Интеллектуальные развлечения. Интересные иллюзии, логические игры и загадки.

Добро пожаловать В МИР ЗАГАДОК, ОПТИЧЕСКИХ
ИЛЛЮЗИЙ И ИНТЕЛЛЕКТУАЛЬНЫХ РАЗВЛЕЧЕНИЙ
Стоит ли доверять всему, что вы видите? Можно ли увидеть то, что никто не видел? Правда ли, что неподвижные предметы могут двигаться? Почему взрослые и дети видят один и тот же предмет по разному? На этом сайте вы найдете ответы на эти и многие другие вопросы.

Log-in.ru© - мир необычных и интеллектуальных развлечений. Интересные оптические иллюзии, обманы зрения, логические флеш-игры.

Привет! Хочешь стать одним из нас? Определись…    
Если ты уже один из нас, то вход тут.

 

 

Амнезия?   Я новичок 
Это факт...

Интересно

До XIX века актер в английском языке назывался «лицемером».

Еще   [X]

 0 

Парад меньшинств (Ионин Леонид)

Последние десятилетия ознаменовались подъемом активности в самых разных сферах жизни. В книге дается социологический анализ форм и типов существования меньшинств в их отношении к ценностям и нормативным структурам большинства, описываются разные формы и типы меньшинств и рассматриваются стратегии их формирования и продвижения.

Автор – профессор Национального исследовательского университета Высшая школа экономики.

Книга предназначена для студентов и преподавателей высших учебных заведений, и вообще для интеллигентных людей, интересующихся современными проблемами общественной и культурной жизни.

Год издания: 2014

Цена: 99 руб.



С книгой «Парад меньшинств» также читают:

Предпросмотр книги «Парад меньшинств»

Парад меньшинств

   Последние десятилетия ознаменовались подъемом активности меньшинств в самых разных сферах жизни. В книге дается социологический анализ форм и типов существования меньшинств в их отношении к ценностям и нормативным структурам большинства, описываются разные формы и типы меньшинств и рассматриваются стратегии их формирования и продвижения.
   Автор – профессор Национального исследовательского университета Высшая школа экономики.
   Книга предназначена для студентов и преподавателей высших учебных заведений, и вообще для интеллигентных людей, интересующихся современными проблемами общественной и культурной жизни.


Леонид Ионин Парад меньшинств

   Если мы оглянемся вокруг себя, то увидим, что последние десятилетия ознаменовались подъемом активности меньшинств в самых разных сферах жизни. Причем меньшинства ведут себя все более демонстративно и вызывающе. Они в буквальном смысле стремятся демонстрировать себя в шествиях, процессиях и парадах. Недаром гей-парад – термин, которым обозначаются пароксизмы демонстративного поведения сексуальных меньшинств. Вообще же разного рода парады и демонстрации – общепринятые способы самопрезентации разных социальных и культурных групп, а для меньшинств они являются одним из самых важных способов оповещения публики о своем собственном существовании для того, чтобы получить реакцию публики и через эту реакцию убедиться, что да, нас видят, на нас реагируют, а значит мы существуем.
   Поэтому книга и называется «Парад меньшинств».
   Итак, меньшинств вокруг становится все больше, и сами они выступают все заметнее. Постепенно принадлежать к меньшинствам становится модой, а затем и нормой. Принадлежать к меньшинствам престижно, потому что это ново: меньшинства, как правило, это не то, что существует давно, а то, что только появляется, только начинает выходить на широкую общественную арену.
   Еще предполагается, что меньшинства живут как-то иначе, чем мы, простые «средние» человеки, что члены меньшинств не совсем такие же люди, как все остальные. И не только человек, вызывающе модно одетый, но и тот, кто несет на себе опознаваемые знаки принадлежности к меньшинству – будь это субкультурное, этническое, сексуальное или любое другое меньшинство – часто ловит на себе если не завистливые, то заинтересованные взгляды окружающих, потому что эти знаки указывают на иной внутренний мир и вообще иную форму жизни, вроде бы недоступную простому, среднему, нормальному индивиду.
   Почему так получается? Ведь еще несколько десятилетий назад даже речи не могло быть о том, чтобы принадлежность к меньшинству вызывала зависть. Наоборот, считалось, что достойный человек – это именно «нормальный» человек, а его главное достоинство есть соответствие норме, то есть нормальность.
   Считается, что впервые словосочетание «средний человек» появилось в книге «Социальная физика» (1835) бельгийского социолога и статистика Адольфа Кетле (1796–1874). По теории Кетле, «носителем всех средних качеств, которые могут встречаться у людей», является «средний человек». Этот «средний человек», воплощающий в себе типичные, усредненные качества (физические, нравственные, интеллектуальные) данного общества, является образцовым его типом. Сохранение нормального, среднего человека поддерживается объективными мировыми законами, над которыми человечество не властно. Средний человек для Кетле – это идеал человека, а отклонения от этого идеала, или, по Кетле, искажения этого типа, являются «ошибками природы». Ну и легко прийти к выводу, что если отклонения от среднего типа человека противоестественны, то тем более противоестественны агрессивные меньшинства, углубляющие, усугубляющие, мультиплицирующие эти «ошибки природы».
   Сам Кетле, конечно, последнего вывода не делал, потому что в его времена трудно было себе представить агрессию меньшинств, подобную сегодняшней. И точно также трудно было представить, что именно отклонения от среднего типа будут становиться даже не нормой, а идеалом, предметом стремления.

Что такое меньшинства

   Меньшинства определяются сейчас, как правило, количественно, то есть пишут примерно так: «меньшинство – это группа, меньшая по численности… чем…» и т. д. Или как, например, в «Вики-словаре» (почему-то с пометкой: «полит.»): меньшинство – это «социальная группа, составляющая относительно небольшую долю в общем населении». Так же на Санкт- Петербургском сайте, посвященном толерантности: меньшинство – это «группа лиц, составляющая менее половины в конкретном обществе, государстве или коллективе»[1]. Далее, правда, следует не совсем понятное уточнение: «Отличается от остальных своей национальностью, языком, религией или убеждениями». На самом деле ведь меньшинство («менее половины») можно выделить и по другим признакам – цвету глаз, сексуальной ориентации или, например, профессии. Дальше следует нечто совсем несуразное: «Члены меньшинства находятся в невыгодном положении по сравнению с остальными». Из чего это следует, авторы не разъясняют.
   В специализированных изданиях имеются уже более тонкие разделения. В Философской энциклопедии, например, говорится об этническом меньшинстве: это «группа граждан, численно уступающая остальному населению государства и не занимающая господствующего положения, члены которой имеют этнические, религиозные или языковые отличия от остального населения и демонстрируют солидарное желание сохранить свое культурное своеобразие и групповую целостность»[2]. Это также количественное, но при этом, как мы увидим далее, неудовлетворительное определение. Также как и у петербургских любителей толерантности, в нем содержится важное противоречие. Бывают случаи, когда группа численно уступает, но господствует (например, африканеры, то есть буры в Южной Африке), или же, наоборот, численно превосходит, но занимает подчиненное положение (автохтонные племена там же). Так кто же там являлся этническим меньшинством – белые господа или угнетенные черные? Или там, как и вообще во всем мире в колониальные времена, не было этнических меньшинств? Приведенное определение ответа не даст.
   В энциклопедии всеобщей грамотности – Википедии – меньшинства выступают не как таковые, а в образе групп меньшинств: «Группа меньшинств – это социологическая группа, вес которой не является доминирующим среди общего населения в данном общественном и временном пространстве. Социологическое меньшинство совсем не обязательно должно быть меньшинством в количественном отношении; оно может представлять группу, ущемлённую в своём социальном статусе, образовании, трудоустройстве, медицинской помощи и политических правах. Во избежание путаницы, иногда предпочитают пользоваться терминами подчинённая группа и доминирующая группа вместо меньшинство и большинство».
   Если не придираться к стилистике («в данном… временном пространстве»), то это определение можно считать более сбалансированным, чем предыдущие, но и здесь главные проблемы не решаются. Ибо термины «подчинённая группа» и «доминирующая группа», которые можно и нужно использовать в определенных обстоятельствах, как раз нельзя использовать вместо терминов «меньшинство» и «большинство». Они обозначают разные и иногда совершенно не соотносящиеся друг с другом характеристики явлений.
   Таковы практически все определения меньшинств, даже те, что приводятся в документах международных организаций, ставящих своей задачей борьбу за права меньшинств. Это приводит к множеству несообразностей. Например, издавна ведется энергичная борьба за права женщин. Значит ли это, что женщины – меньшинство? Если да, то как совместить это с часто встречающимся количественным преобладанием женщин в обществах, в частности, таких, где правах женщин особенно подавляются? Если нет, то как объяснить, что женщины неизменно фигурируют в ситуациях борьбы за права меньшинств.
   На самом деле, меньшинства – это, в социологическом смысле, во-первых, не количественное понятие и, во-вторых, не группа угнетенных, депривированных, лишенцев и т. п., и тем более не то и другое вместе.
   Меньшинство – это совокупность индивидов, демонстрирующих отклоняющееся, то есть не соответствующее норме поведение или обладающих другими признаками, представляющими собой отклонение от общепринятого.
   Меньшинство – это не те, кого меньше, чем других, а те, чье поведение (или внешний облик, или способ одеваться, или сексуальная ориентация, или этническая идентификация и т. д.) отличается от нормального, как бы мы ни определяли понятие нормы.
   Поэтому когда мы говорим о меньшинствах, надо в первую очередь задавать вопросы не о количестве таких людей, а о том, каково их место в ценностно-нормативном континууме общества, как они влияют на реальное общественное поведение, на воспитание молодежи, формирование личности и т. д. В самом широком смысле – как их поведение соотносится с господствующей в обществе нормой. Разумеется, количественным аспектом тоже нельзя пренебречь, но прежде всего надо знать, играют ли соответствующие индивиды реальную роль в социальном поведении, или же они – некая нематериальная цифра, пустая абстракция, за которой ничего не стоит.
   Возьмем, к примеру, проблему гомосексуализма и однополых браков. Считается, что от поколения к поколению гомосексуалисты составляют приблизительно 2–4 % от популяции. Петербургские социологи приводят данные об отношении российских граждан в однополым бракам. Приблизительно 73 % их отвергают, и лишь приблизительно 10 % их поддерживают[3]. То есть средние цифры дают вполне утешительное представление о состоянии общества в его семейно-половой сфере и о состоянии общественной морали. Но не нужно пристально изучать прессу и специально отсматривать ТВ, чтобы увидеть, насколько реальное поведение – и отмечу: публичное, в смысле экранное, то есть в определенном смысле демонстративное поведение! – отличается от средней цифры. И это уже вселяет тревогу, и указанные петербургские социологи не без оснований подозревают, что весь этот гомосексуализм с однополыми браками нам кто-то «вбрасывает». Ссылаясь на американский и европейский опыт, они высказывают обоснованное опасение, что через полтора-два десятилетия количество приемлющих однополые браки может достичь 50 %.
   Тема гомосексуализма и однополых браков – лишь одна из популярных на нынешнем ТВ тем. Раньше на ТВ царила норма, а уж «за» нормой – например, в детективах, где преступление полагалось «раскрыть», – царила та самая раскрываемая, то есть разоблачаемая, а следовательно и искореняемая ненормальность, то есть отклонение от нормы. Теперь на телевидении отклонение господствует: вампиры, киллеры, зомби, убийства, расчленения… Печально наблюдать, как это телевизионное отклонение расширяется на все новые телевизионные жанры, то есть из триллеров постепенно перекочевывает в новости. Это означает, что сюжеты фильмов ужасов (расчленения, например, и массовые расстрелы) перестают быть «пугалками», сочиненными для щекотания нервов зрителей, а становятся реальными сюжетами жизни. Отклонения становятся нормой.
   Все это вместе есть свидетельство реального увеличения веса и ценности этнических, сексуальных, религиозных и других меньшинств. В реальности (статистически) вампиров мало, но они занимают несообразно значимое место на телевидении, а вследствие этого и в общественном сознании. Поэтому возникает опасение, что их численность увеличится; как и в любом гротескном проекте, найдутся желающие поучаствовать, попить человеческой крови, потом они объединятся (для разных надобностей, но прежде всего для защиты права на собственную особость) и… сложится группа меньшинства.
   Интересная перспектива, правда?

Как создать группу меньшинства

   Этот процесс можно также разобрать, прибегнув к понятиям социологии. В приведенном выше определении мы говорили о меньшинстве как о совокупности индивидов. Совокупность – это не социологический термин. В социологии совокупность может быть описана либо как группа, либо как категория.
   Для наших целей мы определим оба этих рода совокупностей человеческих индивидов следующим образом. Группа – это совокупность людей, объединенных неким общим признаком, и каким-либо образом организованных в отношении этого признака. Таким признаком может служить, что угодно: общая цель или задача, которую организованным образом преследуют или решают несколько индивидов, – тогда речь идет о целевой группе; из соседства возникают соседские группы, близость по возрасту рождает группы сверстников, совместное боленье – группы футбольных фанатов и т. д. и т. п.
   Совсем иначе выглядят совокупности индивидов, определяемые как категории. Категория – это совокупность индивидов, обладающих определенным общим признаком. Здесь важно, что – в отличие от группы – этот признак их не объединяет и не организует. Люди вообще могут не догадываться, что они обладают этим признаком, а если они догадываются или даже знают об этом, то все равно это не служит основанием какой-то организации. Например, очень многие не знают, какая у них группа крови, что отнюдь не мешает им принадлежать к категории лиц, имеющих, скажем, четвертую группу крови.
   Любой признак может стать основой категории. Можно создать, например, категорию лиц, встающих с левой (или, наоборот, с правой) ноги. Те, кто участвовал в социологических опросах, знают, что в конце каждой анкеты есть так называемая паспортичка. Опрашиваемый должен отметить, к каким категориям он принадлежит: по полу (м/ж), по возрасту (14–25, 25–45, 45–65 лет), по образованию (начальное, высшее, среднее, среднее специальное), по типу поселения (мегаполис, средний город, пгт, сельское поселение). Эти категории выделяются по-разному, но тем не менее, все это – категории, и в основе каждой из них лежит общий признак, характерный для некоего количества индивидов. Зачем нужны эти «паспортички»? Социологи исходят из идеи о том, что люди, относящиеся к одной и той же категории, демонстрируют общие черты поведения, и, следовательно, то, что выяснено в отношении опрошенных мужчин в возрасте, скажем, 45–65 лет, имеющих среднее образование и проживающих в поселках городского типа, можно отнести ко всей совокупности лиц, относящихся к тем же категориям населения, на всем пространстве страны.
   Категории, повторим, это не группы, поскольку в них отсутствует, во-первых, достаточная степень идентификации людей как представителей этой самой категории (ну что, скажите, может заставить человека идентифицировать себя как члена группы лиц в возрасте от 45 до 65 лет!) и, во-вторых, организация индивидов в отношении этого самого признака. Трудно даже представить себе, скажем, «Ассоциацию встающих с левой ноги» или (по образцу фигурирующей в рассказах о Шерлоке Холмсе «Лиги рыжих») «Всероссийский союз брюнетов».
   Но в то же время категория может стать основой формирования группы в случае, если в результате воздействия каких-то факторов (например, систематической пропаганды или внезапного озарения) произойдет самоидентификация индивидов как членов именно этой группы, обладающей именно этим признаком (или признаками), и возникнет соответствующая групповая организация. Для этого должно многое произойти: должна возникнуть идеология, то есть миф, повествующий о том, что брюнеты (или, если кому нравится иначе, блондины) – это будущие спасители человечества, что Бог избрал их повелевать другими людьми, кроме того должны сложиться групповые границы, появиться лидеры и т. п. Но когда это все возникнет, союз брюнетов не покажется странным, как не казались странными английские партии тори и виги, которых Дж. Свифт высмеял в «Путешествиях Гулливера» под именем «остроконечников» и «тупоконечников» – партий, изначальная и вековечная вражда которых происходила у Свифта из глубочайших мировоззренческих различий: одни считали необходимым, беря на завтрак яйцо, разбивать его с острого конца, а другие – с тупого.
   Сказанное относительно категорий и групп многое объясняет в процессе становления меньшинств. Практически все группы меньшинств первоначально существуют как категории, то есть совокупности индивидов, не обладающих ни устойчивой самоидентификацией, ни сколько-нибудь заметной организацией. И подходя строго логически можно сказать, что нет ни одной категории, которая не может превратиться в группу меньшинства.
   Это, собственно, и есть ответ на вопрос, как стать меньшинством. Ближе к концу книги мы рассмотрим социальные «механизмы», способствующие такому превращению. Пока же – один из ярчайших примеров становление группы меньшинства на основе общности категориального характера.

Класс в себе и класс для себя

   Как известно, Карл Маркс понимал под классами такие социальные группы, которые различаются по их отношению к средствам производства. Различная форма собственности на средства производства и, главное, наличие или отсутствие этой собственности являются, по Марксу, основными критериями классообразования.
   Классу, лишенному собственности, а именно пролетариату предстояло, согласно учению Маркса, осуществить революцию, свергнуть господство буржуазии и повести человечество в светлое коммунистическое будущее. Он состоял из людей, которые причислялись к нему по объективным основаниям – отсутствию собственности на средства производства и особенному характеру занятости (фабричное производство).
   Но совокупность людей, удовлетворяющих этим критериям, это еще не революционный пролетариат в полном смысле слова. Это еще, по терминологии Маркса, класс в себе, не осознавший своего исторического предназначения. Класс в полном смысле, по Марксу, – это класс для себя, то есть класс, осознавший себя как особую социальную группу со своими собственными интересами, противостоящую другим группам. Противостояние, оппозиция данной социальной группы определенной другой группе – это один из важных признаков класса. Оно играет мобилизующую роль, превращая класс в себе в класс для себя, другими словами, диффузно и рассеянно существующих индивидов – в целенаправленно действующую боевую организацию. Важнейшим признаком класса является также классовое самосознание, то есть самоидентификация представителей этого класса как индивидов, имеющих определенные интересы и преследующих определенные цели, обусловленные спецификой их классового положения.
   Итак, в рамках марксистской доктрины социальный класс в себе – это класс, который (еще) не осознает общности своих интересов и свои исторические цели. А класс для себя – это класс, (уже) осознавший свое место в истории, свою историческую роль и вступивший в борьбу с другими классами (прежде всего, с буржуазией) в ходе осуществления этой роли.
   В нашей терминологии Марксов класс в себе – это рабочий класс как статистическая группа или категория. В переводе на язык обыденности это выглядит так: есть некая совокупность людей, ведущих диффузное существование, рассеянных по городам и странам, все они работают на фабриках, ведут примерно одинаковый образ жизни, и при этом (еще) не осознают того, что они принадлежат к одному классу – пролетариату, которому предстоит выполнение великой исторической миссии.
   Появляется марксизм, обнаруживший в пролетариате класс, которому суждено осуществить историческую задачу. Марксисты начинают политическую пропаганду, начинают «вносить» в пролетариат революционное сознание, организуют рабочие кружки, издают газеты и пропагандистские брошюры, ведут систематическую организационную работу по объединению трудящихся всех стран для совершения социалистической революции.
   Возникает пролетарский интернационализм, в 1847 г. в Лондоне создается тайная революционная организация Союз коммунистов, ставшая предтечей огромного числа коммунистических и социалистических партий по всему миру.
   Так наряду с самоидентификацией появилась организация. Так появился класс для себя. Но самое интересное в том, что, по существу, это те же самые люди. Это те же самые человеческие лица, что некоторое время назад в совокупности представляли собой категорию, то есть статистическую группу, которая ни на что не в состоянии воздействовать даже в индивидуальном, не то, что во всемирно-историческом масштабе. А теперь эти люди представляют собой организованную и агрессивно настроенную группу меньшинства, которая поставила себе целью в ходе борьбы за собственные исторически обусловленные права ни больше, ни меньше, как изменить ход мировой истории. И надо отдать ей должное, она изменила ход мировой истории.
   Вот в чем отличие класса в себе от класса для себя.
   Что, кроме наличия общих ценностей и целей отличает группу от категории. Важно это отметить для того, чтобы в дальнейшем использовать отмеченные признаки как аналитическое орудие для анализа групп меньшинств.
   Итак, для групп меньшинств, также как и других групп, характерны следующие признаки.
   1) В группе господствует сознание взаимозависимости, принадлежности к группе. Это даже не столько сознание, сколько чувство, потому что речь идет не столько о функциональной, сколько об эмоциональной зависимости. Иногда это называется корпоративным чувством.
   2) В группе существует специфическая нормативная структура. Когда возникает нормативная структура, возникает и конформное по отношению к группе и, соответственно, отклоняющееся поведение.
   3) Формируется ролевая структура. Существуют весьма сложно организованные группы, наряду с которыми встречаются крайне слабо сплоченные образования, соответственно, возникают разные типы структур.
   4) Формируются структурные иерархии. Возникает система статусов, система власти, система авторитетов.
   5) Складываются групповые границы, например, правила приема в группу и, соответственно, правила исключения.
   6) Возникают групповые символы (флаги, эмблемы и т. п.).
   7) Формируется групповое владение.

Как классифицировать меньшинства

   Можно выделить 4 (четыре) типа такого взаимодействия. Первый: ассимиляция – это когда сами меньшинства чаще всего в полном согласии с установками «вмещающего» общества ориентируют свою стратегию на максимальное приспособление к нормам последнего и, в конечном счете, на «растворение» в нем. Это стратегия была типичной, в частности, для многонационального советского государства, где в силу множества обстоятельств, на которых мы здесь не будем сосредоточиваться, действовала постоянная тенденция нивелирования разных «меньшинственных» проявлений, которая вела к формированию «новой исторической общности – советского народа».
   В ином виде стратегия ассимиляции реализовывалась в идее «плавильного котла», каковым рисовали себя США, где, якобы, происходила «переплавка» всевозможных национальных особенностей и проявлений и возникновение некоего итогового культурно-антропологического типа. И там, и там, конечно, имело место не «сплавление» равных форм, а именно ассимиляция, то есть приспособление к некоему ведущему типу (русскому в СССР, англосаксонскому в США).
   Мы здесь говорим о национальных меньшинствах. Но сказанное в той или иной мере может быть отнесено и к меньшинствам любого иного рода, поскольку все равно речь идет, в первую очередь, о взаимодействии нормативных систем.
   Второй тип, противоположный ассимиляции, это геттоизация, то есть образование гетто, замкнутых сообществ, как можно менее сообщающихся с внешним миром. Гетттоизация характерна для многих национальных меньшинств, хотя для разных меньшинств в разной степени и в силу разных обстоятельств. Широко известны еврейские гетто в городах европейского Средневековья и Нового времени, китайские гетто (чайна-тауны) в Европе и Америке, как в прошлом, так и ныне, а также частично гетто других нацменьшинств в Европе и Америке.
   Также геттоизация как сознательная стратегия характерна для религиозных меньшинств – так называемых тоталитарных сект, а также новых религиозных движений, – которые стремятся вывести своих сторонников из-под влияния внешнего мира и сконцентрировать их пространственно для целей построения нового Царства Божия в одной отдельно взятой общности, на одном изолированном клочке земли, то есть, другими словами, в гетто. О сектах и новых религиозных движениях мы будем особо говорить далее.
   Третий тип – мультикультурализм. Это равноправное сосуществование в условиях тесного соседства и взаимопроникновения меньшинств любого характера – национальных, религиозных, сексуальных и т. д. – которое предписывает современная форма социокультурной организации, именующая себя и именуемая многими постмодерном.
   Ради точности нужно сказать, что в политике и социологии на Западе под мультикультурализмом понимается, в первую очередь, форма существования национальных меньшинств. Но, как уже сказано, в более общем смысле речь идет о формах взаимодействия нормативных систем (а далее и всего, что этими системами регулируется – от семейной жизни до политики). И в этом смысле любые меньшинства могут рассматриваться как сосуществующие по той же модели. Например, место сексуальных меньшинств в социокультурной организации современного Запада вполне соответствует принципам мультикультурализма, Забавно только, что позиции мультикультурализма в подходе к нацменьшинствам в последнее время сильно пошатнулись, тогда как мультикультурализм в области сексменьшинств, наоборот, расцветает.
   И, наконец, последний, четвертый тип взаимодействия меньшинств с нормами вмещающего общества – наряду с ассимиляцией, геттоизацией и мульткультурализмом – это экспансионизм. Экспансионизм, как это понятно из самого термина, представляет собой форму распространения (экспансии) меньшинства (то есть характерной для него нормативной системы и всех регулируемых ею моделей и отношений) вширь и подчинения ему все большего и большего числа сегментов и аспектов вмещающего общества. При этом типе взаимодействия меньшинство стремится вырасти (как по значимости, так иногда и количественно) и занять место большинства, то есть стать большинством либо на какой-то определенный малый период времени, как, например, в случае моды (см. об этом ниже), либо насовсем и повсеместно, как класс для себя Маркса, господствующее нацменьшинство, сексменьшинства.
   В последнем случае (сексменьшинства) слова о претензии на тотальное господство могут показаться необоснованными или даже просто абсурдными. Действительно, неужели геи и лесбиянки стремятся подчинить себе всех и вся! Но если внимательно рассмотреть теоретическую стратегию одного из отцов современной сексологии и патриарха гомосексуальной пропаганды д-ра Кинси, эти слова не покажутся абсурдными. Кинси доказывал, что гомосексуализм – это не черта отдельных индивидов, а универсальная характеристика, хотя и не всегда отчетливо проявленная в каждом, но присущая каждому человеку. Сторонников у него в этом отношении множество, доказательств тоже хватает. Логически следующий шаг – перенесение ценностей и норм жизни гомосексуальных общностей на общество в целом. Подробнее о Кинси и его теории будет говориться в одном из следующих разделов книги.
   Указанные четыре типа взаимодействия меньшинств с окружающей социальной средой можно еще интерпретировать как стратегии меньшинств.

Человеческие типы меньшинств

   Каждой из указанных стратегий соответствует определенный человеческий тип. Основное социопсихологическое подразделение здесь – конформисты и нонконформисты, или инноваторы. Конформисты – это те, кто организуют свою жизнь в соответствие с предписанными, практикуемыми всеми нормами, а нонконформисты – это те, кто отказываются следовать предписанным нормам, отказываются жить, как все, и ищут возможности продвинуть в жизнь собственные идеи, представления, правила.
   Поскольку когда мы говорим о меньшинствах, всегда подразумеваются как минимум два набор норм – нормы большинства и нормы меньшинства, – то и конформисты, и нонконформисты в другом отношении подразделяются на тех, кто ориентируется на нормы большинства (назовем их большевиками), и тех, кто ориентируется на нормы меньшинства (это будут меньшевики).
   Графически соотношение групп по этим критериям можно выразить следующим образом (см. схему).


   Лица, для которых характерно конформное поведение и которые ориентируются на нормы большинства, как правило, склонны к демонстрации стратегии ассимиляционного типа. То есть, они стремятся не подчеркивать свои особенности, то есть свои «меньшинственные» характеристики, и стремятся как можно скорее ассимилироваться, раствориться во вмещающем обществе, превратившись в его средних нормальных представителей.
   Лица с конформным поведением, ориентирующиеся на нормы меньшинства, склонны к типу геттоизации, то есть они не могут или не хотят отойти от поведенческой модели, характерной для меньшинства, к которому они принадлежат изначально. Вмещающее общество остается им чуждо – не только его базовые институты, но и формы повседневных взаимодействий, иногда даже (если речь идет о национальных меньшинствах) их представители не говорят на языке окружающего, вмещающего общества. Как правило, они стараются неукоснительно следовать нормам меньшинства – идет ли речь о религиозных или национальных меньшинствах – и как таковые могут именоваться религиозными или национальными (или еще какими-то иными) фундаменталистами.
   Когда речь заходит о геттоизации, как правило, имеют в виду пространственное обособление меньшинства, как, например, в чайна-таунах или еврейских гетто. Но может существовать также и невидимое гетто; оно возникает, когда представители меньшинства рассеяны в пространстве вмещающего общества, часто отделены друг от друга большими расстояниями, но все равно стараются строго следовать нормам меньшинства и коммуницировать только друг с другом, по возможности избегая «чужих», то есть все равно оставаясь фундаменталистами.
   1. Лица, склонные к неконформному поведению, и ориентированные на нормы большого общества, демонстрируют некий гибридный (а может быть, точнее сказать: внутренне противоречивый) тип поведения, который мы соотносим с системой и практикой мультикультурализма. Гибридный характер состоит в том, что здесь одновременно проявляются черты и фундаментализма, и ассимиляции, так как члены меньшинства, с одной стороны, стараются продемонстрировать себя в этнографической полноте и точности, а с другой, – сам этот демонстративный характер явления напрямую соотносится с нормами вмещающего мультикультурного общества. Мы еще будем говорить об этом в конце книги в разделе «Футурология».
   2. К последнему из отмеченных человеческих типов относятся лица, демонстрирующие неконформное поведение с ориентацией на нормы меньшинства. Эти лица и соответствующие меньшинства, как правило, склонны к реализации экспансионистской стратегии.
   Иной способ классификации представителей меньшинств – это классификация по удельному весу в структуре их личности и поведения «большинственных» и, соответственно, «меньшинственных» характеристик, то есть по тому, в большей или меньшей степени они соответствуют правилам вмещающего общества. Тот же критерий можно применить и к самим меньшинствам.
   Первый вариант: в большей степени. Случаев, подходящих под эту категорию, много, их можно назвать умеренными меньшинствами: это иммигранты, многие национально-этнические меньшинства и другие группы с относительно легко определяемыми и артикулируемыми в рамках данного общества целями и интересами. Такие вот умеренные меньшинства в своем сознании и поведении близки к среднему для общества типу, они, можно сказать, не аномичны, то есть не грозят разрушением нормативной системы общества. Из отмеченных выше типов к этой группе относятся первый и третий (ассимиляция и мультикультурализм). На схеме им соответствует темные поля.
   Второй вариант: в меньшей степени. Речь идет о меньшинствах, личность или поведение представителей которых менее соответствует норме. Сюда подходят экспансионистские радикальные, а также и фундаменталистские меньшинства, демонстрирующие нетерпимость, агрессивное отношение к нормам и ценностям большинства. Это тоталитарные секты и новые религиозные движения, группы религиозных радикалов в рамках мировых религий, воинствующие националистические и социальные движения (бойцы герильи, реформаторы и революционеры и др.). Новейший пример такого агрессивного меньшинства – киевский Майдан, о котором речь еще пойдет ниже. Здесь личность и поведение члена группы меньшинства очень сильно отличается от нормальной для данного общества. На схеме этим формам соответствуют светлые поля.
   Перед тем, как перейти к описанию конкретных реальных меньшинств, следует оговориться, что все эти представленные выше типы и модели – не более, чем аналитические инструменты социолога. Реальные меньшинства и их представители, как правило, гораздо глубже и неоднозначнее, чем эти схематические образы. Зачастую в их ценностях, нормах, формах поведения сосуществуют элементы самых разных типов, иногда даже противоречащие друг другу.
   В этой маленькой книге мы сосредоточимся, в первую очередь, на таких стратегиях меньшинств, как геттоизация (фундаментализм) и экспансионизм, и соответствующих меньшинствах и представляющих их человеческих типах (светлые поля). Другие, не менее интересные, но, на мой взгляд, менее актуальные сегодня стратегии (ассимиляция и мультикультурализм), соответствующие меньшинства и человеческие типы будут затронуты лишь при необходимости.

Моды

   Едва ли не самый распространенный из механизмов формирования меньшинств – это мода. Впрочем, лучше говорить «моды», потому что термин мода относится как раз к тем сравнительно немногочисленным вещам, производимым и распространяемым в рамках индустрии моды (одежда, обувь, парфюмерия и т. д.), тогда как модными могут становиться вещи, идеи, формы поведения любой природы и любого происхождения. Мода – это не только то, что продается, условно говоря, в отделе игрушек для взрослых (одежда, песни, диеты…), но и то, что относится к вещам совершенно и абсолютно серьезным и даже судьбоносным. Мода может быть в бизнесе, в менеджменте, в политике и даже в науке.
   Первым систематически разрабатывал теорию моды один из классиков социологии Георг Зиммель. Что побуждает исчезновение одной моды и приход другой? То есть чем определяется смена моды? Долгое время наблюдатели моды считали вслед за Зиммелем (а сам Зиммель ссылался на жившего еще в XVIII веке философа Кристиана Гарве), что источником смены моды является статусная дифференциация. Низшие слои общества стараются подражать высшим слоям в их способах, так сказать, подачи себя – в том, как последние одеваются, украшают себя, окутываются запахами, выступают, раскланиваются и т. п. Подражая, они как бы поднимают себя до положения, статуса высших слоев.
   В результате, говорит Зиммель, происходит следующее. Во-первых, поскольку низшие слои делают определенные привычки и предметы, которые являлись опознавательными знаками, своего рода социальными маркерами высших слоев, широко распространенными и уже, по сути дела, ничего не маркирующими, высшие слои теряют к этим скопированным вещам и моделям поведения всякий интерес. Во-вторых, возникает потребность в создании новых «маркеров», которые в результате изобретаются и имеют успех на ярмарке тщеславия. И так круг за кругом без конца.
   Основное в этом зиммелевском изображении моды неоспоримо и подтверждается вот уже столетие. Но есть и вещи, которые по мере течения времени вызывают вопросы и требуют уточнения. Например, вопрос о том, откуда берутся все эти новые, достойные повторения и подражания образцы одежды, парфюмов, формы поведения. Ведь не сами же представители высших слоев их изобретают и разрабатывают. Для этого есть портные, парфюмеры и прочий «персонал» – те приближенные к высшему классу и обслуживающие высший класс специалисты, которые по уровню дохода и профессиональным характеристикам могут быть отнесены к среднему классу.
   Поэтому, как неоднократно отмечалось, получается, что хотя моды в своем социальном круговороте проходят через высшие слои, сами высшие слои получают их от среднего класса. Более того, получается, что всякая новая мода выражает собой не столько потребности высшего класса, сколько потребности высшего класса, как их представляет себе средний класс.
   Если воспользоваться современным языком, можно сказать, что, схему Зиммеля следует дополнить представлением о наличии креативного класса, который выполняет здесь изначально присущую ему функцию создания нового, в данном случае вещей, идей и прочих атрибутов высшего класса, которым посредством механизма моды предстоит распространиться на все другие социальные группы.
   Есть и еще один вопрос к теории моды Зиммеля, который не мог еще быть в полной мере осознан и поставлен сто с лишним лет назад, когда изготовление модных вещей в значительной мере оставалось прерогативой ремесленников.
   Когда модные вещи начинают изготавливаться индустриальным способом и рассчитаны на массовый спрос, тогда их распространение нельзя, конечно же, считать результатом «естественного» процесса подражания, как если бы кто-то увидел на ком-то глубоко уважаемом какую-то необычайно понравившуюся вещь, изготовил себе такую же или приспособил ту, что у него уже имелась, потом то же самое сделал другой человек, и так далее, и так далее… Промышленность работает с крупными сериями, которые поступают в продажу часто одновременно в разных магазинах, разных городах и даже на разных континентах, причем это не отдельные предметы одежды, а коллекции, включающие в себя предметы единого стиля, но разного предназначения. К тому же промышленность и торговля не полагаются на случайную возможность того, что кто-то увидит, кому-то понравится, и так начнется распространение новой моды, они используют рекламные и маркетинговые стратегии, завоевывая покупателей во всех слоях общества. Причем реклама начинает работать еще до того, как поступили в продажу сами коллекции, то есть распространение модных вещей парадоксальным образом начинается еще до того, как появились сами эти вещи. Лучшим примером того, как вещь становится модной вещью еще до того, как поступила в продажу, то есть до того, как с ней ознакомились потребители, можно считать появление широко рекламируемых моделей айфонов.
   Можно, конечно, возразить, что, мол, речь идет просто о популярном массовом товаре и никакого отношения к выявленной Зиммелем связи высшего и низшего классов в моде все это не имеет. На самом деле, речь идет именно о статусных соотношениях. Обладание модными гаджетами давно уже является статусным признаком, что наилучшим образом доказывает история мобильного телефона, который в России быстро прошел путь от эксклюзивного атрибута бизнесменов и бандитов в 90-е годы до обязательной принадлежности любого человека. Затем статусным маркером стал айфон, затем новый айфон.
   Дело даже не в этих маркерах самих по себе, а в том, что возникают новые слои и группы, связанные с новыми информационными технологиями и маркируемые этими гаджетами. Это новые высшие слои, так же достойные подражания, как и высшие слои прошлого. Получается, что именно приобщенность к новым информационным технологиям, а не традиционные доход, профессия, образование во все большей степени оказываются критериями деления на общественные классы, и мода на айфоны в этом смысле – весомое свидетельство изменений в социальной стратификации.

Субкультуры

   Еще одна из важных особенностей современной моды – то, что она во все большей степени начинает ориентироваться не на высший класс, как бы он ни понимался. Теперь ориентиром в моде могут становиться и часто становятся (1) элементы культуры «низших» классов, (2) стилистические особенности жизни некоторых профессиональных групп (военные, спецслужбы), (3) элементы культуры фанатов музыкальных групп или стилей (хеви метал), или даже вообще фанатов (футбольных, например), (4) культура национальных меньшинств, (5) культура возрастных групп, как правило, речь идет о молодежной субкультуре, (6) образ жизни маргинальных асоциальных групп – криминал, бродяги (бомжи), наркоманы и т. д.
   Это весьма неполный перечень, но здесь важна не полнота информации, а общее представление о возможных ориентирах моды. Усваиваются и становятся предметом подражания стиль одежды (джинсы, особенно с заплатами, дырами и т. д., камуфляжные штаны и куртки, косынки и хиджабы), аксессуары (цепи, гаджеты, религиозные символы, оружие), пищевые предпочтения, формы поведения, поведенческие и речевые ритуалы, обязательно специфический жаргон. В нынешнем социокультурном дискурсе все эти перечисленные выше группы категоризируются как субкультуры.
   Субкультуры, в самом широком смысле, – это группы, имеющие специфические ценности, модели поведения, вещный мир, язык, которые отличают их от других индивидов и групп в составе общей, или объемлющей культуры.
   Если вдуматься в это определение и сравнить его с приведенным выше определение группы меньшинства, то окажется, что субкультуры и меньшинства – это, в принципе, одно и то же. Надо только очень четко отличать субкультурный модус существования индивида как субкультурной идентичности (это, собственно, и есть индивид как представитель группы меньшинства) от субкультуры как моды. В первом случае субкультурная жизнь переживается непосредственно и всерьез как единственная собственная жизнь, во втором случае (мода) результатом подражания становится усвоение отдельных, чаще всего изолированных элементов стиля и образа жизни субкультурных групп (скажем, элементы языка криминальной субкультуры, рваные джинсы, вегетарианство, молодежные платья зрелых дам и т. д.).
   Субкультурная жизнь для тех, кто живет ею всерьез, как правило, достаточно дешева, ее специфика самовоспроизводится в замкнутой сети внутригрупповых взаимодействий в субкультурной группе. Во втором случае (мода) субкультурная жизнь может быть достаточно дорогой, поскольку ее атрибуты формируются путем стилизации оригинальной субкультуры, ее эстетизации и адаптации к возможному потребителю.
   Поэтому субкультуре как моде не свойственна непосредственность, наоборот, она опосредована усилиями представителей креативного класса (дизайнеры, литераторы) и является в большей степени коммерческим продуктом. В этом смысле она преходяща.
   Но в то же время она не отделена непреодолимой пропастью от субкультурной «жизни всерьез». Наоборот, можно сказать, что субкультура как мода может представлять собой мостик к субкультурной жизни всерьез. Но об этой стороне дела будет сказано ниже – в разделе, посвященном социокультурному инсценированию.
   Здесь же важно отметить, что, усваивая элементы субкультуры как моду, потребители отнюдь не ориентируются, как предполагал Зиммель, на высшие классы. Наоборот, они ориентируются на образцы, свойственные группам, находящимся ниже них на шкале престижа. Очевидно, следует согласиться с оценкой одного из исследователей[4], который считает, что в таких случаях человек, который перенимает новые для себя модные вещи, способы поведения и т. д., делает это не потому, что хочет быть похожим на низшие сословия, а потому, что хочет быть непохожим на самого себя. Он просто хочет быть не таким, каким фактически является: хочет быть моложе, круче, маргинальнее, чем он есть.
   Выявились два важных момента, по которым может корректироваться зиммелевская концепция моды. Во-первых, в реальном круговороте моды имеются не только «высшие» и «низшие» классы или сословия (причем последние подражают первым), но и средний, или «креативный» класс, который, собственно, и формирует содержание моды, указывает ее направление и тенденции. Высший класс остается в некотором смысле невидимым, пока креативный класс не сформировал его идеальные и материальные маркеры. Низшие классы усваивают не образ жизни высшего класса, а представление креативного класса о его образе жизни.
   Во-вторых, современная мода во многом ориентируется на субкультуры, то есть даже не просто на низшие классы в традиционном понимании, но на группы часто исключенные из нормального общественного процесса (фаны, эмо, хеви метал, криминал и т. п.). Причем ориентация эта, как правило, также опосредована влиянием креативного класса. Потребители моды усваивают не столько сам образ жизни субкультур, сколько представления креативного класса о нем, и даже не просто представления, а образы, подготовленные на продажу. Поэтому представления эти сильно отличаются от реальности субкультурной жизни.

Креативный класс

   Получается, что так называемый креативный касс возник первоначально как посредник, служащий удовлетворению двух взаимосвязанных и месте с тем взаимоисключающих друг друга потребностей, проявляющихся в явлении моды: потребности человека отличить себя от других, продемонстрировать свою особость, с одной стороны, и потребность продемонстрировать себя, как часть чего-то, «причаститься» к какой-то значимой идее, группе, корпорации, – с другой. Он выполнял вспомогательную функцию обслуживания лиц высшего класса при удовлетворении этих потребностей, а косвенно и низшего класса в его стремлении к подражанию. Впоследствии в ходе умножения и дифференциации порожденных материальным и духовным развитием жизненных форм и стилей, следующей из этого индустриализации моды и смены ориентиров для подражания стало меняться и представление креативного класса о самом себе. Он стал видеться самому себе не как вспомогательная, функционально определенная группа, а как суверенный властитель и даже более того – создатель указанного многообразия жизни, многообразия жизненных форм и стилей.
   Эти элементы мегаломании проявились у нас в последние годы в связи с политическими выступлениями этого самого креативного класса (Болотная, Сахарова и т. п.). Попробуем разобраться, как это становится возможным.
   Выше было сказано, что мода – это не только те вещи, что относительно легковесны и преходящи – одежда, песни, диеты, манеры, формы досуга и т. п., но также и вещи серьезные и даже судьбоносные, проходящие по разряду не только шоу-бизнеса и легкой промышленности, но и по разряду политики, бизнеса, образования и даже науки.
   Это вообще-то парадоксальное явление – мода в науке. Отличительная характеристика науки – объективность познания. Отличительная характеристика моды – это отсутствие у нее объективного основания. Что-то становится модным не потому, что это что-то красивее, удобнее или еще в каком-то смысле превосходнее того, что было раньше, а потому, что оно ново и стало объектом для подражания.
   Нет никакой опасности в том, что бесконечно меняется, скажем, ширина штанов, цвет блузок, способы похудения, модные певцы и песни. Но очень опасно, когда в эту игру бесконечных изменений включается наука или какие-то другие институты, например, образование, когда начинается бесконечная цепь реформ энергетики, пенсионного обеспечения, государственной службы и т. д., когда вдруг обнаруживается необходимость тотальной приватизации всего и вся или, наоборот, тотальной национализации. Здесь уже получается совсем иная мода.
   Дело в том, что меняя ширину штанов, никто не думает придавать этому изменению судьбоносного значения, и каждый знает, что скоро она опять изменится. В случае же реформ, изменения институтов социальные «дизайнеры» претендуют на окончательное решение давно уже существовавших сложнейших социальных проблем.
   Ситуация здесь аналогична той, что складывается при использовании субкультур в качестве источника моды. Перенимаются некоторые внешние характеристики поведения, одежда, аксессуары, но ни в коем случае не образ жизни в целом. Мода вообще не касается жизни всерьез. Можно по совету визажиста загримироваться под мальчиков и девочек эмо и одеться, как им свойственно, но никакой визажист не посоветует бросить все, уйти из дома и направить мысли на безнадежность существования и близость смерти. Визажист готов завтра сделать другой грим, а если речь идет о жизни всерьез, другого грима уже не будет.
   Так вот, в случае моды на реформы креативные дизайнеры заставляют подлежащих реформированию граждан воспринять рекомендации, выработанные на основе их (дизайнеров) представлений о том, как живут страны и народы богатые и сильные (т. е. в определенном смысле «высшие классы»), как окончательное и объективно обоснованное решение всех проблем, стоящих перед народами недостаточно развитыми, богатыми и успешными (в определенном смысле, «низшими классами»). Зиммель в своей теории моды как раз предостерегал от подмены модными решениями объективно необходимых содержательных решений.
   Он формулировал проблему следующим образом. Мода, конечно, говорил он, может иногда обрести объективно важное и, главное, объективно обоснованное содержание. Но действовать как мода она может только тогда, когда она совершенно независима от объективности или необъективности этого самого содержания. Это можно сравнить с тем, что наши действия моральны не тогда, когда они выгодны, целесообразны и т. п., а только тогда, когда руководствуются моральной обязательностью, моральным долгом независимо от их последствий. Поэтому-то господство моды, говорил он, просто невыносимо в тех областях, где важны лишь объективные решения, прежде всего, в науке.
   Он с сожалением констатировал (напомню, более ста лет назад, но эта констатация не перестала быть актуальной), что все равно религия, научные взгляды, «даже социализм и индивидуализм» оказываются вопросом моды, которая принципиально необъективна, не может быть объективной. «Конечно, дистанцирование от содержательных аспектов делает моду эстетически привлекательной, но руководствоваться ею, вынося решения в последней инстанции, совершенно неприемлемо и придает решениям и действиям оттенок фривольности»[5].
   Другими словами, Зиммель предупреждает о недопустимости руководствоваться модой – а следовательно, добавлю я, и мнениями модных дизайнеров – при решении вопросов глубокой жизненной значимости.
   По поводу описанного выше образа креативного класса можно сказать, что я преувеличил его, этого класса, роль и значимость, а можно сказать, что преуменьшил. Наверное, следовало бы описать ситуацию социологически более строго, сказать, где эти индивидуализация, стилистическая дифференциация и креативная работа наблюдаются, то есть где реально существует этот креативный класс, если не на телевизионных экранах и в виртуальном пространстве интернета – на селе или в городе, в малых или в больших городах, каков доход его представителей, в какой сфере жизни они себя проявляют, а где их, наоборот нет или они себя совсем не проявляют.
   Если попробовать дать такой социологический портрет креативного класса, то окажется, что он очень малочислен, сконцентрирован у нас в стране в основном в столицах и занят в отраслях, лишь сопровождающих реальное производство, в определенном смысле паразитирующих на нем, что, впрочем, сразу видно из перечня порождаемых новым классом специальностей: пиар, джиар, коучинг, хедхантинг, медиа-байинг и т. д. То есть его, этого класса, мало, и роль его в текущей, повседневной работе почти во всех сферах деятельности – в промышленности, экономике, образовании, здравоохранении, культуре (музеи, библиотеки и т. п.) – у нас в стране очень мала, иногда исчезающе мала.
   Теперь о том, почему можно сказать, что я преуменьшил его значение. По двум причинам. Во-первых, потому, что при всей его сравнительной малочисленности креативный класс сосредоточен в столицах, где решаются и определяются судьбы тех самых промышленности, экономики, здравоохранения и т. д., и в силу этого оказывает огромное влияние на принятие и прохождение всех связанных с этими отраслями решений. Он может воздействовать на эти решения, склоняя ситуацию к своей «классовой» выгоде.
   Во-вторых, в силу своей интеллектуальной и социально-психологической организации креативный класс склонен к эксперименту и инновации. В результате именно он оказывается, как правило, в авангарде всякого рода реформ. Опять же по причине своего характерного отношения к жизни он не всегда способен осознать или принять во внимание различие между эстетическим и интеллектуальным экспериментом, с одной стороны, и реальным, затрагивающим интересы больших масс людей социальным экспериментом, – с другой. То же относится и к инновациям – интеллектуальным и художественным, с одной стороны, и реальным социальным, – с другой. Обоего рода эксперименты и инновации даются креативному классу легко, потому что их ценность для него – в них самих (ценность инновации в том, что она нова), а не в их реальных результатах и последствиях. Все эти вопросы для него не жизненные, а стилистические.
   

notes

Примечания

1

2

3

4

5

комментариев нет  

Отпишись
Ваш лимит — 2000 букв

Включите отображение картинок в браузере  →