Интеллектуальные развлечения. Интересные иллюзии, логические игры и загадки.

Добро пожаловать В МИР ЗАГАДОК, ОПТИЧЕСКИХ
ИЛЛЮЗИЙ И ИНТЕЛЛЕКТУАЛЬНЫХ РАЗВЛЕЧЕНИЙ
Стоит ли доверять всему, что вы видите? Можно ли увидеть то, что никто не видел? Правда ли, что неподвижные предметы могут двигаться? Почему взрослые и дети видят один и тот же предмет по разному? На этом сайте вы найдете ответы на эти и многие другие вопросы.

Log-in.ru© - мир необычных и интеллектуальных развлечений. Интересные оптические иллюзии, обманы зрения, логические флеш-игры.

Привет! Хочешь стать одним из нас? Определись…    
Если ты уже один из нас, то вход тут.

 

 

Амнезия?   Я новичок 
Это факт...

Интересно

Употреблять английское слово «гей» для обозначения гомосексуалиста стали гораздо раньше, чем термин «гомосексуалист» для обозначения гея.

Еще   [X]

 0 

Горбачев и Ельцин. Революция, реформы и контрреволюция (Млечин Леонид)

Большую часть своей яркой политической карьеры Горбачев и Ельцин вели друг с другом непримиримую борьбу. Однако оба они пытались преобразовать нашу страну, и в значительной степени им это удалось.

Год издания: 2012

Цена: 257 руб.



С книгой «Горбачев и Ельцин. Революция, реформы и контрреволюция» также читают:

Предпросмотр книги «Горбачев и Ельцин. Революция, реформы и контрреволюция»

Горбачев и Ельцин. Революция, реформы и контрреволюция

   Большую часть своей яркой политической карьеры Горбачев и Ельцин вели друг с другом непримиримую борьбу. Однако оба они пытались преобразовать нашу страну, и в значительной степени им это удалось.
   Споры о том, что они в итоге сделали и стоило ли вообще браться за преобразования, которые обошлись так дорого, не утихают. И едва ли наше общество в ближайшее время придет к единому мнению относительно их роли в судьбе страны.
   Одни от души ненавидят Горбачева и Ельцина, считают обоих виновниками разрушения великого государства, привычной и спокойной жизни. Другие восхищаются их мужеством: два президента исполнили свою историческую миссию – вернули Россию на естественный путь развития.
   Новая книги Леонида Млечина – это попытка разобраться в том, что же послужило причиной развала Советского Союза, почему результат горбачевских и ельцинских реформ оказался далеко не таким, на который рассчитывали их авторы, и почему новая номенклатура не стремится к реальным переменам.


Леонид Млечин Горбачев и Ельцин. Революция, реформы и контрреволюция

От автора

   Что же между ними общего?
   Они оба пытались изменить, переустроить, преобразовать нашу страну, и в значительной степени им это поразительным образом удалось. Немногие российские властители могли этим похвастаться, хотя результаты горбачевских и ельцинских реформ далеко не те, на которые рассчитывали их авторы.
   Многие от души ненавидят Горбачева и Ельцина, считают обоих виновниками разрушения великого государства, привычной и спокойной жизни. И не могут им этого ни забыть, ни простить.
   Споры о том, что они сделали и зачем, стоило ли вообще браться за преобразования, которые обошлись так дорого, не утихают. Оценки радикально противоположны. И едва ли наше общество в ближайшее время придет к единому мнению относительно их роли в судьбе страны.
   Но у Михаила Сергеевича и Бориса Николаевича есть искренние поклонники, которые восхищаются их мужеством: оба президента исполнили свою историческую миссию – вернули Россию на естественный путь развития, с которого ее силой увели в начале XX века. Они дали людям то, что принадлежит им по праву и чего были лишены несколько поколений, – свободу, право самим распоряжаться своей жизнью. Горбачев и Ельцин сделали то, что было необходимо для спасения страны и народа. До них никто на это не решался.

Часть первая

Август без президента

   По прошествии лет августовский путч кажется чем-то смешным и нелепым, дворцовой интригой, кремлевской опереткой. Одни с трудом вспоминают, что Михаила Сергеевича вроде и в самом деле заперли в его летней резиденции в Форосе, а другие уверены, что он сам, не желая отказываться от морских купаний, послал ГКЧП навести порядок в стране, а потом почему-то на них обиделся и велел арестовать… Конечно, даже недавняя история быстро забывается. Но те, кто наблюдал за событиями не со стороны, кто находился тогда в Москве, помнят, что было не до шуток. ГКЧП продержался всего три дня. Но эти три дня разрушили нашу страну.
   Горбачев находился в отпуске. Он должен был вернуться, чтобы 20 августа 1991 года подписать Союзный договор, по которому единое государство сохранялось, но в обновленной форме. Союзные республики получали значительно больше прав, но оставались в составе СССР.
   Накануне отъезда в отпуск, 29 июля, Горбачев встретился в своей резиденции Ново-Огарево с президентом РСФСР Борисом Николаевичем Ельциным и президентом Казахстана Нурсултаном Абишевичем Назарбаевым. Обсуждались самые что ни на есть деликатные проблемы.
   Горбачев вспоминает:
   «Разговор шел о том, какие шаги следует предпринять после подписания Союзного договора. Согласились, что надо энергично распорядиться возможностями, создаваемыми Договором и для республик, и для Союза…
   Возник разговор о кадрах. В первую очередь речь, естественно, пошла о президенте Союза суверенных государств. Ельцин высказался за выдвижение на этот пост Горбачева.
   В ходе обмена мнениями родилось предложение рекомендовать Назарбаева на пост главы кабинета министров. Он сказал, что готов взять на себя эту ответственность… Конкретно встал вопрос о министре обороны Язове и председателе КГБ Крючкове – их уходе на пенсию.
   Ельцин чувствовал себя неуютно: как бы ощущал, что кто-то сидит рядом и подслушивает. А свидетелей в этом случае не должно было быть. Он даже несколько раз выходил на веранду, чтобы оглядеться, настолько не мог сдержать беспокойства.
   Сейчас я вижу, что чутье его не обманывало. Плеханов (начальник девятого управления КГБ) готовил для этой встречи комнату, где я обычно работал над докладами, рядом другую, где можно перекусить и отдохнуть. Так вот, видимо, все было заранее “оборудовано”, сделана запись нашего разговора, и, ознакомившись с нею, Крючков получил аргумент, который заставил и остальных окончательно потерять голову.
   Поэтому заявления гэкачепистов о том, что ими двигало одно лишь патриотическое чувство, – демагогия, рассчитанная на простаков».
   Замену нашли только главе союзного правительства Валентину Сергеевичу Павлову, но и Крючкова с Язовым твердо решили отправить на пенсию. Кроме того, договорились упразднить некоторое количество министерств и ведомств. Ельцин пишет, что после августовского путча он своими глазами видел сделанную чекистами оперативную запись их разговора с Горбачевым и Назарбаевым.
   Еще 3 января 1991 года на совещании у Горбачева возникал вопрос о новом главе правительства. Его советники, Евгений Максимович Примаков и Вадим Викторович Бакатин, предложили кандидатуру Назарбаева. Тогда вопрос отложили. Но премьер-министр Павлов знал, что не усидит в своем кресле. В июне его первый заместитель Владимир Иванович Щербаков пересказал своему шефу конфиденциальный разговор с Горбачевым: президент предлагал ему возглавить правительство. Так что Валентину Павлову тоже было что терять, – после подписания Союзного договора он бы перестал возглавлять правительство.
   «Переворот готовили заранее, – вспоминает Петр Кириллович Лучинский, который в 1991 году был секретарем ЦК КПСС. – Определенные намеки поступали и в мой адрес. Например, Болдин, один из самых влиятельных помощников Горбачева, мне говорил сухим, едва ли не приказным тоном:
   – Вам надо встретиться с Язовым!
   Я уклонялся от этого, понимал, что дело нечисто, подозревал провокацию. Ведь я был недавним членом политбюро, мало ли, думал, какие у них существуют проверки… Кто же мог предположить, что один из самых доверенных людей Горбачева – Болдин устроит, по сути, государственный переворот?
   Поговорить с Горбачевым по-человечески, задушевно, мне ни разу не довелось. Позже узнал, что близких товарищей у него, по сути, никогда не было. Разве что Раиса Максимовна – пусть земля ей будет пухом… В отношениях с соратниками он никогда “не опускался” до бесед по душам хотя бы за “рюмкой чая”. Кстати, я знаю, генсек уважал молдавский коньяк, предпочитая его даже “своим” кавказским…»
   Председатель КГБ Крючков пытался установить контакт с секретарем ЦК по международным делам Валентином Михайловичем Фалиным, недовольным линией Горбачева в немецких делах. Крючков заговорил о «неадекватном поведении» президента, которое «всех беспокоит». Ни о чем не подозревавший Валентин Фалин предложил откровенно поговорить с Горбачевым. Больше Крючков ему не звонил.
   Позднее следственная бригада под руководством генерального прокурора России установила, как развивались события.
   4 августа, в воскресенье, Горбачев улетел в Крым. Его провожало все руководство страны. Вице-президенту Геннадию Ивановичу Янаеву Михаил Сергеевич сказал:
   – Ты остаешься на хозяйстве.
   Заместитель генерального секретаря ЦК КПСС Владимир Антонович Ивашко болел и уехал в подмосковный санаторий «Барвиха». Его обязанности исполнял Олег Семенович Шенин, отвечавший за оргвопросы. Олег Шенин прежде был первым секретарем Краснояр-ского крайкома. Летом 1990 года Горбачев перевел понравившегося ему Шенина в Москву членом политбюро и секретарем ЦК КПСС. Уходя в отпуск, Михаил Сергеевич просил его присматривать за партийными делами, в сложной ситуации действовать по обстоятельствам…
   Горбачев, похоже, не хотел задумываться над тем, что секретарь ЦК по оргделам – его идеологический противник. В апреле 1991 года Олег Шенин выступал на партийной конференции аппарата и войск КГБ СССР:
   – Если посмотреть, как у нас внешние сионистские центры и сионистские центры Советского Союза сейчас мощно поддерживают некоторые политические силы, если бы это можно было показать и обнародовать, то многие начали бы понимать, кто такой Борис Николаевич и иже с ним… Я без введения режима чрезвычайного положения не вижу нашего дальнейшего развития, не вижу возможности политической стабилизации и стабилизации экономики…
   На секретариате ЦК бросил:
   – Надо что-то делать. А то будем висеть на фонарях на Старой площади.
   Но все это не помешало Олегу Шенину в марте 1991 года от имени секретариата ЦК поздравить Михаила Сергеевича с днем рождения, сказав о его выдающихся качествах. В тот день Горбачев пригласил к себе в кабинет всего полтора десятка человек, угостил шампанским.
   Начальник службы охраны Плеханов улетел вместе с Горбачевым – так полагалось. Юрий Сергеевич Плеханов, окончивший заочно пединститут и перешедший с комсомольской работы на партийную, много лет работал у Андропова. После избрания Юрия Владимировича генсеком получил погоны генерал-лейтенанта и стал начальником 9-го управления КГБ (охрана руководителей партии и государства).
   В те времена офицеры «девятки» не столько охраняли – не от кого было, – сколько обеспечивали быт высших руководителей, служили своего рода няньками. Охранники следили за порядком на госдаче, доставляли заказанные на спецбазе продукты, вовремя приглашали врача, вызывали портного из ателье – сшить костюм, возили на корт – заниматься спортом. Старшему охраннику из кассы 9-го управления выдавали и наличные – на мелкие расходы подопечного лица. Руководители партии и государства жили как при коммунизме, деньги им были нужны только для того, чтобы заплатить партийные взносы.
   В Форосе Плеханов неожиданно сказал начальнику личной охраны президента генералу Владимиру Медведеву:
   – У тебя усталый вид. Отдохнуть бы тебе надо.
   Медведев удивился: отпуск ему всегда давали зимой, а тут такая забота. Смысл ее станет ясен позднее. Плеханов даже поговорил с Горбачевым, но тот своего главного охранника не отпустил. Через несколько дней Плеханов вернулся в Москву.
   На следующий день после отъезда Горбачева, 5 августа, Валерий Иванович Болдин (заведующий общим отделом ЦК и глава президентской администрации) и секретарь ЦК Шенин позвонили Крючкову. С намеком спросили: читал ли председатель КГБ проект Союзного договора и понимает ли он, что будет означать его принятие? Крючков предложил встретиться в неформальной обстановке и обсудить ситуацию.
   Он же нашел и место встречи – особняк комитета госбезопасности АБЦ, который находился на улице Академика Варги, дом № 1. В служебных документах АБЦ значился как «Объект КГБ СССР для обучения иностранцев и приема зарубежных делегаций». Здесь встречались высшие руководители комитета госбезопасности, когда им хотелось отдохнуть и поговорить в неформальной обстановке. В особняке есть сауна, бассейн, комнаты отдыха и хорошая кухня с запасом продуктов и выпивки на все вкусы. Объект круглосуточно охранялся прапорщиками КГБ. Право беспрепятственного доступа имели председатель комитета и его заместители.
   Перед каждой встречей председатель КГБ звонил начальнику разведки генерал-лейтенанту Леониду Владимировичу Шебаршину (объект находился в его ведении), спрашивал, свободен ли гостевой дом, просил все подготовить.
   В восемь вечера на улицу Академика Варги прибыл министр обороны маршал Дмитрий Тимофеевич Язов с одним охранником и без машины сопровождения. С его автомобиля в целях конспирации даже сняли проблесковый маячок.
   Затем приехали Крючков на «Мерседесе», Болдин, Шенин, а также секретарь ЦК по военно-промышленному комплексу Олег Данилович Бакланов (он же председатель комиссии ЦК по военной политике и заместитель председателя Совета обороны).
   Почему Бакланов присоединился к этой группе? Однажды на заседании политбюро Горбачев сказал ему:
   – А ты какие деньги жрешь? Один старт твоей ракеты сколько стоит? Плюнул один раз в космос, миллиарды там летают…
   На другом заседании политбюро Горбачев сказал:
   – Мы тратим в два с половиной раза больше, чем США, на военные нужды. Ни одно государство, кроме слаборазвитых, которых мы заваливаем оружием, ничего не получая взамен, не расходует на эти цели в расчете на душу населения больше, чем мы…
   В отсутствие Горбачева они чувствовали себя свободно и откровенно говорили о том, что наведение порядка в стране требует жестких мер и нужно их готовить. Разъехались около одиннадцати вечера.
   На следующий день маршал Язов вызвал к себе командующего воздушно-десантными войсками Павла Сергеевича Грачева (удостоенного в Афганистане золотой звезды Героя «за умелое выполнение боевых задач при наименьших потерях среди личного состава») и сказал, что генералу поручается совместная работа с КГБ над важным документом. Велел Грачеву немедленно ехать в комитет, потому что Крючков желает с ним познакомиться.
   Все это известно со слов самого Павла Сергеевича, который после провала августовского путча охотно беседовал со следователями. Маршалу Язову не оставалось ничего иного, кроме как подтвердить его показания.
   – Крючков сам выходит мне навстречу, – рассказывал Грачев. – Обнял за плечи: «Слышал-слышал, молодец, теперь надо с тобой познакомиться… Хороший командир».
   Было около семи вечера. В кабинете Крючкова находились генерал-майор Владимир Жижин, бывший начальник его секретариата, назначенный заместителем начальника 1-го главного управления КГБ (внешняя разведка), и полковник Алексей Егоров, помощник первого заместителя председателя КГБ Виктора Федоровича Грушко.
   По словам Грачева, председатель КГБ говорил так:
   – Внутриполитическая обстановка в стране нестабильна. Все это может привести к хаосу и негативным настроениям отдельных слоев населения. А в дальнейшем – даже к гражданской войне. Эту обстановку надо исправлять. Конечно, в первую очередь политическим путем – это смена руководства. Тем более что Михаил Сергеевич болен, тяжело болен, и возможно, что он через несколько дней подаст в отставку. Но в связи с тем, что его уход разные люди могут расценить по-разному, необходимо выработать план действий политического руководства страны в нестандартной обстановке. С этой целью необходимо проработать проект плана и представить его на рассмотрение политического руководства страны.
   Грачев заметил:
   – Я командующий воздушно-десантными войсками. Я в политике слабак, меня этому делу не учили. Я могу поехать, воевать, обучать солдат… По-моему, это не в мой адрес.
   – Нет, в ваш адрес, – ответил Крючков. – В случае напряженной обстановки десантники в первую очередь нам потребуются, чтобы вместе с соответствующими органами государственной безопасности стабилизировать обстановку.
   – Ну, если так, – кивнул Грачев, – доложу министру обороны.
   – С министром обороны все согласовано.
   – А что мне нужно делать?
   – Есть хорошая дача. Там отдохнете и заодно поработаете вместе с нашими товарищами.
   Грачев, Жижин и Егоров перешли в кабинет генерала Грушко, считавшегося в комитете любимцем Крючкова. Первый заместитель председателя уточнил, что им предстоит просчитать последствия введения чрезвычайного положения в стране, а также – какие силы для этого понадобятся. Дисциплинированный Грачев все же позвонил Язову и доложил о поручении председателя КГБ. Министр обороны разрешил ему участвовать в этой работе.
   На следующий день Грачев подъехал к посту ГАИ по Ленинградскому шоссе. Там стояла черная «Волга». Два молодых человека предложили пересесть в их машину. Генерала доставили в красивый особнячок. Это был объект 2-го главного управления КГБ (контрразведка) под названием «конспиративная дача № 65» в деревне Машкино Химкинского района Московской области.
   Там, как это принято у чекистов при работе с доверенными лицами, уже был накрыт стол. Начали с обеда. Один из офицеров КГБ объяснил:
   – Павел Сергеевич, нам поручено разработать проект решения политического руководства на случай передачи политической власти от Горбачева другому лидеру нашего государства.
   – А кто другой?
   – Мы сами не знаем.
   Они выложили на стол охапку бумаг.
   – А это что такое? – спросил Грачев.
   – Варианты перехода власти от одного правителя к другому в различных странах.
   – Вы там что, тоже работали? Все заулыбались.
   – Павел Сергеевич, если мы будем привлекать войска для усиленной охраны объектов, вы можете расписать, что нужно усиливать в городе Москве?
   – Вы же знаете революцию семнадцатого года. Здания правительства, мэрии, банки, вокзалы, телефонные станции, телевизионные помещения… Можно набросать, конечно.
   – И состав сил и средств, конечно.
   – Тульская воздушно-десантная дивизия готова удерживать любой объект.
   Втроем они подготовили обширную записку с указанием, какие силы для этого потребуются. Грачев предложил вызвать на случай волнений в Москве Тульскую воздушно-десантную дивизию. Повезли доклад Крючкову, Грачев отдал сокращенную копию Язову. В записке говорилось, что нет законных оснований для введения чрезвычайного положения, население будет реагировать негативно. Но Крючков сказал, что после подписания Союзного договора вводить чрезвычайное положение еще сложнее.
   14 августа Крючков собрал свою команду. Сказал, что Горбачев не в состоянии адекватно оценить обстановку, у президента психическое расстройство, он собирается подать в отставку, и, вероятно, придется все-таки вводить чрезвычайное положение. Председатель комитета поручил – вместе с Грачевым – подготовить проекты первоочередных документов на случай введения чрезвычайного положения. Крючков продиктовал им несколько фраз, которые помощники старательно записали.
   На следующий день Грачев, Егоров и Жижин встретились в том же загородном особняке и подготовили проекты материалов, которые вечером переслали Грушко и генерал-полковнику Владиславу Алексеевичу Ачалову, заместителю министра обороны, прежде командовавшему десантными войсками. Они вместе доработали документы, которые вскоре подпишут члены ГКЧП, – это «Постановление № 1», «Заявление советского руководства», «Обращение к советскому народу».
   16 августа утром Грушко передал все документы Крючкову.
   Дальше события развивались так.
   16 августа секретарь ЦК Олег Бакланов приехал к Крючкову на Лубянку. Тогда, надо понимать, и было принято окончательное решение действовать. Из членов ГКЧП они двое оказались самыми деятельными.
   Во второй половине дня Крючков сказал своему заместителю Гению Евгеньевичу Агееву, бывшему секретарю парткома КГБ, что создается комитет по чрезвычайному положению и Союзный договор 20 августа подписан не будет. Горбачева попросят передать власть ГКЧП. Предупредил: если он откажется, возникнет необходимость изолировать президента. Крючков поручил Агееву подобрать связистов, которые этим займутся, – им утром 18 августа лететь в Крым.
   Генерал-полковник Агеев отозвал из отпуска начальника управления правительственной связи КГБ Анатолия Григорьевича Беду. 17 августа тот сформировал группу из пяти сотрудников во главе со своим первым заместителем Александром Сергеевичем Глущенко.
   Крючков пригласил к себе и начальника службы охраны КГБ Плеханова, который должен был обеспечить доступ в резиденцию Горбачева, а при необходимости ее изолировать. Плеханов, в свою очередь, вызвал начальника специального эксплуатационно-технического управления при хозяйственном управлении КГБ Вячеслава Владимировича Генералова и поручил ему все организовать на месте.
   Кроме того, из отпуска отозвали начальника 12-го отдела КГБ Евгения Ивановича Калгина, бывшего личного секретаря Андропова. 12-й отдел занимался прослушиванием телефонных разговоров и помещений, а также перехватом сообщений, передаваемых факсимильной связью. Контролеры 12-го отдела, в основном женщины, владели стенографией и машинописью, их учили распознавать голоса прослушиваемых лиц.
   Крючков пояснил: накануне подписания Союзного договора готовится крупная провокация. Приказал Калгину и Беде организовать прослушивание разговоров, которые ведутся по телефонам правительственной связи Ельцина, главы российского правительства Ивана Степановича Силаева, вице-президента Александра Владимировича Руцкого, первого заместителя председателя Верховного Совета Руслана Имрановича Хасбулатова, государственного секретаря Геннадия Эдуардовича Бурбулиса, бывшего министра внутренних дел Вадима Викторовича Бакатина. Задача: не только знать, что они обсуждают, но и где в каждый данный момент находятся – на тот случай, если будет принято решение их изолировать.
   Заодно подозрительный – по характеру и профессии – Крючков распорядился организовать слуховой контроль телефонов своих соратников Лукьянова и Янаева, чтобы знать, не попытаются ли они вести двойную игру. Прослушивание разговоров шло с 16 по 21 августа. Этим занимались 3-й отдел управления правительственной связи и контролеры 6-го отделения 12-го отдела КГБ. Самую интересную информацию представляли в письменном виде Крючкову, в его отсутствие – Гению Агееву.
   Когда Ельцин вернулся в Москву вечером 18 августа, стали прослушивать все его аппараты – в Белом доме и на даче в Архангельском. 19 августа его телефоны просто отключили. 21 августа, когда путч провалился, Крючков распорядился прекратить прослушивание, а все материалы, включая магнитофонные записи, уничтожить…
   16 августа после разговора с Крючковым маршал Язов распорядился выделить военные вертолеты для скорейшей доставки председателя Верховного Совета СССР Анатолия Ивановича Лукьянова, находившегося в отпуске, в Москву.
   Будущие члены ГКЧП постоянно беседовали с Лукьяновым, от позиции которого многое зависело. Все контакты зафиксированы, потому что беседы велись через оператора спецкоммутатора – это система телефонной связи, пользоваться которой могли всего несколько десятков высших руководителей государства. Спецкоммутатор очень удобен: достаточно назвать оператору имя человека, с которым хочешь поговорить, и его отыщут, где бы он ни находился – дома, на даче, в машине или даже в самолете, – по закрытой космической связи. Но о каждом разговоре операторы делают пометку в журнале с точным указанием времени разговора и его продолжительности.
   8 августа Крючков разговаривал с Лукьяновым двадцать с лишним минут. Через день опять позвонил Лукьянову. Потом с председателем Верховного Совета связался премьер-министр Павлов. 12 августа Лукьянову звонил еще один будущий член ГКЧП – секретарь ЦК Шенин. Он же попросил соединить его с Анатолием Ивановичем 16 августа. Тот был занят и перезвонил позже.
   Для Лукьянова военные летчики подготовили два вертолета, оборудованные салонами для перевозки пассажиров литера «А». Но когда они прилетели на Валдай и сели на аэродроме Хотилово, выяснилось, что заторопившийся в столицу Лукьянов уже улетел вертолетом спецподразделения гражданской авиации. При этом Анатолий Иванович тщательно скрывал свое намерение неожиданно вернуться в Москву от самых близких сотрудников.
   Тогдашний председатель Совета Союза Иван Дмитриевич Лаптев вспоминал, как 17 августа ему позвонил Лукьянов с Валдая:
   – К подписанию Союзного договора все готово?
   – Да, я только что заходил в Большой Кремлевский дворец, по-моему, все очень здорово.
   – А сценарий Михаилу Сергеевичу послали?
   – Еще вчера вечером.
   – Ну, тогда, значит, так: я прилечу вертолетом в понедельник вечером, Михаил Сергеевич – утром во вторник. В двенадцать часов подпишем договор, мы с Горбачевым будем доотдыхать. Ты тоже можешь собираться в отпуск.
   Лукьянов говорил все это Лаптеву, зная, что никакого подписания не будет. На языке спецслужб это называется «операцией прикрытия».
   17 августа Крючков велел начальнику 7-го управления КГБ (наружное наблюдение, обыски, аресты) вместе с министерством обороны спланировать операцию по задержанию президента России Ельцина.
   Председатель КГБ РСФСР (недолго существовавшего) генерал-майор Виктор Валентинович Иваненко вспоминал, как в мае 1991 года наивно спросил Ельцина:
   – Почему нельзя договориться с Крючковым? Страна одна, дело общее, все заинтересованы найти выход.
   Ельцин объяснил:
   – Они же меня врагом считают. Борис Николаевич был прав.
   Фактически путч начался 17 августа 1991 года, в субботу.
   У Крючкова на все том же объекте АБЦ собрались министр обороны Язов, глава кабинета министров Павлов, секретарь ЦК Шенин, заместитель председателя Совета обороны Бакланов, руководитель президентского аппарата Болдин, заместитель председателя КГБ Грушко, замминистра обороны Ачалов и еще один заместитель министра обороны – главнокомандующий сухопутными войсками генерал армии Валентин Иванович Варенников.
   Валентин Павлов в этот субботний день проводил заседание президиума правительства. Вернувшись в свой кабинет, распорядился вызвать машину, чтобы ехать на дачу. Вдруг позвонил Крючков. Это было около четырех дня. Председатель КГБ настойчиво попросил главу правительства заглянуть к нему, чтобы обсудить некоторые важные вопросы.
   На объекте АБЦ собравшиеся расположились в беседке.
   Премьер-министр Павлов начал разговор, сказав, что положение с уборкой урожая тяжелое, нет топлива, стране угрожают голод и холод. Пора принимать самые жесткие меры. Причем это надо сделать до подписания Союзного договора. Если документ подпишут, будет уже поздно.
   Крючков вытащил из папки документы, подготовленные его подчиненными Егоровым и Жижиным. Ознакомил с ними будущих членов ГКЧП. Говорили сбивчиво, перебивали друг друга, хотя на самом деле основные шаги обсудили заранее. Генерал Варенников скажет потом на допросе:
   – ГКЧП был создан до моего участия в беседе 17 августа. Сговорились лететь в Форос, чтобы заставить Горбачева ввести чрезвычайное положение. Если откажется – пусть подает в отставку и передает свои полномочия другим. В крайнем случае – объявить больным и изолировать в Форосе. Его обязанности примет на себя по конституции вице-президент Геннадий Янаев. Для руководства страной сформировать государственный комитет по чрезвычайному положению в СССР.
   Крючков многозначительно сказал, что относительно охраны Горбачева беспокоиться не надо. Генерал Плеханов обо всем позаботится, связь у Горбачева отключит и вообще примет меры. Какие именно меры – никто не поинтересовался.
   На следующий день утром Язов провел совещание в министерстве со своими заместителями и начальниками главных управлений. Приказал командующему Московским военным округом генералу Николаю Васильевичу Калинину быть готовым ввести в Москву 2-ю мотострелковую и 4-ю танковую дивизии. Грачеву – привести в повышенную боевую готовность 106-ю (Тульскую) воздушно-десантную дивизию.
   А Крючков поручил своему заместителю генерал-майору Валерию Федоровичу Лебедеву (выходец из 5-го управления, он руководил аналитической службой) установить наружное наблюдение за группой «сомнительных» депутатов. После введения чрезвычайного положения их предполагалось подвергнуть административному аресту и изолировать на территории воинской части, расположенной в поселке Медвежьи Озера.
   Первый заместитель председателя КГБ Грушко позвонил начальнику разведки Шебаршину и от имени Крючкова приказал привести в боевую готовность две группы сотрудников отдельного учебного центра – по пятьдесят человек каждая.
   – Какое задание? – поинтересовался Шебаршин.
   – Не знаю, – коротко ответил Грушко. – Владимир Александрович звонил из машины. Велел передать приказ.
   Еще недавно Шебаршин и Грушко были на равном положении. Но теперь Грушко стал не только первым зампредом, но и пользовался особыми правами внутри комитета как близкий к Крючкову человек. Он дал указание начальнику политической разведки, не считая нужным ничего объяснять, хотя прекрасно знал, зачем понадобится спецназ. Генералу Шебаршину, которого ни во что не посвятили, пришлось проглотить пилюлю. Впрочем, после провала путча это его спасет…
   Отдельный учебный центр был создан после штурма в Кабуле дворца президента Афганистана Хафизуллы Амина, когда выяснилось, что у комитета госбезопасности нет своего спецназа. 19 августа 1981 года политбюро приняло решение создать внутри КГБ отряд специального назначения для проведения операций за пределами Советского Союза «в особый период». Отряд базировался в Балашихе, где еще со времен НКВД находился учебно-тренировочный комплекс диверсионных групп.
   Шебаршину позвонил другой заместитель председателя КГБ, Гений Агеев, курировавший военную и транспортную контрразведку:
   – Группы готовы? Направьте их в помещение Центрального клуба. И нужны еще сто человек, туда же.
   – Экипировка, вооружение? – уточнил Шебаршин.
   – Пусть берут все, что есть.
   18 августа около часа дня в Крым вылетели Бакланов, Болдин, Шенин, Варенников; их сопровождали Плеханов, Генералов, сотрудники управления правительственной связи (чтобы отключить Горбачеву все телефоны) и группа офицеров 18-го отделения службы охраны КГБ, вооруженных автоматами. Плеханову и Генералову Крючков подчинил Симферопольский пограничный отряд и Балаклавскую бригаду сторожевых кораблей.
   А что тем временем происходило в Москве?
   Глава правительства Павлов находился у себя на даче. Уезжал сын, по сему поводу был устроен прощальный семейный обед. Позвонил Крючков и сказал, что надо бы собраться – и лучше бы в кремлевском кабинете Павлова. Осторожный Валентин Сергеевич перезвонил Лукьянову и Янаеву: они-то приедут? Оба подтвердили, что будут.
   Геннадий Янаев десять лет спустя рассказывал журналистам:
   – Где-то в пять вечера 18 августа я поехал к одному из своих приятелей на дачу. Ужинали. Машина, оборудованная всеми видами связи, стояла около дачи. Вдруг мне докладывают, что в машину звонит председатель КГБ. Крючков мне говорит: «Мы тут собрались в кабинете у Павлова. Надо, чтобы вы подъехали».
   К восьми вечера Янаев появился у Павлова. Там уже находились Крючков, Язов, Ачалов и одно новое лицо – министр внутренних дел Борис Карлович Пуго. Министр не знал о готовящемся заговоре, потому что находился в отпуске. С женой, невесткой и внучкой отдыхал в крымском санатории «Южный» (совсем рядом с Форосом).
   В «Южном» отдыхал и тогдашний секретарь ЦК КПСС и будущий президент Молдавии Петр Лучинский:
   «Компания подобралась замечательная: член Совета безопасности Евгений Примаков с внуком, министр внутренних дел Пуго с женой, невесткой и внучкой… Утром 19 августа жена включила радио, и мы не поверили своим ушам: государственный комитет по чрезвычайному положению берет на себя всю полноту власти!..
   Среди членов ГКЧП назвали Бориса Пуго. Но ведь еще вчера утром мы всей своей пляжной компанией провожали его с семейством в Москву. Пригубили по рюмке, пожелали удачной дороги. На прощание невестка Пуго и Рафик Нишанов, председатель Совета национальностей, нас всех сфотографировали. Моему сыну Кириллу тоже потребовалось срочно в Москву, и я попросил Бориса Карловича прихватить его, если можно, с собой. Он с радостью согласился. Самолет «Ту-134», служебный спецрейс, мест на всех хватит.
   В полете, как рассказывал позже Кирилл, перекусили. Министр пригласил к столу людей из охраны. Немного выпили, шутили… Валентина Ивановна, жена его, также чувствовала себя неплохо. Страшно было через несколько дней узнать, что они оба застрелились…
   До сих пор не верю, что Пуго был заговорщиком. Две последние недели перед выступлением Янаева и компании мы были вместе. Борис Карлович, человек исключительной деликатности и добросердечия, был спокоен, приветлив, весел. Озабоченным я увидел его лишь в тот момент, когда немного занемогла жена. Но через несколько дней она поправилась, и лицо генерала вновь засияло мягкой улыбкой…»
   Борис Пуго не догулял отпуск и в одиннадцать утра 18 августа вылетел в Москву. Но не из-за путча. Он собирался навестить родственников в Риге, однако жена уговорила пригласить их в Москву. В половине второго Пуго был в столице, через полтора часа приехал на служебную дачу в поселке Усово. Тут его и застиг роковой звонок. Невестка предложила взять трубку и сказать, что Бориса Карловича нет. Пуго улыбнулся и, к своему несчастью, отказался от предложения, которое, возможно, спасло бы жизнь ему и жене. Звонил Крючков. Поговорив с ним, Пуго соврал семье:
   – Крючков говорит, что началась гражданская война в Нагорном Карабахе. Я должен ехать.
   Пуго отправился к Язову в министерство обороны, куда приехал и Крючков. Они ввели Бориса Карловича в курс дела. Тот сразу сказал:
   – Я с вами.
   Маршал Язов потом рассказывал следователям, что очень удивился готовности Пуго присоединиться к ГКЧП:
   – Я вам честно говорю, что за осторожность, за нерешительность, за уход от ответственности я его не уважал, была к нему антипатия. Мне показалось странным, что Пуго приехал и не возражает.
   Уже после самоубийства Пуго его сын Вадим говорил следователям:
   – Я помню разговор, который состоялся задолго до августовских событий. Отец мне тогда говорил, что ни при каких обстоятельствах не станет путчистом, употребив именно это слово. Он сказал, что это было бы предательство в первую очередь по отношению к президенту…
   Борис Карлович входил в узкий круг тех, кому Горбачев полностью доверял. Михаил Сергеевич включил его в Совет безопасности – этот орган фактически заменил уже безвластное политбюро. Пуго, как Крючков и Язов, имел право позвонить президенту в любое время на дачу, что другим Горбачев категорически запрещал – не любил, когда беспокоили в нерабочее время. Тем не менее Пуго присоединился к заговорщикам. Они хотели того же, что и он: сохранить тот строй, который привел их к власти. Обычная осторожность изменила Борису Карловичу; он, вероятно, решил, что сила на их стороне: кто же способен противостоять армии и КГБ?
   Министр внутренних дел отправил своего первого заместителя Ивана Федоровича Шилова в КГБ, где Грушко ставил задачи силовым ведомствам в условиях чрезвычайного положения.
   К собравшимся в Кремле присоединился Янаев. И тут Крючкову прямо из самолета позвонили те, кто летал в Форос к Горбачеву. Доложили, что договориться с президентом не удалось. Но остановиться они уже не могли! Раз Горбачев отказался действовать вместе с ними, решили объявить его больным и распорядились подготовить медицинское заключение. Янаев поинтересовался:
   – Что же все-таки с Михаилом Сергеевичем? Собравшаяся в Кремле компания не воспринимала вице-президента всерьез, поэтому ответили ему резковато:
   – А тебе-то что? Мы же не врачи. Болен. Да и какая теперь разница? Страну нужно спасать.
   Болдин внятно сказал ему:
   – Нам с вами теперь назад дороги нет.
   Янаев подписал указ о том, что вступил в должность президента.
   Вице-президент Геннадий Иванович Янаев, премьер-министр Валентин Сергеевич Павлов и заместитель председателя Совета обороны Олег Дмитриевич Бакланов подписали «Заявление советского руководства». Там говорилось, что Горбачев по состоянию здоровья не может исполнять свои обязанности и передает их Янаеву, в отдельных местностях СССР вводится чрезвычайное положение сроком на шесть месяцев и для управления страной создается государственный комитет по чрезвычайному положению.
   С Валдая прилетел Лукьянов. Он не стал задавать пустые вопросы о самочувствии Горбачева, который искренне считал его своим другом, поинтересовался:
   – А у вас есть план действий?
   В отличие от Янаева он все прекрасно понимал. А Геннадий Иванович не горел желанием играть первую скрипку. Предложил Анатолию Ивановичу:
   – Может быть, тебе возглавить комитет? У тебя авторитета больше, а мне надо еще политическую мускулатуру нарастить.
   Лукьянов благоразумно отказался. Но почему опытный Анатолий Иванович вообще ввязался в эту историю? Надо понимать, что, как и остальные, боялся: подписание Союзного договора и грядущие политические перемены лишат его должностей.
   Совместными усилиями отредактировали и подписали «Обращение к советскому народу», «Обращение к главам государств и правительств и Генеральному секретарю ООН», а также постановление ГКЧП № 1. В лаборатории Центрального научно-исследовательского института КГБ умельцы заранее изготовили печати ГКЧП, в том числе с государственным гербом.
   Крючков набросал список членов ГКЧП из десяти человек. Лукьянов попросил его фамилию вычеркнуть, объяснил, что иначе не сможет обеспечить принятие нужных решений в Верховном Совете СССР:
   – Если вы хотите, чтобы я вам помог, я могу написать заявление о том, что новый Союзный договор неконституционен.
   Заявление председателя Верховного Совета СССР было опубликовано вместе с документами ГКЧП в утренних газетах, хотя для маскировки Лукьянов поставил более раннюю дату – 16 августа. Дескать, материал написан заранее и с образованием ГКЧП никак не связан. После провала путча Лукьянов просил начальника секретариата это подтвердить. Тот врать не стал и рассказал следователям:
   – Лукьянов пришел к себе в кабинет после совещания у Павлова и сел за стол, сказав, что он должен сейчас написать один документ. Анатолий Иванович взял чистые листы бумаги и стал писать, надиктовывая себе вслух текст заявления по Союзному договору, которое на следующий день появилось вместе с документами ГКЧП. Закончил работу и позвонил Крючкову: «Документ готов».
   Зачем Анатолию Ивановичу все это понадобилось? Он больше не связывал свое политическое будущее с Горбачевым. Скорее, наоборот, видимо, полагал, что уход Михаила Сергеевича откроет перед ним некоторые перспективы. 25 июля 1991 года Лукьянов выступал на пленуме ЦК.
   «В кулуарах после его выступления, – вспоминал Виктор Васильевич Рябов, – можно было услышать: “Вот это выступление государственного мужа. Вот кому надо быть генеральным”».
   До путча оставалось меньше месяца…
   В девять вечера всем предложили чай и кофе. В двенадцать ночи перешли на виски.
   Павлов по телефону связался с Василием Александровичем Стародубцевым, известным в стране человеком, председателем Крестьянского союза, и вызвал его в Москву.
   А Крючков позвонил министру иностранных дел Александру Александровичу Бессмертных, который отдыхал в Белоруссии, и без объяснений попросил срочно прибыть в Москву. Министра доставили в столицу на самолете командующего Белорусским военным округом. Бессмертных, появившись в Кремле в джинсах и куртке, недоуменно осматривал присутствующих. Крючков вышел с министром в другую комнату, наскоро ввел в курс дела и предложил подписать документы.
   Бессмертных, как и Лукьянов, попросил исключить его из списка членов ГКЧП:
   – Да вы что? Со мной ведь никто из иностранных политиков разговаривать не будет.
   Он сам синим карандашом вычеркнул свою фамилию, хотя и опасался, что его несогласие повлечет за собой печальные последствия. Очень тревожился о судьбе своего маленького сына. Но министра отпустили домой.
   Около трех ночи встреча закончилась. Крючков и Грушко вернулись в здание на Лубянке. Грушко домой вообще не поехал, ночевал у себя в кабинете. В пять утра 19 августа Пуго приказал своему первому заместителю Шилову обеспечить армейским колоннам, входящим в Москву, сопровождение машинами госавтоинспекции.
   Домой Пуго вернулся под утро очень довольный:
   – Ну, все, свалили, убрали мы этого… Объяснил сыну:
   – Горбачев не может управлять страной, мы ввели чрезвычайное положение.
   И добавил:
   – Я им говорю, что Ельцина надо брать! Мы не стремимся к власти, у нас ее достаточно, но мы прекрасно понимаем, что Горбачев ведет страну к голоду, хаосу, разрухе…
   19 августа люди проснулись в стране, где произошел переворот. Валентин Павлов, который все дни путча подстегивал себя изрядными порциями спиртного, открыл заседание кабинета министров ернически:
   – Ну что, мужики, будем сажать или будем расстреливать?
   Еще задолго до описываемых событий предшественник Павлова Николай Иванович Рыжков не советовал Горбачеву ставить Павлова председателем Совета министров:
   – Я с Валентином работал в Госплане, он был начальником отдела. Он держится, держится, а как поддаст потом – так на несколько дней. Для главы правительства увлекаться этим делом, знаете…
   А что же произошло в Крыму? Что делал Горбачев?
   18 августа на военном аэродроме Бельбек прилетевших из Москвы – по приказу министра обороны Язова – встретил командующий Черноморским флотом адмирал Михаил Николаевич Хронопуло. На автомашинах двинулись в Форос.
   Увидев своего непосредственного начальника генерала Плеханова, охрана президентской дачи беспрепятственно пропустила нежданных гостей. Плеханов сразу переподчинил охрану президентской дачи Генералову. Тот приказал отключить все виды связи, перекрыть доступ на президентскую дачу, заблокировать подъезд к резиденции и вертолетную площадку. Из своих людей установил дополнительные посты.
   Плеханов и Генералов зашли в комнату Медведева – начальника личной охраны президента – в гостевом доме. Тот был поражен: накануне он разговаривал с Плехановым, и тот сказал, что прилетит 19 августа, а появился днем раньше.
   Плеханов приказал Медведеву:
   – Доложи, что к Михаилу Сергеевичу приехала группа товарищей. Просят принять.
   Горбачев сидел в теплом халате – его прихватил радикулит – и читал газету.
   – А зачем они прибыли? – удивился президент.
   – Не знаю, – искренне ответил Медведев.
   Михаил Сергеевич задумался. Он сразу понял то, что не мог сообразить его главный охранник: эти люди приехали к нему с ультиматумом, и вообще возможно повторение хрущевской истории – Никиту Сергеевича тоже сняли, когда он отдыхал на юге.
   Члены ГКЧП надеялись заставить Горбачева примкнуть к ним и согласиться на введение чрезвычайного положения в стране. Они предложили ему подписать указ о введении чрезвычайного положения и сообщили, что намерены арестовать Ельцина, как только он вернется в Москву.
   Горбачев не согласился ввести чрезвычайное положение, интуитивно понимая, чем это кончится. В случае успеха это перечеркнуло бы все им сделанное с 1985 года. А в случае неуспеха… Мы уже знаем, чем закончился путч.
   Когда гости из Москвы вышли от Горбачева, Плеханов поинтересовался у Болдина:
   – Ну, что там?
   – Ничего не подписал, – разочарованно ответил Болдин. Помощник президента СССР Анатолий Сергеевич Черняев, который был вместе с президентом в Форосе, пишет, что продуманного заговора как такового не было, было намерение и расчет на то, что Горбачева можно будет втянуть в это дело. И как только Михаил Сергеевич «дал отлуп», все посыпалось. ГКЧП по природе своей, по своему составу изначально не способен был «сыграть в Пиночета»!
   Впоследствии участники ГКЧП утверждали, что Горбачев захотел въехать в рай на чужом горбу. Сам объявить чрезвычайное положение не решился, а им сказал: «Черт с вами, действуйте!..»
   Тогда они этого не говорили. 19 августа в начале одиннадцатого утра все оставшиеся в Москве секретари ЦК КПСС собрались в зале заседаний. Олег Шенин сообщил: Горбачев «недееспособен», поэтому ГКЧП во главе с Янаевым берет власть в свои руки.
   «Вовлеченность Шенина в дела ГКЧП, – вспоминал секретарь ЦК Александр Сергеевич Дзасохов, – повергла меня и других секретарей ЦК в шок. Чего больше было в его действиях – осознанного выбора или амбициозности, я не знаю».
   Вечером Дзасохов поехал в санаторий «Барвиха» к Ивашко. Они вышли на балкон, чтобы говорить откровенно. Заместитель генерального секретаря, осведомленный относительно поездки в Форос, рассказал, что Горбачев отказался вести с членами ГКЧП переговоры о передаче им своих полномочий.
   Да если бы Михаил Сергеевич когда-нибудь в жизни говорил: «Вы действуйте, а я посижу в сторонке», он бы никогда не стал ни генеральным секретарем, ни президентом страны!

Путь комбайнера

   В 1966 году в Ставрополь командировали бригаду сотрудников центрального управления комитета госбезопасности с заданием проверить работу краевого управления. Руководил бригадой полковник Эдуард Болеславович Нордман из 2-го главного управления, бывший белорусский партизан.
   В Ставрополе Нордману предстояло заодно исполнить деликатное поручение заместителя председателя КГБ по кадрам Александра Ивановича Перепелицына, который прежде руководил белорусскими чекистами. Генерал-лейтенант Перепелицын попросил Нордмана присмотреть среди местных партийных работников человека, которого можно было бы сделать начальником областного управления госбезопасности. Перечислил критерии:
   – Молодой, не больше тридцати пяти, с высшим образованием, с опытом работы.
   У Нордмана в Ставрополе тоже нашлись партизанские друзья. Секретарь крайкома по кадрам Николай Михайлович Лыжин без колебаний посоветовал Нордману:
   – Лучшей кандидатуры, чем Горбачев, ты не найдешь.
   В то время Михаил Сергеевич только что был избран первым секретарем Ставропольского горкома партии. Вернувшись в Москву, Нордман назвал фамилию перспективного партийного работника генералу Перепелицыну. Заместителю председателя комитета кандидат понравился:
   – То, что надо: молодой, прошел по партийной лестнице. Перепелицын пошел к председателю КГБ Семичастному. Но Владимир Ефимович с порога отверг предложение:
   – Горбачев? Не подойдет, его даже не предлагайте.
   Почему тогдашний председатель КГБ отверг предложенную кандидатуру, теперь уже узнать невозможно. Владимир Ефимович ушел из жизни. Но отказ Семичастного спас карьеру Михаила Сергеевича. На следующий год Семичастного снимут с должности, потом в опалу попадет еще один недавний первый секретарь ЦК ВЛКСМ Александр Николаевич Шелепин, и Леонид Ильич Брежнев постепенно разгонит все комсомольские кадры, считая их опасными для себя.
   А в определенном смысле началом своей карьеры Горбачев был обязан руководителям комсомола Шелепину и Семичастному. В 1955 году, после очередного пленума ЦК ВЛКСМ, они обратились к местным секретарям с просьбой: учебные заведения страны выпустили слишком много юристов, философов и историков, трудоустроить всех молодых специалистов по специальности невозможно, возьмите их на работу в комсомол.
   Виктор Михайлович Мироненко, в ту пору первый секретарь Ставропольского крайкома комсомола, рассказывал мне:
   – Только я вернулся домой, мне звонит Горбачев.
   После Московского университета Михаила Сергеевича, молодого юриста, распределили в родные края, в ставропольскую прокуратуру. Но в правоохранительных органах шло послесталинское сокращение штатов. Горбачев оказался без работы.
   – А у меня в крайкоме была вакансия, – вспоминал Мироненко. – Нужен был заместитель заведующего отделом пропаганды. Ну, я и взял Горбачева.
   Михаил Сергеевич долгое время поминал добром земляка, который открыл перед ним дорогу в политику. Потом отношения прервались. Виктор Мироненко попал под подозрение как человек, близкий к Шелепину и Семичастному.
   А Горбачев шел вверх по комсомольской, а затем и партийной линии. Его высоко ценил руководитель Ставрополья Федор Давыдович Кулаков, который работал в крае с 1960 года. Он требовал от подчиненных личной преданности и выполнения плана. Все остальное значения не имело. Федор Давыдович выдвинул Михаила Сергеевича на пост первого секретаря крайкома комсомола, затем перевел на партийную работу, сделал заведующим ключевым отделом крайкома и членом бюро.
   Николай Тимофеевич Поротов, который работал в Ставропольском крайкоме, вспоминает о Горбачеве: «Очень он приглянулся первому секретарю крайкома КПСС Ф. Д. Кулакову, который в нем видел способность проламываться сквозь стену и постоянно торопил в Горбачеве процесс созревания ломовой силы и имел на него большие виды…»
   Кулаков готовил его, конечно, не на смену себе, но получилось так, что Михаил Сергеевич последовательно занимал кресла, которые освобождал ему Федор Давыдович, – сначала в Ставрополе, затем в Москве. Кулакова забрали в Москву и поставили заведовать сельскохозяйственным отделом, избрали секретарем ЦК КПСС, ввели в политбюро. Федор Давыдович следил за судьбой своего выдвиженца.
   Горбачев в Ставрополе заведовал отделом партийных органов крайкома. Когда Кулаков уехал в Москву, а на его место прислали нового человека – Леонида Николаевича Ефремова, Горбачев попросился на пост первого секретаря горкома. Все удивлялись, но Михаил Сергеевич знал, что делает. Переходить из крайкома в горком – это вроде понижение, но первый секретарь – это самостоятельная работа, открывавшая возможность для дальнейшего роста. С поста заведующего отделом труднее было подняться на следующую ступеньку и стать секретарем крайкома.
   Когда Кулаков ехал в командировку или на отдых через Минеральные Воды, Горбачев напоминал Ефремову: надо встретить Федора Давыдовича.
   – Иногда это совпадало с важными мероприятиями в Ставрополье, – вспоминал Ефремов, – и я не мог поехать. Тогда я поручал Горбачеву встретиться с Кулаковым. Он делал это с удовольствием.
   Весной 1970 года Ефремова вызвали в Москву и предупредили:
   – Предполагается твоя встреча с Леонидом Ильичом.
   На следующее утро Ефремов был у Брежнева. Генеральный секретарь сказал ему:
   – Ты живешь в Ставрополе один. Семья, как я понимаю, из-за болезни жены в Москве, а ты там. У некоторых складывается впечатление, что ты сидишь на чемоданах. Так жить нельзя. Мы подумали и решили перевести тебя в Москву.
   Леонид Николаевич Ефремов был при Хрущеве кандидатом в члены президиума ЦК и первым заместителем председателя бюро ЦК по РСФСР. В Ставрополь его сослали как близкого к Хрущеву человека. Но держать его на партийной работе Брежнев не хотел. Предложил место в госкомитете по науке и технике. Спросил:
   – А кого выдвинем первым секретарем крайкома вместо тебя? Ефремов сказал, что не ожидал такого поворота дела, специально на эту тему не думал, ни с кем не советовался. Но всех первых секретарей присылали из Москвы. Почему бы не выдвинуть человека из краевой парторганизации? Брежнев одобрительно кивнул:
   – В принципе твои соображения правильны. К нам приходят письма из Ставрополья, что много посылаем руководителей сверху. Но кого конкретно рекомендовать на пост первого секретаря, если не посылать работника из ЦК? Какие у тебя соображения?
   Ефремов сказал, что есть две очевидные кандидатуры – председатель краевого исполкома Николай Васильевич Босенко и второй секретарь крайкома Михаил Сергеевич Горбачев.
   – Как ты охарактеризуешь каждого в отдельности? – спросил Брежнев.
   К отбору первых секретарей обкомов и крайкомов Леонид Ильич относился исключительно серьезно.
   – Босенко постарше, – ответил Ефремов, – участник войны, он был первым секретарем промышленного крайкома в Ставрополье, когда существовало разделение партийных организаций на промышленные и сельские. Так что он готовый первый секретарь. Горбачев – молодой работник, окончил Московский университет, активный человек. Два года работает вторым секретарем.
   Ефремов добавил, что Горбачева, по его сведениям, выдвигал на партийную работу Федор Давыдович Кулаков:
   – Можно узнать его мнение и о Горбачеве, и о Босенко. Наверное, скажет свое слово и Юрий Владимирович Андропов. Он родился на станции Нагутская Ставропольского края. Он хорошо знает своего земляка Горбачева и может дать ему свою оценку.
   Проверить кандидатуру Горбачева Брежнев поручил одному из своих доверенных людей – первому заместителю председателя КГБ Семену Кузьмичу Цвигуну.
   К тому времени начальником Ставропольского краевого управления госбезопасности был назначен уже упоминавшийся Эдуард Нордман. Произошло это так.
   Весной 1968 года он с группой офицеров прибыл в командировку в Грозный. В середине июня по аппарату ВЧ-связи ему позвонил начальник управления кадров КГБ Виктор Михайлович Чебриков, уточнил:
   – Один в кабинете? Нордман попросил всех выйти.
   – Прошу завтра быть в Москве, – распорядился Чебриков. – Вылетай первым рейсом.
   – А что случилось? – встревожился Нордман.
   – Вчера было заседание коллегии, посоветовались и решили, что поедешь работать в Ставрополь начальником краевого управления.
   – Виктор Михайлович, – взмолился Нордман, – я ведь только три года как из Белоруссии приехал. Семья толком не акклиматизировалась в Москве, дети учатся. Дайте хоть с женой посоветоваться.
   – Мы не жену посылаем работать, а тебя. Советуйся. Но завтра ты в Москве.
   «Уже первого июля я был на новом месте службы, – вспоминал Нордман. – Ставрополь встретил жарой под сорок градусов и пылью. Старый, уютный губернский город. В основном двух– и трехэтажные дома, зеленые улицы.
   Михаил Сергеевич Горбачев производил хорошее впечатление. Молодой, энергичный, общительный… Дочь Ирина – умная, красивая девочка-старшеклассница, Раиса Максимовна – скромный преподаватель сельхозинститута. Жили без излишеств. По выходным выезжали на природу. Ходили пешком по двадцать и более километров. Бражничать не любили. Правда, по праздникам собирались у друзей…»
   И вот теперь начальнику Ставропольского управления Нордману позвонил первый заместитель председателя комитета госбезопасности Цвигун, доверенный человек Брежнева:
   – Приезжай на пару дней в Москву.
   – Так я же совсем недавно был, Семен Кузьмич. У меня и вопросов никаких нет.
   – Ну, я же не каждый день приглашаю. Приезжай.
   Когда Нордман вошел в кабинет первого зама, Семен Цвигун доверительно сказал: в крае предстоят перемены. Понадобится новый первый секретарь. Кого будем назначать? Нордман тоже назвал двоих – Босенко и Горбачева. Выбор сделал в пользу Михаила Сергеевича:
   – Он моложе Босенко на тринадцать лет, юрист, перспективный.
   Цвигун возразил:
   – Он ведь первым секретарем крайкома ВЛКСМ работал в одно время с Шелепиным и Семичастным. Одна ведь банда шелепинская, комсомольская.
   Бывший глава комсомола Александр Николаевич Шелепин, «железный Шурик», когда-то считался соперником Брежнева, и всех его соратников вычищали из партийно-государственного аппарата.
   Нордман сразу возразил:
   – Семен Кузьмич, не входит Горбачев в эту команду.
   – Откуда ты это знаешь, ведь недавно там работаешь?
   И тогда Нордман поведал историю о том, как предлагал Горбачева взять в кадры КГБ и как Семичастный с ходу отверг его кандидатуру. Словом, Михаил Сергеевич к «железному Шурику» никакого отношения не имеет и связей с бывшими комсомольскими лидерами не поддерживает.
   Цвигун доложил Брежневу, что Горбачев чист.
   Для Михаила Сергеевича это была последняя и решающая проверка.
   «Окончательное решение по кандидатурам первых секретарей принадлежало именно генсеку, – рассказывал Горбачев. – Брежнев сам занимался формированием их корпуса и отбирал их тщательно. Перед этим секретари ЦК Капитонов, Черненко скрупулезно изучали досье претендента. Думаю, получали они информацию из разных источников. На этой основе формировалось предварительное мнение. Затем происходили встречи кандидата с секретарями ЦК и лишь после них – с “самим”…
   Это был обязательный круг, через который проходили перед утверждением все первые секретари обкомов, крайкомов и республик. Странный, если не сказать нелепый, характер носили эти встречи. Сидим, улыбаемся друг другу, ведем неспешный разговор. При этом я отлично знаю, зачем меня вызвали, но об этом никто не говорит, ибо произнести решающие слова – “мы вас рекомендуем” – мог только Брежнев.
   Совсем по-другому происходила заключительная беседа с генеральным секретарем ЦК КПСС. Брежнев, в этом я убедился и на той, и на последующих встречах, умел расположить к себе собеседника, создать обстановку непринужденности…
   Мне ясен был его нехитрый замысел – побольше слушать и через это составить мнение о собеседнике, его способностях анализировать местные и общесоюзные проблемы… Брежнев говорил подчеркнуто доверительно, будто именно со мной хотел поделиться своими сокровенными мыслями…»
   Ефремова снова вызвал Брежнев и сказал, что, посоветовавшись, решили рекомендовать первым секретарем Горбачева. Ефремов повторил, что Михаил Сергеевич – молодой человек, опыта мало, особенно в промышленности.
   – Что же, мы все были молодыми, – ответил Брежнев. – Поработает Горбачев в Ставрополе, переведем его в другой обком. Постепенно наберется опыта.
   В Ставрополь на пленум крайкома выехали Ефремов – прощаться – и заведующий территориальным сектором отдела организационно-партийной работы ЦК КПСС. Перед пленумом они, как полагалось, побеседовали с каждым членом бюро крайкома, объясняли, что Леонида Николаевича забирают в Москву. Спрашивали: кого целесообразно назначить на его место? Двое назвали фамилию Босенко, остальные – Горбачева. На пленуме в апреле 1970 года избрали Горбачева.
   Молодой хозяин крупного региона был заметным человеком. В 1976 году Горбачев, будучи в Москве, зашел по текущим делам к председателю Госплана Николаю Константиновичу Байбакову, от которого многое зависело в хозяйственных делах. Михаила Сергеевича ждал сюрприз.
   «Мы вели с Горбачевым беседу о развитии овцеводческих хозяйств в Ставропольском крае, – вспоминал Байбаков, – и я предложил ему перейти в Госплан СССР первым заместителем председателя по сельскому хозяйству».
   Михаил Сергеевич отказался. Ему уже не хотелось быть чьим-то заместителем…
   Позволю себе небольшое отступление. В середине семидесятых годов я оказался на Северном Кавказе, в городе Железноводске, известном своими минеральными водами. Я учился тогда в Московском университете и жарким летом оказался вместе с родителями в санатории «Дубовая роща». Здесь поправляли здоровье те, кто, говоря медицинским языком, жаловался на органы пищеварения. Санаторий был для начальства, все друг друга знали, встречали и провожали друг друга в соответствии с занимаемой должностью.
   В столовой за нашим столиком оказался первый секретарь Пятигорского горкома Иван Сергеевич Болдырев, молодой для партийного работника. Он держался крайне настороженно. Избегал общения с другими отдыхающими и только осматривал высокопоставленных чиновников внимательным взглядом. Сам он ни о чем не рассказывал. На вопросы отвечал, хорошенько подумав, и только на нейтральные темы – о семье, о сыне, которому подарил только-только появившиеся тогда электронные часы по случаю поступления в Бауманское училище. Иван Сергеевич, видимо, крепко усвоил, что молчание – золото. Ей богу, свет не видел более осторожного человека.
   Я заметил, что наш сосед почему-то никогда не подходил к отдыхавшему в том же санатории своему непосредственному начальнику Виктору Алексеевичу Казначееву, второму секретарю Ставропольского крайкома партии. Они словно не замечали друг друга. Видно, отношения в краевой верхушке были непростые.
   Казначеев был человек иного типа, чем Болдырев, очень заметный и даже шумный. Официантки так и порхали вокруг него, готовые исполнить любое желание второго человека в крае. Санаторий хотя и подчинялся Москве, но находился на территории края, и Казначеев вел себя по-хозяйски. Кстати говоря, имя главного хозяина – первого секретаря Ставропольского крайкома – в разговорах ни разу не упоминалось. А ведь это был не кто иной, как Михаил Сергеевич Горбачев. Пройдет каких-нибудь пара лет, и его имя услышит вся страна.
   Характерно, что Горбачев впоследствии забрал Виктора Казначеева в Москву, но дал ему сравнительно невысокую должность заместителя министра. А нашего соседа-молчальника, Ивана Сергеевича Болдырева, посадил на свое место, сделал хозяином огромного края и членом ЦК. Помню, что это назначение заставило меня сильно усомниться в способности Горбачева подбирать кадры. Впрочем, было ли из кого выбирать? Система отрицательного отбора пагубно сказалась на качестве управленческих кадров.
   В июле 1978 года неожиданно скончался Федор Кулаков. Горбачев как представитель Ставрополья был включен в похоронную комиссию и впервые поднялся на Мавзолей, чтобы произнести прощальное слово. Он говорил о том, что «светлый образ Федора Давыдовича Кулакова, славного сына Коммунистической партии, навсегда останется в наших сердцах как пример беззаветной верности и героического служения партии, нашей Советской Родине».
   Похоронили Кулакова 19 июля у Кремлевской стены. Руководил церемонией член политбюро и секретарь ЦК Андрей Павлович Кириленко. В отсутствие Брежнева он остался в Москве «на хозяйстве». Другие руководители партии и государства находились в отпуске. Возвращаться на похороны им не захотелось. Брежнев ограничился тем, что велел прислать венок.
   Смерть Кулакова открыла Горбачеву дорогу к власти. Именно Михаила Сергеевича решили сделать секретарем ЦК по сельскому хозяйству вместо Кулакова.
   Судьба Горбачева решалась в тот момент, когда сам он отправился в гости, никому не сказав, куда направляется. Сейчас уже трудно установить, был ли в тот вечер будущий президент Советского Союза навеселе или же удержался в рамках разумной достаточности. Сам Горбачев, не отрицая факт употребления горячительных напитков по случаю полувекового юбилея друга по комсомолу, выражается туманно:
   – Как у нас такие даты отмечаются, известно. По-русски – широко, с обильным угощением, дружеским разговором, с шуткой и песней… Нравы того времени были таковы, что выпивать приходилось не так уж редко. Но мое состояние было вполне нормальным.
   Михаила Сергеевича пожелал видеть генеральный секретарь, чтобы окончательно решить: способен ли Горбачев заменить Кулакова. На поиски бросили весь могучий аппарат ЦК КПСС, но проходил час за часом, а будущий президент как в воду канул.
   Через много лет после этой судьбоносной пьянки сразу несколько мемуаристов пожелали рассказать о ней всю правду. Первым свою версию изложил бывший помощник Горбачева, а потом предавший его активист ГКЧП Валерий Болдин в книге «Крушение пьедестала».
   После смерти Кулакова, как пишет Болдин, на смотрины в Москву вызвали кандидата в преемники – первого секретаря Ставропольского крайкома партии Михаила Горбачева. Но в решающую минуту кандидат исчез. Ушел утром из гостиницы и пропал. Брежнев был недоволен, его ближайший помощник – секретарь ЦК и заведующий общим отделом Константин Устинович Черненко злился. Речь уже зашла о том, чтобы вести к генеральному секретарю другого кандидата – первого секретаря Полтавского обкома Федора Трофимовича Моргуна, который гостиницы не покидал.
   В папке у секретаря ЦК по кадрам Ивана Васильевича Капитонова были «объективки» и на других кандидатов помимо Горбачева и Моргуна.
   Фигурировали еще три фамилии:
   Иван Афанасьевич Бондаренко, по профессии агроном, кандидат экономических наук, первый секретарь Ростовского обкома аж с 1966 года, пользовался репутацией крепкого хозяйственника;
   Григорий Сергеевич Золотухин, он тоже начинал агрономом, первый секретарь Краснодарского крайкома, а потом министр заготовок;
   Владимир Алексеевич Карлов, заведующий сельскохозяйственным отделом ЦК КПСС. В школьные годы он подрабатывал чистильщиком дымоходов и звонарем в соборе, окончил Институт птицеводства при Воронежской сельскохозяйственной академии, работал зоотехником, пока его не взяли на комсомольскую работу. Во время войны руководил сельскохозяйственным отделом Сталинградского обкома. После войны Карлов стал первым секретарем Калининского обкома, вторым секретарем ЦК компартии Узбекистана.
   Все трое были людьми известными, все трое – Герои Социалистического труда. Но Карлову уже исполнилось шестьдесят четыре года, Золотухину – шестьдесят семь. А хотели кого-нибудь помоложе и с более широким кругозором. Горбачев подходил идеально…
   Но в последний момент его назначение едва не сорвалось! И все из-за того, что бывший первый секретарь Ставропольского крайкома комсомола Виктор Мироненко позвонил опальному Семичастному, отправленному в Киев. Обсуждали последние новости. Разговор зашел о Михаиле Сергеевиче.
   Владимир Ефимович Семичастный спросил Мироненко:
   – Слушай, я не помню, Горбачев у нас когда работал?
   – Так это вы подписывали решение о его назначении первым секретарем крайкома, – напомнил Мироненко.
   Киевлянина Семичастного интересовали кадровые дела:
   – Знаешь, почему я тебя спрашиваю? Говорят, вместо Кулакова то ли Горбачев будет, то ли наш Моргун.
   Первый секретарь Полтавского обкома Моргун тоже считался кандидатом на пост секретаря ЦК по сельскому хозяйству. Федор Трофимович учился в Днепропетровске, что для Брежнева было большим плюсом, работал на целине…
   Разговоры Семичастного записывали. Фамилии, которые называл бывший председатель КГБ, фиксировались. А именно в эти дни оформлялись все документы, необходимые для избрания Горбачева секретарем ЦК.
   – Говорят, что Горбачева тут же вызвал Андропов, – рассказывал Мироненко, – и предупредил: будь осторожен, видишь, кто тебя поддерживает…
   А теперь на пути Михаила Сергеевича к власти возникла еще и техническая трудность, но и она могла оказаться роковой.
   «Неизвестно, чем бы все кончилось, но знатоки жизни членов ЦК отыскали водителя машины, отвозившего Михаила Сергеевича, выяснили, кто живет в том доме, куда его доставили, и тогда определили, где он может быть», – вспоминает Валерий Болдин, намекая на некую фривольность поведения своего бывшего начальника, вырвавшегося на свободу из-под бдительного надзора Раисы Максимовны.
   А кто же нашел Горбачева? Виктор Васильевич Прибытков, первый помощник Черненко, вспоминает, как Черненко гневно сказал ему:
   – Если за тридцать минут не найдешь Горбачева, то у нас есть и другие кандидатуры на секретарство!
   Исполнительный Прибытков все-таки отыскал Горбачева. Но не допросив шофера (версия Болдина), а обратившись к своему приятелю, работавшему в ту пору у Горбачева в Ставрополье. Тот и подсказал, где искать шефа – в гостях у Марата Владимировича Грамова. Марат Грамов, еще один выходец из Ставрополя, трудился с Горбачевым в крайкоме, а в 1974 году его перевели в Москву, в отдел пропаганды ЦК.
   «Веселенький» Горбачев успел вовремя попасть на Старую площадь, получил аудиенцию у Черненко, и на следующий день на пленуме Михаила Сергеевича сделали секретарем ЦК КПСС. Началось его восхождение к власти.
   – Если бы я тогда оказался чуть менее расторопным, все сложилось бы по-иному, – вздыхает Прибытков. – Кто знает, поищи я его чуть дольше, и стал бы секретарем ЦК КПСС совсем другой человек…
   Сразу после смерти Черненко Михаил Сергеевич убрал Прибыткова из ЦК КПСС и отправил в цензуру (Главлит).
   Сам Михаил Горбачев с этой же истории начинает свой увесистый мемуарный двухтомник «Жизнь и реформы». По версии Горбачева, не было ни болдинского шофера, ни телефонного звонка Прибыткова. Просто опоздавший на дружескую вечеринку товарищ сообщил Горбачеву, что его давно ждут в ЦК. Михаил Сергеевич покинул гостеприимных хозяев и поехал к Черненко.
   Это был звездный час в судьбе Горбачева. Он сделал первый шаг к тому, чтобы стать самостоятельным политиком и изменить судьбу страны. Сам Михаил Сергеевич нисколько не сомневается в том, что вся история с пьянкой, долгими поисками, недовольством Черненко не могла остановить его политического взлета. Перемены в стране должны были произойти, он был призван их осуществить. И многие с ним согласятся. Мелкие аппаратные чиновники могли бы, наверное, при желании и при благоприятном для них стечении обстоятельств навредить Горбачеву. Но в реальности судьбу его решали другие люди.
   Глава кремлевской медицины академик Евгений Иванович Чазов вспоминал, как после смерти Кулакова прилетел в Крым, где отдыхал Брежнев. Разговор зашел о смерти Кулакова. Думая, кем его заменить, Брежнев первой назвал фамилию Горбачева:
   – Правда, есть и возражения, хотя большинство говорит, что он настоящий партийный руководитель. Вернемся в Москву – все взвесим.
   Чазов пошел на соседнюю дачу к Константину Устиновичу Черненко. Тот был очень обеспокоен состоянием здоровья Брежнева:
   – В этой ситуации важно, чтобы вокруг него были настоящие друзья, преданные люди.
   Он с сожалением сказал о смерти Кулакова:
   – На его место есть целый ряд кандидатур. Леонид Ильич хочет выдвинуть Горбачева. Отзывы о нем неплохие. Но я его мало знаю с позиций человеческих качеств, с позиций отношения к Брежневу. Вы, случайно, его не знаете?
   Чазов пишет, что к этому времени он уже понял азбуку политической интриги – побольше молчать, поменьше говорить, не раскрывать свои карты и не верить в искренность собеседника. Поэтому высказывался о Горбачеве очень осторожно.
   Назначением в Москву Горбачев обязан не председателю КГБ Андропову, как это многим кажется, а главному партийному кадровику Ивану Васильевичу Капитонову, который по просьбе Брежнева подбирал кандидатов на пост секретаря ЦК по сельскому хозяйству, и, конечно же, Михаилу Андреевичу Суслову, второму человеку в партии.
   Мнения председателя КГБ Андропова относительно кадровых вопросов в партии не спрашивали. Решающий голос принадлежал Суслову. Он, как бывший секретарь Ставропольского крайкома следил за своими наследниками и Горбачева знал.
   Профессор Вадим Алексеевич Печенев, который работал в отделе пропаганды ЦК, а потом был помощником Черненко, рассказывал мне:
   – Была любопытная деталь в той аппаратной жизни. Мы знали, что если сегодня в каком-то отделе появился инструктор или заведующий сектором с Урала, который традиционно курировал Кириленко, то завтра появится кто-то со Ставрополья, которое курировал Суслов. То есть они следили за соблюдением баланса.
   На следующий день после избрания секретарем ЦК, в ноябре 1978 года, Горбачев пришел к Брежневу. Уже тяжело больной хозяин страны принял нового секретаря ЦК, но практически не реагировал на беседу. Произнес только одну фразу:
   – Жаль Кулакова, хороший был человек… Черненко доверительно заметил Горбачеву:
   – Леонид Ильич исходит из того, что ты на его стороне, лоялен по отношению к нему. Он это ценит.
   Пост секретаря ЦК по сельскому хозяйству был опасным – с учетом бедственного состояния самого сельского хозяйства. Михаил Сергеевич сразу же вступил в конфликт с главой правительства Алексеем Николаевичем Косыгиным, предполагая, что Брежневу это понравится. Правда, и Косыгин неважно относился к Горбачеву. Он несколько раз отдыхал в Кисловодске, но с Михаилом Сергеевичем не сблизился.
   Перед началом торжественной церемонии вручения наград космонавтам в сентябре 1979 года члены высшего партийного руководства собрались у входа в Екатерининский зал. Косыгин недовольно сказал:
   – Вот нам, членам политбюро, разослали записку сельхозотдела, Горбачев ее подписал. Он и его отдел пошли на поводу у местнических настроений, а у нас нет больше валюты закупать зерно. Надо не либеральничать, а предъявить более жесткий спрос и выполнить план заготовок.
   В ответ на это Горбачев, который всего год был секретарем ЦК, позволил себе прилюдно атаковать члена политбюро. Самым жестким образом ответил, что если председатель Совета министров считает, что отдел ЦК проявил слабость, пусть поручит вытрясти зерно своему аппарату и доводит эту продразверстку до конца.
   Воцарилась мертвая тишина, как вспоминал Горбачев. Такой выговор старшему по чину был невиданным делом. Но Михаил Сергеевич прекрасно знал расклад сил в политбюро. Брежнев сам постоянно давал понять, что он не очень доволен правительством, правительство не справляется, приходится Центральному комитету подменять Совет министров. Это было скрытой формой критики Косыгина.
   И после церемонии Брежнев позвонил Горбачеву:
   – Переживаешь? – спросил сочувственно.
   – Да, – ответил Горбачев. – Но дело не в этом. Не могу согласиться с тем, что занял негосударственную позицию.
   – Ты правильно поступил, не переживай, – сказал Брежнев. – Надо действительно добиваться, чтобы правительство больше занималось сельским хозяйством.
   Через два месяца Горбачева повысили в партийном звании. Ему позвонил Суслов:
   – Тут у нас разговор был. Предстоит пленум. Есть намерение укрепить ваши позиции. Будем рекомендовать вас кандидатом в члены политбюро.
   27 ноября 1979 года, на пленуме, Горбачев поднялся еще на одну ступеньку в партийной иерархии. Суслов поддержал и его избрание в политбюро.

Кто привел его к власти?

   Особую роль в судьбе Горбачева сыграл Андропов, который с 1967 года занимал пост председателя комитета госбезопасности. У Юрия Владимировича был свой интерес. Он понимал, что один из его главных недостатков – отрыв от партийных секретарей. В этом кругу – в отличие от Кириленко или Черненко – у него не было достаточной опоры. Андропов искал возможности привлечь на свою сторону молодых партийных секретарей, хотя не имел права в этом усердствовать. Товарищи по политбюро обратили бы внимание на слишком частые контакты председателя комитета с руководителями областей.
   А с Горбачевым он общался исключительно на отдыхе – тут никому ничего объяснять не приходилось. Юрий Владимирович заботился о карьере лично известного и симпатичного ему Горбачева. В воспоминаниях Михаила Сергеевича живо описано, как в 1975 году он обрушился на Андропова:
   – Вы думаете о стране или нет?
   – Что за дикий вопрос? – недоуменно спросил Юрий Владимирович.
   – В течение ближайших трех-пяти лет большинство членов политбюро уйдет, – пояснил свою мысль Горбачев. – Просто перемрет. Они уже на грани…
   Михаил Сергеевич горячо заговорил о том, что надо выдвигать молодых работников:
   – Помните, что в народе говорят: «Леса без подлеска не бывает». Нет оснований сомневаться в точности этого разговора, воспроизведенного Горбачевым по памяти. Но что-то вызывает сомнение. Трудно предположить, что первый секретарь крайкома позволял себе так резко разговаривать со всесильным председателем КГБ. Заводить разговор о том, что члены политбюро стары и скоро умрут, – в присутствии весьма немолодого и тяжелобольного Андропова – было даже по-человечески неприлично. Ставить вопрос о выдвижении молодых – как минимум нескромно.
   Свидетели их бесед в Ставрополе говорят о том, что тональность была, разумеется, иной – более чем почтительной со стороны Михаила Сергеевича.
   Горбачев познакомился с Андроповым благодаря тому, что Юрий Владимирович, страдавший болезнью почек, каждый год приезжал на Северный Кавказ лечиться. Из-за событий в Чехословакии знаменитый курорт в Карловых Варах высшие руководители посещать не могли. На курорты Кавказских Минеральных Вод фактически приезжало все крупное начальство – лечиться и отдыхать. Как тут не проявить внимание, не организовать отдых так, чтобы у большого начальника остались наилучшие воспоминания? И грех было не воспользоваться возможностью побыть с московским начальством накоротке. Даже понятие такое появилось – «курортный секретарь».
   Впервые Андропов приехал в Ставропольский край в апреле 1969 года. Он разместился в Железноводске, в санатории 4-го главного управления «Дубовая роща». Там был трехкомнатный люкс, не очень уютный, для самых высокопоставленных пациентов.
   Приветствовать члена политбюро прибыли первый секретарь крайкома Ефремов, второй секретарь крайкома Горбачев и начальник краевого управления госбезопасности Нордман. По инструкции начальник управления госбезопасности на своей территории лично отвечал за безопасность члена политбюро, хотя Андропов приезжал с охраной. Впоследствии Андропов предпочитал более комфортный санаторий «Красные камни» в Кисловодске, где был специальный особняк для членов политбюро.
   Вообще Андропов мало ездил по стране. В 1969 году побывал в Куйбышевской области. Председатель облисполкома Виталий Иванович Воротников записал в дневнике: «Интересный рассказчик. Простой в обращении, без присущего некоторым его коллегам менторства, эрудированный, сдержанный, но в то же время и остроумный собеседник».
   Так что возможности познакомиться с партийными секретарями поближе у него не было. А Михаил Сергеевич не упускал случая побыть вместе с Андроповым. Когда председатель КГБ приезжал отдыхать, тоже брал отпуск и селился там же, в «Красных камнях». Вместе гуляли, играли в домино.
   Андропов обожал «забивать козла». Сажал рядом личного врача – Валентина Архиповича Архипова. Два раза в неделю в особняке показывали кино – по выбору председателя. Ездили в горы на шашлыки. Юрий Владимирович позволял себе немного сухого вина, расслаблялся, начинал петь. Однажды читал свои стихи. Он привозил с собой магнитофонные записи Александра Галича, Владимира Высоцкого, эмигранта Рубашкина. Фактически эти записи были запрещены, советскому народу слушать их не разрешали, но себя председатель КГБ считал достаточно стойким.
   – Андропов в какой-то момент хотел взять Михаила Сергеевича в кадры комитета госбезопасности, – рассказывал мне тогдашний начальник управления КГБ по Ставропольскому краю генерал Нордман.
   Когда встал вопрос о назначении Горбачева первым секретарем крайкома, Андропов огорченно заметил:
   – Опоздал я, опоздал.
   Выяснилось, что он предполагал сделать Горбачева заместителем председателя КГБ по кадрам. На эту должность как раз и назначались вторые секретари обкомов или крайкомов – Чебриков, Пирожков. Если бы Андропов тогда взял Горбачева к себе заместителем, то Михаил Сергеевич имел шансы со временем возглавить комитет госбезопасности. В таком случае он бы точно не стал генеральным секретарем. Не было бы и перестройки… А был бы председатель КГБ генерал армии Горбачев…
   Андропов, одинокий в политике человек, нуждался в поддержке. Понимал, что его должность к общению с ним не располагает, председатель комитета – это человек, которого побаиваются. И старался привлечь на свою сторону молодых партийных секретарей, поэтому сделал все возможное, чтобы Горбачев переехал из Ставрополя в Москву. Ну, и такой фактор, как землячество, тоже нельзя сбрасывать со счетов. Андропов хоть и маленьким уехал из края, все же здесь родился там и считал себя ставропольцем.
   Директор Института США и Канады академик Георгий Аркадьевич Арбатов вспоминал, как однажды после его тирады насчет слабости кадров Андропов спросил:
   – Слышал такую фамилию – Горбачев?
   – Нет.
   – Ну, вот видишь. А подросли люди совершенно новые, с которыми действительно можно связать надежды на будущее.
   «При всей сдержанности Андропова, – вспоминал Горбачев, – я ощущал его доброе отношение, даже когда, сердясь, он высказывал в мой адрес замечания. Вместе с тем Андропов никогда не раскрывался до конца, его доверительность и откровенность не выходили за раз и навсегда установленные рамки».
   Когда Горбачева сделали секретарем ЦК по сельскому хозяйству и он переехал в Москву, Андропов не спешил афишировать свое расположение к Михаилу Сергеевичу. Горбачев, став членом политбюро, обосновался на даче рядом с Андроповым. Оказавшись с Юрием Владимировичем в одном партийном ранге, осмелился позвонить ему в воскресенье:
   – Сегодня у нас ставропольский стол. И как в старое доброе время приглашаю вас с Татьяной Филипповной на обед.
   – Да, хорошее было время, – согласился Андропов. – Но сейчас, Михаил, я должен отказаться от приглашения.
   – Почему? – искренне удивился Горбачев.
   – Если я к тебе пойду, завтра же начнутся пересуды: кто? где? зачем? что обсуждали? Мы с Татьяной Филипповной еще будем идти к тебе, а Леониду Ильичу уже начнут докладывать. Говорю это, Михаил, прежде всего для тебя.
   Внеслужебные отношения на трех верхних этажах власти – члены политбюро, кандидаты в члены, секретари ЦК – исключались. Личного общения между руководителями партии практически не было. Они недолюбливали друг друга и безусловно никому не доверяли. Сталин не любил, когда члены политбюро собирались за его спиной, и страх перед гневом генерального сохранился. Никто ни с кем без дела не встречался.
   Избранный секретарем ЦК Николай Иванович Рыжков спросил у Владимира Ивановича Долгих, который уже десять лет как входил в высшее партийное руководство: как, мол, у вас проходят праздники, как их отмечают, где собираются, можно ли с женами?
   Долгих с удивлением посмотрел на новичка:
   – Никто ни с кем не собирается. Забудь об этом.
   Запугав всех, Андропов и сам боялся собственного аппарата. Не позволял себе ничего, что могло бы повредить его репутации, что не понравилось бы Леониду Ильичу.
   Однажды на политбюро тяжелобольной Брежнев отключился, потеряв нить обсуждения. После заседания Андропов сказал Горбачеву:
   – Знаешь, Михаил, надо делать все, чтобы и в этом положении поддержать Леонида Ильича. Это вопрос стабильности в партии, государстве, да и вопрос международной стабильности.
   Если охрана докладывала Андропову, что Брежнев плохо себя чувствует, он немедленно находил академика Чазова, где бы тот ни был, и отправлял к генеральному секретарю. Юрий Владимирович полностью зависел от поддержки Леонида Ильича, как пишет Чазов.
   «Перед Андроповым, – рассказывает опытный Чазов, – стояла задача завоевать твердые позиции в партийной среде, привлечь на свою сторону руководителей среднего ранга, создать определенное общественное мнение в отношении его возможностей. В завоевании симпатий и поддержки партийного аппарата и, что не менее важно, секретарей крайкомов и обкомов, во многом определявших не только жизнь в стране, но и общественное мнение, незаменимым был Горбачев».
   Был ли Горбачев близок к Андропову? Безусловно. Особенно после смерти Брежнева.
   Михаил Сергеевич после пленума, избравшего Андропова генсеком, ходил веселый и торжественный, будто его самого избрали, как рассказывал его многолетний помощник Болдин. Вечером, когда Болдин зашел к шефу с очередной порцией документов, тот многозначительно сказал:
   – Мы с Юрием Владимировичем старые друзья, семьями дружим. У нас было много доверительных разговоров, и наши позиции совпадают.
   Андропов вытащил Николая Ивановича Рыжкова из Госплана и, минуя промежуточные ступени партийной лестницы, назначил сразу отраслевым секретарем ЦК КПСС по экономике. Уважение к Андропову Рыжков сохранил навсегда. В политическом истеблишменте он один воспринял смерть Юрия Владимировича как личное горе.
   Андропов создал тандем Рыжков – Горбачев. Вызвал обоих в начале декабря 1982 года. Сказал Горбачеву:
   – Михаил Сергеевич, не замыкайтесь только на сельском хозяйстве, поактивней подключайтесь к вопросам общей экономики.
   2 декабря 1982 года на заседании политбюро утвердили распределение обязанностей между секретарями ЦК. В соответствии с протоколом заседания Андропов взял на себя следующие вопросы:
   «организация работы Политбюро ЦК КПСС;
   оборона страны;
   основные вопросы внутренней и внешней политики КПСС и внешней торговли;
   подбор и расстановка основных руководящих кадров».
   Вторым в списке секретарей стоял Черненко. Ему поручалось вести секретариаты ЦК и курировать важнейшие отделы – все идеологические, оргпартработы, административных органов, а также привычные ему общий отдел и отдел писем.
   Третьим значился Горбачев – ему доверили сельскохозяйственный отдел, отдел сельскохозяйственного машиностроения, легкой и пищевой промышленности, отдел химической промышленности. Это было совсем не то, чем хотел заниматься Михаил Сергеевич, но положение второго человека в партии занял Черненко. Он получил право вести заседания секретариата ЦК, а в отсутствие Андропова – политбюро.
   Тем не менее страной управлял Андропов – пока физически мог это делать. Он выдвигал Горбачева и важнейшие вопросы решал с помощью Михаила Сергеевича, а Константина Устиновича старательно оттеснял от власти.
   Положение Михаила Сергеевича сразу изменилось. Фактически Андропов опирался именно на него, постоянно звонил, приглашал, обсуждал с ним многие вопросы, давал поручения, далеко выходившие за рамки его прежних обязанностей. Андропов откровенно поддерживал Горбачева. Он поручил Михаилу Сергеевичу в апреле 1983 года сделать доклад по случаю очередной ленинской годовщины.
   «Право выступить с таким докладом, – считает опытный партийный работник Наиль Бариевич Биккенин, – было своеобразным знаком отличия, показывающим, кто сегодня “кронпринц”, каковы его удельный вес в партийной иерархии и возможности на перспективу. Для Михаила Сергеевича это был дебют на открытой политической сцене».
   Но ради Горбачева Юрий Владимирович не хотел ссориться с другими членами политбюро. В середине августа на секретариате ЦК под председательством Горбачева рассмотрели вопрос «Об опережающем росте производительности труда по отношению к заработной плате». На следующий день этот вопрос был вынесен на политбюро. Но тут, записал в дневнике Виталий Воротников (назначенный председателем Совмина РСФСР), возмутился глава правительства Николай Александрович Тихонов: проект постановления не согласован с Советом министров:
   – Необходимо сначала разобраться в правительстве, а потом уже, если надо, выносить на политбюро.
   Тихонов был недоволен тем, что секретариат ЦК берется за чисто хозяйственные вопросы.
   – А что делать, если вы не решаете, – огрызнулся Михаил Сергеевич.
   – Не пытайтесь работать по проблемам, в которых вы некомпетентны, – не менее резко ответил Тихонов.
   Андропов не стал высказываться по существу, снял вопрос по формальной причине:
   – Не дело вносить на заседание политбюро несогласованные вопросы.
   Косвенно он сделал выговор Горбачеву. Представлять на политбюро неподготовленные вопросы считалось большим аппаратным промахом. Все важнейшие вопросы полагалось заранее согласовывать со всеми членами политбюро.
   Михаил Сергеевич помог Андропову убрать те фигуры, от которых Юрий Владимирович хотел избавиться. В первую очередь от министра внутренних дел Николая Анисимовича Щелокова.
   Андропов приказал начать борьбу с коррупцией. Схватились за то, что лежало на поверхности. Нужны были заметные имена, чтобы продемонстрировать желание новой власти карать преступников, несмотря на чины и звания. Учитывая личную нелюбовь Андропова к Щелокову, начали с министерства внутренних дел.
   Сам Михаил Сергеевич пишет, что Щелоков, спеша показать результаты своей работы, подделывал криминальную статистику к выгоде своего ведомства. Министр говорил, что тюрьма не исправляет, поэтому сажать надо поменьше, а раз так, то и нет смысла регистрировать «несерьезные» преступления, за которые все равно никого не посадят…
   Горбачев вспоминает, что в 1973 году он, тогда еще первый секретарь Ставропольского крайкома, провел большую проверку работы краевого управления внутренних дел. Вскрылась масса недостатков, заменили многих руководителей. Зато по статистике край стал выглядеть плохо. Щелоков обиделся. К Горбачеву приехал озабоченный заместитель министра внутренних дел Борис Тихонович Шумилин, втолковывал Горбачеву:
   – Как же так? Вокруг порядок, а у вас такое творится. Спросят ведь – где был крайком?
   Впоследствии, перебравшись в Москву, Горбачев по поручению Андропова заинтересовался делами Щелокова. Горбачеву передавали, что министр внутренних дел вроде бы решил ему отомстить. Михаил Сергеевич рассказывал:
   – Когда я начал копать, против меня поднялся Щелоков. Когда умирал один из его заместителей, он специально попросил меня приехать и рассказал, что Щелоков велел меня уничтожить…
   Когда был арестован бывший управляющий Кисловодским трестом ресторанов и столовых Николай Павлович Лобжанидзе, от него надеялись получить показания и на Горбачева, к тому времени переведенного из Ставрополя в Москву. Много позже сам Лобжанидзе рассказывал ставропольскому журналисту Борису Кучмаеву, что на первых же допросах от него потребовали дать показания о неблаговидных поступках Михаила Сергеевича:
   – Вы же ему накрывали столы бесплатно. Оплачивали его кисловодские развлечения. Вы были кошельком крайкома партии. Если не дадите показания, сгноим в лагерях.
   Лобжанидзе отвечал, что вообще никогда не встречался с Горбачевым:
   – Если ему требовалось накрыть стол, то зачем ему красоваться в ресторане, где есть чужие глаза, когда для этой цели существуют закрытые санатории для начальства? Там первому секретарю организуют все, что нужно.
   Других людей тоже уговаривали дать показания на Горбачева. Скажем, милицейского генерала Бориса Кузьмича Елисова, давнего знакомого Михаила Сергеевича. Елисова перевели в Москву, обещали ему повышение. Елисов ничего плохого о Горбачеве не сказал. Со временем он станет заместителем министра внутренних дел СССР.
   В чем только не обвиняли Горбачева! Но известно, что взяток и подарков от подчиненных он не брал. Сам подарки дарил – высокому начальству и, конечно же, принимал московских гостей на широкую ногу в окрестностях Кисловодска. Местные умельцы знали, как это устроить…
   Вопросы о назначениях Андропов решал вместе с Горбачевым и с помощью Егора Кузьмича Лигачева, которого они вытащили из Томска, где тот семнадцать лет был первым секретарем.
   Лигачев часто и с удовольствием вспоминал, как началось его возвышение. В апреле 1983 года он прилетел в Москву на совещание по вопросам сельского хозяйства, которое проводил Андропов. На следующий день должен был вернуться в Томск. Вечером в квартире сына Лигачева, который жил в Москве, раздался телефонный звонок. Звонил Горбачев:
   – Егор, это Михаил… Надо, чтобы завтра утром ты был у меня.
   Горбачев ко всем обращался на «ты» и по имени. К себе же требовал обращения только на «вы» и по имени-отчеству.
   – Михаил Сергеевич, но у меня билет в кармане, вылетаю рано утром.
   – Надо задержаться, Егор. Придется сдать билет.
   В десять утра Лигачев был у Горбачева во втором подъезде здания ЦК на Старой площади. Тот сразу сказал:
   – Егор, складывается мнение, чтобы перевести тебя на работу в ЦК и утвердить заведующим организационно-партийным отделом. Вот что я пока могу тебе сказать. Не больше. Все зависит от того, как будут развиваться события. Тебя пригласил Юрий Владимирович для беседы. Он меня просил предварительно с тобой переговорить, что я и делаю.
   Горбачев снял трубку «кукушки» – прямого телефона, связывающего генерального секретаря с членами политбюро:
   – Юрий Владимирович, у меня Лигачев. Когда вы могли бы его принять?.. Хорошо, я ему передам.
   Андропов уже ждал Лигачева. Егор Кузьмич поднялся на пятый этаж. Андропов сидел в кабинете номер шесть, который еще недавно занимал Брежнев. Ждать в приемной пришлось недолго.
   Андропов спросил:
   – Горбачев с вами говорил?
   – Говорил.
   – Я буду вносить на политбюро предложение, чтобы вас утвердить заведующим орготделом. Как вы на это смотрите? Мы вас достаточно хорошо изучили…
   – Я согласен. Спасибо за доверие.
   – Тогда сегодня в одиннадцать часов будем утверждать вас на политбюро.
   – Уже сегодня?
   – А чего тут ждать? Надо делать дело…
   Лигачев вышел из ЦК и по улице Куйбышева пошел к Кремлю, где по традиции собиралось политбюро. Утвердили Лигачева мгновенно. В половине двенадцатого он вышел из зала заседаний политбюро уже в новом качестве.
   Андропов поручил Лигачеву провести серьезное обновление высших партийных кадров. Все те годы руководители страны раскладывали кадровый пасьянс. А экономические и социальные проблемы копились.
   Незадолго до своей смерти, в октябре 1982 года, Брежнев подписал секретное постановление ЦК и Совета министров о повышении цен на сахар, хлеб и хлебобулочные изделия. Рассказал об этом много позже Владимир Георгиевич Пансков, тогда начальник бюджетного управления союзного министерства финансов. Постановление вступало в силу 1 декабря. Повышать цены накануне праздника, тем более 7 ноября, никто не решался.
   О подписанном постановлении знали председатель правительства Николай Александрович Тихонов, министр финансов Василий Федорович Гарбузов, а также будущий премьер-министр Валентин Сергеевич Павлов и сам Пансков. Не знал даже второй секретарь ЦК Андропов!
   Брежнев подписал бумагу, а 10 ноября умер. Избрали генеральным секретарем Андропова. Ему, естественно, сразу доложили о постановлении. Он возмутился:
   – Вы что?! Пришел новый человек и начинает с повышения цен на хлеб?..
   Уже принятое решение отменили.
   28 июля 1983 года на заседании политбюро председатель Госплана Байбаков и министр финансов Гарбузов нарисовали тревожную картину положения в экономике.
   Что по этому поводу сказал Андропов?
   – Будем говорить не только о проблемах, а о людях, которые стоят за ними. Дела идут неважно, а руководители министерств, областей – в отпусках, потому что летом – лучшая пора! Отозвать немедленно – там, где плохо обстоят дела. Повышение дисциплины, ответственности, это, прошу учесть, не кампания, это постоянные факторы. Предупреждаю всех!
   Юрий Владимирович полагал, как и многие: стоит взяться за кадры, наведение дисциплины, и все придет в норму. Он остро реагировал на явления идеологического характера, но был равнодушен к обсуждению причин того, что тормозит прогресс в экономике, почему глохнут реформы… Да и какие же идеи мог предложить стране Андропов? Все это были наивные представления о порядке и дисциплине, воплотившиеся тогда в массовые облавы, которые устраивались в рабочее время в магазинах, банях и кинотеатрах, чтобы выявить прогульщиков и бездельников. Было это унизительно и оскорбительно.
   Разговаривая с председателем Совета министров России Воротниковым, Андропов недоумевал:
   – Зачем продавать товары, которые не продаются? Почему нет носков, полотенец? Почему в ЦК идут простейшие просьбы – до гуталина и зубных щеток. Все просят, ноют, уповают на центр. Так легче.
   Но не понимал, что существующая экономическая система не в состоянии обеспечить людей тем, что им нужно, и не пытался понять.
   Один из руководителей отдела ЦК по соцстранам Георгий Хосроевич Шахназаров осторожно заговорил с Андроповым о том, что военные расходы очень велики, стране трудно. Зачем тратить такие деньги на создание океанского флота, строить авианосцы, заводить военно-морские базы в странах третьего мира?
   – Все дело как раз в том, что основные события могут разгореться на океанах и в третьем мире, – возразил Андропов. – Туда, в развивающиеся страны, перемещается поле битвы. Там поднимаются силы, которых империализму не одолеть. И наш долг им помочь. А как мы сумеем сделать это без сильного флота, в том числе способного высаживать десанты?
   – Юрий Владимирович, – взмолился Шахназаров, – ведь мы себе живот надорвем. Мыслимо ли соревноваться в гонке вооружений по существу со всеми развитыми странами, вместе взятыми?
   Андропов ему ответил:
   – Ты прав, нам трудно. Но мы еще по-настоящему не раскрыли и сотой доли тех резервов, какие есть в социалистическом строе. Много у нас безобразий, беспорядка, пьянства, воровства. Вот за все это взяться по-настоящему, и я тебя уверяю, силенок у нас хватит.
   Георгий Шахназаров понял, что продолжение разговора бессмысленно.
   – Он поддержал тезис, – вспоминал начальник информационно-аналитического управления разведки генерал-лейтенант Николай Сергеевич Леонов, – что Советский Союз должен иметь военный потенциал, равный суммарному потенциалу Соединенных Штатов, остальных стран НАТО и Китая. Когда мы услышали от него эту формулу, то, скажу честно, потеряли дар речи.
   А ведь положение было катастрофическим. К моменту избрания Андропова генсеком в ряде областей ввели талоны на продукты. Даже по признанию тогдашнего главы Совета министров РСФСР Виталия Воротникова, уже невозможно стало вести огромное народное хозяйство страны старыми методами. Госплан, Госснаб, министерство финансов были не в состоянии проворачивать маховик экономического механизма. Настоятельно требовались реформы…
   Увы! «Единственное, – писал Крючков об Андропове, – в чем он, пожалуй, не без некоторых оснований, считал себя профаном, так это область экономики, чего он, кстати, и не скрывал».
   Писатель Юрий Маркович Нагибин отметил в дневнике:
   «Вопреки обычной доверчивости советских людей к приходу новых руководителей, не возникло ни одного доброго слуха. Все ждут только зажима, роста цен, обнищания, репрессий. Никто не верит, что поезд, идущий под откос, можно вернуть на рельсы».
   Скорый уход Андропова из жизни был опасен для карьеры Горбачева. Михаил Сергеевич поделился с Виталием Воротниковым впечатлениями от беседы с Андроповым в Центральной клинической больнице 4-го главного управления при министерстве здравоохранения СССР:
   – Состояние его не улучшается. Выглядит очень плохо. Исхудал. Ослаб. Юрий Владимирович предложил провести изменения в составе политбюро, в том числе перевести тебя в члены политбюро.
   Воротников пометил в дневнике: «Горбачев якобы поддержал это предложение». Виталий Иванович напрасно сомневался в искренности Горбачева. Более того, Михаил Сергеевич и был инициатором кадровых перемен. Воротников, разумеется, не мог тогда знать, что Горбачев попросил академика Чазова положить его на диспансеризацию в ЦКБ, чтобы оказаться рядом с генеральным секретарем – палаты для членов политбюро находились на четвертом этаже главного здания.
   Чазов предупредил Горбачева, что жить Андропову осталось один-два месяца, не больше. Михаил Сергеевич откровенно поделился с Чазовым намерением уговорить Андропова на пленуме ввести в политбюро Воротникова и Соломенцева, кандидатом сделать Чебрикова, а секретарем ЦК – Егора Кузьмича Лигачева.
   – Это наши люди, – твердо сказал Горбачев, – они будут нас поддерживать в любой ситуации.
   Михаил Сергеевич попросил Андропова о встрече, и тот не мог отказать товарищу по несчастью, который лежит, что называется, в соседней палате.
   «Осунувшееся, отечное лицо серовато-воскового цвета, – таким Юрий Владимирович запомнился Горбачеву. – Глаза поблекли, он почти не поднимал их, да и сидел, видимо, с большим трудом».
   Умирающему Андропову было не до кадровых перемен. Но Михаил Сергеевич убедил генсека, что такие дела не откладываются на потом. Затем ему пришлось еще вести беседы с другими членами политбюро, что тоже далось непросто.
   – Некоторые считают, – сказал Горбачев Воротникову, – что незачем торопиться, надо подождать и принять решение уже в присутствии Юрия Владимировича.
   Михаил Сергеевич дожал коллег, ссылаясь на мнение Андропова. Горбачев больше всех был заинтересован в этих переменах. Он предпринимал все усилия, чтобы укрепить свои позиции внутри политбюро, торопясь, потому что смерть Андропова приближалась. Михаил Сергеевич боялся изоляции и подбирал себе союзников в послеандроповском политбюро.
   Лигачеву он многозначительно сказал:
   – Егор, я настаиваю, чтобы тебя избрали секретарем. Скоро пленум, и я над этим вопросом усиленно работаю.
   Лигачев оценил заботу Михаила Сергеевича. Была ли у Горбачева возможность стать преемником Андропова? Помощник Андропова Аркадий Иванович Вольский много позже рассказал историю, показавшуюся сенсационной:
   – Во время пребывания Андропова в больнице каждый помощник навещал его там в строго определенный день. Моим днем была суббота. Однажды, незадолго до пленума ЦК, я приехал к нему с проектом доклада. Андропов прочитал его и сказал: «Приезжайте ко мне через два дня». Когда я вновь приехал, то увидел в тексте доклада приписку: «Я считаю, что заседания секретариата ЦК должен вести Горбачев» и роспись на полях – «Андропов».
   А тот, кто вел заседания секретариата, всегда считался вторым человеком в партии. Получается, что Андропов хотел, чтобы полномочия второго лица перешли от Черненко к Горбачеву. Я, слегка ошалевший от таких серьезных перемен, приехал к ответственному за печатание доклада заведующему общим отделом ЦК Боголюбову: «Смотрите, ребята, поправка серьезная! Надо немедленно внести!»
   Прихожу как член ЦК на пленум. Черненко зачитывает доклад. Этой поправки нет! Едва я возвращаюсь на работу, как сразу звонит Андропов. Я столько выслушал незаслуженного в свой адрес: «Кто это сделал? Немедленно найти!» Сразу после этого ко мне заходит секретарь ЦК по экономике Николай Рыжков: «Он тебе тоже звонил? На меня так наорал!» До сих пор не знаю, кто выкинул эту поправку. Скорее всего, Черненко…
   Рассказ Аркадия Вольского вызвал большой интерес у журналистов и историков. Обратились к самому Горбачеву.
   – Сам я не могу ни подтвердить, ни опровергнуть эту версию, – деликатно ответил Михаил Сергеевич. – Никакого разговора со мной со стороны Андропова, Черненко или того же Вольского не было.
   Даже если бы Андропов и написал что-то подобное, это не могло сыграть сколько-нибудь значимой роли при избрании его преемника. Юрий Владимирович не успел как следует перетряхнуть кадры. Союзники Горбачева не имели того влияния, каким обладал Черненко. Партийный аппарат живет по своим законам. Даже ленинское завещание в свое время оставили без внимания, не то что предсмертную волю Андропова.
   С момента последней болезни Андропова именно в руках Константина Устиновича Черненко оказались рычаги управления страной. Он заменил Андропова, работал с аппаратом. Партийный аппарат ориентировался только на второго секретаря. Приход к власти Черненко после смерти Юрия Владимировича был так же предрешен, как и утверждение самого Андропова генсеком после смерти Брежнева.
   Черненко продержался еще год. В определенном смысле избрание его было подарком судьбы для Горбачева. Если бы генеральным избрали, скажем, более крепкого Андрея Андреевича Громыко, он бы надолго занял это кресло. Михаил Сергеевич мог бы и не дождаться, пока оно освободится. Черненко, надо отдать ему должное, не пытался отодвинуть Горбачева, как многие поступили бы на его месте. К Михаилу Сергеевичу у него могло быть завистливое и неприязненное отношение – молодой, здоровый, я скоро уйду, а он сядет на мое место. Но он поддерживал Горбачева.
   Михаил Сергеевич смог стать генеральным только потому, что Черненко настоял на том, чтобы в его отсутствие именно Горбачев вел заседания секретариата и политбюро. Константин Устинович сделал еще один символический шаг. Пересадил Горбачева в кресло справа от себя, которое традиционно занимал второй человек в партии. Но Михаил Сергеевич чувствовал себя неуверенно.
   Профессор Вадим Печенев, помощник Черненко, рассказывал мне:
   – Мы пытались изнутри какие-то вещи реформировать. Я считал, что надо отказаться от идеи строительства коммунизма и строить социализм, соответствующий тем идеалам, которые присущи русскому народу, например стремлению к социальной справедливости. У нас был серьезный разговор с Горбачевым, который сидел тогда в кабинете Суслова. Я сказал ему, глядя в его располагающие к доверию глаза: «Надо отказаться от идеи строительства развитого социализма».
   Горбачев задумчиво ответил:
   – Вадим Алексеевич, мы уже отказались от построения коммунизма, сейчас мы отказываемся строить развитой социализм. Нас не поймут.
   Работать с ним тогда было очень трудно, вспоминал Печенев:
   – Я понимал, какие перед ним стояли личные задачи, поэтому ему мои усилия что-то изменить были безразличны. Все наши предложения он блокировал с консервативных позиций. Я этому удивлялся, не понимал, как может человек нашего поколения занимать такую консервативную позицию. Но он уже чувствовал близкую власть и не хотел делать ничего, что могло бы ему помешать.
   До того момента, как Горбачев стал генеральным секретарем, он держался фантастически осторожно. А вот когда стал хозяином страны, то решительно отринул прошлое.
   11 марта 1985 года был пасмурный и тоскливый день. Генеральный секретарь ЦК КПСС Константин Устинович Черненко умер накануне в 19:40. Печалились, похоже, только его семья и ближайшее окружение. Как ни странно это звучит, на Старой площади, где располагался аппарат ЦК партии, царило приподнятое настроение.
   В три часа дня в Кремле собралось политбюро – определяли преемника. Через два часа на пленуме ЦК избирали нового генерального секретаря – единоличного хозяина страны. Когда прозвучало имя Михаила Сергеевича Горбачева, зал взорвался овацией. Судьба государства решилась. И вот уже четверть века политики и историки пытаются понять, чем было избрание Михаила Сергеевича – случайностью или закономерностью?
   В последние два месяца жизни Черненко Горбачев уже руководил страной. Он и был кандидатом номер один. И все-таки в марте 1985 года ему необходим был союзник среди старой гвардии, который в момент решающего голосования выдвинул бы его кандидатуру. Кто-то из сильных мира сего должен был прийти ему на помощь. Иначе кресло достанется другому.
   Все шансы сменить Черненко были у министра обороны Дмитрия Федоровича Устинова, самого влиятельного члена политбюро. Уже Горбачев говорил Устинову:
   – Беритесь, Дмитрий Федорович. Поддержим вас на посту генерального секретаря.
   Маршалу Устинову было далеко за семьдесят, но он продолжал работать в бешеном темпе, не давая пощады ни себе, ни другим. Осенью 1984 года состоялись совместные военные учения на территории Чехословакии. После маневров советская делегация задержалась, чтобы принять участие в праздновании 40-летия Словацкого национального восстания. Погода была плохая, а прием устроили на открытой террасе. На радостях генералы обнимались и целовались.
   Потом пришли к выводу, что кто-то заразил Устинова инфекцией, которую приняли за обычный грипп. Тот же недуг поразил и министра обороны Чехословакии генерала Мартина Дзура…
   Генерал-полковник Игорь Вячеславович Илларионов, помощник Устинова, рассказывал, что министру обороны предстояло выступать на ежегодных сборах. Чувствовал он себя плохо. Ему советовали выступить коротко, а основной доклад поручить первому заму – Сергею Леонидовичу Соколову. Устинов не соглашался. Начальник Центрального военно-медицинского управления Федор Иванович Коротков распорядился сделать ему какие-то уколы.
   Минут тридцать Устинов говорил нормально. А потом стал как-то странно запинаться. Все поняли: с министром что-то неладное. Казалось, он сейчас упадет. Соколов подошел к министру:
   – Дмитрий Федорович, пора нам перерыв сделать. Устинов пытался еще что-то говорить, но помощник взял его под руку и увел. Убедили Устинова, что доклад закончит Соколов. Вызвали врачей. Чазов забрал Дмитрия Федоровича к себе в Центральную клиническую больницу.
   Черненко приехал его навестить. Дмитрий Федорович, лежа на больничной койке, утешал генсека:
   – Держись, Костя! Твоя болезнь обязательно отступит. Нам не пристало сдаваться…
   – Ты-то как сам?
   – Долго здесь лежать не собираюсь. Через несколько деньков оклемаюсь и на службу. Работы невпроворот.
   Первый заместитель маршал Василий Петров рассказывал, как 20 декабря 1984 года раздался звонок по аппарату правительственный связи. Маршал снял трубку и услышал чей-то слабый голос. Петров даже не узнал Устинова.
   – Я должен был лететь во Вьетнам на празднование 40-летия их армии, – сказал министр обороны, – врачи не разрешают. Вопрос согласован с Ле Зуаном и Константином Устиновичем Черненко, с моей всей группой летите вы!
   – Я постараюсь с честью эту задачу выполнить, срыва не будет. Петров осторожно поинтересовался:
   – Как у вас дела, Дмитрий Федорович?
   – Воспалились легкие, но эту болезнь я преодолею, – ответил он тихо…
   Лечение не давало эффекта. Прямо во время операции началось массированное кровотечение. Обычное переливание крови не помогало, прибегли к прямому переливанию. Подошла кровь присутствовавшего в операционной анестезиолога, его сразу положили на стол. Несмотря на все усилия медицины, Устинов погиб от нарастающей интоксикации.
   Для Черненко это был удар.
   – Я этого не ожидал от Дмитрия Федоровича, – с горечью сказал он.
   Генсеку запретили присутствовать на похоронах из-за мороза. Но и ему самому оставалось жить считанные недели.
   Когда умер Устинов, Горбачев находился в Англии и поторопился вернуться домой.

Соперники и конкуренты

   У него были свои сторонники, которые верили в звезду своего шефа и не понимали тех, кто взял сторону Горбачева. Правда, никто точно не знает, действительно ли Виктор Васильевич Гришин рвался к власти. Возможно, он прикидывал свои шансы как многолетний руководитель самой крупной партийной организации страны. Но во всяком случае Михаил Сергеевич Горбачев точно считал своим соперником Гришина.
   Виктор Васильевич Гришин окончил геодезический техникум и техникум паровозного хозяйства. Работал в депо, руководил партийной организацией родного Серпухова. Хрущев сделал его вторым секретарем Московского обкома, а потом председателем ВЦСПС. Профсоюзами Гришин руководил больше десяти лет, пока в 1967 году Брежнев не заменил им Николая Григорьевича Егорычева, первого секретаря Московского горкома, оказавшегося слишком самостоятельным.
   Виктор Васильевич обещал превратить Москву в образцовый коммунистический город. Под этим лозунгом столичный партийный аппарат был выведен из зоны критики. Даже сотрудникам ЦК рекомендовали не звонить напрямую в московские райкомы, поскольку ими руководил член политбюро. Когда в горкоме узнавали, что какая-то газета готовит критический материал о столице – пусть даже по самому мелкому поводу, главному редактору звонил Гришин, и статья в свет не выходила… Городские партийные чиновники были еще хуже цековских – провинциальнее, малограмотнее, ортодоксальнее.
   В феврале 1977 года заполыхал пожар в гостинице «Россия», погибли люди. Поговаривали, что это был поджог. Но следствие сразу же установило, что дежурный радиоузла, нарушая правила, работал с паяльником. Попутно выяснилось, что при строительстве гостиницы грубо нарушили правила противопожарной безопасности, она вообще не должна была эксплуатироваться до исправления роковых недостатков. Но написать об этом Гришин не позволил. Его устраивала версия о поджоге.
   После смерти Брежнева позиции Гришина пошатнулись. На доме № 26 по Кутузовскому проспекту, где жил Брежнев, установили мемориальную доску. По этому случаю Московский горком организовал большой митинг, выступил Гришин. Но уже наступали иные времена, «Правда», а также другие газеты посвятили этому событию лишь коротенькие заметки. Речь столичного хозяина не опубликовали.
   Шансов стать генеральным секретарем у Гришина было немного. Он нравился только узкому кругу своих приближенных. Внешность, манера вести себя выдавали в нем скучного и неинтересного человека. И, наконец, Виктор Васильевич был скомпрометирован громкими уголовными процессами.
   Не любил московского секретаря и Андропов. Отношения у них, что называется, не сложились. Пока Брежнев был здоров, Юрий Владимирович держал свои чувства при себе. Когда настало время делить власть, Гришин оказался лишним.
   Горбачев рассказывал, как летом 1983 года Андропов внезапно поручил ему разобраться, почему в Москве нет фруктов и овощей. Горбачев стал напрямую давать указания столичным властям. Ему немедленно позвонил Гришин:
   – Нельзя же до такой степени не доверять городскому комитету партии, чтобы вопрос об огурцах решался в политбюро, да еще через мою голову.
   Михаил Сергеевич ответил московскому хозяину не очень уважительно:
   – Виктор Васильевич, вы чисто практический вопрос ставите в плоскость политического доверия. Давайте говорить о том, как решить этот вопрос. А мне поручено держать его под контролем.
   Горбачев не сомневался, что в этой истории был политический аспект:
   «В сложной, закулисной борьбе между членами руководства Гришин котировался некоторыми как вероятный претендент на “престол”. Поэтому в просьбе Андропова вмешаться в овощные дела столицы свою роль играло и желание показать неспособность московского руководителя справиться даже с проблемами городского масштаба».
   Проще всего было испортить репутацию Гришина, разоблачив московскую торговую мафию. Выбрали Юрия Соколова, директора «Елисеевского» магазина. Его взяли, за ним последовали другие аресты. Комитет госбезопасности плотно занялся московскими делами. Тогда впервые заговорили о коррупции в столице. Соколова в Москве хорошо знали. В эпоху тотального дефицита все сколько-нибудь известные в столице люди старались с ним дружить – в надежде получить свою долю вожделенного дефицита.
   Валерий Болдин вспоминает, как в его присутствии Горбачев разговаривал с Гришиным. Московский секретарь, вернувшись из отпуска, узнал, что в ЦК КПСС занимаются проверкой связей торговых работников столицы с партийным аппаратом.
   Гришин возмутился вторжением в его епархию:
   – Партийная организация МГК КПСС не может нести ответственность за всех жуликов, тем более недопустимы намеки на личные связи руководства города с Трегубовым, другими руководителями торговли…
   – Забеспокоился, – положив трубку, сказал Горбачев, – наверняка там не все чисто. Надо дело довести до конца.
   И Горбачев довел дело до конца. Сам Гришин считал, что все эти уголовные дела – подкоп под него, вспоминал:
   «Однажды, в начале 1984 года, ко мне в горком партии пришел министр внутренних дел В. В. Федорчук. Он просил направить на работу в министерство некоторых работников МГК КПСС и горисполкома. Потом, как бы между прочим, сказал:
   – Знаете ли вы, что самый большой миллионер в Москве – это начальник Главторга Н. П. Трегубов?
   Я ответил, что этого не знаю и если у министра есть такие данные, то надо с этим разобраться и принять соответствующие меры.
   После завершения следствия о преступлениях в магазине “Гастроном № 1” вопрос о воровстве и взяточничестве в магазине и системе Главторга Мосгорисполкома был обсужден на бюро МГК КПСС… Несколько работников были исключены из КПСС, другие (в том числе Трегубов) получили строгие партийные взыскания, сняты с занимаемых постов. Н. П. Трегубов был освобожден от должности начальника Главторга, ушел на пенсию, но стал работать в Минторге СССР».
   Николай Петрович Трегубов руководил главным управлением торговли Мосгорисполкома с декабря 1967 по январь 1984 года. Летом, когда Гришин находился в отпуске, Трегубова вызвали в комитет партийного контроля при ЦК КПСС. Его исключили из партии и тут же арестовали, обвинив во взяточничестве. Против Трегубова свидетельствовали его подчиненные. Но тщательный обыск на его квартире не увенчался успехом: никаких особых ценностей не нашли. На следствии и на суде он отказывался признать себя виновным.
   «Я знал Н. П. Трегубова, – вспоминал Гришин. – Работал он энергично, не считаясь со временем. Он, безусловно, виноват в том, что в московской торговле были факты воровства, обмана, взяточничества. Но у меня до сих пор остается сомнение в том, что он сам брал взятки…»
   Николай Петрович был известным в Москве человеком. Его арест изумил многих – даже всезнающих столичных журналистов. О том, что он брал взятки, они не подозревали. Знали, что не отказывался помочь нужным людям – то есть разрешал купить дефицитный товар, найти который в открытой продаже было невозможно. Но взамен ничего не просил. Тогда процветала не столько система взяток, когда деньги или товар вручались за конкретную услугу, а главным образом бартер. Люди, сидящие «у кормушек», обменивались кто чем владел, и делились с сильными мира сего и просто с важными и полезными людьми.
   Говорили, что сыщики рыли землю носом, чтобы найти на Гришина компрометирующие материалы, но так ничего и не накопали. Виктор Васильевич был не взяточником и не махинатором, а типичным советским чиновником. Конкретных обвинений руководителям города, разумеется, не предъявили. Но к 11 марта 1985 года Гришин был выведен из игры.
   Когда Черненко ушел из жизни, один из самых влиятельных членов политбюро – хозяин Украины Владимир Васильевич Щербицкий – находился в США. Горбачева избрали в его отсутствие. Считается, что если бы Щербицкий прилетел в Москву и поспел к голосованию на политбюро, результат был бы иным…
   Владимир Васильевич был любимцем Брежнева. Говорили, что однажды Леонид Ильич прочувствованно сказал хозяину Украины:
   – После меня ты, Володя, станешь генеральным.
   Юрий Владимирович Андропов, который стал после смерти Брежнева главой партии и государства, видимо, не забыл разговоров о том, что кресло генерального предназначалось Щербицкому. Одно из первых его поручений касалось ситуации на Украине, причем речь шла не о поощрении киевских товарищей.
   Юрий Владимирович вызвал к себе нового главного кадровика партии Егора Лигачева и поручил ему поехать на Украину, проверить, как там обстоят дела. Это был неприятный сигнал Щербицкому. Суровый характер и придирчивость Лигачева уже хорошо знали в аппарате.
   Егор Кузьмич рассказывал мне позже, что, выполняя поручение генерального секретаря, он ездил по Украине неделю. Побывал в четырех областях – Киевской, Херсонской, Одесской и Днепропетровской. Свое мнение подробно и откровенно доложил Андропову. Когда закончил доклад, Юрий Владимирович спросил:
   – Ты все мне доложил?
   – Думаю, все.
   – Нет, ты мне не все доложил. А с чем ты столкнулся, когда вернулся в Москву?
   Выяснилось, что Андропову уже доложили о том, что с Украины Лигачеву прислали щедрый подарок. Егор Кузьмич не успел долететь до Москвы, а ему прямо на квартиру доставили целый сундук разных вещей: домашняя утварь, радиоаппаратура.
   Встречает его жена Зинаида Ивановна и говорит:
   – Юрий (Лигачева в семье звали Юрием. – Л. М.), тут тебе какая-то посылка большая. Целый сундук.
   Удивленный Лигачев поставил чемоданы, открыл сундук и все сразу понял. Он вызвал двух сотрудников из ЦК КПСС и сказал:
   – Украинские товарищи сотворили со мной безобразие. Прошу вас приехать ко мне домой, описать все вещи и немедленно отправить их назад.
   После этого снял трубку аппарата междугородной правительственной связи и позвонил в Киев Щербицкому:
   – Меня страшно обидели – и вы, и ваши товарищи, отправив эти вещи. Я считаю это оскорблением. Прошу вас разобраться, навести порядок и, если вы сочтете нужным, через неделю-полторы мне позвоните.
   Эта история стала известна Андропову. Он был доволен. Сказал Лигачеву:
   – Хочу тебе сказать – ты молодец, правильно поступил.
   В Киеве поняли, что недооценили Егора Кузьмича.
   Помощник Щербицкого Виталий Врублевский вспоминает, что Владимир Васильевич сначала не воспринял всерьез Лигачева с его напористостью и шумливостью. Егору Кузьмичу, как и другим московским руководителям, послали к празднику горилку с перцем и другие подарки из Киева. Лигачев все подарки вернул в постоянное представительство Украины в Москве. В Киеве сначала посмеялись: он, наверное, старовер, не пьет… Потом им стало не до смеха.
   Щербицкий перезвонил Лигачеву, еще раз извинился за своих подчиненных, уверил, что меры приняты. Егор Кузьмич по своей привычке перепроверил: склад подарков нужным людям на Украине действительно ликвидировали. История эта широко разнеслась по ЦК. Аппарат сделал свои выводы: украинское руководство у Юрия Владимировича не в чести.
   Последний шанс повлиять на историю страны у Щербицкого появился в марте 1985 года. Когда ушел из жизни Черненко, Щербицкий находился в США во главе представительной делегации Верховного Совета.
   В Вашингтоне Щербицкого принял президент Соединенных Штатов Рональд Рейган, но разговор носил формальный характер. «Отличился» во время визита заведующий отделом пропаганды ЦК КПСС Борис Иванович Стукалин. Он решил дать отпор американским империалистам и в конгрессе сказал, что в Америке еще встречаются таблички с надписью «Неграм и евреям вход запрещен». Изумленные американцы попросили назвать хотя бы одно место, где висит такая табличка. Стукалин не смог. Вышел конфуз.
   Из Москвы членам делегации сообщили о смерти генерального секретаря.
   Владимир Васильевич Щербицкий считался влиятельным членом политбюро, он распоряжался голосами членов ЦК от Украины, которым предстояло голосовать на пленуме. Но после смерти Брежнева у Щербицкого в Москве союзников не было. Разговоры о его возможном переезде в столицу вызывали настороженность: выходцев с Украины московские аппаратчики опасались. Помнили, как хамовато вел себя Алексей Илларионович Кириченко, которого Хрущев взял из Киева на роль второго секретаря ЦК КПСС, но увидев, что тот не тянет, быстро с ним расстался. Безмерно амбициозный и фантастически бесцеремонный Николай Викторович Подгорный, еще один бывший первый секретарь ЦК компартии Украины, тоже оставил по себе плохую память, потому что имел привычку в унизительной форме разговаривать даже с членами политбюро.
   Были ли у Горбачева другие соперники? До появления Михаила Сергеевича самым молодым членом политбюро был Григорий Васильевич Романов. Он тринадцать лет служил первым секретарем Ленинградского обкома.
   В 1972 году в Москву приезжал премьер-министр Италии Джулио Андреотти. Принимавший его глава правительства Косыгин заметил:
   – Имейте в виду, что основной фигурой в будущей политической жизни Советского Союза будет Романов.
   В 1976 году Брежнев сказал руководителю Польши Эдварду Гереку, что на роль преемника наметил Романова.
   Андропов перевел Григория Васильевича в Москву и сделал секретарем ЦК по военной промышленности и членом Совета обороны, куда Горбачев, даже исполняя обязанности второго секретаря ЦК, хода не имел. В день смерти Черненко Романов находился в Паланге в отпуске. Он вернулся в столицу, когда избрание Горбачева генсеком было предрешено.
   Но у Романова в любом случае не было шансов. Он был достаточно серым чиновником и не имел поддержки в политбюро.
   Посол Федеративной Республики Германия в Советском Союзе Андреас Майер-Ландрут вспоминал свою незабываемую встречу с Романовым. Григорий Васильевич прочитал подготовленную ему речь насчет того, что раз ФРГ ставит у себя ракеты средней дальности, значит, желает развязать мировую войну. А Майер-Ландрут утром по транзисторному приемнику услышал, что в Женеве наконец начались переговоры советской и американской делегаций о ракетах средней дальности. И сказал Романову, что не исключает возможности компромисса в Женеве.
   – Нет! Это невозможно, – отрезал Романов.
   Посол вдруг предложил:
   – Господин Романов, давайте пари.
   Тот опешил от подобной вольности:
   – Никакого пари!
   Первый секретарь обкома дочитал то, что ему написали о ракетах средней дальности, и перешел к разговору о ситуации в городе. Сказал, что в Ленинграде все есть, и перечислил: есть масло, есть яйца, есть лук. Но тут поправился:
   – Нет, кажется, лука нет. Но скоро будет.
   Он дочитал заготовленные помощниками бумаги до конца и распорядился:
   – А теперь перевод.
   Майер-Ландрут, прекрасно говоривший по-русски, сказал:
   – Перевода не нужно, я прекрасно вас понял.
   Романов растерялся:
   – А у меня написано: перевод…
   «Работать с Романовым было несладко, – вспоминал тогдашний секретарь Ленинградского обкома Василий Георгиевич Захаров. – Он мог неделями не принимать, но решать вопросы самостоятельно не позволял. Нередко сам звонил по поводу какого-то проведенного мероприятия, о котором сообщалось в печати, и задавал обычный вопрос:
   – Кто разрешил?
   О результате он не спрашивал, главное – разрешал ли он!»
   Ленинградская интеллигенция Романова ненавидела и презирала.
   «Культуру он знал поверхностно, если не сказать плохо, – рассказывал Василий Захаров. – В театрах, филармонии и других культурных центрах практически не бывал… Он знакомился с культурой лишь через художественных руководителей или директоров театров, которые в его понимании были или хорошими, или плохими, причем по его сугубо субъективным оценкам… Переубедить его в чем-то было невозможно…»
   Романов недовольно спрашивал Захарова:
   – Зачем к тебе ходит Товстоногов?
   Георгий Александрович Товстоногов, один из самых ярких советских режиссеров, возглавлял Большой драматический театр. Захаров пояснил первому секретарю обкома, что театр вернулся с длительных зарубежных гастролей, получивших высокую оценку зарубежной театральной общественности и прессы…
   – Почему он к тебе ходит? – Романов подозрительно смотрел на своего подчиненного.
   – Я веду в обкоме культуру, – объяснил Захаров. – А вы Товстоногова, кстати, не принимаете вообще.
   – И не приму! Когда он был депутатом Верховного Совета, однажды мы с ним весь обеденный перерыв гуляли по Кремлю и беседовали на различные темы. Мне не нравятся многие его взгляды на политику и вопросы сегодняшней жизни, – с возмущением сказал Романов.
   Другой характерный случай. Руководители обкома отправились на премьеру в Кировский театр. Во время второго действия Захарова пригласили к смольнинскому телефону. Звонил первый секретарь. Он недовольно спросил:
   – Где ты?
   Хотя отлично знал, где находится его подчиненный, ведь его соединили с театром. Захаров объяснил. В ответ:
   – Что вам – на работе делать нечего?..
   Иногда Романов просто распалялся:
   – Зачем ты ходишь на концерты Райкина? Это такой же деятель-критикан…
   Аркадий Исаакович Райкин не выдержал давления ленинградского начальства и вместе со своим театром вынужден был покинуть родной город и перебраться в Москву, благо Брежнев знал его еще с военных лет и охотно помог. Писатель Даниил Александрович Гранин в перестроечные годы написал иронический роман, в котором низкорослый областной вождь – все узнали Романова – от постоянного вранья превращается в карлика.
   Но дело было не только в том, что деятели культуры на дух не переносили Романова.
   В 1974 году Григорий Васильевич выдавал замуж младшую дочь. Свадьба прошла на даче первого секретаря обкома. Но по стране пошли разговоры о небывалой пышности торжества, говорили, что по приказу Романова из Эрмитажа на свадьбу доставили уникальный столовый сервиз и пьяные гости на радостях разбили драгоценную посуду. Романов был убежден, что эти слухи – работа западных спецслужб. Есть и другая версия: московские политики погубили репутацию опасного соперника.
   С появлением Григория Васильевича в руководстве партии возник еще один человек, который со временем мог претендовать на первые роли. Хотя бы в силу возраста перед Романовым открывались известные перспективы – помимо Горбачева остальные были минимум на десять лет старше и давно пересекли пенсионный рубеж. Тем более что Романов представлял крупную партийную организацию и был специалистом в промышленной сфере, а не в сельской, как Горбачев.
   Именно поэтому Григорий Васильевич не вызывал теплых чувств у товарищей по совместной борьбе за идеалы развитого социализма. Перевод в Москву оказался для Романова роковым. Москвичи встретили его настороженно. Косыгин к тому времени уже ушел в мир иной. Других влиятельных выходцев из Ленинграда в ЦК и в правительстве не было. Романов оказался в полной изоляции – без своей команды и без поддержки. Говорят, что он к тому же злоупотреблял горячительными напитками и ему не удалось скрыть это от товарищей по партии.
   Совершенно точно надежду возглавить страну после Черненко питал министр иностранных дел Андрей Андреевич Громыко.
   Сын покойного министра Анатолий Громыко, член-корреспондент Академии наук, лауреат Государственной премии, в 1985 году руководил Институтом Африки. По словам Анатолия Андреевича, в последние дни жизни Черненко к нему в институт приехал коллега – директор Института востоковедения Евгений Максимович Примаков. Разговаривать в служебном кабинете не стал, предложил прогуляться. На Патриарших прудах Евгений Максимович взял быка за рога:
   – Анатолий, дело приобретает серьезный оборот. Черненко долго не протянет. Нельзя допустить, чтобы ситуация развивалась сама по себе. Кто придет после Черненко?
   Громыко-младший рассказывал, что сразу понял: Примаков пришел к нему выяснить, намерен ли Громыко-старший бороться за пост генерального секретаря. Потом в эти разговоры был вовлечен директор еще одного академического института – Александр Николаевич Яковлев как близкий к Горбачеву человек.
   Есть другая версия. В ней активной стороной выглядит сам Андрей Андреевич Громыко. Он слишком долго просидел в кресле министра и рассчитывал на повышение. Из оставшихся в политбюро ветеранов он, пожалуй, был самым крепким. Когда умер Суслов, именно Громыко хотел занять его место второго человека в партии. Считал, что рожден заниматься не одной лишь внешней политикой, и готов был расширить свои полномочия. Но Брежнев его в ином качестве не воспринимал. У Леонида Ильича были свои планы, и в опустевший кабинет Суслова перебрался Андропов.
   После смерти Андропова, Черненко и Устинова Громыко считал себя наиболее достойным кандидатом на пост руководителя партии. Андрей Андреевич полагал, что не хуже других способен руководить страной. Он носил, не снимая, почетный значок «50 лет в КПСС», демонстрируя солидный партийный стаж. Но Андрей Андреевич не пользовался особой любовью коллег по политбюро. Способность располагать к себе людей не входила в число его главных достоинств.
   Ходят слухи, что он все же пытался сговориться с председателем Совета министров Тихоновым, который очень не любил Горбачева и старался помешать его росту. Эти переговоры держались в секрете и успехом не увенчались. Взаимовыгодный союз не получился. Николай Александрович, видимо, не хотел видеть в кресле хозяина страны педантичного и нудноватого министра иностранных дел, считал, что в хозяйстве тот ничего не смыслит.
   Тихонов в свою очередь пытался наладить контакт с председателем КГБ Виктором Михайловичем Чебриковым. Убеждал его в недопустимости избрания Горбачева на пост генерального секретаря. Чебрикову показалось, что Николай Александрович сам претендовал на это место. Но председатель КГБ давно переориентировался на Горбачева, хотя тот еще не был генеральным и необязательно должен был им стать. Виктор Михайлович пересказал Михаилу Сергеевичу свой разговор с Тихоновым.
   Громыко понял, что его надежды стать генеральным иллюзорны. Тогда он решил подороже продать свой голос в политбюро, когда будет решающее голосование. Андрей Андреевич исходил из того, что человек – сам кузнец своего счастья, ничего не пускал на самотек и до старости не позволял себе расслабляться.
   Закулисные переговоры взялся вести его сын Анатолий. Он по-товарищески обратился к Примакову, а тот передал конфиденциальную информацию Александру Николаевичу Яковлеву. Младший Громыко говорил Яковлеву, что отец с уважением относится к Горбачеву, сам же он устал от министерства иностранных дел и мог бы поработать в Верховном Совете. Намек был понятен.
   А Горбачев колебался. Не спешил с ответом.
   Почему он так долго не решался пойти на сделку с Громыко? Опасался, не ловушка ли это, не провокация?.. Положение Михаила Сергеевича в тот момент было настолько шатким, что, казалось, оставшиеся в политбюро старики из чувства самосохранения вот-вот выставят его из партийного руководства.
   Горбачев спрашивал руководителя кремлевской медицины академика Чазова о состоянии здоровья Черненко:
   – Сколько он еще может протянуть – месяц, два, полгода? Ты же понимаешь, что я должен знать ситуацию, чтобы решать, как действовать дальше.
   Чазов не мог дать точного ответа. Михаил Сергеевич нервничал: ему надо было заключать союз с кем-то из влиятельных членов политбюро. Но для этого нужно было выбрать правильное время.
   За несколько дней до смерти у Черненко развилось сумеречное состояние. Стало ясно, что его дни сочтены. Чазов позвонил Михаилу Сергеевичу. Предупредил: трагическая развязка может наступить в любой момент. Для Горбачева и его окружения настало время действовать. Михаил Сергеевич знал, что лишь немногие члены политбюро готовы видеть его генеральным секретарем. Вот тогда тайная дипломатия директоров трех академических институтов дала свои плоды. Горбачев передал через Яковлева – а тот дальше по цепочке: Евгений Примаков – Анатолий Громыко, что высоко ценит Андрея Андреевича и готов сотрудничать. Иначе говоря, Горбачев принял условия старшего Громыко. После этого они встретились.
   «Вечером на даче в Заречье, накануне заседания политбюро, где должен был быть решен вопрос об избрании нового генерального секретаря партии, раздался телефонный звонок, – пишет Эмилия Громыко-Пирадова. – Михаил Сергеевич Горбачев просил папу о срочной встрече. Папа, мама и я сидели в столовой и пили чай. Папа тотчас прошел в прихожую, надел пальто и выехал в город. Вернулся он где-то около двенадцати часов ночи».
   Анатолий Громыко утверждает, что в результате этих закулисных переговоров Горбачев и Громыко-старший достигли договоренности.
   11 марта 1985 года на заседании политбюро, после того как академик Чазов изложил медицинское заключение о смерти Черненко, слово неожиданно взял Андрей Андреевич:
   – Конечно, все мы удручены уходом из жизни Константина Устиновича Черненко. Но какие бы чувства нас ни охватывали, мы должны смотреть в будущее и ни на йоту нас не должен покидать исторический оптимизм, вера в правоту нашей теории и практики. Скажу прямо. Когда думаешь о кандидатуре на пост генерального секретаря ЦК КПСС, то, конечно, думаешь о Михаиле Сергеевиче Горбачеве. Это был бы, на мой взгляд, абсолютно правильный выбор…
   Громыко произнес настоящий панегирик будущему генсеку. Этого оказалось достаточно: в политбюро не было принято спорить и называть другие имена.
   Министра иностранных дел поддержал председатель КГБ Чебриков:
   – Я, конечно, советовался с моими товарищами по работе. Ведомство у нас такое, которое хорошо должно знать не только внешнеполитические проблемы, но и проблемы внутреннего, социального характера. Так вот с учетом этих обстоятельств чекисты поручили мне назвать кандидатуру товарища Горбачева Михаила Сергеевича на пост генерального секретаря ЦК КПСС. Вы понимаете, что голос чекистов, голос нашего актива – это и голос народа.
   Члены политбюро единодушно проголосовали за Михаила Сергеевича.
   Виктор Чебриков и Егор Лигачев провели вместе с Горбачевым критически важную ночь после смерти Черненко. В зале заседаний политбюро они готовили церемонию похорон и регламент пленума ЦК, на котором должны были избрать нового генерального секретаря. Вышли на улицу, когда уже рассвело. На пленуме Горбачева избрали под аплодисменты.
   Следующий, апрельский, пленум ЦК начался с организационных вопросов. Членами политбюро Горбачев предложил избрать Чебрикова, Лигачева и будущего главу правительства Рыжкова. А Громыко получил почетный пост председателя Верховного Совета СССР, то есть формально стал президентом страны. Должность безвластная, но она чудесно увенчала его блистательную карьеру. Этот вопрос решился 29 июня 1985 года на заседании политбюро. Михаил Сергеевич сказал:
   – В нынешних условиях целесообразно, чтобы генеральный секретарь ЦК КПСС сосредоточился на вопросах партийного руководства. В связи с этим вношу предложение рекомендовать для избрания председателем президиума товарища Громыко. Андрей Андреевич – один из старейших членов партии, имеет большой политический опыт, известен как в нашей стране, так и в мире. Все это отвечает нынешней ситуации, интересам наиболее рациональной расстановки сил.
   Благодаря этому Громыко еще три года провел на олимпе, тогда как остальных членов прежней команды отправили на пенсию. Впоследствии Андрей Андреевич, уйдя на пенсию, будет ругать Горбачева. Но оставаясь при должности, он покорно исполнял волю очередного хозяина страны. Иностранные гости отмечали, что при Михаиле Сергеевиче «Громыко, пока он еще участвовал в переговорах, никогда не вмешивался по собственной инициативе в разговор и открывал рот, только когда его спрашивали».
   Громыко очень жалел потом, что выдвинул Горбачева. Но способен ли был Андрей Андреевич поступить иначе? У него было природное чутье. Он всегда безошибочно ставил на фаворита. И разве мог он в конце жизни вдруг изменить себе? Он был верным, надежным исполнителем воли того, кто стоял во главе государства, – Сталина, Хрущева, Брежнева. Это и помогло ему выжить. Его жизненное кредо было «не высовываться». Он всегда был осторожен, избегал неразумных, неверных и опасных шагов. Это одна из причин его долголетия в политике. Усердие, послушание, упорство – и так до конца жизни.
   Возможно, что Громыко-младший, как это нередко случается с мемуаристами, несколько преувеличивает роль и отца, и собственную в приходе Горбачева к власти. Впрочем, кто может с уверенностью ответить: а что бы произошло, если бы Громыко на первом после смерти Черненко заседании политбюро не предложил избрать Михаила Сергеевича генеральным секретарем?..
   Приход Горбачева к власти можно представить как цепочку случайностей. Но, как говорят марксисты, случайность – проявление закономерности. Горбачев занял место на олимпе благодаря своим политическим талантам. И все его действия после избрания были закономерными.

Перестройка

   Многие, похоже, подзабыли ощущения и мысли того времени. А я прекрасно помню тоскливое, раздраженное состояние общества накануне прихода Горбачева к власти и всеобщую жажду перемен, когда он взялся за дело. Наблюдал в ту пору высокопоставленных сотрудников партийного аппарата, которые в своем кругу, не стесняясь, крыли матом заскорузлую систему. С горечью говорили, что в стране идет распад, а вожди в маразме и лишились здравого смысла. Когда телевидение показывало членов политбюро, людей разбирал гомерический хохот.
   Люди проводили в очередях столько же времени, сколько на работе. Горькие чувства вызывало происходящее в стране.
   Генерал Владислав Ачалов в 1990 году был выдвинут кандидатом в народные депутаты России от Тульской области.
   «Объехал три района, – вспоминал генерал. – Впечатления были безрадостные. То, что я увидел, вызывало по меньшей мере возмущение. Трудно передать, до какого состояния была доведена Тульская область (там был, припоминаю, первым секретарем некий Юнак), особенно ее сельское хозяйство. Бездорожье, непролазная грязь. Несмотря на хорошие земли (чернозем) и климатические условия – посредственное сельское хозяйство».
   Упомянутый Ачаловым Иван Харитонович Юнак руководил Тульской областью двадцать четыре года. Был в ЦК на высоком счету. Юнак добился, чтобы Тула стала городом-героем. Вручать звезду городу приезжал Брежнев. А нелюбимый генералом Горбачев как раз сразу отправил Юнака на пенсию. Но выручить из беды область было значительно труднее.
   Все надежды связывались с молодым генсеком. Преобразований жаждали и будущие яростные критики Горбачева. Разумеется, представление о переменах у всех было разное. Кого-то вполне устроило, если бы Михаил Сергеевич ограничился освобождением начальственных кресел от засидевшихся в них ветеранов.
   Точнее было бы заметить, что и сам Горбачев не имел в руках готового плана преобразований. Его первоначальные намерения были достаточно скромными. Он не представлял себе, с чем ему предстоит столкнуться. Весной 1985 года даже лучшие умы не осознавали масштабов постигшей народ катастрофы, глубину ямы, из которой предстоит выкарабкиваться. Попытка найти ответ на один сложный и запутанный вопрос наталкивалась на необходимость решить множество других столь же трудно разрешимых проблем. Многие надежды, охватившие тогда общество, так и не станут реальностью.
   Ответа за все неудачи потребуют от Горбачева. Но не честнее ли возложить вину на всех его предшественников, которые десятилетиями загоняли страну в тупик? Конечно, когда у пациента уже развилась флегмона и его срочно кладут на операционный стол, ему и больно, и страшно. Хирург держит в руке скальпель, и больной его ненавидит. Но разве не виноваты те, кто запустил болезнь, довел пациента до беды? Да и пациент, по правде говоря, хорош: видя пугающие симптомы, закрывал глаза и уповал на бездарных и неумелых докторов.
   Вот ведь судьба Горбачева: ему суждено десятилетиями слышать упреки и проклятия. Главная претензия к Михаилу Сергеевичу: почему, взявшись за перестройку, привел страну к развалу?
   Если отбросить частности, спор идет между теми, кто полагает, что советская система нуждалась лишь в обновлении, на худой конец – в капитальном ремонте. И теми, кто полагает, что советская система изначально была экономически неэффективна, а политически и нравственно гибельна для России.
   Иногда говорят, что арест его деда Андрея в 1934 году – как кулака! – превратил крестьянского сына Горбачева во врага режима. Что Михаил Сергеевич с раннего возраста вынашивал идеи реформ. Все это миф. Ничто в его биографии не выдавало желания радикальных перемен. Он был партийным работником до мозга костей. Но достиг аппаратных высот в очень молодом возрасте. Его отличали живость, быстрота, с которой он соображал, и способность излагать свои мысли без бумажки.
   Когда он пришел к власти, кто мог с уверенностью сказать, каковы его политические взгляды и устремления? Едва ли и он сам мог их сформулировать. Но ожидания с ним были связаны невероятные. От него ждали больших дел, подвигов Геракла. Надеялись, что он оживит, поднимет с больничной койки режим, находившийся при смерти.
   Поначалу все шло по накатанной колее.
   В середине марта 1985 года, уже при Горбачеве, был арестован известный публицист Лев Михайлович Тимофеев, статьи и книги которого распространялись в самиздате, печатались за границей, передавались радиостанциями «Голос Америки» и «Свобода». Тимофеева приговорили к тюремному заключению за его публицистику. Освободили уже через год, когда перестройка действительно началась.
   Летом 1985 года, накануне XII Всемирного фестиваля молодежи и студентов, председатель КГБ Виктор Михайлович Чебриков, министр внутренних дел Виталий Васильевич Федорчук и генеральный прокурор Александр Михайлович Рекунков обратились в ЦК с предложением «на период проведения фестиваля подвергнуть аресту в административном порядке» антисоветски настроенных граждан столицы. Горбачев 24 июля подписал это предложение.
   В январе 1986 года политбюро обсуждало вопрос «о мерах по упорядочению контактов советских должностных лиц с иностранными гражданами». Михаил Сергеевич говорил:
   – У нас в этом вопросе много вольницы, нарушаются элементарные правила таких контактов. Люди не докладывают о своих контактах, о содержании бесед… Нам пришлось даже убрать из ЦК двух работников, которые допускали такого рода нарушения. Это серьезные вещи. Болтунов нам надо буквально вышибать из аппарата ЦК и внешнеполитических ведомств. У нас есть данные, что противник проявляет интерес к таким лицам…
   В мае 1986 года генеральный секретарь принял участие во Всесоюзном совещании руководящего состава КГБ. Горбачева сфотографировали в президиуме совещания. Чебриков прислал ему снимок, написав на обороте: «Дорогому Михаилу Сергеевичу. На добрую память от верных и преданных Вам чекистов».
   XXVII съезд партии проходил по старым лекалам.
   «Магазины были пусты, – вспоминал неожиданно для себя избранный делегатом съезда академик Александр Ефимович Шейндлин. – Участникам съезда дана была возможность забыть на время об этом. В гостинице “Москва”, на одном из верхних этажей, размещался своеобразный универсам для делегатов. Он тщательно охранялся. Чего здесь только не было! Самые фантастические деликатесы, причем по баснословно низким ценам».
   Но Горбачев и его ближайшее окружение требовали реальных результатов. Публичные речи звучали все свободнее и откровеннее. Осмелев, люди говорили что думали, высказывали наболевшее. Публиковались прежде запрещенные литературные произведения. Появилась искренняя и острая публицистика, и очень быстро началась эрозия единого идеологического пространства. Догмы рушились очень быстро. Только одни в стране жаждали перемен, а другие держались за старое, считая гласность перегибом. В сентябре 1987 года председатель КГБ Чебриков выступил с большим докладом на торжественном собрании, посвященном 110-летию со дня рождения Феликса Эдмундовича Дзержинского. Что же он говорил?
   «Одним из главных объектов подрывной деятельности спецслужб империалистических государств остается морально-политический потенциал нашего общества, мировоззрение советского человека…
   Специальные службы империализма пытаются нащупать новые лазейки для проникновения в наше общество, оказывают целенаправленное и дифференцированное воздействие на различные группы населения СССР с целью навязать советским людям буржуазное понимание демократии, вывести процесс повышения социально-политической активности трудящихся из-под влияния партии, расколоть монолитное единство партии и народа, насадить политический и идеологический плюрализм…
   Под прицелом империалистических спецслужб находятся все слои населения нашей страны… Наши противники пытаются столкнуть отдельных представителей художественной интеллигенции на позиции критиканства, демагогии и нигилизма, очернения некоторых этапов исторического развития нашего общества…»
   На одном заседании политбюро зашел разговор о том, что телевидение и пресса идут «не туда». Чебриков охотно поддержал тему. Вот отрывок из стенограммы.
   «Чебриков: Сейчас по телевидению есть одна очень популярная передача – “Двенадцатый этаж”. В ней идет перепалка между молодежью и старшими поколениями. Причем, как правило, старшее поколение выглядит довольно бледно, не может дать соответствующего отпора вызывающе ведущим себя молодым интеллектуалам.
   Рыжков: На мой взгляд, это опасная передача.
   Чебриков: Таким вещам надо давать отпор. Я не за то, чтобы писались оды в честь прошлого или настоящего, но если мы выпустим из-под контроля литературный процесс, то получится, что за 70 лет советской власти у нас не было ни одного светлого дня…»
   Тогдашний секретарь ЦК Вадим Андреевич Медведев пишет, что выступления Чебрикова были выдержаны в обычном для руководителя КГБ стиле, который впоследствии унаследовал и Крючков – говорить о внутренних проблемах страны через критику «замыслов нашего идеологического противника».
   Член политбюро Александр Николаевич Яковлев вспоминал, что в те годы он много спорил с председателем комитета госбезопасности:
   «Чебриков – спокойный, рассудительный человек, фронтовик, не очень речист, но говорил всегда по делу. Отношения у меня с ним были сложные. В личном плане – уважительные, но в характеристике диссидентского движения, его мотивов и действий мы расходились».
   Горбачев попросил двух членов политбюро объясниться и прийти к общей точке зрения. Яковлев и Чебриков встретились на конспиративной квартире КГБ. Сидели до четырех утра. Яковлев доказывал, что пора прекратить политические преследования – иначе демократические преобразования невозможны. Чебриков напирал на то, что есть люди, получающие от иностранных спецслужбы деньги на антисоветскую деятельность.
   «Из его рассуждений, – писал Яковлев, – я уловил, хотя Виктор Михайлович и не называл фамилий, что немало людей из агентуры КГБ внедрено в демократическое движение. Единственное, что я узнал в конкретном плане, так это историю создания общества “Память” и задачи, которые ставились перед этим обществом…»
   Анатолий Черняев, бывший помощник Горбачева, вспоминает, как Чебриков позвонил Михаилу Сергеевичу с известием: возвращенного из ссылки выдающегося ученого Андрея Дмитриевича Сахарова избрали в президиум Академии наук.
   – Незрелая у нас академия, Михаил Сергеевич, – горестно заметил председатель комитета госбезопасности.
   В сентябре 1988 года Чебриков дал большое интервью «Правде». В стране – огромные перемены. Это, вообще говоря, была уже другая страна. Понятно, что председатель КГБ мог не одобрять перемены, но он хотя бы должен был их замечать. Из его слов этого не следовало:
   «Зарубежные подрывные центры настойчиво пытаются внедрить в сознание советских людей мысль о том, что негативные явления в экономической и социальной жизни нашей страны вытекают якобы из самой сущности социалистического строя и что единственной возможностью добиться реального улучшения дел является отказ от сделанного нами исторического выбора, от социализма. Усиленно рекламируются ценности буржуазной демократии. К сожалению, находятся люди, которые, если можно так выразиться, “клюют” на эту наживку».
   На вопрос корреспондентов о задачах КГБ Чебриков ответил так:
   «Усилия чекистов сосредоточены прежде всего на том, чтобы своевременно вскрывать и пресекать разведывательно-подрывную деятельность иностранных спецслужб, а также враждебные действия антисоветски, антисоциалистически настроенных лиц внутри страны, направленные на подрыв и ликвидацию существующего у нас строя».
   После этого интервью не прошло и месяца, как Горбачев передвинул Чебрикова с поста председателя КГБ на уже менее значимый пост секретаря ЦК. Чебрикова поставили курировать административные и правоохранительные органы вместо Анатолия Ивановича Лукьянова, перешедшего в Верховный Совет СССР.
   Генеральный секретарь дорожил надежным и неамбициозным председателем КГБ, унаследованным от Андропова. Но потом увидел, что Виктор Михайлович не только внутренне сопротивляется духу перемен, но и не очень годится на эту роль. Молчаливый, строгий и немногословный Чебриков казался, наверное, человеком, который более всего боится сказать лишнего. Потом, видимо, выяснилось, что ему, возможно, просто нечего сказать.
   Горбачеву понадобился человек с более широким кругозором, более гибкий и готовый ему помочь. Вот он и сменил Чебрикова на другого андроповского человека – начальника разведки Владимира Александровича Крючкова, о чем потом горько пожалел.
   Почему Горбачев выбрал именно его? Предлагали, скажем, кандидатуру генерала Филиппа Денисовича Бобкова, бывшего начальника 5-го управления. Можно предположить, что Михаил Сергеевич выбрал человека из разведки, полагая, что тот меньше руководителей внутренних подразделений КГБ станет противодействовать перестройке.
   Крючкова приблизил к Горбачеву Александр Николаевич Яковлев. После смерти Андропова Крючков почувствовал себя крайне неуверенно. Он лишился опоры и стал искать, на кого опереться. Он еще при жизни Черненко поверил в судьбу Горбачева, но не знал, как подойти к нему. Он попытался сделать это через Яковлева.
   Александр Николаевич вспоминал:
   «Крючков напористо полез ко мне в друзья, буквально подлизывался ко мне, постоянно звонил, зазывал в сауну, всячески изображал из себя реформатора».
   Во всех разговорах давал понять, что он – именно тот человек, который нужен Горбачеву.
   «Он всячески ругал Виктора Чебрикова за консерватизм, – писал Яковлев, – утверждал, что он профессионально человек слабый, а Филиппа Бобкова поносил последними словами и представлял человеком, не заслуживающим доверия, душителем инакомыслящих».
   Крючков упросил Яковлева познакомить его с Валерием Ивановичем Болдиным, главным помощником Горбачева, – «объяснял свою просьбу тем, что иногда появляются документы, которые можно показать только Горбачеву, в обход председателя КГБ Чебрикова».
   Постепенно Крючков добился своего. Яковлев вспоминал, что перед уходом на пенсию Чебриков, как всегда, очень спокойно сказал ему:
   – Я знаю, что ты поддержал Крючкова, но запомни – это плохой человек, ты увидишь это.
   И добавил слово из разряда непечатных – что-то близкое к негодяю.
   Уже после провала путча на выходе из Кремлевского дворца съездов Чебриков догнал Яковлева, похлопал по плечу и сказал:
   – Помнишь, что я тебе говорил о Крючкове?
   Горбачева, наверное, подкупило такое качество Крючкова, как его безраздельная преданность хозяину и несамостоятельность в политике. Михаил Сергеевич знал, каким верным помощником Крючков был для Андропова, и хотел обрести такого же толкового и исполнительного подручного.
   Преемник Крючкова на посту начальника разведки генерал-лейтенант Леонид Владимирович Шебаршин пишет:
   «Видимо, Крючков показался Михаилу Сергеевичу более гибким, динамичным и податливым человеком… Думается, генеральный секретарь сильно заблуждался и не заметил за мягкой манерой, внешней гибкостью и послушностью Крючкова железной воли и упрямства, способности долго, окольными путями, но все же непременно добиваться поставленной цели».
   Валерий Болдин рассказывал, что с особо важными документами к Горбачеву Крючков приезжал сам. Иногда почта шла Горбачеву в закрытых конвертах, которые он вскрывал лично и лишь иногда просил это сделать секретарей. К Горбачеву по каналам КГБ поступала информация определенного толка. Записи разговоров, в том числе телефонных, назывались «материалами технического контроля». Прослушивали тех, кто был на виду. После провала ГКЧП новый руководитель президентского аппарата Григорий Иванович Ревенко расскажет помощникам Горбачева, что КГБ прослушивал всех, начиная с самого Михаила Сергеевича, что весь Кремль утыкан «жучками» и потребуется месяц, чтобы их все извлечь.
   Окружающих Крючков поражал заботой о собственном здоровье. Он каждое утро вставал без четверти шесть и час делал зарядку на улице в любую погоду. Жил он только на даче в поселке 1-го главного управления КГБ, который строили для иностранных гостей, а использовали как дачи руководства разведки.
   Отпуск брал зимой, поскольку обожал бегать на лыжах. Ходил в парилку, правда, не в русскую баню, а в сауну. Плавал в бассейне. Мало пил, предпочитал виски и пиво, очень умеренный человек…
   Крючков был завзятым театралом, не пропускал ни одной интересной премьеры. Я сам впервые увидел его в театре в середине семидесятых. Мой отец сказал: смотри, вот начальник советской разведки. Невысокого роста невыразительный человек в очках сидел где-то во втором ряду.
   В августе 1991 года при обыске в квартире Крючкова следственная группа искала его записную книжку. Жена объяснила, что он обходился без книжки. Он помнил все имена, фамилии, телефонные номера. Ему и компьютер не был нужен.
   На посту председателя Крючков оказался в трудном положении. Его всегда недовольное лицо правителя канцелярии постепенно становилось символом, как тогда говорили, антиперестроечных сил. Ход перестройки, логика развития событий не только противоречили его личным политическим взглядам, но и прямо вели к разрушению империи КГБ. Власть комитета таяла на глазах. Наступали новые времена. Крючков, как мог, пытался к ним приспособиться. На Лубянке подготовили и провели через Верховный Совет первый закон об органах государственной безопасности. Закон вступил в силу в мае 1991 года.
   Глава правительства Николай Рыжков настоял на том, чтобы борьбой с организованной преступностью и коррупцией помимо министерства внутренних дел занялся еще и КГБ. Идея, как станет ясно позднее, не очень удачная. Специальные службы не могут искать преступников. Но Крючков не сопротивлялся, он делал все, чтобы доказать нужность комитета, и стал создавать у себя соответствующие структурные подразделения. Чекисты в сопровождении тележурналистов ходили по магазинам, проверяли, что хранится под прилавками.
   На четвертом Съезде народных депутатов СССР в декабре 1990 года Крючков с гордостью сказал, что объединенными усилиями «удалось вскрыть многочисленные факты крупных хищений и злоупотреблений, бесхозяйственности и халатности при хранении, транспортировке и реализации населению товаров народного потребления».
   Он сообщил депутатам, что в отделе рабочего снабжения Байкальского целлюлозно-бумажного комбината найдены пятьсот тонн мяса. В Туле на одной из баз обнаружены триста тысяч пачек чая, а в Саратове – пятьдесят тысяч банок с лососевой икрой.
   Председатель КГБ не только доказывал, как полезно его ведомство, но и по старой привычке утверждал, что все продовольственные проблемы – результат нераспорядительности, саботажа или спекуляции. Через год с небольшим, после начала гайдаровских реформ, продавцы перестали припрятывать товары, напротив, они делали все, чтобы у них покупали, и как можно больше. Никакой КГБ не понадобился. Этого Крючков не понимал. Или не хотел понять.

Чернобыль. Дурное предзнаменование

   Егор Кузьмич Лигачев рассказывал мне:
   – Почему я был против пьянства? Чистосердечно вам скажу: не потому что, как обо мне писали, я из религиозной семьи. Чепуху всякую городили… Я знал, что те, кто пьет, они обычно за столом, за бутылкой решают кадровые вопросы. Представляете, какие решения они принимают? Тот, кто пьет, обязательно принимает подношения от подчиненных, потому что на пьянки деньги надо иметь…
   «В 1985 году Лигачев приехал в Куйбышев, – вспоминал тогда еще секретарь обкома Виктор Васильевич Рябов. – Его поселили на даче в домике космонавтов на берегу Волги. Как обычно, вечером все секретари обкома приехали поужинать с ним. За столом не было спиртного, даже пива.
   Обычно такие посиделки с другими гостями затягивались далеко за полночь. В этот раз ужин занял всего минут тридцать. Егор Кузьмич встал и сказал:
   – Товарищи, вас дома жены ждут. А мне пора на прогулку. Когда я пришел домой, жена удивилась, что я так рано. Рассказал, в чем дело. С этой поры для нее лучшего руководителя не было».
   Медики и демографы фиксировали скандально высокую смертность в Советском Союзе. Причиной в первую очередь было неумеренное пьянство. Реальные цифры потребления алкоголя пугали. С учетом выработки самогона получилось, что на взрослого мужчину в год приходилось сто восемьдесят бутылок спиртного!
   Сограждане убивали себя алкоголем, который поглощался в непосильных для человеческого организма количествах. Но потрясали только такие дикие случаи, когда по стаканам – в предвкушении сладостного мгновения – недрогнувшей рукой разливали жидкость, не предназначенную для человека. Ясное дело, не предполагали, что угощаются ядом и что эта встреча станет для них последней. Но почему же, добыв невероятно дешевую выпивку, не обеспокоились естественным вопросом: а можно ли ее потреблять? Почему же так рисковали? Временное помутнение рассудка? Надежда на авось? Фатализм? А может быть, скрытая склонность к самоубийственному поведению? Бывает, что человек не находит себе места в жизни и неосознанно ищет способа свести с ней счеты. В данном случае не было ни того, ни другого, ни третьего…
   А в каких условиях люди привыкли жить? В небольших городах и поселках – осыпающиеся фасады, замусоренные улицы, разбитые оконные стекла, вросшие в землю, никогда не ремонтировавшиеся древние деревянные дома и здания, разрушенные, как после артиллерийского обстрела в 1918 году. В некоторых городах люди жили даже без водопровода – как и в Гражданскую войну, каждый день ходили с ведром к уличной колонке. Дети вырастали среди этой разрухи и неустроенности, полагая, что весь мир так же тосклив и неуютен. Можно ли быть счастливым в таком убогом окружении, не видя перспективы? И так ли уж стоит ценить безрадостную жизнь? Какой волей, целеустремленностью, настойчивостью надо обладать, чтобы вырваться из этого окружения!
   Бутылка – непременная часть этой депрессивной картины. И чуть ли не единственный доступный транквилизатор, получаемый без врача и без рецепта. Вечером где-нибудь в центре городка или поселка собиралась молодежь. Глаза разбегались – сколько красивых девушек! А юные кавалеры все как один навеселе.
   Чем дешевле выпивка, тем доступнее. Качество не имеет значения. Глотали скверное пойло. А уж бесплатно доставшийся технический спирт кому-то и вовсе казался манной небесной – пока санитары не увозили похолодевшее тело в морг. Почему копеечная выпивка или вовсе бесплатная (то есть где-то украденная спиртосодержащая жидкость) вызывала восторг? Люди жили скудно. На хорошую выпивку, как и на еду хорошего качества, жалко отдавать кровные. Не привыкли роскошествовать.
   Но разве можно не знать, как часто травятся всякой гадостью? А мы же не приучены заботиться о себе! Забота о здоровье и долголетии всегда была привилегией высшего сословия, у начальства для этого и возможности, и деньги, и желание. Остальных учили обходиться малым, демонстративно пренебрежительно относиться к собственным нуждам и потребностям, а при необходимости и жертвовать собой. Если юноша погибал, спасая колхозную технику, то считали, что так и до́лжно поступать. Комбайн дороже колхозника. Когда в нашей стране ценили человеческую жизнь?..
   Конечно, неприхотливость, привычка обходиться малым, терпеливо переносить лишения – эти чудесные качества спасали народ в самые трудные годы, прежде всего в войну. Способность терпеть, не замечать боль связана и с умением не замечать чужие страдания. В советские годы в нашей стране сложилась система, при которой человека не жалко. Но это и система, при которой человеку и себя самого не жалко. Разве не заметно распространенное в нашем обществе неосознанное безразличие к собственной судьбе; оно рождено политическим устройством, в котором от тебя ничего не зависело и не зависит.
   А при таком безразличии к собственному будущему исчезает ответственность. За себя и за других. Поднимая стакан с какой-то гадостью, не думали о том, каково придется вдове с детьми… Вот оборотная сторона навязываемой обществу неприхотливости – безответственность. В том числе по отношению к семье и детям.
   Вот еще к разговору о китайском пути, о китайском опыте, о китайской модели. Все возмущенно повторяют: почему не последовали примеру Китая? А разве мы на это способны? Самое острое впечатление от первой поездки в Китай – разговор с моим ровесником, колхозным бригадиром в далекой от Пекина провинции. Он показывал свой новый дом, рассказывал, с чего начинал. Я спросил:
   – И что же ты купил, когда появились первые свободные деньги?
   Ответ я знал заранее. Существовал универсальный список покупок, которые в ту пору делали хорошо зарабатывавшие китайские семьи: стиральная машина – цветной телевизор – видеокамера – японский холодильник…
   – Я купил бульдозер, – ответил он.
   Мой ровесник вкалывал восемь часов за баранкой колхозного грузовика, а потом пересаживался в жесткое кресло бульдозериста и работал еще восемь часов на себя.
   – Молодой был, сил много, – вспоминал он. – С удовольствием работал. Зато семью стал хорошо кормить. А как еще заработать деньги?
   Китаец не забывает, что его род ведет свою историю из седой древности в далекое будущее. Он видит перед собой этот неприметный холмик земли на семейном поле, под которым ему суждено покоиться, и твердо знает, что его сыновья, его внуки и правнуки и впредь будут возделывать эту землю.
   В московских вузах полно китайских студентов. Все они учатся за свой счет; их родители тяжким трудом скопили немалые деньги, чтобы дочери и сыновья получили высшее образование, в том числе за границей. Многие ли в нашей стране готовы на китайский манер вкалывать в две смены – без выходных, без отпуска, чтобы обеспечить будущее детей? У нас чаще поступают иначе. Дети вырастут сами – пусть государство позаботится. Не привычнее ли собраться вечерком с друзьями, вволю поругать неудавшуюся жизнь и бездарное начальство, прийти к очевидному выводу, что на свете нет ни правды, ни справедливости, да и распить за здоровье детей бутылочку чего-нибудь покрепче и подешевле. Если повезет, это окажется не технический спирт…
   История с антиалкогольной кампанией вошла в нашу память как поражение, как полный провал. И ставится в вину Горбачеву. Это не совсем так.
   На какое-то время в стране действительно стали меньше пить. И благодаря этому живыми остались, по разным подсчетам, около миллиона человек. Невозможно вычеркнуть из памяти, что благодаря этому люди перестали умирать, стали рожать детей, здоровых, нормальных. Как можно назвать неуспешной такую кампанию? Кто способен предложить иной метод увеличить наше население на миллион, когда демографическая ситуация в стране стала ухудшаться с шестидесятых годов XX столетия?
   В семидесятые и начале восьмидесятых годов, когда разрушалась экономика, по существу, алкоголь стал главным средством наполнения бюджета. В городе нечем платить зарплату, завозят водку, продают рабочим, они платят деньги, и вот деньги на зарплату. Такой круговорот алкоголя и денег в природе…
   «Наша экономика, – вспоминал председатель Госплана Николай Байбаков, – в последнее время напоминала “тришкин кафтан”: чтобы залатать дыру в одном месте, надо было отрывать кусочек в другом. Неприкасаемыми остались только огромные расходы на оборону. В плане на 1985 год водка занимала 24 процента товарооборота».
   Снижение потребления алкоголя привело к заметным результатам. На 36 процентов сократилась смертность от убийств и от несчастных случаев среди мужчин. На 56 процентов – смертность от алкогольных отравлений, на 40 процентов – смертность от пневмонии.
   Считается, что из-за антиалкогольной кампании люди перешли на суррогаты и стали больше умирать. Статистика опровергает это утверждение. От всех алкоголе– и спиртосодержащих жидкостей в стране в 1984 году умерло двадцать семь тысяч человек. На следующий год начинается антиалкогольная кампания. Казалось бы, больше стали пить всякую гадость, одеколон, и людей умрет больше. Ничего подобного – умерли пятнадцать тысяч, то есть на двенадцать тысяч меньше. В 1986 году эта цифра еще меньше… То есть и пить стали меньше, и меньше погибло тяжелых алкоголиков, больных, зависимых людей, которые глотают все, что могут достать. Таковы реальные результаты антиалкогольной кампании.
   Другое дело, что потеря алкогольных денег оказалась роковой для советской экономики, которая в немалой степени держалась на выпивке. А исполнительский раж партийно-государственного аппарата даже хорошее дело превратил в пародию… Это была последняя крупная политическая кампания при советской власти. Больше таких не было даже не пытались проводить. Хотели всю страну поднять – и ничего не получилось.
   Не было ли это отражением глубочайшего кризиса советской системы, которая фактически ни на что не была способна? Даже на благое дело! Поэтому система и рухнула через несколько лет. Но если все-таки подводить итоги и ставить оценки, если исходить из того, что ценность человеческой жизни – это главное, если думать о том, как скукоживается население России, то прибавка в миллион жизней была огромным плюсом для нашей страны…
   Первый шаг Горбачева был сочтен неудачным. Борьба с алкоголизмом вывела общество из равновесия. А взрыв на Чернобыльской атомной электростанции и вовсе сочли дурным предзнаменованием.
   Когда произошла катастрофа в Чернобыле, 26 апреля 1986 года, иностранные послы, аккредитованные в Москве, оборвали телефоны министерства иностранных дел. Дипломаты просили о немедленной встрече с министром: они говорили, что действуют по поручению своих правительств, которые требуют разъяснений по поводу радиоактивных элементов в атмосфере. Авария могла произойти только в Советском Союзе. Но в политбюро было принято решение организовать идеологическое обеспечение «отпора провокационной пропагандистской шумихе, поднятой на Западе в связи с событиями на Чернобыльской атомной электростанции»… Еще сохранялись пагубные советские привычки.
   Председатель КГБ Виктор Чебриков отправил в ЦК записку:
   «Правительства США, Англии и ФРГ выразили сочувствие в связи с аварией и предложили свою помощь в ликвидации ее последствий… Вместе с тем со стороны прежде всего США просматривается стремление использовать случившееся в пропагандистских целях. Американские СМИ подчеркивают, что авария на Чернобыльской АЭС является одной из крупнейших в истории атомной энергетики, что ее масштабы во много раз превышают ущерб от аварии на АЭС „Тримайлз айлэнд“ в США в 1978 году, что заражены радиацией значительные площади зернопроизводящих районов Украины и бассейн реки Днепр.
   На том основании, что наши реакторы, как правило, не защищены бетонными куполами, распространяется инсинуация, что советская атомная энергетика не учитывает последствий возможных аварий и опирается на низкую техническую базу. В западной пропаганде муссируются утверждения о якобы больших человеческих жертвах в результате аварии…
   Комитетом государственной безопасности принимаются меры по контролю за поведением иностранных дипломатов и корреспондентов, ограничению возможности сбора ими информации об аварии на ЧАЭС и срывы попыток использовать ее для раздувания антисоветской пропагандистской кампании на Западе».
   Теперь, когда известны реальные масштабы чернобыльской трагедии и реальные данные о просчетах в создании реакторов этого типа, жутковато читать бодрячески-лживые записки такого рода. И это называется: КГБ снабжал руководство правдивой информацией?
   Взрыв на Чернобыльской атомной электростанции сыграл немалую роль в политической судьбе Горбачева. Авария воспринималась как символ его личной неудачи – при его предшественниках такого не происходило! Руководство страны обвиняли в том, что не было сделано все необходимое для спасения пострадавших, рисковали жизнями и здоровьем людей, попавших в зону поражения.
   25 апреля 1986 года в Киеве проходила конференция партийного актива центрального аппарата комитета госбезопасности Украины. Подводились итоги работы украинских чекистов за истекший год. Доклад прочитал член политбюро ЦК КПУ председатель республиканского КГБ Степан Нестерович Муха.
   «Муха, – вспоминал его бывший подчиненный генерал-майор Александр Константинович Шарков, – с пафосом заявил, что чекисты Украины могут с гордостью доложить Центральному комитету КПСС, что за отчетный период комитет госбезопасности Украины не допустил ни одного серьезного происшествия в республике. И по злой иронии судьбы буквально через несколько часов рано утром 26 апреля на территории Украины произошла самая крупная и самая тяжелая по последствиям техногенная катастрофа в истории человечества…»
   Генерал-майор Юрий Васильевич Князев руководил 6-м управлением КГБ УССР, которое отвечало, в частности, за безопасность атомных электростанций:
   «26 апреля 1986 года в начале третьего ночи меня разбудил ответственный дежурный КГБ УССР, чтобы сообщить: на четвертом блоке Чернобыльской атомной электростанции произошла авария, возник пожар».
   Туда выехали заместитель председателя республиканского комитета госбезопасности Юрий Владимирович Петров с группой сотрудников 6-го управления.
   В те дни министерство обороны проводило учебные сборы высшего командного и политического состава армии во Львове на окружном полигоне. Министр обороны маршал Сергей Леонидович Соколов сделал доклад, за ним выступил начальник главного политуправления. 26 апреля во время перерыва начальник генштаба сообщил группе генералов, что в Чернобыле на атомной станции авария. Сказал он это совершенно спокойно. Никто не обратил внимания на это сообщение.
   27 апреля на место аварии прибыла правительственная комиссия.
   Генерал Князев:
   «Наиболее компетентные ученые-атомщики не решались давать честные оценки и прогнозы, опасаясь вызвать раздражение у партийных руководителей. Тем, кто первым дал объективную оценку масштабов катастрофы, приказали замолчать. И только сотрудникам КГБ они не боялись раскрывать всю правду. Я сам провел несколько доверительных бесед с рядом видных атомщиков. На второй или третий день один из ученых сказал, что даже из Киева, а не только из 30-километровой зоны необходимо вывезти всех детей в возрасте до двенадцати лет, а также беременных женщин».
   Генерал Князев о полученной информации ввиду ее огромной важности пытался доложить Степану Мухе. Но председатель комитета госбезопасности не брал трубку. Муха категорически запретил подчиненным напрямую обращаться в ЦК компартии Украины, Совет министров и другие органы республиканской власти. Но Князев все же рискнул, позвонил по закрытой связи председателю Верховного Совета УССР Валентине Семеновне Шевченко:
   – Вы знаете, что я не имею права докладывать вам напрямую, но получена исключительно важная информация от ведущих атомщиков.
   И рассказал, что ученые советуют вывезти из Киева детей и беременных женщин. Валентина Шевченко воскликнула:
   – Ой! Да у меня же невестка скоро должна рожать!
   Через три часа она вывезла невестку из Киева. Жители города волновались, а партийные руководители утверждали, что нет оснований для беспокойства.
   Генерал-майор Александр Константинович Шарков:
   «Высокопоставленные партийные чиновники боялись ответственности за случившееся, а еще больше боялись быть обвиненными в панических настроениях. Поэтому они всячески пытались преуменьшить трагичность положения, подвергая опасности здоровье и жизнь своих родных, не говоря уже о тысячах соотечественников.
   1 мая Украина как ни в чем не бывало торжественно отмечала День международной солидарности трудящихся. На Крещатике на центральной трибуне собралось все политическое руководство республики. Первый секретарь ЦК Владимир Васильевич Щербицкий привел с собой внука, чтобы показать всем, что обстановка нормальная…
   Было тепло, но очень ветрено. Ветер дул прямо с Припяти, и на столицу обрушилась масса радиоактивной пыли из разрушенного реактора. Тысячи участников праздника фактически подверглись радиоактивной атаке, но вместо того, чтобы сидеть в укрытиях или хотя бы дома, они жизнерадостно размахивали на улицах флажками и дышали “свежим весенним воздухом”…»
   Генерал Князев:
   «Атомщики утверждали, что людям следует как можно меньше находиться на открытом воздухе. Но даже несмотря на то, что накануне 1 мая роза ветров изменилась и потоки воздуха вместе с радиацией пошли на Киев, в столице Украины провели первомайскую демонстрацию. В этот день радиационный фон в Киеве в сто раз превышал естественный».
   Только 2 мая в Чернобыль поехали Щербицкий и прибывшие из Москвы глава правительства Рыжков и секретарь ЦК Лигачев. Бросалась в глаза полная неготовность страны к ликвидации последствий ядерной катастрофы. Опять люди жертвовали своими жизнями и здоровьем, исправляя чужие ошибки и промахи.
   Генерал Шарков:
   «4 мая в два часа ночи я на служебной машине отправился в Чернобыль с опечатанным мешком секретной информации, доставленной из Москвы. В поселке Иванково меня встретил заместитель председателя КГБ УССР генерал-майор Георгий Кириллович Ковтун, руководитель временного оперативного штаба КГБ по контрразведывательному обеспечению работы правительственной комиссии. Вместе выехали в Чернобыль.
   Погода стояла замечательная. Быстро светало. Ранняя весна и не по сезону жаркая погода способствовали буйному расцвету природы. И на фоне этой светлой оптимистической картины брошенные жилые дома с домашней утварью, бездомные домашние животные и полное отсутствие людей. Как в фильме ужасов!
   По наивности я попросил у Ковтуна разрешения съездить в Припять, чтобы посмотреть на разрушенный реактор.
   – Ты в своем уме? – ответил генерал. – Хочешь сгореть там за несколько минут? Еще неизвестно, чем для нас кончится пребывание здесь. Ты вот бегаешь без счетчика, а тут сплошные пятна радиации. Позвони домой, пусть жена немедленно отправит детей из Киева куда подальше. Я тебе лично разрешаю.
   Подумалось: если вопреки устному распоряжению партийного руководства, запрещавшему коммунистам вывозить детей из столицы под угрозой исключения из партии, зампред КГБ дает такие рекомендации – обстановка действительно серьезная».
   «Многие киевляне, – вспоминают украинцы, – потеряли друзей в других частях страны – нас боялись приглашать в гости, с нами не хотели встречаться. Мы стали вроде как прокаженные». Сплошной поток машин с детьми шел из Киева – отдавали сыновей и дочерей всем, кто соглашался принять. Только потом на заседании политбюро решили вывезти детей из Киева в санатории и базы отдыха в южных областях республики. Полмиллиона матерей с детьми эвакуировали из столицы Украины. Киев опустел.
   «В первые дни сведениями о масштабах последствий аварии на ЧАЭС не владели советские ученые – атомщики, медики, – вспоминал генерал Николай Михайлович Голушко, который вскоре станет председателем КГБ Украины. – Как начальник дежурной службы КГБ СССР, куда немедленно поступала информация о происшествиях на всей территории страны, в числе первых я прочитал шифротелеграмму КГБ Украины от 26 апреля о случившемся пожаре и взрыве на Чернобыльской АЭС.
   Она была чисто информационной, не особо тревожной. Авария ядерного реактора на атомной станции стала восприниматься как трагедия, когда на месте взрыва оказались ведущие специалисты-атомщики из Москвы…»
   Главным научным консультантом в Чернобыле был академик Валерий Алексеевич Легасов, первый заместитель директора Института атомной энергии имени И. В. Курчатова. Директором был президент Академии наук Анатолий Петрович Александров.
   Министерство среднего машиностроения, как вспоминал Валентин Фалин, безапелляционно утверждало (относительно атомных реакторов), что все-то у нас лучшее: и конструкция, и материалы, и системы управления. Оборудование – в отсутствие конкуренции – казалось вершиной технических достижений.
   Валерий Легасов прилетел в Чернобыль в день аварии, 26 апреля, и провел там несколько месяцев. Как и другие атомщики, он словно пытался искупить очевидное легкомыслие, с каким в нашей стране относились к атомной энергетике.
   За два года до аварии Легасов уверенно писал:
   «Можно смело сказать, что ядерная энергетика наносит существенно меньший ущерб здоровью людей, чем равная по мощности энергетика на угле… Специалисты, конечно, хорошо знают, что устроить настоящий ядерный взрыв на ядерной электростанции невозможно, и только невероятное стечение обстоятельств может привести к подобию такого взрыва, не более разрушительному, чем артиллерийский снаряд».
   Валерий Алексеевич пришел в курчатовский институт аспирантом. Путь наверх лежал через кресло секретаря парткома института. Легасов очень старался, неукоснительно исполнял указания партийных инстанций, «воспитывал» несознательных ученых, требовал, чтобы, скажем, осудили выдающегося физика-теоретика и человека высоких моральных принципов академика Михаила Александровича Леонтовича за его «неправильные» политические высказывания.
   В тридцать шесть лет Легасов стал доктором химических наук – и сразу заместителем директора. Через четыре года получил Государственную премию. В сорок пять лет его избрали академиком. Затем дали Ленинскую премию и за год до Чернобыля ввели в состав президиума Академии наук. Анатолий Александров видел его своим преемником на посту директора института, а может быть, не только института…
   Чернобыль перечеркнул блистательную научно-административную карьеру. Легасова назначили заместителем руководителя правительственной комиссии по ликвидации последствий аварии на Чернобыльской АЭС.
   Со слезами на глазах он рассказывал, что увидел:
   «Такая неготовность, такая безалаберность. Сорок первый год, да еще в худшем варианте. С тем же Брестом, с тем же мужеством, с теми же отчаянностями и с той же неготовностью…»
   Валерий Легасов сделал что мог для ликвидации последствий аварии. Но чернобыльская катастрофа подорвала репутацию тех, кто занимался атомной энергетикой. Отношение к нему самому изменилось. Золотую звезду Героя Социалистического Труда ему не дали. А коллеги-академики припомнили ему излишнюю близость к власти. Он ощутил себя в вакууме в Академии наук. На одном из заседаний, во время тайного голосования, коллеги проголосовали против избрания его академиком-секретарем отделения биологии и химии АН СССР. Это был крайне болезненный сигнал. Как выразился один из коллег, «честолюбивая натура Валерия Алексеевича не выдержала, он был подорван морально и психически со стороны мутных кругов внутри института, которому отдал всего себя».
   К тому же у него были большие неприятности с сыном Алексеем, которому грозила тюрьма. Сын не пошел по стопам отца. Уже после смерти отца он займется бизнесом – неудачно, его объявят в розыск… У академика началась тяжелая депрессия.
   27 апреля 1988 года Валерия Алексеевича Легасова нашли в собственном кабинете повесившимся. Он покончил с собой через два года после Чернобыля. Еще через два года за ним последует недавний хозяин Украины Владимир Васильевич Щербицкий.
   Партийные руководители по всей стране менялись, а Щербицкий оставался на своем месте, хотя прочно ассоциировался с брежневскими временами. В его адрес звучали обидные слова – «оплот застоя». А Щербицкий и не скрывал своего скептического отношения к перестройке. Но он сидел в Киеве так уверенно, что Михаил Сергеевич не спешил его заменить. На заседаниях политбюро ЦК компартии Украины Владимир Васильевич возмущался:
   – Куда смотрит наш КГБ? Антисоветчик Черновол опять организовал на Львовщине несанкционированный митинг.
   Генерал-майор Александр Иванович Нездоля вспоминал, как Горбачев прилетел во Львов. Встречать генерального секретаря пришла новая политическая сила – представители «Народного Руха Украины за перестройку» во главе с недавним политическим заключенным Вячеславом Максимовичем Черноволом. Одаренный публицист, он был трижды судим – за книгу об интеллигенции, за издание подпольного журнала «Украинский вестник» и за участие в Украинской Хельсинской группе. Вскоре Черновол станет народным депутатом Украины и займет второе место на выборах президента республики…
   Когда Михаилу Сергеевичу преподносили хлеб-соль, «руховцы» громко скандировали:
   – Долой Щербицкого!
   Генерал Нездоля заметил, как Щербицкий напрягся, заволновался, сказал «руховцам»:
   – Давайте не будем шуметь и примем гостя как положено, а я и сам скоро уйду.
   Жена украинского секретаря Рада Гавриловна переживала увиденное во Львове:
   – Михаил Сергеевич, энергичный, живой, в своей манере говорит. А рядом Владимир Васильевич – крупный такой, но какой-то ссутулившийся, замкнутый, даже мрачный. Ну точно тяжело раненный лев. На него больно было смотреть… Я привыкла видеть его таким сильным, мужественным, даже в старости по-своему красивым, и вдруг – какая-то потерянность, тревога, а ты не в состоянии помочь.
   Наконец настал момент, когда Владимир Васильевич осознал: все, надо уходить. 6 августа 1989 года направил в ЦК компартии Украины заявление с просьбой освободить его от обязанностей первого секретаря и члена политбюро.
   Бурная политическая жизнь на Украине сопровождалась все новыми разоблачениями и гневной критикой советского периода. Недавний первый секретарь был одной из главных мишеней. Депутаты требовали привлечь его к уголовной ответственности за Чернобыль.
   16 февраля 1990 года в десять утра в Киеве бурно открылась сессия Верховной рады Украины. Депутаты с нетерпением ждали выступления недавнего хозяина республики. И года не прошло, как он добровольно ушел с поста члена политбюро ЦК КПСС и первого секретаря ЦК компартии Украины. Щербицкий еще оставался депутатом, союзным и республиканским, и должен был говорить об обстоятельствах чернобыльской катастрофы.
   Но Владимир Васильевич не пришел. Днем «скорая помощь» доставила его в реанимацию. Об этом объявили в зале заседаний Верховной рады. В тот же день в пять вечера депутатам сообщили о его смерти. Щербицкому было семьдесят два года. Говорили, что в могилу его свело тяжелое воспаление легких. И лишь немногие знали, что хозяин Советской Украины покончил с собой. Виталий Врублевский, бывший помощник Щербицкого:
   «Все, чему он служил, развалилось, оказалось фикцией, исторической ошибкой… Мысль, что ему придется публично “оправдываться” в том, чего он не делал, угнетала… Он ушел из жизни сознательно».

Холодная война закончена

   – Я знаю, что Михаил Сергеевич не любит, когда его хвалят. Но это не я, это американцы говорят…
   В зале довольно засмеялись.
   Никто не ждал, что Горбачев назначит его министром иностранных дел. Но Михаилу Сергеевичу был нужен не столько профессионал – их достаточно в аппарате министерства, – сколько единомышленник, союзник. Однажды они вместе отдыхали в Пицунде, говорили о происходящем в стране, и Шеварднадзе с нескрываемой горечью сказал:
   – Все прогнило, все надо менять.
   Во время разговора с Громыко, который уже переходил в Верховный Совет, Горбачев поинтересовался: кого он видит на посту министра иностранных дел. Громыко сразу же назвал своего первого заместителя Георгия Марковича Корниенко, считая его самым достойным, затем как бы нехотя добавил еще две кандидатуры – посла в Соединенных Штатах Анатолия Федоровича Добрынина и посла во Франции Юлия Михайловича Воронцова.
   Горбачев выслушал его без интереса и спросил:
   – Как вы смотрите на Шеварднадзе?
   Даже выдержанный Громыко был поражен: республиканский партийный секретарь в роли министра иностранных дел? Но тут же справился с собой:
   – Нет, нет, я не против. Я же понимаю, это продуманное предложение.
   Горбачев объяснил, что на посту министра иностранных дел нужна крупная политическая фигура, человек, способный к переменам. Громыко не посмел возразить генеральному секретарю.
   Недели за две до окончательного решения Горбачев позвонил Шеварднадзе в Тбилиси:
   – У меня есть весьма серьезные намерения в отношении тебя. Два предложения. Конкретизировать пока не готов. Но оба потребуют твоего переезда в Москву.
   Шеварднадзе, как полагалось, сказал, что для него главное – получить поддержку генерального секретаря в работе на нынешней должности. Ничего иного ему не нужно. В последних числах июня 1985 года Горбачев вновь позвонил ему и предложил занять пост министра иностранных дел. Эдуард Амвросиевич искренне удивился:
   – Все, что угодно, мог ожидать, только не это. Я должен подумать. И вы еще должны подумать. Я не профессионал… грузин… Могут возникнуть вопросы.
   Следующим утром он прибыл в Москву. В разговоре с Горбачевым выложил все доводы «против». Дипломатия – это профессия, а у него нет опыта. И главное – этот пост все же должен занимать русский человек.
   – Вопрос этот решен, – ответил Горбачев. – Он согласован с секретарями Центрального комитета. Твою кандидатуру поддерживает Громыко. Что касается национальности, то да, ты – грузин, но ведь советский же человек! Нет опыта? А может, это и хорошо, что нет? Нашей внешней политике нужны свежесть взгляда, смелость, динамизм, новаторские подходы…
   1 июля собрался пленум ЦК. Шеварднадзе перевели из кандидатов в полноправные члены политбюро. Кстати, на этом же пленуме секретарем ЦК избрали Бориса Николаевича Ельцина.
   Когда Громыко освободил кабинет, Шеварднадзе впервые приехал на Смоленскую площадь. У подъезда высотного здания его ждал начальник секретариата министра, проводил на седьмой этаж, показал кабинет номер 706. В этом кабинете сидели все его предшественники, начиная с Вышинского. Шеварднадзе попросил собрать заместителей министра, откровенно сказал им:
   – Положение у меня – хуже не придумаешь. Удивить вас познаниями в области внешней политики не могу. Могу лишь обещать, что буду работать так, чтобы мне не было стыдно перед вами, а вам – за меня. Мне придется особенно трудно на фоне авторитета Андрея Андреевича. Что я по сравнению с ним, крейсером внешней политики? Всего лишь лодка. Но с мотором.
   Шутка всем понравилась.
   В курилках нового министра презрительно называли «кутаисским комсомольцем». Говорили, что он не только мира, но даже и Советского Союза толком не знает, иностранными языками не владеет, да и по-русски говорит неважно… Решили, что внешней политикой новый генеральный будет заниматься сам, а Шеварднадзе, бывшего министра внутренних дел Грузии, назначили для того, чтобы он перетряхнул дипломатический корпус и разогнал пижонов, которые оторвались от действительности, а только за границу ездят. Ждали опричнины.
   Но Шеварднадзе чисток не устраивал, вообще никого не уволил. Напротив, двери министерского кабинета на седьмом этаже раскрылись для широкого круга сотрудников министерства. Шеварднадзе приглашал их не для того, чтобы устроить разнос или дать указание, а для того, чтобы выслушать их мнение. Приезжая в какую-нибудь страну, он выступал перед советскими дипломатами в посольстве, рассказывая им, что происходит в Москве. Он был откровенен с журналистами.
   Первоочередную программу действий Шеварднадзе выработал вдвоем с Горбачевым: установить нормальный диалог с Соединенными Штатами; идя на компромисс, добиваться ограничения военных потенциалов Востока и Запада; вывести советские войска из Афганистана; нормализовать отношения с Китаем. Сверхзадача состояла в том, чтобы вывести страну из враждебного окружения, уменьшить давление на нее, создать благоприятные внешние условия для перемен и дать Горбачеву возможность заняться внутренними делами.
   Своим помощникам в министерстве он откровенно сказал:
   – Я ведь могу сидеть тихо, ничего не делать, наслаждаться жизнью. Но внешняя политика зашла в тупик, страну нужно вытаскивать из ямы.
   Умения ладить с людьми и говорить приятные им вещи, неизменно добиваясь своего, Шеварднадзе не занимать.
   В министерство иностранных дел на встречу с аппаратом и послами, которых со всего мира собрали в Москву, приехал Горбачев. Шеварднадзе, как вспоминает Борис Дмитриевич Панкин, тогда посол в Швеции, стал говорить, какая им оказана огромная честь, что генеральный секретарь впервые за всю историю государства посетил МИД. На эти слова Горбачев отозвался, что ничего особенного в этом нет и не надо преувеличивать. Шеварднадзе с мягкой улыбкой сказал, что он замечание генерального секретаря, разумеется, принимает к исполнению, но сейчас все-таки будет читать то, что у него написано. Зал заулыбался.
   Министру пришлось нелегко. Его ждали мучительные переговоры с американцами об ограничении ядерных вооружений. Предстояло в краткий срок освоить огромный массив информации. И когда его постепенно знакомили с этой проблематикой, он был в отчаянии, говорил:
   – Зря я согласился на эту должность! Это же невозможно понять.
   Помощников поражала его способность мгновенно вникнуть в суть обсуждаемой проблемы. Память у него была замечательная – не хуже, чем у Громыко. Шеварднадзе не изображал из себя всезнайку. Принимая дипломатов, которые вели переговоры с американцами по стратегическим вооружениям, он несколько застенчиво сказал:
   – Я первоклассник, не смущайтесь. Хочу, однако, все знать и сам понимать.
   Если чего-то не понимал, он спрашивал, просил объяснить. Сказанное запоминал. Ему очень помогали природный ум и быстрая реакция. Поэтому он не боялся полемики, «ближнего боя» и не старался удержать противника на дистанции.
   Громыко не разрешал на переговорах синхронного перевода, всегда настаивал на последовательном. Эта процедура сильно затягивала переговоры, но давала Громыко дополнительное время на размышление. При синхронном переводе непросто уловить тонкости, детали. Шеварднадзе возмущался, если ему предлагали последовательный перевод: жалел время. Он был самым внимательным слушателем, которого только видели в министерстве. Он поражал дипломатов способностью с ходу разобраться в сложнейших проблемах, выделить главное и не упустить ни одной мелочи.
   Шеварднадзе изменил ритм мидовской жизни, вспоминает главный министерский переводчик Виктор Михайлович Суходрев. Допоздна работал, приезжал на Смоленскую площадь и в субботу. Очень удивлялся, если вечером кого-то не оказывалось на месте. Скоро все дисциплинированно сидели на местах и раньше министра домой не уезжали.
   «Работа шла в сумасшедшем режиме и темпе, – писал известный дипломат Юлий Александрович Квицинский. – Их задавал министр, подвергавший себя немыслимым перегрузкам. Встречи и переговоры, полеты за границу и приемы в Москве шли непрерывной чередой… Сказывался немалый политический опыт Шеварднадзе, его знание людей, искусство строить личные отношения, просчитывать ситуацию и без нужды не обострять ее».
   Он сразу изменил стиль и атмосферу переговоров: у нас с американцами множество проблем и противоречий, мы жестоко спорим и будем спорить, но почему мы должны вести себя как враги? И во время встречи с государственным секретарем Джорджем Шульцем советский министр сказал:
   – Я намерен вести дело так, чтобы быть вам честным и надежным партнером, а при встречном желании – и другом.
   Шульц, на которого эти слова произвели впечатление, встал и протянул ему руку.
   При Шеварднадзе удалось преодолеть многолетнее недоверие между Советским Союзом и Соединенными Штатами, когда любой шаг партнера воспринимался как угроза, когда любые переговоры начинались с перечисления взаимных претензий и обвинений и иногда этим же заканчивались.
   Впервые в истории отношений двух стран министры стали бывать друг у друга дома, встречаться семьями. Это не исключало споров, обид и взаимного недовольства. Но изменился сам характер отношений – не желание обмануть потенциального врага, а намерение найти разумный компромисс.
   Когда Шеварднадзе с Шульцем подписывали документ по Афганистану, возникла серьезная проблема. Шеварднадзе настаивал на том, что Советский Союз, хоть и выводит войска, будет оказывать помощь Кабулу. Шульц не соглашался с такой позицией, попросил объявить перерыв, чтобы поговорить с экспертами. Помощники спросили Шеварднадзе:
   – Что будем делать, если американцы не согласятся?
   Шеварднадзе ни секунды не сомневался:
   – Уезжаем – и до свидания.
   Появился Шульц, сказал, что он очень сожалеет, но принять советское условие не может. Шеварднадзе поблагодарил и откланялся. А в самолете сказал:
   – У меня такое чувство, что, пока долетим до Москвы, американцы согласятся.
   И точно. Тут же отправились в Женеву, там подписали соглашение и вывели войска из Афганистана.
   Первые поездки за границу были для министра не слишком приятными – в аэропорту, возле посольства его встречали пикеты: афганцы требовали вывести войска из Афганистана, прибалты – вернуть свободу их странам, евреи – разрешить советским евреям эмигрировать в Израиль. Оказавшись в Вашингтоне, Шеварднадзе вдруг вышел из здания посольства, подошел к демонстрантам, сказал:
   – Я понимаю, есть проблема. Выделите три-четыре человека, пойдемте поговорим.
   Посольские смотрели на министра с изумлением, настолько это казалось диким и непривычным.
   Когда на первой встрече Шульц осторожно завел разговор об отказниках, тех, кому не разрешали выехать из СССР, Шеварднадзе ему укоризненно сказал:
   – А что же вы права человека ставите на третье место? Давайте каждую встречу начинать с обсуждения прав человека.
   Шульц буквально не верил своим ушам. А Шеварднадзе спокойно принимал списки отказников. Пустых обещаний не давал, но под каждую встречу с американцами выбивал из КГБ разрешение отпустить очередную группу. А ведь не выпускали по самым дурацким причинам – в основном, чтобы статистику не портить. Скажем, директор института говорил: «Из моего института никто не уедет». Или местный партийный босс брал на себя обязательство: «У меня в области желающих уехать нет». И никто всерьез не принимал международные обязательства обеспечить человеку право свободно покидать страну и возвращаться домой. Это было характерно для советской системы: с большой помпой подписать любое международное соглашение, но пальцем не пошевелить для того, чтобы в соответствии с ним изменить внутреннее законодательство.
   Шеварднадзе первым решил, что дипломаты обязаны правдиво рассказывать стране о том, что происходит в мире. Он также полагал, что МИД должен привлекать в страну все хорошее, что есть в мире, использовать мировой опыт.
   В мае 1986 года на совещании в министерстве иностранных дел Шеварднадзе говорил о том, что надо отказаться от прежнего постулата: Советский Союз должен быть столь же силен, как и любая возможная коалиция противостоящих ему государств. Этот постулат заставлял бешено вооружаться, подорвал экономику и тем самым национальную безопасность страны. Весь мир завалили оружием, а своим гражданам не смогли обеспечить сносную жизнь. Продажа нефти принесла стране сто восемьдесят миллиардов долларов, а в магазинах полки пустовали, во всех городах вводили талоны и очереди стояли за самым необходимым. В 1985 году СССР производил в пять раз больше тракторов и в шестнадцать раз больше зерноуборочных комбайнов, чем США. И при этом покупали американское зерно. Пик закупок пришелся на последний догорбачевский год – 1984-й: приобрели у США и Канады 26,8 миллиона тонн зерна.
   По мнению министра финансов, а затем премьер-министра Валентина Павлова, на военные нужды уходило 34–36 процентов национального дохода страны. Взгляды Шеварднадзе предопределили его столкновение с генералами, которые видели, что им грозит: министр призывал к принципу разумной достаточности, что вело к ограничению военных расходов. А этого в министерстве обороны никак не могли допустить. Это было время, когда Европу именовали театром военных действий. Людей пугали возможностью войны и заставляли жить, словно в осажденной крепости.
   Горбачеву и Шеварднадзе выпала миссия закончить холодную войну. Надо было прекратить военное соперничество с Соединенными Штатами, освободить страну от гонки вооружений, которая была ей не под силу. Знающие, великолепно образованные, опытные советские дипломаты боялись мыслить по-крупному, были поглощены деталями. Шеварднадзе не был профессионалом, но парадоксальным образом его непрофессионализм помогал ему принимать более смелые решения.
   Первая поездка Горбачева – во Францию. Он провел там четыре дня, встретился с мэром Парижа Жаком Шираком, посетил Версаль. Рядом с ним была жена. Раиса Максимовна побывала в салонах Пьера Кардена и Ива Сен-Лорана. Она стремилась придать мужу западный шик. Но внимательно присмотревшись, можно было заметить на подошве его новых туфель, когда он пришел на совместную с президентом Франсуа Миттераном пресс-конференцию в Елисейский дворец.
   Его первые внешнеполитические предложения поразили западных партнеров, которые не знали, верить ли в его серьезность. Но Горбачев уже твердо понял: в гонке вооружений империалистов не победить. И внутренних проблем не решить, пока будем выбрасывать деньги на ненужное оружие… Он начал наступление на всех внешнеполитических фронтах, чтобы дать шанс перестройке.
   Гобачев предложил американскому президенту:
   – Мы должны перестать считать друг друга врагами.
   Холодная война прекратилась. Но в глазах консерваторов Михаил Сергеевич стал предателем.
   Когда Горбачев и Шеварднадзе начали новую внешнюю политику, американский президент Рональд Рейган оставался подчеркнуто холоден. Американцы не верили в возможность крутых поворотов в политике Москвы, считали, что русские разыгрывают перед ними очередной спектакль.
   Трудность для Шеварднадзе состояла в том, что он должен был договариваться не только с американцами, но и с советскими военными. Последнее иногда было сложнее… С самого начала у Шеварднадзе появились в Москве влиятельные оппоненты. Причем не только в министерстве обороны, но и в собственном ведомстве.
   Внешняя политика, которую проводили Горбачев и Шеварднадзе, перевернула всю птолемееву картину мира. Если США и НАТО не собираются на нас нападать, если Запад не враг, а друг, то зачем содержать такую армию и самоедскую военную экономику? Зачем пугать страну неминуемой войной, призывать людей затягивать пояса и теснее сплачиваться вокруг партии и правительства?
   Военные обижались. Особенно они возражали против намерения Горбачева ликвидировать ракеты средней дальности в Европе, печально знаменитые «Пионеры» (СС-20), в противовес которым американцы развернули свои ракеты – и военно-стратегическое положение Советского Союза заметно ухудшилось. Маршал Ахромеев говорил Квицинскому: если сократить ракеты, то на все намеченные в Европе цели не хватит ядерных боезарядов. В генеральном штабе всерьез готовились вести в Европе ядерную войну на уничтожение…
   В Вашингтоне после подписания договора об уничтожении ядерных ракет среднего радиуса действия президент Рейган как хозяин первым произнес речь. Он не упустил случая напомнить свою любимую пословицу «Доверяй, но проверяй». Он выговорил ее и по-русски с таким чудовищным акцентом, что понять его было невозможно. Но переводчик повторил эти слова, и тогда Горбачев не выдержал, хотя прерывать выступающего в таких случаях не принято.
   Михаил Сергеевич не без раздражения громко произнес:
   – Вы это всякий раз повторяете.
   Зал грохнул от смеха. Когда Рейгану перевели слова Горбачева, он сам рассмеялся и несколько растерянно заметил:
   – А что, мне нравится эта поговорка.
   Любовь американского президента к русскому фольклору была объяснима. Американцы не доверяли советским партнерам. После подписания договора о ракетах средней дальности американцы поставили вопрос о проверке его исполнения: давайте пришлем друг к другу контролеров. В министерстве иностранных дел управление по проблемам ограничения вооружений и разоружению возглавлял Виктор Карпов. Потом он стал заместителем министра. Карпов поехал на ракетный завод – убедиться, что туда можно приводить американских инспекторов. А к тому времени американцам уже назвали точное количество ракет. Карпов вернулся с завода потрясенный и доложил министру:
   – На заводских складах лежит еще штук двести неучтенных ракет.
   Оказывается, директор держал небольшой запас – на всякий пожарный случай. Вдруг не справится с планом, или проблема с поставкой комплектующих, или еще какая неприятность – возьмет из запаса. Но как особенности функционирования советской хозяйственной системы объяснить американцам?
   Советские военные ставили Шеварднадзе в глупейшее положение. Он только от западных партнеров узнавал, что именно сделали советские военные. Накануне подписания парижских соглашений об ограничении обычных вооружений на Европейском континенте советские военные официально сообщили, что у них двадцать одна тысяча танков. Но два года назад их было вдвое больше! Куда же делись остальные?
   Для Запада это не было секретом: половину танков министерство обороны просто перебросило через Урал, то есть формально убрало их из Европы. Когда военных поймали за руку, они сообщили, что за Урал перебросили восемь тысяч танков, еще восемь с половиной тысяч законсервированы, а четыре тысячи пошли в металлолом.
   Шеварднадзе пришлось оправдываться, причем партнеры смотрели на него с подозрением, не веря, что министр иностранных дел сам узнал об этих манипуляциях задним числом. Министр считал, что если подписал договор – нужно выполнять, если обманул – надо признаться, если что-то сделал неправильно – следует извиниться. В политике главное интересы, но мораль и порядочность тоже многое значат. Если ты будешь надувать, то и тебя обманут.
   

notes

Примечания

комментариев нет  

Отпишись
Ваш лимит — 2000 букв

Включите отображение картинок в браузере  →