охоту, безжалостную и кровавую. Штарк еще не знает, что многомиллионные безделушки таят в себе ледяное дыхание смерти и способны навсегда изменить его судьбу…


Леонид Бершидский Восемь Фаберже

1. «Херувим и колесница», 1888

Нью – Йорк, 1987 год

   Мэлколм Форбс и не считал, скольких приятелей он растерял из-за журнала; сколько людей, считавших себя его друзьями, превратились во врагов из-за резких статей. Обычное дело в издательском бизнесе. Председатель Мэлколм привык философски относиться к таким потерям. Потому что, во-первых, экономически они были менее весомы, чем благодарность тех, о ком журнал писал хорошо: таких было больше, и они с радостью выкладывали по сорок тысяч долларов за рекламную полосу. А во-вторых, чем умнее промышленник или банкир, тем он менее обидчив. Председатель не любил дураков и ценил свою свободу говорить о них, что ему вздумается. Поскольку он был не только председатель совета директоров, но и главный редактор, никто не мог ему этого запретить. Почему собака лижет у себя под хвостом? Потому что может. Вот и Мэлколм Форбс мог позволить себе не думать о последствиях своих выпадов, да и на репортеров журнала щедро распространял эту привилегию. «Что я люблю больше всего? Высказываться», – говорил он интервьюерам. И это была чистая правда.
   Но на этот раз председатель колебался. В папке, которую он так раздраженно захлопнул, среди требующих его подписи бумаг ждала своей участи статья об Арманде Хаммере. Заместитель Мэлколма, Джеймс Майклз, знал, что босс захочет ее увидеть.
   Хаммер всегда заботился о своем имидже человека с высокими устремлениями – ни дня не проработав врачом, он любил, когда его называли «доктор». Мальчишка – репортер – как там его зовут?.. ах да, Норман Бакстайн – в двух тысячах слов сделал все, чтобы этот имидж разрушить. Он ворошил древнюю историю, доказывал, что Хаммер нажил состояние, выполняя поручения советской разведки и проводя сделки в интересах Советского Союза. Надо признать, что текст был совершенно в стиле журнала, которому отец председателя, не мудрствуя лукаво, дал свою фамилию. «Форбс» любил ходить по лезвию ножа, как бы приглашая подать на него в суд, но, как любой хороший юрист тут же объяснял обиженному фигуранту, – без ясных перспектив победы.
   «Только поддержка московских хозяев позволила Арманду Хаммеру построить бизнес – империю, – писал Бакстайн. – И он это знает. Его благодарность коммунистическим лидерам не знает границ. Он со слезами на глазах вспоминает, какие теплые отношения у него были с Леонидом Брежневым, и может с точностью до минуты сказать, сколько продолжалась его последняя встреча с Михаилом Горбачевым. При любом удобном случае Хаммер рассыпается в комплиментах основателю СССР Владимиру Ленину, без чьей помощи он так и остался бы обыкновенным нью – йоркским врачом и совладельцем маленького аптечного бизнеса». И так далее, пока читателю не становилось окончательно ясно, что Хаммер если не русский шпион, то уж точно коммунистическая марионетка, чей единственный талант – всегда следовать воле красных кукловодов.
   Статья смущала председателя Мэлколма по двум причинам. Во – первых, ему нравился Арманд Хаммер. Старик был почти таким же одержимым коллекционером, как и он сам, одним из немногих, с кем Мэлколм мог на равных обсуждать живопись и ювелирное искусство. Хаммеру было уже под 90, но глаза его молодо искрились, – Мэлколм видел в нем себя через двадцать лет. Если старость неизбежна, ее надо встречать, как этот циник, делец до мозга костей, но и тонкий ценитель красоты во всем, от безделушек до человеческих отношений. Нанеся удар по Хаммеру, «Форбс» не лишился бы заметной доли рекламных доходов; в таких случаях Мэлколм обычно не колебался. Но сейчас чувствовал, что дружба с Армандом для него дороже денег.
   Во – вторых, статья наглого мальчишки, хоть на первый взгляд и воплощала дух журнала, на самом деле противоречила его редакционной линии. Мэлколм Форбс верил в капитализм, а значит, и в капиталистов. Отец Арманда Хаммера, аптекарь, был известным леваком, даже имя сыну дал в честь символа Социалистической рабочей партии – руки с молотом. Но сам Арманд вырос настоящим предпринимателем, видящим коммерческие возможности там, куда прочие боялись соваться. Это Хаммер, а не дурацкий текст Бакстайна, нес в себе дух журнала «Форбс». А значит, статья, даже если она основана на фактах, все равно лжива по сути.
   Все это понятно, думал председатель Мэлколм, но что же дальше? Вызвать Бакстайна, объяснить, почему статья не выйдет? Мальчишка, вероятнее всего, уволится и начнет трубить на каждом углу о том, как главный редактор «Форбса» снял правдивый текст о советском происхождении хаммеровских миллионов. Что тогда подумают о нем, Мэлколме Форбсе, в Белом доме? Сейчас президент – почитатель его журнала, не скупящийся на публичные похвалы. Но это – сейчас; такой скандал Мэлколму могут и не простить.
   Попытаться отредактировать статью? Но если извлечь из нее все неприемлемое, она вовсе потеряет смысл. Тут нужна такая тонкая хирургия, на которую не способен, пожалуй, даже умница Майклз.
   Что тогда? Разве что – дать Хаммеру дополнительную возможность оправдаться. Да, Бакстайн взял у него комментарии ко всем основным фактам, изложенным в тексте. Но Арманд не понимает контекста, не видит, как все это изложено, как по нему отбомбился сопливый провокатор, только недавно закончивший школу журналистики в «Коламбии» и мечтающий, небось, об уотергейтской славе расследователей Вудварда и Бернстайна.
   Показать Арманду статью до выхода номера? Это, конечно, тоже повод для скандала. Так не делается. Но, возможно, Мэлколм сумеет убедить репортера в том, что тот сам повел себя неспортивно, не дав Хаммеру возможности адекватно ответить на обвинения. Прочие варианты – точно хуже.
   Приняв решение, Форбс снял-таки телефонную трубку и попросил секретаря соединить его с Хаммером.
   – Арманд, я хочу тебе кое-что показать, – начал он без предисловий.
   – Я, в общем, догадываюсь, что, – проворчал Хаммер. – Ты, на самом деле, не обязан это делать. Я тебе благодарен.
   – Подожди, ты еще не видел текст.
   – Я примерно представляю, что в нем.
   – Ты не хочешь добавить каких-нибудь комментариев? Чтобы это не выглядело так… убийственно?
   Хаммер рассмеялся над таким выбором слова.
   – В моем возрасте смерть принимают всерьез, и я тебя уверяю: чтобы меня убить, маловато будет любой статьи. Но раз уж ты сжалился надо мной, приезжай, я расскажу тебе пару историй. И, может быть, кое-что покажу. Одну штуку, которая может тебя сильно удивить. Я буду в галерее через час.
   Обычно председателю Мэлколму невозможно было назначить встречу через час: его график категорически не допускал таких вольностей. Но с чертовой статьей надо было что-то решать, и Мэлколм попросил Мэри Энн перенести все, что было назначено на вторую половину дня. По крайней мере, добираться было недалеко: до Хаммеровской галереи в двух кварталах от Центрального парка, на Парк – авеню, всего пара миль.
   В назначенное время Форбс вошел в галерею. Хаммер, в коричневом костюме и белоснежной сорочке, ждал его в кабинете напротив входа, где обычно размещался управляющий. Взгляд его из-под кустистых бровей был ясен и приветлив, из-за стола он поднялся проворно, руку Мэлколму стиснул с бодрящей силой. «В его годы я точно не буду так выглядеть, – с завистью подумал Форбс. – С другой стороны, я же не доктор, и живу гораздо веселее».
   Снова усевшись за стол управляющего, Хаммер углубился в чтение статьи. Чтобы не сидеть напротив в нелепом ожидании, Мэлколм прошелся по залам галереи. Но Шагал и его современники не вызывали у главного редактора ничего, кроме недоумения: его собственный вкус тяготел к старым мастерам и ранней американской живописи. Так что скоро он вернулся в кабинет. Хаммер с улыбкой смотрел на него.
   – Как-то раз я подарил Ленину статуэтку – обезьянку с человеческим черепом в руках. Знаешь, что мне сказал Ленин?
   – Что труд сделал из обезьяны человека? Или это сказал Маркс? Я плохо разбираюсь.
   – Он сказал, Мэлколм: «Возможно, наступит день, когда обезьяна подберет с земли человеческий череп и удивится, откуда он взялся». Кажется, под обезьяной он имел в виду твоего репортера.
   – Ну, Арманд, ты не будешь спорить, что Ленин сам многое сделал, чтобы его прогноз сбылся…
   – Я как раз буду спорить. То, о чем ты говоришь, сделал не Ленин, а Сталин. Единственный, кстати, из русских вождей, с которым я не встречался и не работал. И единственный, с которым правительство Соединенных Штатов вступило в союз. Знаешь, Мэлколм, чтобы иметь мнение о том, что происходит в России, надо хорошо ее знать. Я прожил там десять лет в довольно интересное время и с тех пор регулярно там бываю. Наверное, можно сказать, что я знаю Россию и русских. Твоему журналисту не хватает контекста. Даже тебе, боюсь, его немного не хватает.
   – Я отменил на сегодня все встречи, Арманд. Ты мой друг. Объясни мне контекст, и я подумаю, что можно сделать с этой вонючей статьей.
   – Я тебе расскажу одну историю, а там уж ты решишь, хочешь ли слушать дальше. Вот здесь, – Хаммер помахал в воздухе первым листком злосчастной статьи, – много намеков на мою связь с КГБ. А я, Мэлколм, один из немногих ныне живущих, кто знал основателя КГБ… тогда это еще называлось «чека». Он помог мне с моей первой сделкой в России. Дело было в 1921 году. Ты еще не родился. – Хаммер улыбнулся одними губами и продолжал: – В тот год в Америке был огромный урожай зерна. Цены упали, и многие фермеры предпочитали жечь хлеб, чтобы не продавать так дешево. А в России был голод. Там как раз заканчивалась Гражданская война, и пока она шла, крестьяне воевали, а не сеяли. В общем, я сказал большевикам, что могу купить в Америке зерна на миллион долларов, а они бы потом расплатились со мной своим экспортным товаром. У них склады были набиты пушниной, которую никто не покупал. О моем предложении сообщили Ленину, и тот дал указание провести сделку. В России вообще, чтобы решить любую проблему, надо идти к главному. Так уж устроено, я убеждался в этом много раз.
   – Это не только в России, – кивнул Форбс.
   – Да, тебе ли не знать… Ты же, кажется, друг короля Марокко, – снова улыбнулся Хаммер. – Так вот, наше зерно благополучно прибыло в Петербург, а потом в Екатеринбург, на Урал. Но потом мы потеряли его след. Его должны были везти на север, в Алапаевск, я там получил одну асбестовую концессию. Рабочие уже собрались линчевать моего менеджера: он обещал им хлеб, а хлеба все нет и нет. И вот я поехал в Екатеринбург искать наш первый эшелон. И нашел его, все двадцать пять вагонов, на запасном пути. Начальник станции отказывался его отправлять – говорил, что какой-то мост не выдержит такой длинный поезд. Ну, может быть, тогда по частям? Вот тут он и объяснил, шепотом, что я, как человек деловой, должен понимать, что его решение будет мне стоить пятьсот пудов зерна. То есть полвагона. Два процента от груза. Всего лишь. Дзержинский отвечал тогда за железные дороги. Я послал телеграмму в Петроград. Вагоны отправили в тот же день, а начальника станции расстреляли меньше чем через неделю. Следствие в те времена в России долгим не бывало.
   Хаммер замолчал. Мэлколм не сразу понял, что больше президент «Оксидентал петролеум» ничего ему рассказывать не собирался. А когда понял, спросил:
   – Ты считаешь, что теперь мне достаточно контекста?
   Прежде чем ответить, Хаммер с минуту вглядывался в лицо друга. Мэлколм выдержал этот взгляд, только снял свои знаменитые роговые очки, чтобы было чем занять руки.
   – Я бизнесмен, Мэлколм, и я делал бизнес в таких местах и в таких ситуациях, что твой репортер не поймет, о чем речь, если я начну обо всем этом рассказывать. Даже ты не понял. Я скажу понятнее: большевики гораздо честнее и чище многих из тех, чья репутация здесь считается незапятнанной. Они расплатились со мной честно и сполна за все, что я ввез в Россию и построил в России за те десять лет. О них сейчас помнят только «грабь награбленное». А я помню другое. Правда состоит в том, что в живых осталось не так много людей, знающих достаточно, чтобы меня судить. И вот как раз они не стали бы этого делать.
   – Я тоже бизнесмен, Арманд. Я издатель. Мне нельзя просто взять и убить правдивую статью, которую сдал мой журналист, просто потому что мы друзья и я тебе верю. Это будет очень вредно для бизнеса. А ты, значит, и не споришь с тем, что это правдивая статья? Вот в ней написано, например, что коллекция Фаберже и прочих русских штучек, которую ты привез из России, была на самом деле не твоя, а ты просто продавал ее как агент большевистского правительства. Это – правда?
   – Я как раз пытаюсь тебе объяснить, Мэлколм: в России не бывает черного и белого. Это не черно – белая страна. То, что ты сейчас сказал, и правда, и неправда. Пойдем со мной, я тебе кое-что покажу.
   И Хаммер отворил дверь в дальней стене кабинета. Форбс последовал за ним с любопытством коллекционера, ожидающего увидеть что-то не – обычное. Но к тому, что открылось его взгляду в полутемной комнате, уставленной повернутыми к стене холстами, председатель Мэлколм определенно не был готов.
   Посреди комнаты на столике, на который был направлен луч софита, он увидел серебряную двухколесную повозку, без всякого усилия влекомую серебряным же ангелочком, игриво оглянувшимся на свой груз, – золотое яйцо дюйма четыре в высоту, увенчанное крупным сапфиром – кабошоном. Блестящую поверхность яйца пересекали четыре «меридиана» из бриллиантов.
Москва, 2013 год
   С сорок пятого этажа стеклянной башни в «Москва – «Сити» открывался совершенно московский, грязновато – праздничный вид на стройку, помойку, нарядный автотрафик, рубероидные крыши и золотые купола. Хоть это было и не вполне по протоколу, Иван Штарк встал со стула и подошел к окну, которое в этой переговорной заменяло стену: когда еще доведется посмотреть на город с такой вполне птичьей высоты?
   – Нравится? – спросил Ивана хозяин сорок пятого этажа. Он и сам поднялся и встал рядом; долговязый Штарк, привыкший на большинство людей смотреть немного сверху вниз, убедился, что Александр Иосифович Винник почти одного с ним роста, а в плечах заметно пошире.
   – Я люблю Москву, – сказал Штарк. – Только, по-моему, она не предназначена для того, чтобы смотреть на нее с такой высоты.
   – Большая деревня и все такое, да? Ты москвич?
   Как пенопластом по стеклу, были Штарку эти внезапные переходы русских богачей на «ты». Но злиться на них не было смысла: что ж, значит, и он будет к Виннику так обращаться.
   – Теперь – да. А родом из Шадринска.
   – С Урала, значит… А я из Петербурга. В Москве совсем не осталось местных. Так что это мы с тобой решаем, для чего она предназначена.
   Третий участник переговоров видом из окна не интересовался – сидел угрюмо и ждал, когда Штарк с Винником наговорятся на не понятном для него русском. Том Молинари жил в Нью – Йорке, и высокими зданиями его было не удивить.
   Иван приложил немало усилий, чтобы их с партнером не слишком успешная фирма по поиску утраченных произведений искусства обзавелась русской клиентурой. Он напрасно потревожил пару десятков своих знакомых по прежней, банковской жизни, – теперь им некоторое время лучше не звонить, по крайней мере с просьбами. И вот, наконец, клиент, да какой! Винник – самый успешный в городе управляющий активами; к нему несут свои деньги олигархи и большие пенсионные фонды, потому что он умеет выжимать доход из любого, даже падающего рынка. Винник, светский лев, покровитель искусств, устроитель – нет, не вечеринок, настоящих пышных балов; человек, без чьей фотографии не обходится ни один номер GQ, самый завидный холостяк столицы с тех пор, как на Михаила Прохорова перестали обращать внимание даже провинциальные малолетки.
   Ради встречи с ним Штарк заставил Молинари во второй раз получить российскую визу, как тот ни отбрыкивался. Первая виза американцу не понадобилась: он собирался лететь в Москву выручать попавшую в неприятную историю красавицу Анечку Ли, но она сама добралась до Нью – Йорка. Тогда Штарк с Молинари искали старинную кремонскую скрипку, в первый раз исчезнувшую в Петербурге в 1869 году, а в 2012-м украденную у московского скрипача. Анечка была влюблена в растяпу – музыканта, Молинари – тщетно, как тогда казалось Штарку, – надеялся, что эта блажь у нее пройдет. Теперь Анечка Ли жила с Молинари в Гринвич – Виллидж и, кажется, даже не жаловалась на его нерегулярный рабочий график, периоды безденежья и некоторое пренебрежение к личной гигиене, развившееся в порядке психологической компенсации после службы в морской пехоте.
   – Почему ты не можешь встретиться со своим Винником один? – спрашивал Молинари Ивана. – Он даже не сказал пока, что за работу хочет нам предложить. Наверняка это какая-нибудь очередная русская афера вроде той истории с Рембрандтом. Не доверяю я вашим этим олигархам, или как они теперь называются. Я таких обычно помогаю ловить, а не работаю на них.
   Именно «история с Рембрандтом» – неожиданная развязка давнишнего похищения драгоценных картин из Бостонского музея – в свое время свела Штарка с Молинари. Она вообще оказалась поворотной точкой в жизни Ивана, до той поры тихого банковского служащего, помогавшего клиентам вкладывать деньги в искусство. Теперь Штарк ничего не имел против «очередной русской аферы»: его больше не пугали приключения. Кроме того, у него два месяца назад родилась дочь. И хотя Иван чувствовал прилив счастья всякий раз, когда брал ее на руки, он, как всякий свежеиспеченный отец, не вполне осознанно нуждался в отпуске по уходу от семьи. Так что он отвечал Молинари:
   – Если ты ждешь, что я впутаю тебя в албанскую или, скажем, эфиопскую аферу, ждать тебе придется очень долго. Приглашение я выслал, так что подними свою итальянскую задницу со стула и сходи в консульство.
   Последнее слово произнесла, к счастью для Штарка, Анечка Ли.
   – Я бы хотела съездить в Москву, повидаться с подругами, – задумчиво и без всякого нажима, как это было ей свойственно, сказала она Тому за ужином.
   Наутро он подал документы на визу, но в Виннике и его заказе продолжал, как видно, сомневаться. Теперь, в кабинете финансиста на сорок пятом этаже стеклянной башни в «Москва – Сити», сыщик вел себя так, словно ему предлагали заняться слежкой за неверным мужем или поисками пропавшего вчера из дома сорванца – подростка.
   – Мистер Винник, я прилетел издалека и хотел бы узнать, какое дело вы хотите предложить нам с Иваном, – сказал Молинари вроде бы вежливо, но все равно каким-то неприятным тоном.
   Винник понимал по-английски, но говорил, видимо, плохо, поэтому в комнате их было четверо; переводчик, как хамелеон, сливался с фоном, именно так, видимо, представляя себе профессиональное достоинство синхрониста. Теперь он встрепенулся, готовый тотчас же передать слова Винника американцу с секундным отставанием. Но финансист некоторое время молча смотрел Молинари прямо в глаза. Том спокойно выдержал его взгляд.
   – Видите ли, мистер Молинари, – начал Винник наконец. «С американцем-то говорит на «вы», все-таки советский человек – не вытравишь это из нас», – подумал Штарк. – Видите ли, так совпало – только я успел навести о вас некоторые справки в Америке, как у вас обнаружился русский партнер и вышел на меня. Я считаю, такие совпадения нельзя игнорировать.
   – Простите, а по какому поводу вы наводили справки? – поинтересовался Молинари. – Я работаю на страховые компании, помогаю вернуть пропавшие ценности, чтобы избежать выплат. У вас есть страховой бизнес?
   – Да, но он здесь ни при чем. Мне нужна ваша – выходит, Иван, и твоя – помощь в одном частном предприятии. Связанном с яйцами.
   Иван быстро перевел взгляд на переводчика, чтобы поймать на его лице неизбежное секундное смятение. «Яйца» можно было перевести двояко; но лингвист колебался недолго, прежде чем выбрать слово eggs.
   – С яйцами Фаберже, – уточнил Винник, и переводчик еле заметно улыбнулся: угадал. – Вам никогда не приходилось с ними иметь дела?
   Молинари покачал головой.
   – Я слышал, что у семьи Форбс в Нью – Йорке была крупная коллекция этих яиц, но они продали ее русскому миллиардеру… не припомню фамилию, – сказал он.
   – Виктору Вексельбергу, – кивнул Винник.
   – Да, кажется. А остальные эти яйца, я слышал, все в музеях – в Америке и у вас в Кремле. Это такие… штуковины вроде пирожных из золота и камней, очень старомодного вида. Все, больше я ничего о них не знаю.
   – Иван, можешь что-нибудь добавить к тому, что сказал твой партнер?
   Штарк в свое время много работал с московскими коллекционерами, помогая им превратить свои собрания в выгодные инвестиции, но о Фаберже не знал почти ничего: поклонники царского ювелира ему раньше не встречались. «Экзамен, что ли, он нам устраивает?» – с раздражением подумал Иван. Но ответил Виннику вежливо и как мог обстоятельно: потерять заказчика еще до того, как станет ясна суть заказа, было бы глупо.
   – Фаберже был придворный ювелир, кажется, швейцарец. Царь… не помню, который из них… стал заказывать ему пасхальные подарки для жены. Каждое следующее яйцо Фаберже делал затейливее предыдущего, и эти подарки стали традицией, которая прервалась только при большевиках. После семнадцатого года несколько десятков яиц попали вроде бы в Алмазный фонд, и оттуда их продавали за границу. Большевикам нужна была валюта. Арманд Хаммер – был такой американский бизнесмен, большой друг Ленина – купил несколько штук. Он потом перепродавал их Форбсам и еще кому-то. У Форбсов случились финансовые затруднения, и они продали яйца Вексельбергу. Сразу после ареста Ходорковского. Вексельберг же – совладелец ТНК, он хотел сделать какой-то красивый жест, чтобы… ну… немного отогнать демонов. И вот он купил яйца и выставил их в Кремле. Вместе с теми, которые большевики продать не успели.
   – Большинство людей и этого не знает, – похвалил Штарка Винник. – Только Фаберже был никакой не швейцарец. По происхождению француз, а так – немец немцем. Ты ведь, Иван, тоже немецких кровей?
   – Да.
   – А твои предки в России чем занимались?
   – Я никогда не пытался вникнуть в семейную историю, – сказал Штарк. – Моих недальних предков выслали в Курганскую область в начале войны.
   Дальше расспрашивать Ивана Винник не стал.
   – Густав Фаберже держал в Питере, на Большой Морской, маленькую мастерскую и магазинчик в подвале, – продолжил он свой рассказ. – Торговал всякой мелкой ювелиркой, оправами для очков. Ничего особенного собой не представлял. В какой-то момент Петербург ему надоел, и он переехал с семьей в Дрезден, а в Питер скоро прислал своего сына Карла. Тот понемногу выбрался из подвала, сделался купцом второй гильдии – нехило по тем временам, – но главное – стал бесплатно работать в Эрмитаже. Там была большая ювелирная коллекция, в ней что-то всегда требовало ремонта. Ну, и заодно было что утащить к себе в норку.
   – В смысле, украсть? – без всякого удивления спросил Молинари, привыкший иметь дело с ворами.
   – Ворует дурак, умный – смотрит и копирует, – ответил Винник. – Фаберже был умный человек, а в эрмитажной коллекции имелись отличные образцы старинных стилей. Он сделал коллекцию по мотивам скифских золотых украшений, и сама императрица Мария Федоровна купила у него запонки с цикадами. Фаберже попал в орбиту, ему стали поступать заказы от царя и великих князей. Александр III заказал ему первое яйцо для Марии Федоровны к Пасхе 1885 года. Фаберже, кстати, делал эти яйца едва ли не себе в убыток. Понимал, когда имеет смысл задирать цену, а когда – работать на репутацию. Умнейший был человек. Уважаю.
   – Давно ты увлекаешься Фаберже? – спросил Штарк. Познания Винника были явно обширнее средних.
   – Пару месяцев. Поначалу-то я больше Форбсами интересовался. Я же в прошлом году попал в известный список. Сперва смеялся, а потом как-то прилипло ко мне. Кто такой Винник? Фигурант списка «Форбса». А дальше уж по цепочке пошло.
   Штарк попытался вспомнить, на каком месте Винник в «Золотой сотне». Где-то в середине списка. Среди брылястых нефтяных и металлургических магнатов он должен заметно выделяться: выглядит моложе своих лет, разве что вьющиеся черные волосы отступили слишком далеко с высокого лба, но на скуластом лице – ни морщинки, крупный шнобель смотрится бодро и энергично, влажные карие глаза и иронично кривящиеся тонкие губы вполне могли бы принадлежать музыканту или шахматисту. Симпатичный миллиардер из тех, кому ничего не досталось при ельцинской раздаче, – да и так обошлись.
   – Тебе вправду нравятся эти яйца? Ну, как произведения искусства? – спросил Штарк. Интересно, в самом ли деле Винник чужд московского пафоса или скоро он перестанет терпеть такое панибратское обращение?
   – А какая у тебя проблема с яйцами?
   – Ну, я припоминаю что-то из Набокова: мол, проходя мимо витрины Фаберже, мы смеялись над его купеческим вкусом. Много золота, камней, все блестит, как для сороки сделано.
   – Дурак твой Набоков, – обиделся Винник. – Фаберже никогда ничего не выставлял в витрине. Надо было зайти к нему в магазин, чтобы тебе что-нибудь показали. И правильно, зачем дразнить народ? Он завистлив, народ-то… И, кстати, в конце концов все отобрал.
   – То есть тебе нравится?
   – Я, Ваня, не художник, и понтов в этой области у меня нет. Я, скорее, уважаю Карла нашего Густавовича как коллегу по бизнесу. И перфекциониста… В общем, я тоже решил прикупить яичек. И выяснил, что Фаберже сделал их пятьдесят две штуки, и восемь из них утрачены, то есть неизвестно где находятся. Вот, смотрите. – Он подвинул к Штарку и Молинари два листка бумаги. На своем Иван прочел:
   1886 – «Курочка с сапфировым панданом»
   1888 – «Херувим и колесница»
   1889 – «Несессер»
   1896 – «Портреты Александра III»
   1897 – «Розово – лиловое с тремя миниатюрами»
   1902 – «Нефритовое»
   1903 – «Датский юбилей»
   1909 – «Памятное Александра III»
   У Молинари был такой же список, только на английском. Пробежав его глазами, сыщик покачал головой.
   – Если их не нашли за последние сто лет, шансов, что они вдруг всплывут, почти нет, – сказал он. – В моей профессии такие чудеса случаются крайне редко, а по заказу – практически никогда.
   – Я уверен в обратном, – спокойно ответил Винник. – И сейчас вы увидите, почему.
   Он поднялся и поманил партнеров за собой. В кабинет финансиста из переговорной вела боковая дверь. И как только Винник распахнул ее, Штарк увидел на внушительном, покрытом черной кожей столе маленькую скульптурную группу: веселый серебряный ангелочек, впряженный в двухколесную повозку, груженную золотым яйцом. Яичко сверкало многочисленными каменьями.
   – В списке, который я вам дал, это вторая строчка, – сказал Винник. – «Херувим и колесница», 1888 год.
Нью – Йорк, 1987 год
   – Арманд, это… то, что я подумал? – спросил Мэлколм Форбс почти шепотом.
   Хаммер довольно бесцеремонно подхватил со столика херувима и его повозку с драгоценным грузом.
   – Это яйцо попало ко мне в 1932 году, – сказал он. – Я решил показать его тебе в качестве иллюстрации. Наглядного примера, что в России, как и в моих отношениях с ней, все совсем не так просто, как написал этот твой мальчик.
   – Это «Херувим с колесницей», 1888 год, подарок Александра III императрице Марии, – уже вполне уверенно и в полный голос произнес Мэлколм. – Настоящее императорское яйцо. Были догадки, что оно сейчас твое, но никто не знал наверняка. Почему ты его никогда не выставлял? И почему оно, позволь спросить, иллюстрирует… то, что ты сказал?
   – Вот ты говоришь, что оно мое. Между тем, когда яйцо впервые ко мне попало, то было вовсе не мое. А сейчас, пожалуй, точно не известно, чье оно. Может быть, даже твое.
   – В каком это смысле? – опешил Форбс, не в силах оторвать взгляд от маленькой скульптурной группы в руках Хаммера. Раньше он видел ее лишь на неудачной и плохо сохранившейся фотографии с одной петербургской выставки 1902 года. Можно было разглядеть только верхний краешек яйца и кусочек колесницы. Больше никаких изображений этого, как считалось, утраченного императорского яйца не сохранилось. И вот перед ним добыча, ради которой любой серьезный коллекционер пошел бы на преступление…
   – В знак нашей дружбы. Как один ценитель Фаберже другому. – И Хаммер торжественно, словно вручал рыцарский меч, преподнес вещицу издателю.
   Председатель Мэлколм понимал, что сейчас он должен решительно отказаться и, не оглядываясь, покинуть галерею. Но его руки сами потянулись к яйцу. Улыбка Хаммера стала чуть шире, и он отпустил поделку, так что Мэлколм инстинктивно подхватил ее, чтобы она не разбилась об пол.
   – Ты пытаешься подкупить меня, – пробормотал Мэлколм. – Со мной такое в первый раз.
   – В чем-то даже знаменитый Мэлколм Форбс еще девственник, – все еще ухмыляясь, отвечал Хаммер. – Как я могу тебя подкупить? Возможно, ты даже богаче меня. Я просто хочу, чтобы ты смотрел на эту изящную русскую штучку и думал, что Россия – это очень затейливая страна. Теперь, кажется, у тебя чертова дюжина яиц Фаберже? Достойное завершение долгой охоты. Та́к понесешь, или тебе завернуть?
   Эти довольно издевательские, если подумать, слова Хаммер произнес без всякой издевки. Именно его интонация, проникновенная, дружеская, помешала Мэлколму вернуть яйцо на столик и уйти, посоветовав Арманду купить следующий номер журнала. По крайней мере, так думал Мэлколм по дороге обратно. Из галереи он вышел, бережно неся перед собой творение царского ювелира, самолично упакованное Хаммером в шелковый шарф.
   Вернувшись на Пятую авеню, Мэлколм направился не в шумную в это время дня редакцию, а в соседний таунхаус, который семья Форбс использовала для приемов и иногда в качестве городской квартиры. Плюхнувшись в кресло, он развернул шарф у себя на коленях.
   Свое двенадцатое большое яйцо Фаберже Мэлколм в прошлом году купил в неважной сохранности. «Бутон розы» не только лишился своих сюрпризов – усеянной бриллиантами короны и рубинового кулона, – но и был поврежден: бывший владелец, англичанин, запустил яйцом в жену во время ссоры. Ювелир, пытавшийся восстановить подарок Николая II императрице Александре Федоровне, вряд ли смог бы работать у Фаберже. Эмаль, которой он покрыл бутон чайной розы, скрытый внутри алой с золотом скорлупы, совершенно не напоминала о живых лепестках. Наверняка работа Александра Петрова, лучшего эмальера в России того времени, выглядела совершенно иначе.
   Но яйцо номер тринадцать в коллекции Форбса – Мэлколм уже начал так о нем думать – досталось ему в идеальном состоянии. Пасхальный подарок словно только что подготовили для передачи Его императорскому величеству. Мэлколм снял верхнюю половину яйца – у него зародилась сумасшедшая надежда, что и сюрприз сохранился, а ведь о нем вообще ничего не известно экспертам! Но нет, скорлупа оказалась пустой, и Форбс почувствовал укол разочарования. Все-таки у подарка Хаммера был изъян, который старый торгаш не позволил ему заметить в галерее.
   Некоторое время Мэлколм рассматривал свое неожиданное приобретение, забыв обо всем. Это был не самый экстравагантный из царских пасхальных подарков. По меркам Фаберже, даже довольно аскетичный и вряд ли особенно дорогой в производстве. Но изящество работы не оставляло никаких сомнений в ее подлинности. Только усилием воли Мэлколм заставил себя снова завернуть вещицу и спрятать сверток в резной комод. Теперь надо было что-то решать с проклятой статьей.
   Бакстайна Форбс вызвал не в свой кабинет, а к Майклзу. «Мне нечего скрывать», – сказал он себе, отгоняя мысль о том, что на самом деле нуждается в поддержке своего лучшего редактора.
   Мальчишка вошел, явно не ожидая ничего хорошего. О дружбе Форбса с Хаммером было известно всему Нью – Йорку. Огромные темные глаза на узком лице парня смотрели недоверчиво, даже, пожалуй, выражали собачью готовность к хозяйским побоям. Но пухлая нижняя губа репортера была упрямо поджата. «Наверняка единственный сын еврейской мамы, – подумал Мэлколм. – Привык, что ни в чем не знает отказа. Но боится меня».
   – Отличная статья, Норман, – главный редактор хлопнул репортера по плечу, отчего черные глазищи Бакстайна сменили выражение на изумленное. – Написана ярко, это настоящий стиль «Форбс» – то, за что нас любят и ненавидят!
   Бакстайн даже заулыбался: все его страхи в секунду улетучились. А присевший на краешек своего стола Майклз, наоборот, нахмурился. Весь его опыт говорил, что такое приторное вступление в исполнении взрывного и придирчивого Мэлколма не может сулить ничего хорошего.
   – Я нашел для себя в этой статье много нового, – продолжал председатель. – А ведь я неплохо знаю Арманда Хаммера. Можно даже сказать, что мы делали кое-какой бизнес вместе. Это, конечно, ни в коей мере не должно влиять на то, о чем пишет журнал. Ты знаешь, Норман, что мы никогда не боялись конфликтов. Мне не впервой терять и приятелей, и, что гораздо больнее, рекламные контракты: все серьезные клиенты всегда к нам возвращаются. Куда им еще идти, не в «Форчун» же!
   Бакстайн самодовольно хмыкнул: главного конкурента, почтенный, осторожный журнал «Форчун», в редакции презирали за робость и отсутствие собственного голоса. А Мэлколм как раз подошел к самому рискованному моменту своей речи.
   – Сегодня я встретился с Армандом по его просьбе, – почти не соврал он. – И вот теперь, Норман, я в очень щекотливой ситуации. Арманд догадался по твоим вопросам, какой будет статья. И кое-что рассказал мне о своих отношениях с… русским правительством. Рассказал, взяв с меня обещание это не публиковать. Норман, в свете его слов твоя статья… скажем прямо, не соответствует действительности. Но я не могу тебе сказать, в чем именно. В этом и заключается сложность моего положения.
   Мэлколм замолчал. Бакстайн, минуту назад не чуявший под собою ног от счастья, сдулся, словно проколотый воздушный шарик.
   – Вы показали Хаммеру мой текст, так? – почти прошептал он. Губы его чуть заметно дрожали.
   – Я же сказал, Норман, Хаммер легко сообразил по твоим вопросам, о чем ты пишешь. Он ведь не первый день живет на свете. – Мэлколм до сих пор ни разу не солгал впрямую: ведь Хаммер и в самом деле догадывался, что за текст напишет молодой корреспондент «Форбса».
   – Я не представляю себе, что он мог сказать, чтобы опровергнуть материал, который я собрал, – голос репортера звучал уже громче и тверже. – Я готов подписаться под каждой буквой.
   – Ты сделал все, что мог, – Мэлколм покачал головой. – Информацию, которую дал мне Арманд, просто невозможно было получить из других источников, а от тебя он ее скрыл, потому что это не его тайна. Он доверился мне под честное слово, и я теперь не могу его нарушить. К сожалению, как главный редактор, я должен иногда принимать такие решения. Мы не опубликуем твою статью. Но я хочу, чтобы ты знал, что к твоей работе нет никаких претензий. Более того, я намерен выплатить тебе бонус в три тысячи долларов за отличную работу и в качестве утешения за то, что ее не увидят читатели.
   – Это… Джеймс, что происходит? – Бакстайн повернулся к Майклзу. – Я даже не знал, что так бывает, Джеймс!
   – Ты ничего не проходил про такие ситуации в «Коламбии», Норман, – проворчал Майклз. – А в жизни случается всякое. Иногда у твоего главного редактора бывают источники, к которым у тебя нет доступа, и они могут сообщить ему нечто, полностью меняющее суть статьи.
   – Тогда он может отредактировать статью, но не снять! – Бакстайн покраснел и сжал маленькие кулачки. Мэлколм ненавидел его в эту минуту, но еще сильнее ненавидел себя. «Скорей бы ты уже горел в аду, Арманд», – подумал он с тоской.
   – К сожалению, ее нельзя отредактировать так, чтобы она не потеряла смысл или я не раскрыл источник информации, – произнес он вслух. – Ситуация в самом деле нештатная. У меня такое в первый раз за… Сколько, Джеймс, – лет пять? Больше?
   – Последний раз нам пришлось «убить» статью три года назад, – сказал зам главного редактора. Впрочем, он мог назвать любой срок: Мэлколму было очевидно, что Майклз встал на его сторону.
   – Так или иначе, Норман, это очень трудное решение, и я должен был тебе его объяснить. – Пора было заканчивать разговор.
   – Мне… нужно подумать, что делать дальше, – потупился Бакстайн. И Мэлколм понял: мальчишка не то что не поднимет скандал – он даже не уволится, и бонус примет как миленький! У председателя отлегло от сердца. Но ненадолго: прикрыв с облегчением глаза, он вдруг увидел Арманда Хаммера, с улыбкой протягивающего ему яйцо.
   Когда Бакстайн вышел прочь, Форбс сел на край стола рядом с Майклзом. Помолчали.
   – В статье на самом деле лажа? – спросил редактор своего начальника.
   – Это как посмотреть, – пожал плечами Форбс. – Чтобы рассказать историю Арманда, мало любой статьи, Джеймс. Жаль, что ты его не слышал сегодня. И спасибо, что поверил мне.
   – В моем положении не верить тебе – вредно для здорового сна и аппетита, – отвечал Майклз. – Если ты не возражаешь, мне пора на встречу.
   Он соскочил со стола и вышел из кабинета, оставив Мэлколма одного.
   Делать председателю было больше нечего – встречи-то он отменил, – так что Мэлколм вернулся в таунхаус и снова извлек на свет божий тринадцатое яйцо.
   Глядя на него, председателю было что вспомнить. Свое большое яйцо номер один он купил… господи, уже двадцать два года назад! Мадам Вальска, чей список мужей мог бы стать ранней версией знаменитого списка «Форбса», распродавала свои безделушки, и среди них – это покрытое розовой эмалью яйцо – часы со змеей. Мэлколм заплатил пятьдесят тысяч долларов, гигантскую по тем временам сумму. Журнал еще не был таким невероятно успешным предприятием, в какое вырос при Мэлколме: нынешний председатель только что принял бразды правления после смерти старшего брата, Брюса. Мэлколм не мог тогда так свободно тратить деньги и всерьез беспокоился, не слишком ли азартно он поторговался с Александром Шаффером, владельцем ювелирного магазина «В старой России» на Пятой авеню. Теперь-то ясно, что он все сделал правильно: даже с учетом инфляции яичко стоит на порядок дороже.
   А Шаффер умел извлекать выгоду даже из поражений, в этом Мэлколм убедился на следующий же день. Оборотистый венгерский еврей зазвал его к себе в магазин, чтобы продать еще одну работу Фаберже – «Ренессанс», богато изукрашенное изделие, напоминающее скорее аляповатый гробик, чем пасхальное яичко.
   Дальше – больше. Мэлколм уже не мог остановиться: «Лавровое дерево» с яйцевидной кроной нефритовых листочков, «Весенние цветы» с сюрпризом в виде корзинки нарциссов, «Шантеклер» с часами и петушком, выскакивающим ежечасно из верхушки… Брюс Форбс унаследовал отцовскую шотландскую прижимистость, которая помогла журналу пережить Великую депрессию. Мэлколм считал, что подобная прижимистость лишь вредит семейному делу. Живя на широкую ногу, он послужит лучшей рекламой журнала для успешных людей, рассудил он тогда. Родственники кинулись продавать новому издателю свои доли бизнеса: они думали, что он проматывает наследство. Идиоты! Совершенно справедливо, что журнал достался именно Мэлколму: издатель сделал из него непотопляемый корабль. Коллекцию имперских яиц с удовольствием рассматривали рекламодатели, а значит, ее расширение можно было списывать на корпоративные расходы. Зануды из налоговой службы, правда, скоро положили этому конец: заявили, что платить за Фаберже надо все-таки из прибыли, как за любую не обязательную для бизнеса прихоть. Но Мэлколм, утроивший за восемь лет тираж журнала, все равно верил в полезность своего хобби – или просто так обосновывал для себя все более высокие цены, которые приходилось платить за следующие яйца. За «Коронационное», с сюрпризом в виде экипажа, в котором Николай и Александра ехали короноваться, и «Ландыши» он выложил миллион фунтов стерлингов. Это была невероятная сумма. Мэлколм, по сути, создавал «яичный» рынок: предметы, за которые хоть один человек платит такие деньги, уже невозможно было игнорировать.
   Зачем он это делал? Чувствовал ли, что такие совершенные изделия не могут быть дешевы? Понимал ли так глубоко стадную психологию любого рынка – ведь всегда за первопроходцем через некоторое время устремляются остальные? Верил ли в придуманный им рекламный трюк: мол, в 1917 году пала Российская империя – но и был основан журнал «Форбс»? Честный ответ на все эти вопросы должен быть отрицательным, понимал Мэлколм. Даже его публично объявленное намерение обогнать сам Кремль по числу императорских яиц было отчасти рекламным фокусом, отчасти самооправданием. Два года назад эта цель была достигнута. Когда торги остановились на черте в миллион семьсот шестьдесят тысяч долларов за «Часы с кукушкой» 1900 года, аукционист объявил счет: «Форбс – одиннадцать, Кремль – десять». Но у Мэлколма уже был готов предлог, чтобы не останавливаться: ведь яйца обычно продаются дюжинами…
   Он продолжал покупать яйца по двум причинам – теперь Мэлколм официально себе в этом признался. Во – первых, потому что мог. Во – вторых, потому что хотел. Он и это, тринадцатое яйцо принял из рук мерзавца Арманда по тем же самым причинам. И теперь у него, по милости старого циника, есть еще один грязный маленький секрет.
   Мэлколм почувствовал, что смотрит на новый экспонат своей непревзойденной коллекции с отвращением. Предыдущие приобретения доставляли ему только радость, понятную любому охотнику. А за этим яйцом он не гонялся по всему свету, не выжидал момент, когда прежний владелец выживет из ума, обеднеет или умрет, чтобы яичко попало в руки «Сотбис» или «Кристис», не торговался, словно всякая осторожность его покинула. Чтобы получить это яйцо, он не победил, а проиграл. Ну, или – нет, Мэлколм никогда не проигрывал – поддался… да, вот это вернее. Поддался грязному старикашке и собственной алчности.
   Лицо Мэлколма смялось в раздраженную гримасу. Председателю захотелось выпить. Поставив яйцо на комод, он позвонил официанту. Явившийся через минуту его любимчик, Диего, так провокационно скосил на босса масленые глазки, что непрошеное желание заставило Мэлколма вздрогнуть.
   – Может быть, примете ванну? – промурлыкал красавчик. Конечно, тремор председателя он истолковал однозначно и безошибочно.
   – А пожалуй, – согласился Мэлколм, уже улыбаясь. – Набери-ка нам ванну, Диего. А то я сегодня как-то весь перепачкался.
   Шаловливо склонив голову на сторону вместо почтительного поклона, официант удалился. Он так соблазнительно покачивал бедрами, что Мэлколм даже забыл заказать ему коктейль. Ну и черт с ним, подумал председатель, не звонить же опять.
   Мэлколм прекрасно понимал, что его приятели – официанты, шоферы, мелкие служащие компании – соглашаются залезть с ним в джакузи не ради любви и даже не ради сотенной купюры, которую он всякий раз кладет им в карман после обычных забав. Он знал, что новых работников предупреждают о его маленькой эксцентричной склонности и учат, как вежливо отказать, если эту склонность не разделяешь. Он никогда не продвигал по службе тех, кто соглашался, и не тормозил продвижение отказавшихся. Что бы ни воображали себе эти мальчики, Мэлколм просто делал то, что мог и хотел.
   Но Диего, кажется, в самом деле находил их развлечения приятными и ничего не желал взамен. Он плескался в джакузи и позволял ласкать себя так легкомысленно и простодушно, что Мэлколму всякий раз удавалось полностью расслабиться и не испытывать ни малейшего стыда или неудобства. А ведь для человека его поколения эти неприятные ощущения были почти неизбежными. Два года назад он развелся с женой, родившей ему отличных сыновей и уже много лет не покидавшей семейное ранчо, и теперь мог чувствовать себя совершенно свободным. Но это редко ему удавалось, вот разве что в последнее время с Диего. Так с благодарностью думал Мэлколм, вытираясь после ванны, а парень тем временем что-то весело насвистывал, облачаясь в свой черный костюм.
   – Диего, – окликнул его председатель. Тот обернулся, приподняв бровь. Все-таки мимика у этих испанских ребят вполне способна заменять слова.
   – Когда я тебе позвонил, ты заметил на комоде ангелочка с яйцом?
   – Да. Пополнение коллекции?
   – Нет. Подарок.
   – Кто-то подарил вам яйцо Фаберже? Наверняка он обязан вам чем-то серьезным.
   – Подарок для тебя, Диего.
   Официант застыл, не понимая, как ему реагировать. Но Мэлколм принял решение. В конце концов, и сейчас он всего лишь делал то, что мог и хотел. «Гори в аду, Арманд», – подумал он во второй раз за день, но уже скорее шутливо. И снял телефонную трубку.
   – Знаешь, Джеймс, – сказал он Майклзу вместо приветствия. – Я тут подумал… Давай все же поставим этот текст Бакстайна. В целом там все правда. Я только предложу пару правок. И бонус ему все равно выплатим, как я обещал.
Москва, 20 марта 2013 года
   – Вот у этого в хорошем смысле пидараса по имени Диего я и купил яйцо, – закончил свою историю Александр Иосифович Винник.
   Штарк перевел взгляд с лица рассказчика на фигурку херувима, катящего двухколесную повозку с яйцом. Теперь ему в веселой рожице ангелочка виделся какой-то гомосексуальный намек, хотя Штарк вовсе не был гомофобом и инстинктивно поморщился при слове «пидарас».
   – Как вы его нашли, этого Диего? – спросил Иван.
   – Оказывается, вы и без нас можете проводить сложные расследования, – заметил Молинари.
   – Особенного расследования не понадобилось, – пожал плечами Винник. – Просто мне попала в руки книга Мэлколма Форбса о коллекционировании. Я заинтересовался этим персонажем, попросил собрать о нем информацию, и мне принесли статью – как я понял, знаменитую – из какого-то журнала для геев. Там описывались его… повадки. Я и подумал, что если он развлекался с мальчиками в офисе, то не мог не одаривать своих любимчиков чем-нибудь интересным. Такую ерунду умеют выяснять и наши ребята из СБ, это их профессия. На самом деле мне просто повезло. С другой стороны, я теперь точно знаю: если предмет пропал не больше ста лет назад, его историю можно проследить от начала до конца, и он найдется. Революции, войны, смены режимов – все это чепуха. Начало двадцатого века – это вам не Средневековье, все ходы уже записывались, каждое действие оставляло бумажный след. Так что я в вас верю. Вы ведь как раз по части исчезнувших произведений искусства?
   – Украденных в основном, – уточнил Молинари. – Поиск в архивах – не совсем то, чем мы занимаемся профессионально. По крайней мере, я.
   Штарк снял очки и сердито покосился на партнера. Он что, хочет отказаться от заказа?
   – На самом деле мы, конечно, делаем то, что потребуется, чтобы найти предмет, – продолжал Молинари, задумчиво почесывая в затылке. – Но могу я все же спросить вас, зачем вам эти яйца? Дело в том, что это очень сложный заказ, и…
   – И вы хотели бы убедиться в серьезности моих намерений? Ну, допустим, я хочу найти яйца из патриотических соображений. Если я их найду, так будет написано в пресс – релизе. Это ведь национальные сокровища.
   В эту минуту Штарк явственно представил себе двадцатилетнего фарцовщика Саню Винника. Наверняка, когда Иван мечтал о Свердловском художественном училище, юный Санек, пятью годами старше, уже «утюжил» по ленинградским гостиницам – скупал всякие кажущиеся теперь глупыми «ценности» у иностранцев, менял им валюту не по официальному курсу – 56 копеек за доллар, а по реальному – рубль… Патриотические соображения?
   – А что, Вексельбергу в 2004 году очень помог имидж патриота, – продолжал Винник, видя скепсис партнеров. – Он и заплатил-то за яйца семьи Форбс какие-то сто двадцать миллионов долларов, зато за ним не только прокуратура не пришла, но и ко всяким ин – но – вациям он теперь пристроен. – «Инновации» прозвучали у Винника с явной издевкой; не снижая градуса иронии, он продолжал: – Но вам я скажу правду. Я действительно хочу привезти эти яйца в Россию и выставить их здесь, в отличие от Вексельберга, который спрятал свои в швейцарский сейф. Но мотивация у меня другая. Я азартный человек. В моем бизнесе это очень вредно, и я всю жизнь старался сдерживаться, чтобы никто не сделал из меня клоуна. Но тут не бизнес, а охота. И очень хорошо структурированная задача. Я буду искать эти яйца вместе с вами. Думаю, вам надо с самого начала понимать, что в этом предприятии у вас есть третий партнер. Я не дурак, у меня имеются кое-какие возможности, так что я вам не помешаю, а, наоборот, пригожусь.
   – У нас маленькая фирма, – сказал Молинари, упрямо встряхнув головой на бычьей шее. – Я предпочитаю партнеров, с которыми уже побывал в каких-то переделках.
   – Я думаю, мы сможем обсудить твое участие по ходу дела, – перебил друга Штарк. Винник снова понимающе улыбнулся.
   – Я хочу предложить вам очень хорошие условия, Молинари. За каждое найденное яйцо вы получите четверть его оценочной стоимости. Это по нынешним временам миллионы долларов. Шесть лет назад Ротшильды продали свое яйцо с часами за восемнадцать с половиной миллионов, а оно даже не было императорским. Конечно, если бы вы искали яйца без меня, вы получили бы полную стоимость, это верно. Но я заплачу вам эти деньги, даже если мне придется дорого выкупать яйца у нынешних владельцев, а вам это было бы не по карману. Кроме того, если за первый год поисков мы ничего не найдем, с меня миллион долларов за ваши труды. Что скажете?
   – Мы согласны. – Штарк даже опешил, так внезапно Молинари вскочил со стула и протянул Виннику свою жесткую пятерню.
   Впрочем, ничего удивительного, тут же подумал Иван. Анечка Ли еще недавно была любовницей человека, которого называли в Москве государевым банкиром. Скучает ли она по прежнему комфорту, раздражает ли ее, что теперь не каждая прихоть мгновенно исполняется молодцами из госларца? Конечно, она говорит Молинари, что все хорошо, что теперь зато она чувствует себя свободной, но может ли он ей до конца поверить? Многие хотят стать миллионерами, но у сыщика к тому же есть на то понятная причина.
   – Иван, ты, как я понимаю, тоже согласен? – Винник, не отпуская руку Молинари, смотрел на него скорее весело, чем вопросительно. Штарка уже начинало злить, что клиент принимает всерьез только американца.
   – Если можно, я отвечу, когда прочту договор, – сказал он сухо.
   – А договор ваш, – сказал Винник в тон ему. – Вы ведь исполнители. Подготовьте, наши юристы посмотрят. Но не думаю, что возникнут какие-то проблемы. Условия ведь понятные и простые. Мое участие в поисках – гарантия на случай, если вы не станете ничего делать, а через год потребуете свой миллион. Договорились?
   Иван кивнул.
   – Ну, вот и отлично. Следующим шагом нам надо обсудить, с чего начнем охоту. Хотите сейчас, или назначим другую встречу, а вы приедете уже с договором?
   – А ты бы с чего начал? Ты ведь уже приступил к поискам, – сказал Штарк.
   – Хороший вопрос, – похвалил его Винник. – Я уже некоторое время об этом думаю. Вот смотрите. Все наши семь яиц – это подарки Марии Федоровне, сперва от мужа, Александра III, а потом от сына, последнего царя Николая. Само по себе это здорово, потому что Мария Федоровна после революции уехала за границу, жила в Англии, потом в Дании у своих родственников – королей. Есть хорошие шансы, что она вывезла с собой яйца, которые были ей особенно дороги как память. Таких в нашем списке три: «Памятное Александра III», «Портреты Александра III» и «Розово – лиловое с тремя миниатюрами»: в нем маленькие портретики Николая, его жены Александры и их первой дочери Ольги. Наверняка Мария Федоровна нежно любила первую внучку. И, скорее всего, бывшая царица не стала бы продавать ни одно из этих яиц до самой смерти; значит, они позже других попали на рынок. Некоторые мелькали на выставках уже в 30-е годы. Вряд ли их так уж трудно отыскать.
   – То есть ты бы охотился на все три этих яйца? Оптом, так сказать? – уточнил Молинари.
   – Я бы назначил целью какое-то одно. Например, «Розово – лиловое»: оно, похоже, выставлялось в Лондоне в 1935 году. А остальные два могут оказаться где-то неподалеку.
   – Как оно выглядит, «Розово – лиловое»? – спросил Штарк.
   – Никто сейчас не знает, даже фотографий не осталось. Зато сохранился сюрприз, который был внутри яйца. – Винник взял с полки большой том в серой суперобложке. – Это энциклопедия яиц Фаберже. Вот, смотрите.
   Он раскрыл книгу на цветной вклейке в середине. Штарк и Молинари увидели опоясанную бриллиантами и крупным жемчугом подставку из покрытого красной эмалью золота, увенчанную тремя сердцевидными лепестками, на каждом из которых красовалась обрамленная бриллиантами миниатюра.
   – Эта штука теперь у Вексельберга. Она была в коллекции Форбса. Лишний повод поискать само яичко. Чаще бывает, что сохранилась скорлупка, а сюрприз утерян. А тут наоборот. Что-то мне подсказывает, что мы найдем это яйцо первым. Но возьмите книжку, полистайте. Может, будут другие идеи. Вообще, вам бы почитать всякую литературу, поучить матчасть. Я-то – уже́, но не хотелось бы все вам пересказывать, как школьникам. Позвоните мне через неделю. И договор, конечно, жду.
   Выходя из кабинета, партнеры переглянулись. Может быть, как раз ради этого свела их судьба.
Москва, 21 марта 2013 года
   – Ну, что я тебе говорил? – Молинари оттолкнул от себя кружку с остатками кофе, так что Софья, жена Штарка, едва успела ее поймать свободной от младенца рукой. В ответ на мамино резкое движение маленькая Аля недовольно заворочалась и пискнула. Сыщик снова притянул кружку к себе и рассыпался в извинениях. Он впервые был в гостях у Штарка и вот уже показал, что представляет собой угрозу для посуды.
   – А что ты такого говорил? – близоруко сощурился Штарк. Его короткие рыжие волосы торчали во все стороны: Молинари явился с утра пораньше, и Иван не успел даже принять душ.
   – Я говорил – очередная русская афера. Это не настоящая работа. Я вчера купился на миллионы, которые обещал твой Винник, но теперь… Неужели ты сам не видишь, что тут какая-то разводка?
   – Пока не вижу ничего подобного, Том. Ты обещал, кстати, вставить условия в шаблон договора.
   – Он у тебя в почте. Но я не собираюсь его подписывать.
   – Да что у вас такое случилось? – Софья решила наконец поинтересоваться причиной крайнего раздражения, в которое впал Молинари.
   – Ну… пока ты мыла Але попку, позвонил Винник, – объяснил Иван. – И сказал, что яйцо с херувимом, которое он вчера показывал, ночью украли. Позвал нас к себе к одиннадцати. Ругался последними словами, кричал про идиотов. Мол, все равно не смогут продать его незаметно.
   – Черта с два они не смогут, – вклинился Молинари. – Он же не стал широко сообщать, что купил это яичко. А оно числилось пропавшим. Так что воры просто состряпают ему другое происхождение. Да и откуда мы знаем, что он сам его не украл? Мне Анечка много рассказывала про повадки этих ваших…
   – Олигархов? – подсказал Штарк с невинным видом.
   – Мы, американцы, вообще русским не доверяем, – сказала Софья, двадцать лет прожившая в Бостоне; это Штарк вернул ее на родину после той самой «истории с Рембрандтом». – Они все мафиози.
   Старается разрядить обстановку, подумал Иван. Чтобы Молинари не пугал ребенка. А то его возмущение как-то с трудом умещается даже в немаленькой кухне штарковской «трешки» на проспекте Мира.
   – Том, Винник сказал, что наша договоренность в силе. Только нам придется вести себя осторожно, пока мы ищем эти яйца. А как только найдем – наоборот, надо сразу об этом объявлять. Ты правильно говоришь, что он зря не раструбил повсюду про херувима.
   – Ты серьезно хочешь разговаривать с ним дальше?
   – Я уверен, что никакой разводки нет, просто условия немного усложнились. Никогда не думал, Том, что ты такой… осторожный.
   Штарк, сам склонный все время заливаться краской, как девица, впервые увидел, как краснеет Молинари. Вернее, сыщик побагровел так, будто вот – вот лопнет, и вперил в Ивана, без преувеличения, устрашающий взгляд.
   – Ты назвал меня трусом?
   – Ни в коем случае, – поспешил отступить Штарк. – Я просто не понимаю, что ты имеешь против этого заказа.
   – Думаю, про это надо бы спросить у Анечки, – вдруг предложила Софья.
   Молинари так и застыл с открытым ртом.
   – Откуда ты знаешь? – выдавил он наконец.
   – Догадалась. Тебе и хочется денег, и нельзя рисковать. Это никакая не трусость. Тебе, Иван, неплохо бы взять с Тома пример. – И Софья принялась демонстративно щекотать младенца, который, не умея еще смеяться, стал корчить забавные рожицы и сучить ножками.
   – Погоди-ка, у вас что, будет ребенок? – дошло, наконец, до Ивана.
   – Я не хотел тебе раньше времени говорить, – признался Молинари.
   – Ну, так это же ничему не мешает, и вряд ли у нас в ближайшее время будет другая возможность столько заработать, – пробормотал Штарк.
   – Да уж, ничему не мешает, это точно… – Сарказм в голосе Софьи не сулил Ивану ничего хорошего.
   – Если ты против, я не буду в этом участвовать.
   – Я ни за что не стану мешать тебе играть в твои мальчуковые игрушки. Том, ты же видишь, он уже ввязался. Конечно, решай сам, но уж если так, я бы очень хотела, чтобы ты ему помогал. Без тебя он точно вляпается во что-нибудь нехорошее.
   Штарк чувствовал себя кругом виноватым. Но охота за яйцами манила его, и он решил быть эгоистом.
   – Ну, так что? Играем или нет?
   Молинари долго молчал, переводя взгляд с Ивана на Софью, потом на Алю.
   – Ты прав насчет денег. Наверное, я все равно не смог бы отказаться. Только надо бы понять, кому понадобилось воровать яйцо у Винника.
   – А я бы занялся следующими яйцами. Нам же за них платят, а не за поиск вора.
   – Вор тоже ими займется, подозреваю, – возразил Молинари.
   – Знаешь, к вору у Винника есть вопросы. Вот пусть он его и ищет, заодно нам будет меньше мешать. Пойду распечатаю договор.

2. «Розово – лиловое с тремя миниатюрами», 1897

Москва, 21 марта 2013 года
   – Вы не допускаете, что это единичная кража? – спросил Штарк.
   – Допускаю. Но тут такое дело… Мне сегодня сказали, что Вексельберг продает свою коллекцию. Не спрашивайте, кто сказал и кому продает. На второй вопрос я и сам ответа не знаю. Неспроста все это. Кажется, кто-то очень хочет собрать все яйца, которые до сих пор не в музеях. Так что ускоряемся. – Он дважды хлопнул в ладоши: мол, не спать! – Вы принесли договор? «Херувима» в список яиц добавлять не будем, он не ваша забота.
   Пробежав документ по диагонали, Винник размашисто расписался на всех трех экземплярах.
   – Успели что-нибудь прочесть про Марию Федоровну?
   – Да, кое-что, – отвечал Иван. Он вчера полночи просидел в Интернете, надергал каких-то случайных сведений, заказал несколько книг, полистал «яичную энциклопедию», выданную Винником.
   – И какие соображения?
   – Я бы поискал каких-нибудь родственников или знакомых великой княжны Ксении – это она могла выставить яйцо в Лондоне. Но вряд ли она сама его продала – оно и для нее могло иметь сентиментальную ценность, как для матери. Я прочел, что она была близка с Николаем II. Ксения умерла в 1960-м, а вот ее сын, князь Василий, в 1961-м продал на аукционе другое яйцо, «Георгиевское».
   – Неплохо для одного вечера, – снисходительно похвалил Винник Ивана. – Но князь Василий Александрович, кажется, давно умер.
   – Дочь его Наталья Васильевна жива, – отвечал Штарк. Он и вправду неплохо подготовился к разговору. – В Калифорнии. У нее там бизнес: торгует всем необходимым для ремонта. Можем к ней поехать на этой неделе, расспросить…
   – Завтра, поезжайте завтра, – Винник продолжал расхаживать. – И будьте очень внимательны; сообщите мне сразу, если заметите, что вас кто-то пасет. Это пока только интуиция, но… Сукины дети! – И финансист изо всех сил хватил кулаком по столу.
Лондон, 1935 год
   Князь Феликс Юсупов был снова при деньгах и потому беззаботен. Благодарить за это следовало – кого же еще! – Гришку Распутина, которого князь Феликс сперва отравил, потом застрелил, потом избил, но так и не сумел отправить на тот свет – пришлось товарищам князя по конспирации дострелить и утопить «старца».
   Американские жиды из «Метро Голдвин Майер» сняли паскудный фильм под названием «Распутин и императрица». Юсупов был в нем выведен под именем князя Чегодаева, а его невесту, княжну Наталью, Распутин по сюжету обольщал, в чем она потом со слезами исповедалась жениху. Ирине, княгине Юсуповой, сразу советовали подать на мерзавцев в суд за клевету. Но дочь великой княгини Ксении и внучка Александра III была женщиной тихой и к скандалам не склонной. Она сперва хотела увидеть фильм и дождалась, пока он доберется до Европы, – оборотистые жиды к тому времени, конечно, уже покрыли свои расходы на съемки.
   Выйдя из зала, княгиня была уже тверда в намерении судиться. Оставалось одолжить денег на адвокатов. Князю все отказывали, только барон Эрлангер поверил, наконец, и Юсуповы наняли отличного адвоката сэра Патрика Хэйстингса. У американцев адвокат тоже был сэр и королевский советник, сам Уильям Джоуит, так что мелочиться здесь было нельзя.
   Исход дела отнюдь не выглядел предрешенным. Джоуит как мог убедительно доказывал, что княжна Наталья – это никакая не Ирина Александровна Юсупова. Он говорил, что всякий, кто не слеп, увидит, что такая женщина не могла иметь ничего общего с этим грязным крестьянином. Он терзал ее пять часов, заставлял признать отсутствие всякого сходства с героиней фильма, оспаривал даже тот факт, что убийца Распутина Чегодаев списан с князя Феликса. Мол, на экране он брутальный армейский офицер, а князь-то Феликс – едва ли не женственный, тонкокостный, да еще и ценитель искусства, – ну точно совсем другой человек! А как, спросил сэр Уильям, был на самом деле убит Распутин? Вероятно, он надеялся, что и здесь какие-то подробности не совпадут.
   – А вы не у меня, вы у мужа спросите, – посоветовала Ирина Александровна.
   Эту историю князь Феликс умел рассказывать чрезвычайно эффектно. А поскольку сценарист, явно читавший книжку, которую князь лет семь назад выпустил о Распутине, не дал себе труда ничего переиначить, тут-то и наступил переломный момент в процессе.
   Юсупов в красках, на отличном английском повествовал, как он втерся в доверие к «старцу», как Распутин полюбил слушать его пение под гитару, как все время звал к цыганам и лез целоваться, вызывая у князя дрожь отвращения. Как согласился приехать к Юсупову на Мойку, съел щедро сдобренные цианидом пирожные, напился отравленной мадеры и – пожаловался на щекотку в горле. Судья не перебивал, да и сэр Уильям, казалось, забыл, кого он представляет на этом суде, и слушал с открытым ртом. Когда князь Феликс поведал, как Распутин вдруг посмотрел на него взглядом, полным жаркой ненависти, и начал гипнотизировать – но потом так же неожиданно перестал и потребовал еще мадеры, тишина в полном зале суда стала не менее напряженной, чем почти двадцать лет назад в том роковом подвале. А потом был тот первый выстрел в упор, в сердце, и доктор Лазоверт констатировал смерть… Но снова открылся левый глаз на одутловатом лице страшного мужика, и он в последний раз попытался задушить своего убийцу, а потом – бежать… пока не догнали его во дворе пули Пуришкевича.
   Еще два дня допрашивали свидетелей, но уже было ясно: сценарий фильма до тонкостей повторяет реальные события, а значит, и в его героях могут увидеть реальных персонажей. Опомнившийся сэр Уильям Джоуит пытался еще возразить, что кинематографическая княжна Наталья не сдалась Распутину, а подверглась насилию, и, значит, ее поведение никак не может бросить тень на Ирину Юсупову. Но тут уж сэр Патрик Хэйстингс возразил, что и в этом случае окружение княгини вполне может отвернуться от нее. Судья с ним согласился, и вот самоуверенные жидки принуждены уничтожить все копии фильма и выплатить княгине 25 000 фунтов – огромную сумму, в 50 раз больше, чем стоило все наследство, оставленное в Лондоне последним царем теще Юсупова, великой княгине Ксении Александровне.
   Но не сразу, не сразу, в судах ничего никогда сразу не делается. Еще им с Ириной пришлось в Париже прятаться от кредиторов на барже – те, стервятники, не желали упустить момент, когда обнищавший князь, некогда самый богатый человек в России после царя, получит американские отступные. Но уж когда прошли все апелляции и деньги, наконец, материализовались, их хватило не только чтобы раздать долги и выкупить фамильные драгоценности из заклада – Ирина мудро вложила немаленький остаток в ценные бумаги.
   Так что в Лондон, на выставку русского искусства на Белгрейв Сквер, они с женой прибыли в безмятежном расположении духа. Звездой этой выставки должна была стать юсуповская жемчужина «Перегрина», в XIV веке относившаяся к сокровищам испанской короны, а по легенде, даже принадлежавшая некогда самой Клеопатре, царице египетской. А может быть, и не относившаяся и не принадлежавшая – англичане утверждают, что настоящая «Перегрина» весом в 56 карат находится у них, в семье Гамильтон, – но все равно удивительная.
   Лондонская выставка была особенная – не то что цирковые представления, которые устраивал в Америке вокруг своих ворованных русских сокровищ еще один жидок, Арманд Хаммер. Много в последнее время развелось «коллекционеров», купивших драгоценности русских знатных семей у воров. Сами они, не раз говорил князь Феликс, ничем этих воров не лучше. И вспоминал, как одна английская знакомая похвасталась его теще, великой княжне Ксении, своим приобретением – шкатулкой Фаберже из розовой яшмы с императорской короной, выложенной на крышке брильянтами и изумрудами.
   – Чьи же это инициалы на крышке? – полюбопытствовала знакомая.
   – Мои, – отвечала Ксения Александровна. – Это моя вещь.
   – Хм, интересно, – сказала приятельница, возвращая шкатулку в шкаф.
   Нет, выставка на Белгрейв Сквер была не для таких, с позволения сказать, ценителей прекрасного. Здесь были представлены вещи, законно приобретенные до большевистского мятежа – или уже после, но тоже законно, – у истинных владельцев. По крайней мере, так князю объяснили устроители, зная немного его историю: и вскрытые большевиками тайники в оставленных имениях, и долгие годы, прожитые в Лондоне, Париже и Нью – Йорке на деньги – гроши, в сущности – от распродажи фамильных драгоценностей, и несчастную судьбу модного дома «Ирфе» – «Ирина + Феликс».
   На выставку князь явился без лишней помпы; Ирина отправилась обсуждать возможное открытие парфюмерного бутика «Ирфе» в Лондоне – только эта линия семейного дела была еще жива, – а Феликсу не хотелось скучных переговоров, и он пошел обозреть экспозицию, так сказать, неофициально.
   Никто не заметил его появления – заслушались добровольного гида, княгиню Александру Лобанову – Ростовскую, более известную в свете под именем «Фафка».
   – Однажды Клеопатра растворила драгоценную жемчужину в уксусе, – рассказывала она доверительно, будто сама при этом присутствовала.
   – Зачем? – пискнул девичий голос из собравшейся вокруг Фафки толпы.
   – Чтобы поразить Антония своим презрением к роскоши, – княгиня метнула суровый взгляд в перебившую ее посетительницу. – И вот, – во время этой драматической паузы князь Феликс представил себе барабанную дробь, – эта жемчужина перед вами!
   Толпа притиснулась поближе к стеклянной витрине, а князь Феликс не вполне аристократично прыснул в рукав пиджака. Да, ради такого дивертисмента стоило лично везти жемчужину в Лондон! Мы еще сравним ее с местной «Перегриной»…
   Фафка услышала его хихиканье, обернулась, узнала, просияла. Но все же проявила такт, не стала представлять своим экскурсантам владельца «растворенной в уксусе» жемчужины. Прохаживаясь вдоль шкафов с экспонатами, князь слышал, как она расписывает свой петербургский дворец, который от края до края пройти можно было лишь за неделю, и улыбался. Наконец, посетители наслушались, назадавались всласть дурацких вопросов про жизнь петербургского света, на которые Лобанова – Ростовская неизменно отвечала с достоинством, но совершенную чепуху. Освободившись, маленькая бывшая фрейлина великой княгини Елизаветы подошла к Юсупову. На ее забавной обезьяньей мордашке едва помещалась широкая улыбка.
   – Если бы я знала, что ты придешь, я бы ни за что не стала паясничать, – сказала Фафка вместо приветствия; они знали друг друга с детства.
   – Да что ты, мне очень понравилось. И про жемчужину, и про дворец. Кто сможет теперь доказать, что это неправда, пусть первый бросит в тебя камень.
   Фафка снова улыбнулась, но на этот раз грустно.
   – Да, наше время – это теперь все равно что времена Клеопатры. Мы и сами сданы в музей, а не только наши вещи.
   – Ну уж нет, я в экспонаты пока не собираюсь, – возразил князь Феликс. – А вот ты, я смотрю, тут освоилась. Хочу настоящую экскурсию. Без этих твоих фокусов. А?
   – Хорошо. Ну, ты же знаешь, кто устроители выставки?
   – Со мной от них связывался господин Половцов. Он был, кажется, товарищем министра иностранных дел.
   – А ты знаешь, что при Керенском он взялся описать все сокровища в Гатчинском дворце? И даже при большевиках продолжал, хоть и недолго? Я слышала, из России он бежал не с пустыми руками.
   Юсупов поморщился.
   – Наверняка сплетни, Фафка. От большевиков и ноги-то нелегко было унести.
   – Ну и неважно. Главный устроитель, впрочем, не он, а один местный жидок, Эммануэль Сноумэн. Он не от большевиков бегал, а к большевикам. Вот, посмотри, это яйцо Фаберже в форме лаврового дерева – подарок государя матушке, императрице Марии Федоровне. Но выставила его здесь не великая княгиня Ксения, которая должны была его унаследовать по смерти вдовствующей императрицы. Сноумэн купил яйцо в Москве: он туда специально ездил и, я слышала, привез чуть ли не дюжину императорских яиц.
   Этот рассказ так сильно расходился с тем, что говорил ему о выставке Половцов, что князь Феликс опешил. Что же, и здесь, как везде, – бал правят воры и мошенники?
   – Это еще что, – продолжала Лобанова – Ростовская, наслаждаясь его замешательством. – Вот это большое яйцо с беседкой внутри: видишь, беседка – на самом деле часы? Государь подарил его государыне Александре Федоровне. А здесь его выставила сама королева Мэри, патронесса этой выставки, известная фабержистка. Так как ты думаешь, у кого она его купила? Все у того же мистера Сноумэна!
   – Королева? – пробормотал князь Феликс.
   Уже во второй раз за день ему вспомнился анекдот о шкатулке великой княгини Ксении. Ведь она живет недалеко от Виндзора, во Фрогмор – коттедже, пожалованном ей мужем королевы Мэри, Георгом V. Вполне можно себе представить, как приходит она в гости к их величествам – и узнает в коллекции какую-нибудь из своих вещей. И королеву это совершенно не тревожит. Впрочем, вспомнилось ему также, что тетка жены, великая княгиня Ольга, рассказывала о «склонности милой Мэй к дорогим вещицам». Мол, те, к кому тогда еще не королева, а принцесса собиралась в гости, прятали красивые безделушки, чтобы она не начала выпрашивать и не поставила хозяев в неудобное положение.
   – Что-то ты приуныл, – Фафка толкнула князя острым локотком. – Может, тебе рассказали, что здесь все сокровища – законно приобретенные? Ну так Сноумэн это всем рассказывает. Он ведь тоже законный покупатель: Советы теперь признаны всеми странами, и все, что они, хм, конфисковали – теперь их собственность, которую они имеют право продавать.
   – Ворье, – громко и ясно произнес князь Феликс. – Заберу «Перегрину»! Какой стыд!
   – Вот и скажи об этом королеве, она сюда собирается, – предложила Фафка насмешливо. – Твоя щепетильность, право слово, старомодна. Сама великая княгиня Ксения не стесняется выставлять здесь те немногие сокровища, которые у нее остались. Вот яйцо с Георгиевским крестом – император подарил его матушке по случаю своего награждения за посещение фронта. А теперь оно у великой княгини. И еще вот это яичко, бледно – лиловой эмали, – взгляни, какие миленькие миниатюры в него были вложены: сам император, императрица и маленькая великая княжна Ольга. Говорят, это ее самый первый портрет. Тоже великая княгиня Ксения решила показать публике, впервые! Мистер Сноумэн умеет быть очень убедительным, ведь у него в клиентах королева, а великая княгиня зависит от ее гостеприимства. Ах, что это я, – Ксения Александровна ведь твоя теща! – В шутливом ужасе Лобанова – Ростовская закрыла рот ладошкой.
   – Да, мы с Ириной собирались сегодня ее навестить, – сказал Юсупов несколько растерянно. В Фафкиной трескотне слишком много титулов, но она в чем-то права: этот новый мир совсем не похож на наш, подумал он.
   Ирине князь идти на выставку отсоветовал, но жемчужину забирать не стал. И за ужином у тещи намеренно не упоминал о Сноумэне и о выставке на Белгрейв Сквер.
   Вечер у великой княгини получился тягостный. Окна были плотно зашторены, отчего небольшая комната казалась особенно тесно уставленной. Ксении Александровне не приходилось пока самолично убирать в доме, как одно время делала Ирина, когда они сидели без гроша в Нью – Йорке, – но на всем в скромном жилище Ксении, и на старомодной громоздкой мебели, и на гравюрах с видами Петербурга, даже на многочисленных иконах в красном углу, будто бы лежал слой пыли. Но, может быть, это просто печальный вид хозяйки вызывал у князя Феликса такую иллюзию.
   А деликатность его оказалась излишней. Ксения сама заговорила о драгоценностях Рома – новых.
   – Ты знаешь, – с грустью сказала она Ирине, – я продала большую часть матушкиного наследства. Тебе повезло с Феликсом, а твои братья бедствуют. Мне нужны деньги, чтобы им помогать.
   – Я знаю, мама, – Ирина встала, чтобы обнять мать. – Мы, конечно же, не в претензии.
   – Но я оставила кое-что, дорогое для меня, – продолжала Ксения. – Вы уже были на выставке?
   – Я был, – коротко ответил Юсупов.
   – Значит, ты видел там яйца. «Георгиевское», потом еще с тремя миниатюрами… Вы знаете, я очень любила Ники. Он был такой нежный, такой ранимый… Совсем не приспособленный для той ужасной ответственности, которую на себя взвалил. Мне так жалко его, словно его убили только вчера. И детей, детей, – вы даже не представляете себе, как я до сих пор по ним плачу. – Сестра свергнутого царя и правда всплакнула, утирая нос кружевным платочком. – Эти яйца я никогда не продам. Не могу и мысли допустить, что они достанутся Мэй и я увижу их у нее в шкафу.
   Князю Феликсу было наплевать на яйца. Ему вспомнился Распутин, говоривший об императоре почти теми же словами, которые он сейчас услышал от тещи. Мол, не царь это никакой, а дитя божье. Распутин хотел, чтобы Николай отрекся от престола в пользу жены. Так вышло бы еще хуже – народ ненавидел императрицу, думал теперь Юсупов. Но все-таки… ведь говорил тогда чертов мужик, что без него, Распутина, лишатся «папа с мамой», как называл он августейшую чету, и престола, и сына.
   «И вот этот новый мир, – подумалось князю, может быть, впервые так ясно, – ведь это я помог его сотворить».
   Но уже через мгновение он подобрал вилку и с аппетитом принялся за еду, хотя говядина была, надо признать, довольно жесткой. Ни Ирина, ни Ксения не успели заметить его кратковременного уныния. Князь Феликс Юсупов не склонен был к рефлексии, иначе она давно бы его убила.
Терлок, 23 марта 2013 года
   Работа много раз приводила Молинари в Калифорнию, но даже он не знал, где находится и чем славен город Терлок.
   – Сердце Центральной долины, – произнес он голосом горожанина, заброшенного в глухомань, когда они с Иваном читали статью в Википедии. – Интересно, где тогда ее задница. Или, скажем, мозг.
   Анечка временно переселилась к Софье, чтобы посмотреть, что ее в скором времени ожидает, и немного к этому попривыкнуть. А Молинари и Штарк купили билеты в Сан – Франциско, предполагая арендовать машину, чтобы проделать оставшуюся сотню миль до резиденции княгини Натальи Васильевны. Таковой следовало для начала считать магазин «Вэлли Хоум Импрувмент» в городе Терлоке, втором по размеру в округе Стэнислос: на сайте ассоциации потомков дома Романовых было указано, что это процветающее предприятие принадлежит внучатой племяннице последнего царя.
   Штарку здесь нравилось. Шоссе вилось мимо миндальных плантаций и прочих ухоженных сельскохозяйственных угодий, мимо невысоких скал, поросших хвойными деревьями, мимо скромных городков с плоскими, выгоревшими на солнце домиками. И сейчас было солнечно, хоть и не жарко: ранняя весна в этих местах мягкая. Только вот как занесло сюда Романову? Ладно бы еще она прибилась к старинным русским местам – Форт Росс, Русская река… Вроде бы и сын великой княгини Ксении, Василий Романов, был там, совсем рядом с Сан – Франциско, отпет и похоронен. А в Терлоке среди пяти десятков церквей – совершенно необходимых населению в семьдесят тысяч – нет русской. Если Наталья Васильевна, по династической традиции, набожна, куда она ходит молиться? К грекам? Или даже к армянам?
   Молинари вел машину со скоростью ровно на пять миль в час выше разрешенной. Штарка всегда удивляло в нем сочетание такой вот бытовой законопослушности с неглубоко спрятанной агрессией. Наверняка, думал Иван, это две стороны одной медали: он терпит, пока все ведут себя по правилам, но при первой провокации благодарно взрывается.
   – Говоришь, князь выращивал помидоры? – спросил сыщик, отрывая взгляд от дороги: здесь она была почти прямой.
   – Я про него разное читал, – сказал Штарк. – И что помидоры выращивал, призовые, и что кур разводил. А раньше и шофером работал, и салон красоты держал в Цинциннати, и брокером подвизался, и у Сикорского кем-то в его вертолетном конструкторском бюро…
   – Человек Возрождения, – поднял брови Молинари. – Салон красоты в Цинциннати, говоришь?
   – Да, для человека, который родился во дворце из девятисот комнат, странная карьера, – согласился Штарк. – Хотя, если подумать, то не очень. Вырос-то он уже в эмиграции. Из России их вывезли на английском военном корабле, когда великому князю Василию было девять лет.
   – Девятьсот комнат? Я даже не знал, что такое бывает.
   – Это в Гатчине. Шизофреническое место. Тебе надо съездить как-нибудь.
   – Все-таки удивительная у вас страна. От девятисот комнат до помидоров один шаг.
   – Ну, помидоры-то все-таки были в вашей стране…
   На это Молинари ничего не ответил. Штарку и не нужно было ответа: он смотрел в окно на деревенский американский пейзаж и думал, что предпочел бы помидоры. «Только у нас они вечнозеленые, – иронизировал он сам с собой. – Легче девятьсот комнат себе устроить». Ивану хотелось оттянуть момент прибытия в Терлок. Он не рассчитывал на теплый прием и не очень хорошо представлял себе, какие вопросы задавать. Как бы ни относилась княгиня Наталья к своему происхождению, ей уже за 70, и наверняка она с подозрением примет гостя из России, а ведь еще надо было как-то завести с ней разговор о яйцах Фаберже. Куда лучше было просто ехать и ехать по этой ровной дороге, проскочить «сердце Центральной долины», поменяться с Молинари местами, гнать машину и ночью к мексиканской границе. Но это, конечно, было невозможно. Они миновали Модесто, увидели указатели на Терлок. Наконец, девяносто девятое шоссе отклонилось к западу, чтобы обойти город, а Молинари поехал дальше на юго – восток, по бульвару Голден Стейт. Магазин княгини размещался прямо на этой центральной улице.
   На парковке было полно мест, и выглядел магазин так обыденно, словно принадлежал к какой-нибудь безликой местной сети. Вывеска на высоком столбе, черным по желтому – имперские цвета, отметил Штарк. Но, скорее всего, случайность: ни корон, ни каких-либо других попыток сделать себе «царскую» рекламу, – приземистое белое строение, каких здесь множество.
   Спрашивать хозяйку пошел Штарк, как обладатель менее угрожающей внешности. На коричневом, в мелких оспинках, щекастом лице кассирши отразилось удивление:
   – Хозяйка? Она никогда здесь не бывает. Я ее даже не видела. Вам надо спросить у менеджера.
   Менеджер, чья морщинистая кожа была того же терракотового оттенка, а бэйдж на груди гласил «Эдуардо Рейес», смотрел на Ивана исподлобья.
   – А вам она зачем?
   – Я из России, с ее родины, у меня к ней разговор.
   – Журналист?
   – Нет, что вы. Личный разговор.
   – Тогда почему вы не знаете, как ее найти?
   Иван начинал терять терпение.
   – Я прилетел сегодня из Москвы специально, чтобы встретиться с госпожой Романовой. Дело касается наследства ее бабушки, великой княгини.
   – Сеньора не хочет видеть незнакомых людей, – упорствовал мексиканец.
   «Молинари уже схватил бы его за воротник и устроил драку с охраной», – с тоской подумал Иван. Ему этот вариант не подходил, и он инстинктивно разыграл сцену из мексиканского сериала:
   – Против нее готовится преступление. Я приехал ее предупредить. Позвоните ей, или я уйду, а потом что-нибудь случится – и вы будете знать, что из-за вас.
   Эдуардо Рейес переминался с ноги на ногу, борясь с собой.
   – Позвоните ей и дайте мне трубку. Если она не захочет меня видеть, это уже ее дело. – Иван совсем уж почувствовал себя мошенником и начал краснеть. К счастью, в этот момент менеджер решился и поманил Штарка рукой.
   В торговом зале было пыльно. Иван заметил только двух покупателей, вяло прохаживавшихся между полками с краской. Кабинет Эдуардо, куда вела дверь на другом конце магазина, оказался жалкой каморкой. Компьютерный монитор, кажется, не меняли с середины девяностых. У телефонного аппарата была трубка с проводом. «Из Крыма, что ли, все это эвакуировалось в семнадцатом году?» – подумал Штарк. А Рейес набрал номер хозяйки и ждал ее ответа почти минуту. Пересказав ей Иванову угрозу, он некоторое время слушал тишину, но наконец получил приказ передать трубку.
   – Я давно зареклась принимать гостей из России, – услышал Иван ворчливый голос, словно из постановки Островского в каком-нибудь особенно консервативном театре. – Газетчики, мошенники, дураки… такое впечатление, что больше никто оттуда сюда не добирается. Вам что нужно?
   – Я не газетчик и хочу рассказать вам про угрозу, которая, возможно, исходит от некоторых мошенников.
   – В таком случае вас надо отнести к дуракам, – княгиня явно не утруждала себя политесом. – Мне семьдесят три года, и я давно не верю ни в какие опасности.
   – Речь о яйце Фаберже. Розово – лиловом, в котором когда-то были три миниатюры: царь, царица и их первая дочь. – Иван наудачу выложил последний козырь. – Я очень прошу вас ненадолго меня принять, и я все объясню.
   Театральный голос снова возник в трубке примерно через полминуты.
   – Хорошо, я приму вас. Эдуардо проводит. Дайте ему трубку.
   Выйдя на парковку вслед за Рейесом, Штарк покачал головой уставившемуся на них Молинари: мол, не выходи из машины. Менеджер явно собирался идти пешком.
   Дом, в дверь которого Эдуардо позвонил через пять минут, был, пожалуй, архитектурным антиподом Павловского дворца с его гордой колоннадой. От двухэтажного коричневого строения веяло смертельной скукой и дешевизной. В таком доме в Америке поселился бы Плюшкин, а не Романов, подумалось Штарку.
   Хозяйка сама открыла дверь. Княгиня явно не любила излишеств: на ней не было никаких украшений. Гостя она соблаговолила принять в джинсах и мужской клетчатой рубашке. Впрочем, этот наряд шел ей: если бы Иван не видел ее загорелого морщинистого лица и крашенных хной коротких волос, он по фигуре принял бы ее за молодую женщину.
   Наталья Васильевна протянула ему руку не для поцелуя, как делали знатные дамы во всех виденных Иваном фильмах, а для пожатия, и энергично тряхнула ладонь Ивана своей, сухой и узкой, начисто лишенной колец.
   – Иван, – представился он. – Иван Штарк.
   – Из немцев, я надеюсь, – без всякой вопросительной интонации произнесла княгиня. – А по отчеству?
   – Антонович.
   Княгиня кивнула, утвердившись, кажется, в догадке, что Иван не еврей.
   – Могу предложить вам чай.
   – С удовольствием.
   Внутри скучный дом не был таким уж унылым, несмотря на низкие потолки. Весь первый этаж занимала огромная гостиная, стены которой были беспорядочно увешаны старыми гравюрами и фотографиями. Казалось, только на окнах их нет. Было здесь и несколько темных портретов, а в красном углу под иконой Богоматери горела лампада. Княгиня выжидательно посмотрела на Ивана, и он вдруг понял, чего она ждет – что он перекрестится на икону. Вот еще! Он демонстративно перевел взгляд на хозяйку.
   – Вы лютеранин? – осведомилась она.
   – Скорее агностик. Кстати, ехал сюда и думал: ведь здесь нет русской церкви – как же вы обходитесь?
   Княгиня не удивилась вопросу.
   – Церковь-то есть, в Мерседе. Только она не настоящая, и священник в ней не настоящий. Дэвид, – она скривилась. – По – моему, из иудеев. Русская церковь здесь давно не та. Я теперь чаще хожу в греческий храм, хотя их литургию совсем не понимаю.
   Наталья Васильевна налила кипяток в чайничек тонкого фарфора, пригласила Штарка сесть, придвинула ему чашку, тоже старинной работы.
   – Вы сказали что-то о яйце Фаберже, – напомнила она, пока чай заваривался. – Мне стало любопытно, что за историю вы расскажете.
   Иван решил следовать своему всегдашнему правилу: щедро делиться информацией. Теперь он понимал – уже не только теоретически, а и на основании опыта, – что стопроцентной взаимности ждать не стоит, но что так все равно можно узнать намного больше, чем если не раскрывать карты.
   – У нас с партнером фирма по розыску пропавших предметов искусства, – начал он. – Один русский миллиардер нанял нас, чтобы мы разыскали несколько предметов работы Фаберже. –  Вы говорите об этом… Вексельберге? – наморщила нос княгиня.
   – Ни в коем случае. Но, боюсь, я не смогу вам назвать фамилию клиента; надеюсь, вы меня поймете.
   – Если фамилия в том же духе, лучше не называйте, – сказала княгиня сварливо. Ее пещерный антисемитизм действовал Ивану на нервы – может, в особенности потому, что Винник-то и в самом деле был еврей. Штарк вспомнил байку о прадедушке княгини, государе Александре III, который якобы говаривал о погромах: «Люблю, когда жидов бьют. Но это непорядок».
   – В общем, его цель – найти эти предметы и выставить их в Оружейной палате, в Кремле, на постоянной основе. В отличие от Вексельберга, который, как вы, возможно, знаете, не экспонирует свою коллекцию в России.
   Княгиня кивнула.
   – И вот, – продолжал Иван, – наш клиент нашел первый из предметов – пасхальное яйцо, известное как «Херувим с колесницей». Эта находка очень его ободрила, внушила и ему, и нам надежду, что и прочие изделия Фаберже удастся отыскать и вернуть на родину. Для нашего клиента эта цель очень важна. Но позавчера яйцо выкрали из сейфа в кабинете у нашего клиента в Москве. Кабинет находится на сорок пятом этаже небоскреба. И мы поняли, что, кроме нас, те же яйца ищет еще кто-то, и этот кто-то, в отличие от нашего клиента, не готов платить за них рыночную цену.
   – За яйцами Фаберже в последние годы много кто охотится, – сказала княгиня. – Когда мой отец продал «Георгиевское» яйцо на аукционе, он выручил за него тридцать одну тысячу долларов, это в то время была рекордная сумма. Но если бы я продавала его сегодня, я получила бы миллионы. Достаточно, чтобы переехать в Беверли – Хиллз. Но какое отношение ваша история имеет ко мне?
   – Вы упомянули о вашем отце, князе Василии. Мы с партнером предположили, что то яйцо не было единственным в его коллекции. Есть теория, что ваша прабабушка, вдовствующая императрица Мария Федоровна, не рассталась с некоторыми реликвиями, которые имели для нее сентиментальную ценность, и передала их по наследству.
   – Это никакая не теория, так и было, – перебила Ивана княгиня. – Но при чем здесь я?
   – Вы прямая наследница, – сказал Иван уже без обиняков. – Мы в любом случае хотели поговорить с вами о возможности возвращения части вашей коллекции в Россию, но теперь поспешили к вам, чтобы предупредить.
   – А на самом деле – чтобы шантажировать, – княгиня улыбнулась одними губами. – Смотри, дескать, если не продашь свою «коллекцию», как вы ее назвали, к тебе явятся воры. Но дело в том, Иван… Антонович, правильно? Дело в том, что никакой коллекции у меня нет. Не было и у отца, хотя, кажется, я догадываюсь, откуда вы взяли это слово. Начитались аукционных каталогов. Там и вправду писали «Из коллекции князя Василия Романова». Но у отца было только это яйцо. Вы прекрасно знаете, что он только один из семи детей великой княгини Ксении. А бабушку ведь пережила не только Ксения, но и младшая дочь, великая княгиня Ольга, и у нее тоже были дети. Вам не приходило в голову, что наследство могли разделить?
   Иван даже немного обиделся: конечно, приходило! В самолете он не терял времени – успел прочитать мемуары великой княгини Ольги Александровны. Ольга, хоть и нелюбимая дочь императрицы Марии Федоровны, ухаживала за матерью в Дании до самой ее смерти. Но когда вдовствующая императрица скончалась, Ксения, не спросив сестру, организовала вывоз шкатулки с драгоценностями матери в Англию. Ольга была к тому временем замужем за простолюдином, полковником Куликовским, и старшая сестра считала, что теперь она вправе претендовать на более существенную долю наследства. Содержимое шкатулки распродали, Ксения получила 60 000 фунтов, а Ольга – 40 000. Но все наследство после доставки в Лондон оценили в 250 000 – либо оставшуюся его часть Ксения сохранила у себя, либо ее обвели вокруг пальца при распродаже. Штарку больше верилось в первую версию.
   Предположение, что Ксения разделила драгоценности между своими семью детьми, было труднее отринуть. Но Иван все же склонялся к тому, что оно неверно. Никто из детей великой княгини не был богат, но и никто, кроме князя Василия, не значился продавцом какого-нибудь из яиц Фаберже. Более того, не продавали яиц и их дети, заставшие, в отличие от родителей, возвращение моды на эти экстравагантные царские подарки и головокружительный взлет аукционных цен. Иван честно повторил княгине ход своих рассуждений:
   – Я буду с вами откровенен, Наталья Васильевна. А вы скажите мне, где я мог ошибиться. У великой княгини Ксении было шестеро сыновей и одна дочь. Все они уже умерли, и даже из их детей никого не осталось в живых – насколько я понимаю, вы одна из всего лишь трех ныне живущих внуков Ксении Александровны.
   Княгиня кивнула.
   – Это значит, – продолжал Штарк, – что наследство каждого из ее детей уже неоднократно делилось. Причем, когда умирали ваши кузены и кузины, яйца Фаберже уже стоили миллионы долларов. Никто из ваших родственников не богат. Если бы яйцо оказалось у любого из них, при разделе наследства его наверняка пришлось бы продавать, чтобы соблюсти справедливость. Но никто из потомков великой княгини, кроме вашего отца, князя Василия, яиц не продавал. А вот у него, Наталья Васильевна, была отличная причина не расставаться с другими яйцами. Как вы правильно сказали, он продешевил с «Георгиевским». Кстати, и вы, наверное, по той же причине не выставляете на торги то, что у вас осталось: не можете поверить, что цены уже достигли пика.
   – Умозрительные рассуждения, – раздраженно сказала княгиня. – Я выслушала вас, молодой человек, и приняла к сведению ваше, так сказать, предупреждение – а скорее, угрозу. Но и вы получили мой ответ: у меня нет никакой коллекции и никаких яиц. Теперь я прошу вас меня оставить и передать вашим хозяевам в Москве, чтобы они обо мне забыли, если только не хотят вернуть все, что у нас отняли в России. Если уж на то пошло, из тех яиц Фаберже, которые сейчас хранятся в Кремле, одно или два – по праву мои.
   С этими словами Наталья Васильевна встала и выжидательно посмотрела на Штарка. Ивану ничего не оставалось, как направиться к выходу. Никакой эффектной реплики, которой он мог бы в дверях сразить неучтивую старуху, у него не родилось, и он просто шагнул под припекавшее калифорнийское солнышко. Первым делом вдохнул полной грудью: только по контрасту стало заметно, каким затхлым был воздух в доме, – словно княгиня никогда не открывала окна.
   Эдуардо, оказалось, терпеливо дожидался снаружи. Видимо, на случай, если хозяйка позовет на помощь. Теперь он пошел за Иваном на некотором отдалении, не скрывая, что хочет знать, куда направится незваный гость.
   Штарк обернулся к нему.
   – Раз уж вы меня сопровождаете, вас не затруднит вызвать мне такси?
   – Я сам вас отвезу, куда надо, – мрачно отвечал менеджер «Вэлли Хоум Импрувмент».
   – Спасибо. Мне нужно в русскую церковь, в Мерсед, – назвал Штарк единственный адрес в этих местах, который сразу пришел ему в голову. Он рассудил, что машина Эдуардо стоит на той же парковке, что их с Молинари арендованный «Форд», так что сыщик все поймет и спокойно поедет следом.
   Следующие полчаса прошли в молчании. Эдуардо высадил Штарка, развернулся, окутав его пылью, и отправился досиживать день в своем пустом магазине.
   Низенькое белое здание, окруженное тенистыми деревьями, Иван никогда не признал бы православной церковью. При ближайшем рассмотрении оно и оказалось больницей. Подозрительных кровей отец Дэйвид служил в больничной часовне. Штарку стало понятно, что имела в виду княгиня под «ненастоящей» церковью. Внутрь заходить он не стал: к богу его не тянуло, даже когда во время одного недавнего расследования он чуть было не уверовал в существование сатаны.
   Молинари подкатил к входу в часовню через три минуты: дождался, пока Эдуардо на своем дребезжащем пикапе скроется из виду.
   – Ты зачем сюда приехал? – спросил он партнера, опустив окно.
   – Не было другого способа отвязаться от сеньора Эдуардо Рейеса, – объяснил Иван.
   – Для этого пришлось проехать тридцать миль? – Молинари наморщил лоб. – Ну ты даешь, партнер. Позвонил бы мне, мы бы его в момент потеряли.
   – Я не хотел, чтобы он о тебе знал, – сказал Штарк. – И ты это прекрасно понял, судя по тому, что не стал махать мне рукой на парковке или догонять и бибикать по пути сюда. Перестань уже прикидываться тупым мачо. Здесь православная церковь. Я больше ничего не знаю в этой округе.
   – Хорошо замаскированная церковь, – прокомментировал Молинари. – Мы, католики, такого не понимаем. Судя по твоему настроению, с мадам Романовой все прошло не очень удачно?
   – Она говорит, что у нее нет никакой коллекции и никаких яиц Фаберже. Когда я рассказал про вора, решила, что я приехал ее шантажировать: мол, продай яйцо, а то так его возьмем. Заявила, что в Кремле хранятся яйца, которые принадлежат ей по праву рождения.
   – Да уж. По крайней мере, насчет Кремля она совершенно права.
   – Расскажи это московскому суду, – Иван сделал кислое лицо. – По – моему, она врет насчет коллекции. Мне показалось, что княгиня ужасная скряга и не продает яичко только потому, что думает, что цены еще вырастут.
   – Почему ты так решил?
   – Я ее видел и был у нее дома. Там… герметично, как будто если она туда муху заманит, и ту не выпустит.
   – Выпустила же она тебя.
   – Выставила, скорее. Заподозрив во мне вора.
   – И что теперь? Я бы предложил последить за ней; может быть, пробраться в дом, когда ее не будет. Но вряд ли она хранит коллекцию там. Домик, мягко говоря, не выглядит хорошо защищенным. Я же пошел за вами с парковки, видел его.
   – Забираться я бы не рискнул, это уж уголовщина какая-то, – сказал Иван. – А последить нужно. Я почти уверен, что она мне врала.
   – Слежка – это по моей части, тем более что старуха меня не видела, – кивнул Молинари. – Поехали обратно. Ты поселись в каком-нибудь мотеле, а я посмотрю за домом. Жалко только, что мы упустили время, пока здесь катались. Если у княгини есть яичко, она после разговора с тобой наверняка сразу захотела перепрятать его. Или навестить там, где оно спрятано.
   Иван знал, что Молинари прав, но не засветить партнера все же было, на его взгляд, важнее, чем дать княгине этот лишний час без присмотра. У него было стойкое ощущение, что яйцо в доме, и если Наталья Васильевна его перепрячет, то – не выходя на улицу. Вслух он сказал:
   – Только вот, если мы даже выясним, что яйцо у нее, не очень понятно, что делать дальше. Идти к ней опять и предлагать купить?
   – Наше дело – найти яйцо, а переговоры пусть ведет Винник. Или как ты себе представляешь: мы сидим со старухой, а он нас по телефону инструктирует, как торговаться? Это же не аукцион у Сотбис.
   – Подозреваю, что посложнее аукциона. Ты ее не видел. Может, и придется вызывать Винника сюда. Только она ненавидит евреев. Посмотрит на форму его черепа – даже торговаться не захочет.
   – Да ты влюбился в нашу княгиню, – рассмеялся Молинари. – Она у тебя прямо какой-то Гитлер в юбке!
   – В джинсах и клетчатой рубашке, как у дровосека, – поправил Штарк, вызвав у партнера новый взрыв хохота: видимо, итальянец представил себе Гитлера в таком наряде.
   В Терлоке Молинари оставил Ивана в мотеле «Cанрайз Инн», а сам отправился к дому княгини осмотреться.
   – Надеюсь, у нее нету длинноносых соседок, которые только и высматривают чужих из-за занавесочек, – сказал он, высаживая партнера у мотеля. – Улицы здесь такие пустые, что следить за домом незаметно вряд ли получится… Ну, посмотрим.
   В номере Иван первым делом забрался в душевую кабину: то ли после долгого перелета, то ли после визита к Наталье Васильевне он чувствовал, что его кожа перестала нормально дышать. После душа Штарк рухнул на широкую кровать, включил телевизор и задремал. Когда проснулся, было уже почти темно. Одевшись, Иван спустился на улицу, но «Форда» перед мотелем не обнаружил. Где же Молинари? Решил следить за княгиней всю ночь? На своем телефоне Штарк обнаружил пропущенный звонок от партнера. Набрал его номер, но Том в сети отсутствовал. Ладно. Сориентировавшись на местности, Штарк пешком отправился к княгининому жилищу: идти здесь минут пятнадцать, если верить навигатору в телефоне.
   Он шагал по бульвару Голден Стейт уже минут пять, когда Молинари позвонил снова.
   – Ты в мотеле?
   – Нет, иду к княжескому дворцу искать тебя.
   – Не надо, Штарк. Там полиция. Я видел, как княгиню обокрали. Выпишись, мы уезжаем.
   По дороге в аэропорт – Штарк сел за руль, потому что Молинари выглядел не вполне адекватным, – сыщик попросил остановиться на заправке, чтобы купить чего-нибудь выпить. Вернулся с бутылкой «Джека Дэниелса» и пузырьком жидкости для розжига каминов. Только отхлебнув бурбона, он смог рассказывать, что увидел.
   – На углу бульвара и Вест Туолумни Роуд, на которой стоит ее дом, я нашел точку – оттуда можно было следить за домом из машины. Минут через десять из дома вышел твой Эдуардо – из Мерседа, наверно, поехал прямиком к хозяйке за указаниями. Потом часа полтора все было тихо, я чуть не задремал. Позвонил тебе, но ты не ответил – видно, тоже завалился спать. – Штарк кивнул. – Ну да, понятно, джет – лэг. Вот, а потом к дому подъехал «Форд Фьюжн», точно такой же, как наш. Даже такого же цвета.
   Молинари сделал долгий глоток из своей бутылки и продолжал:
   – Из него вышли двое, крупные мужики, лиц я с моей точки не видел. Один был с большой черной сумкой через плечо. Я подумал – мало ли, кто это может быть. Продолжал спокойно сидеть в машине, переключал станции на приемнике, чтоб не задремать. Вышли они где-то через полчаса. Не торопясь. Сели в машину и уехали. Даже не понимаю, что меня заставило… В общем, минуты две я думал, что не так. То ли мне показалось, что сумка у этого мужика стала тяжелее… Но потом я увидел, что дверь не заперта. И так немного приоткрывается – закрывается от ветра, приоткрывается – закрывается… Я решил пойти посмотреть.
   – Ты зашел в дом?
   – Да. И… в общем, я увидел нашу княгиню.
   Молинари снова поднял к губам бутылку. Иван уже примерно представлял себе, что сейчас услышит, к горлу его подступила тошнота.
   – Они привязали ее к стулу и слегка порезали ножом. Попытали. А перед тем, как уйти, резанули по горлу. Но неаккуратно. Когда я вошел, она была еще жива. Голова только скривилась набок, и кровь повсюду. Я переоделся в машине… потом надо выбросить одежду и кроссовки, они в пакете в багажнике. В общем, я подошел к ней и говорю: «Мадам, я позвоню 911. Держитесь, они сейчас приедут». Я даже не понял сразу, откуда вся эта кровь и где начинать ее останавливать. А она хрипло так шепчет: «Поздно. Яйцо, они взяли лиловое яйцо». Если бы мы с тобой не обсуждали это чертово яйцо так много, я бы не разобрал, о чем она. «Кто они были?» – спрашиваю. Но она только шевелит губами, ничего уже сказать не может. Ну, я позвонил 911, но дожидаться их не стал… Останови здесь, я выкину пакет.
   

комментариев нет  

Отпишись
Ваш лимит — 2000 букв

Включите отображение картинок в браузере  →