Интеллектуальные развлечения. Интересные иллюзии, логические игры и загадки.

Добро пожаловать В МИР ЗАГАДОК, ОПТИЧЕСКИХ
ИЛЛЮЗИЙ И ИНТЕЛЛЕКТУАЛЬНЫХ РАЗВЛЕЧЕНИЙ
Стоит ли доверять всему, что вы видите? Можно ли увидеть то, что никто не видел? Правда ли, что неподвижные предметы могут двигаться? Почему взрослые и дети видят один и тот же предмет по разному? На этом сайте вы найдете ответы на эти и многие другие вопросы.

Log-in.ru© - мир необычных и интеллектуальных развлечений. Интересные оптические иллюзии, обманы зрения, логические флеш-игры.

Привет! Хочешь стать одним из нас? Определись…    
Если ты уже один из нас, то вход тут.

 

 

Амнезия?   Я новичок 
Это факт...

Интересно

Blissom — гл., блеять от сексуального желания.

Еще   [X]

 0 

Холодная война: политики, полководцы, разведчики (Млечин Леонид)

Подлинная история холодной войны таит в себе множество неразгаданных загадок и тайн: политические интриги, операции спецслужб, заблуждения людей и амбиции властителей.

Год издания: 2011

Цена: 129.9 руб.



С книгой «Холодная война: политики, полководцы, разведчики» также читают:

Предпросмотр книги «Холодная война: политики, полководцы, разведчики»

Холодная война: политики, полководцы, разведчики

   Подлинная история холодной войны таит в себе множество неразгаданных загадок и тайн: политические интриги, операции спецслужб, заблуждения людей и амбиции властителей.
   В новой книге Леонида Млечина воссозданы главные сражения холодной воины и портреты тех, кто ее вел - политических лидеров, военных и сотрудников спецслужб.


Леонид Михайлович Млечин Холодная война. Политики, полководцы, разведчики 

От автора

   В марте 1952 года Сталин сделал неожиданное предложение об объединении Германии. Возникла старая идея встречи лидеров великих держав, которая поможет разрядить обстановку. Британский премьер-министр Уинстон Черчилль был готов участвовать. И французы не возражали. 22 августа 1952 года Сталин, которого иностранцы давно не видели, вдруг принял французского посла Луи Жокса и полчаса с ним разговаривал. Решили, что это верный сигнал – Сталин готов ехать в Париж.
   И тогда в Центральном разведывательном управлении США созрел безумный замысел избавить мир от советского вождя, если он приедет в Париж. Оперативники прикидывали варианты: взорвать машину со Сталиным? Распылить яд в его лимузине? Или воспользоваться идеями ученых, создававших средства воздействия на мозг человека, и отправить убийцу, который ничего потом не расскажет?
   Самое поразительное, что план операции переходил из кабинета в кабинет, не встречая возражений. Заместитель директора ЦРУ Аллен Даллес прочитал бумагу и отдал директору – Уолтеру Беделлу Смиту, отставному генералу и недавнему послу в Москве. И только Смит приказал прекратить разработку планов убийства Сталина. Рассказанное – всего лишь один эпизод противостояния Запада и Востока.
   Это была самая долгая война в нашей истории. Первые невидимые миру залпы холодной войны прозвучали сразу после разгрома нацистской Германии, а затихла канонада в годы советской перестройки, когда казалось, что противостояние России и Запада осталось в прошлом.
   Все битвы и сражения разворачивались на наших глазах. Но подлинная история холодной войны таит в себе множество неразгаданных загадок и тайн: политические интриги, операции спецслужб, заблуждения людей и амбиции властителей. Трагедия ошибок, чудовищного непонимания мыслей, намерений и устремлений иной стороны. И чем меньше знали, тем больше ненавидели и боялись. Торжество подозрительности. Именно в те годы появилось выражение «промывание мозгов». По заказу специальных служб ученые синтезировали средства воздействия на разум человека. Но обошлись и без чудодейственных препаратов – своего рода безумие охватывало целые народы.
   Это была очень запутанная война. Кто скажет, в какой день она началась, а в какой закончилась? Даже состав враждующих коалиций постоянно менялся. Вчерашние союзники перебегали через линию фронта и становились врагами. Некоторые участники боевых действий затруднятся определить, за что они, собственно, сражались. Иногда сражения начинались внутри страны, и, как в гражданскую, схватывались друг с другом, и баррикады рассекали собственную страну.
   Причем холодная война в любой момент могла перерасти в горячую. Несколько раз мир стоял на грани ядерного конфликта.
   У британского политика Гаролда Макмиллана, когда он стал премьер-министром, журналист поинтересовался, что будет определять курс его правительства.
   – События, мой милый, события, – покровительственно ответил он.
   А события часто развивались так, что некогда было раздумывать, и на удар хотелось отвечать ударом, и все вокруг требовали жесткости и принципиальности – «не отступи, не смалодушничай!», и генштабисты уже раскладывали на столе свои карты, и военные властно отодвигали политиков в сторону…
   Может быть, только счастливая случайность да крепкие нервы некоторых национальных лидеров спасли нас от ядерной войны.
   Многим историкам сегодня холодная война видится как трагедия, которую невозможно было избежать: дело не в столкновении тоталитарного Востока и демократического Запада, а в извечном геополитическом противостоянии России и ее западных соседей. Таков был расколотый национальными и блоковыми интересами мир, потому не так сложно было вскоре после Второй мировой соскользнуть в новое противостояние.
   Есть иная точка зрения. Большевистская революция была сама по себе провозглашением холодной войны, потому что ставила целью мировую революцию. И до Горбачева никто от этой цели не отказывался. Разве генералиссимус Сталин и его наследники хотели мирного сосуществования?
   Холодную войну не назовешь только лишь столкновением супердержав, повторением того, что происходило и прежде. Это была война идеологий. Или, точнее, идей. Археологические исследования идеологических развалин открывают неприятную истину: семена страха, предубеждений и ненависти к окружающему миру прорастают вновь и вновь. Запасы злобы и вражды стратегического значения переходят от одного поколения к другому. От этого наследства не спешат отказываться.
   Вот почему эта книга не представляется мне чисто историческим исследованием. Разве в наши дни не говорят о новой холодной войне?
   Как заметил выдающийся немецкий писатель лауреат Нобелевской премии Гюнтер Грасс, хотя уже нет железного занавеса, он все равно еще отбрасывает тень. Иногда эта тень кажется очень мрачной. Словно в каком-то смысле мы и в самом деле обречены вновь и вновь возвращаться в те времена.

Железный занавес опущен

   Советские люди знали, что вождь и его соратники неустанно трудятся на благо родины, засиживаются в Кремле допоздна, разъезжаются под утро. Чего не знали – это то, что из Кремля члены политбюро отправлялись не отдыхать, а к вождю на ближнюю дачу. Заседание продолжалось за поздним ужином, который Сталин называл обедом.
   Но в эту ночь пассажир лимузина приказал везти себя не на сталинскую дачу, а в Спасо-Хаус, в резиденцию американского посла в Советском Союзе Аверелла Гарримана.
   По ту сторону океана произошло драматическое событие.
   12 апреля 1945 года без пятнадцати пять вечера на теплых источниках в штате Джорджия от кровоизлияния в мозг скончался президент Соединенных Штатов Франклин Делано Рузвельт. Ему было всего шестьдесят три года. За два часа до этого, подписывая срочные бумаги, он пожаловался на невыносимую головную боль. И рухнул на пол.
   Ровно через час информационное агентство Интернэшнл Ньюс Сервис сообщило о смерти Рузвельта. В Лондоне время шло к полуночи. В Берлине уже наступил новый день. Имперский министр народного просвещения и пропаганды Йозеф Геббельс позвонил фюреру, чтобы восторженным голосом сообщить о смерти Рузвельта – теперь антигитлеровская коалиция рухнет и в войне произойдет поворот!
   В Москве в резиденции американского посла Спасо-Хаусе шел прием.
   Посол Аверелл Гарриман родился 15 ноября 1891 года, его отец, железнодорожный магнат, был одним из самых богатых людей страны. Аверелл Гарриман вырос в роскоши, недоступной даже президенту Рузвельту. Он собирал живопись – Сезанна, Пикассо, отлично играл в поло. Он был высок, темноволос и красив, нравился женщинам. Его отец говорил: «Богатство – это ответственность и обязательства. Деньги должны работать на страну». И Аверелл Гарриман пошел на государственную службу.
   Его назначение осенью 1943 года послом в Советском Союзе встретили одобрительно. Гарримана в Москве знали, потому что он в двадцатых годах имел концессию на разработку марганцевых руд. Когда концессию закрыли, советское правительство ему все выплатило, так что он остался доволен.
   В Москву Гарримана привез государственный секретарь Соединенных Штатов Корделл Халл, который двенадцать лет занимал этот пост (дольше кого бы то ни было). 25 октября 1943 года госсекретаря и нового посла приняли Сталин и Молотов.
   Позже Молотов заметил:
   – Выяснилось, что вы жесткий человек, с вами не просто иметь дело.
   Гарриман обиженно ответил:
   – Я ваш друг.
   – Мы знаем, – сказал Молотов. – Это был комплимент.
   Энергичный и преданный делу, Гарриман занимался делами восемнадцать часов в сутки и требовал такой же преданности от подчиненных. Докладные записки и аналитические справки, по словам его коллег, посла мало интересовали. Он считал, что в Москве все решают личные отношения с хозяевами государства.
   Гарриман чаще других американцев встречался со Сталиным. В 1945 году вождь пятнадцать раз принимал посла в Кремле. Гарриман коллекционировал знаменитостей, как дети собирают почтовые марки. Коллеги замечали: когда речь заходила о Гитлере, Гарриман неизменно повторял, что никогда с ним не встречался. В его словах звучало сожаление, как охотник сожалеет о трофее, который ушел у него из рук.
   «Он всегда занимает место в первом ряду, – писал о Гарримане его коллега – британский посол в Москве сэр Арчибалд Кларк-Керр. – Он желает выглядеть важным и тем самым напоминает покойного президента Теодора Рузвельта, о котором говорили, что он всегда хотел был младенцем на крестинах, женихом на свадьбе и покойником на похоронах».
   Гарриман вел в Москве достаточно скромный образ жизни. В его комнате установили железную печку, трубу вывели в окно. Он катался на лыжах, играл с дочкой в бридж.
   В час ночи (в Москве уже наступило 13 апреля) в резиденцию посла позвонил дежурный, чтобы сообщить Авереллу Гарриману печальное известие, только что сообщенное радиостанцией американских вооруженных сил. Трубку взяла дочь посла Кэтлин и передала новость отцу. Всех гостей тут же отправили домой.
   «В 02.50 минут, – пометил дежурный в приемной Вячеслава Михайловича Молотова, – позвонил Гарриман и просил сообщить Народному комиссару, что незадолго до 23 часов по московскому времени скончался президент Соединенных Штатов Рузвельт. Гарриман заявил, что сегодня днем, по возможности раньше, он хотел бы видеть г-на Сталина и г-на Молотова».
   Почти сразу Гарриман перезвонил: желательно увидеться с Молотовым немедленно. В пять минут четвертого дежурный из Наркомата иностранных дел сообщил в американское посольство: Вячеслав Михайлович сам приедет к послу. Надо понимать, Молотов успел посоветоваться со Сталиным, который так рано не ложился. Ночью лимузин Молотова подъехал к Спасо-Хаусу.
   На следующий день Гарриман доложил в Вашингтон: «Молотов казался очень расстроенным и взволнованным… Я никогда не видел его таким искренним».
   В восемь вечера американского посла привезли к Сталину.
   «Он встретил меня скорбным молчанием, – писал Гарриман, – и не отпускал моей руки секунд тридцать…
   – Президент Рузвельт умер, – сказал Сталин, – но дело его должно быть продолжено. Мы окажем президенту Трумэну поддержку всеми своими силами».
   Сталин связывал с Рузвельтом немалые надежды. Война еще не была окончена, вермахт продолжал сопротивляться. И тем более не была решена судьба послевоенного мира, где многое зависело от позиции президента Соединенных Штатов.
   Президент Франклин Делано Рузвельт считал, что после войны предстоит создать систему коллективной безопасности, избегая соперничества среди победителей. Молотову Рузвельт говорил, что после войны останутся четыре полицейских, которые будут следить за остальными странами, – Англия, США, Советский Союз и Китай. Этим четырем странам только и будет позволено иметь оружие.
   К американскому президенту в Москве относились заметно лучше, чем к Черчиллю. В военные годы выступления Рузвельта печатались в советской прессе и комментировались самым благоприятным образом.
   «Сталин чувствовал себя с президентом вполне комфортно, – считал Гарриман. – Сталин обращался с президентом как со старшим, всячески стараясь понять, что у него на уме. Мысли Рузвельта ему, очевидно, понравились, он относился к президенту с особым почтением и уважением».
   А теперь в Белом доме знакомого Сталину и симпатичного ему президента сменил вице-президент Гарри Трумэн, который не имел опыта в международных делах и презирал безбожный коммунизм. Когда Германия напала на Советский Союз, Соединенные Штаты еще не воевали. Один журналист остановил сенатора из Миссури Гарри Трумэна на ступенях Капитолия и спросил, как в этой ситуации должна себя вести Америка.
   Трумэн, считавший оба режима отвратительными, ответил с прямотой, свойственной уроженцам Среднего Запада:
   – Если мы увидим, что Германия побеждает, нам следует помочь России. А если будет побеждать Россия, мы должны помогать Германии. И пусть они убивают друг друга сколько могут; хотя я ни в коем случае не желаю Гитлеру победы.
   Многие американцы не видели особой разницы между нацистским и сталинским режимом. Такой точки зрения придерживался известный американский дипломат и специалист по России Джордж Кеннан, чье имя не раз возникнет на страницах этой книги.
   24 июня 1941 года, через день после нападения нацистской Германии на Советский Союз, Кеннан писал своему другу: «Россия безуспешно пыталась обеспечить свою безопасность за счет компромиссов с Германией и направить немецкие военные поползновения на Запад. Москва заботилась исключительно о собственных интересах. Надо реалистически оценивать настоящее положение России: эти люди вели опасную игру и должны теперь сами нести ответственность. Подобный взгляд не помешает оказывать ей материальную помощь, что требуют наши собственные интересы, но мы не можем отождествлять себя с воюющей Россией политически и идеологически. Более правильно считать Россию «попутчиком», пользуясь принятым в Москве термином, а не политическим союзником».
   Историю холодной войны, которая почти без промедления сменила войну горячую, принято отсчитывать от фултонской речи Уинстона Черчилля. Но когда в марте 1946 года Черчилль говорил о железном занавесе, разделившем Европу, и призывал Соединенные Штаты объединить усилия с Англией, чтобы противостоять мировому коммунизму и Советскому Союзу, холодная война уже началась.
   Мысленно возвращаясь к счастливым и волнующим событиям весны сорок пятого, политики и историки еще долго будут пытаться понять, почему вчерашние союзники так быстро стали врагами. Радость советских и американских солдат-победителей, встретившихся на Эльбе 26 апреля 1945 года, была искренней. Но уже через несколько месяцев союзники оказались по разные стороны баррикады. И многие десятилетия они будут считать друг друга врагами и всерьез готовиться к войне. Память о союзе в борьбе с нацизмом исчезнет быстро, а след холодной войны останется надолго, если не навсегда.
   Была ли холодная война неизбежной? Кто начал холодную войну? Кто произвел первый выстрел? И зачем? Вот вопросы, на которые не так-то легко дать ответ.
   Судьба послевоенной Европы решалась в Крыму, когда еще шли бои. 4 февраля 1945 года открылась Ялтинская конференция великих держав. Царила атмосфера практически полного согласия. В первый же день первый заместитель начальника Генерального штаба Красной армии генерал Алексей Иннокентьевич Антонов попросил союзников нанести авиаудары, чтобы помешать немцам перебросить подкрепления на Восточный фронт. Он особо выделил три транспортных центра – Берлин, Лейпциг и Дрезден. Союзники откликнулись. В ночь на 13 февраля на Дрезден обрушились бомбы. Когда ковровые бомбардировки Дрездена утром 15 февраля закончились, официальное число погибших достигло сорока тысяч.
   Сталин считал, что победитель в войне имеет право на территориальные приобретения. Он, во-первых, хотел, чтобы мир признал новые советские границы, то есть включение в состав СССР Прибалтийских республик, территорий, присоединенных в результате раздела Польши, а также Бессарабии и Буковины, прежде принадлежавших Румынии. Во-вторых, Сталин хотел обезопасить страну от Германии, с которой дважды пришлось воевать. Для этого он намерен был создать вокруг Советского Союза пояс дружественных государств. Все территории, на которые вступила Красная армия, должны были войти в советскую сферу влияния.
   Сталин говорил своим партийным товарищам:
   – В этой войне не так, как в прошлой. Кто занимает территорию, насаждает там, куда приходит его армия, свою социальную систему. Иначе и быть не может.
   В определенном смысле британский премьер-министр Черчилль сам предложил Сталину поделить Восточную Европу. Это произошло еще до Ялты, в октябре 1944 года, когда Черчилль приехал в Москву. Премьер-министру показалось, что «дядя Джо проявляет большую, чем когда-либо раньше, сговорчивость». И Черчилль решил, что надо ковать железо, пока горячо.
   В первый же день переговоров в Кремле он передал Сталину листок бумаги, на котором обозначил в процентах соотношение влияния Советского Союза и Англии в различных странах Европы. В Греции – девяносто процентов к десяти в пользу Англии. В Югославии пополам. В Венгрии пополам. В Болгарии семьдесят пять к двадцати пяти в пользу СССР.
   Одни считают этот шаг британского премьера бесстыдной привычкой великих держав решать судьбы народов по глобусу. Другие – умным ходом в попытке сохранить за Западом какие-то позиции в Центральной и Восточной Европе.
   При этом Сталин и Черчилль с презрением относились друг к другу.
   – Может быть, вы думаете, что мы забыли, кто такие англичане и кто есть Черчилль? – говорил Сталин одному из руководителей компартии Югославии. – У англичан нет большей радости, чем нагадить союзникам. А Черчилль, он такой, что, если не побережешься, он у тебя копейку из кармана утянет. Ей-богу, копейку из кармана! Рузвельт не такой – он засовывает руку только за кусками покрупнее. А Черчилль – и за копейкой.
   Британский премьер не оставался в долгу.
   – Россия – это большое животное, которое очень долго голодало, – сказал Уинстон Черчилль руководителю «Свободной Франции» генералу Шарлю де Голлю. – Сегодня невозможно не дать ему насытиться. Но речь идет о том, чтобы оно не съело все стадо. Я стараюсь умерить запросы Сталина, который, кстати сказать, если даже и обладает большим аппетитом, не утрачивает здравого смысла. Кроме того, после еды начинается пищеварение. Когда придет час усвоения пищи, для русских настанет пора трудностей. И тогда Николай-угодник, быть может, сумеет воскресить несчастных детей, которых людоед засолил впрок.
   На конференции в Ялте Сталин, Черчилль и Рузвельт установили рубеж, на котором должны были встретиться наступающие советские войска и войска союзников. После войны эта демаркационная линия превратится в линию раздела Европы.
   Западные политики понимали, что у них мало шансов повлиять на судьбу Восточной Европы. Перед отлетом в Ялту Черчилль сказал своему секретарю:
   – Все Балканы, кроме Греции, будут болыпевизированы, я ничего не в состоянии предпринять, чтобы это предотвратить. И для Польши я тоже ничего не в силах сделать.
   К Балканским странам британский премьер-министр относился без всякого уважения. 2 августа 1944 года Черчилль сказал в палате общин о Болгарии, оказавшейся на стороне нацистской Германии:
   – Трижды брошенная в войну не на той стороне жалкой группой преступных политиков, которых, кажется, всегда можно было найти для того, чтобы из поколения в поколение вести страну к погибели, – трижды за мою жизнь эта презренная Болгария обрекала крестьянское население на муки войны и страдания, связанные с поражением… Какое место выпадет Болгарии на судилище, когда у всех откроются глаза на мелкую и трусливую роль, которую она играла в этой войне?..
   Конечно, в Ялте ни американцы, ни англичане не согласились на то, чтобы освобождаемые Красной армией страны перестраивались по советскому образцу. Приняли декларацию об условиях демократизации государств Европы. Но западные лидеры признали особую роль Советского Союза на востоке континента.
   – Американцы, – говорил наркому Молотову посол Гарриман, – прекрасно сознают, что в небольших странах Восточной Европы Советский Союз имеет особые интересы. Все дело в том, чтобы облечь это в какую-то такую форму, которая была бы понятна общественному мнению США, чтобы оно не считало, что Болгария и Румыния «подавлены» Советским Союзом, что выборы в этих странах не свободны, а правительство является «русской креатурой».
   «В этом месте я прервал Гарримана, – отметил Молотов в записи беседы, – и между нами произошла довольно длительная дискуссия по вопросу о том, что такое демократия вообще и демократия в Болгарии и Румынии в частности…»
   В Москве, Вашингтоне и Лондоне по-разному понимали, что такое «особые интересы», и сильно заблуждались относительно намерений друг друга. Сталин считал, что договорились так: он не строит авианосцы и не вторгается в сферы, которые Америка и Англия закрепили за собой, но и Западу незачем влезать в то, что он делает в Восточной Европе.
   Вернувшись из Крыма, в палате общин Уинстон Черчилль сказал:
   – На протяжении всей войны я ни разу не испытывал чувства такой тяжелой ответственности, как в Ялте. Мы вступаем в царство непредвиденных случайностей, где на каждом шагу возникают сомнения. Было бы ошибкой заглядывать слишком далеко вперед. Звенья в цепи судеб можно скреплять лишь по одному.
   Польское правительство, которое после военного поражения эмигрировало в Лондон, отказалось принять ялтинские договоренности.
   Англия вступила во Вторую мировую в сентябре 1939 года ради Польши, на которую напал Гитлер. Польские летчики, которые перелетели в Лондон, храбро защищали британское небо от немецких бомбардировщиков. Они сражались вместе с союзниками в Италии и во Франции. На выборах американского президента к избирательным урнам приходили семь миллионов избирателей польского происхождения. Ни Англия, ни Америка не могли остаться равнодушными к судьбе Польши.
   13 апреля 1943 года берлинское радио сообщило, что немецкие войска обнаружили тела нескольких тысяч польских офицеров в деревне Катынь возле Смоленска, которые были убиты НКВД. Имперский министр Геббельс был счастлив.
   Через несколько дней глава польского правительства в изгнании Владислав Сикорский, встретившись с Черчиллем, сказал, что есть серьезные основания полагать, что поляки действительно убиты советскими чекистами. Черчилля интересовало только одно – необходимость единых действий в борьбе против нацистской Германии. Он цинично сказал Сикорскому:
   – Если они мертвы, их уже не оживить.
   Сикорский не меньше других был заинтересован в победе над нацистами. Но он, как и другие поляки, уже понял, что на этот раз немцы рассказали правду, потому что без внимания были оставлены все просьбы польского правительства получить от Москвы ответ на вопрос, куда пропали военнослужащие, взятые в плен советскими войсками осенью 1919 года. Сикорский обратился за помощью в Международный комитет Красного Креста с просьбой провести независимое расследование.
   26 апреля 1943 года Советский Союз разорвал отношения с эмигрантским правительством Польши. Советский посол в Лондоне Иван Михайлович Майский раздраженно заметил Черчиллю:
   – Поляки были храбрым, но глупым народом. Они никогда не умели управляться со своими делами. Их беспомощное правительство безрассудно натравливает свою двадцатимиллионную нацию на страну, где живут двести миллионов человек… Терпение России не безгранично.
   Вечером 7 мая Сталин в разговоре с британским послом в Москве Арчибалдом Кларк-Керром высказался еще жестче:
   – Члены польского правительства не пожелали жить в мире с нашей страной. Они перенесли на Советский Союз застарелую ненависть, которую питали к царскому правительству. Они упорно пытались стравливать союзников… Видимо, они считали такую игру умной, но на самом деле Бог не дал им мозгов.
   Союзники не оставляли надежды наладить сотрудничество между польским правительством в изгнании и Москвой. Американский посол Гарриман попросился к Сталину на прием.
   – Опять поляки? – недовольно произнес Сталин. – Неужели это самый главный вопрос?.. Лондонские поляки – это помещики, которых народ не пустит в Польшу. Все считают русских батраками. Русские должны освободить Польшу, а поляки хотят получить Львов. Все считают, что русские – дураки.
   Владислав Сикорский погиб в авиационной катастрофе, обстоятельства которой и по сей день многим историкам кажутся странными. Его сменил Станислав Миколайчик. В конце июля 1944 года новый глава эмигрантского правительства прибыл в Москву на переговоры. Пока шли переговоры, 1 августа в Варшаве началось вооруженное восстание – самое крупное выступление против нацистов в оккупированной Европе.
   Повстанцы во главе с генералом Тадеушем Бур-Комаровским, командующим подпольной Армией крайовой, хотели сами выбить немцев из столицы, чтобы иметь право восстановить польское государство и встретить наступающие советские войска хозяевами собственной земли.
   «Последней «каплей», – писал генерал Войцех Ярузельский, воевавший на стороне Красной армии, – которая рассеяла сомнения генерала Тадеуша Бур-Комаровского и привела к принятию решения о начале Варшавского восстания, оказалась информация о появлении нескольких советских танков на Праге – пригороде Варшавы».
   Это произошло 31 июля, когда подчиненный Бур-Комаровского полковник Анатолий Хрустель доложил генералу, что советские танки уже входят в город. Повстанцы конечно же рассчитывали на подход частей Красной армии. Но именно 1 сентября наступавшие советские войска остановились. У немецкого командования освободились силы, которые оно бросило на уничтожение Варшавы и варшавян.
   Поляки считают, что Красная армия, стоявшая на другом берегу Вислы, сознательно не сдвинулась с места, пока немцы не подавили восстание.
   Командующему 1-м Белорусским фронтом Константину Константиновичу Рокоссовскому, поляку по происхождению, поручили дать интервью британскому корреспонденту Александру Верту и объяснить, почему его войска вдруг остановились, когда говорилось, что они вот-вот войдут в Варшаву.
   – Я признаю, что некоторые советские корреспонденты проявили 1 августа излишний оптимизм, – говорил Рокоссовский. – Нас теснили… На войне такие вещи случаются… Мы теряем много людей. Учтите, что у нас за плечами более двух месяцев непрерывных боев… Красная армия может временами уставать. Наши потери были очень велики.
   Развеять взаимное недоверие не удавалось. Сталин подозревал Англию и Соединенные Штаты в намерении подписать сепаратный договор с Германией. Американцы и англичане полагали, что Сталин сознательно остановил свои войска и дал немцам подавить Варшавское восстание, чтобы создать политический вакуум и очистить площадку для польских коммунистов.
   Союзники просили разрешения использовать советские аэродромы, чтобы на них могли садиться самолеты, которые вылетали бы из Италии, чтобы снабжать с воздуха польских повстанцев.
   Сталин обещал помочь восставшим полякам. Но 15 августа первый заместитель наркома иностранных дел Андрей Януарьевич Вышинский отверг просьбу союзников разрешить их самолетам садиться на аэродроме в Полтаве. Британским самолетам не хватало керосина, чтобы вернуться на свои аэродромы. Летчики сбрасывали груз над Варшавой и прыгали с парашютом.
   Гарриман добился встречи с Молотовым, сказал ему о том, что «ненужная гибель» американских и британских летчиков произведет тягостное впечатление на союзников:
   – Отказ в помощи полякам, которые ведут теперь борьбу в Варшаве, никогда не будет понят в Соединенных Штатах, каковы бы ни были ошибки руководителей поляков. Я уверен, что если Молотов продумает эти факты, то он пересмотрит свое решение.
   Переводчик Павлов пометил: «Эти свои последние слова Гарриман произнес сильно взволнованным голосом».
   Гарриман вспоминал, что это были «самые трудные переговоры». Вернувшись к себе в Спасо-Хаус, посол Гарриман подготовил письмо Рузвельту:
   «Единственное, во что я здесь верил, была надежность слова Сталина. Теперь он нарушил свое обещание, данное Миколайчику, и сделал это безо всяких видимых оснований. Только что Сталин обвинял поляков в нежелании «драться против немцев», а 9 августа, встретившись с Миколайчиком, назвал Варшавское восстание неразумным.
   Польская проблема, важная сама по себе, может предвещать ту же беспощадную советскую политику и на других направлениях… Советское правительство ошибочно воспринимает наше расположение как признак слабости и согласия с его политикой… Если мы не станем возражать, то по всем признакам Советский Союз превратится во всемирного громилу повсюду, где затрагиваются его интересы…»
   9 сентября 1944 года Сталин и Молотов все-таки согласились принимать самолеты союзников на своих аэродромах. 13 сентября и советская авиация начала полеты на Варшаву. Но было поздно. К тому времени восстание было фактически разгромлено.
   Осенью 1939 года Сталин принял участие в разделе Польши. Часть польской территории была присоединена к Советскому Союзу. Сталин согласен был только на такое правительство в Варшаве, которое признает новые границы. Министры-эмигранты, нашедшие убежище в Лондоне, не были готовы к такой жертве. Значит, считал Сталин, Польшу должны возглавить другие люди. И они нашлись. Но его ставленников не признавали союзники.
   На совещании трех министров иностранных дел в Ялте в феврале 1945 года выработали компромисс: «Действующее ныне в Польше Временное правительство должно быть реорганизовано на более широкой демократической основе с включением демократических деятелей из самой Польши и поляков из-за границы».
   Расплывчатая формула позволяла обеим сторонам толковать ее смысл по-своему.
   Британский министр иностранных дел Энтони Иден в палате общин говорил:
   – Временами трудно отделаться от гнетущего чувства, порожденного сложными проблемами, нависшими над Европой. Они несравнимо острее тех, которые возникали после прошлой войны… Восстановить жизнь в Европе, избавить Европу от анархии и хаоса возможно лишь совместными усилиями трех держав… Внешняя политика Англии веками зиждилась на твердом намерении не допускать господства какой-либо одной страны над Европой. Мы верим в Европу, мы являемся частью Европы, и я убежден, что ни одна страна никогда не будет господствовать над Европой. Она слишком велика для того, чтобы одна нация смогла этого добиться.
   Британский министр был настроен примирительно: разумнее стараться урегулировать нестерпимое положение, чем упорствовать по принципиальным соображениям и тем самым не только ничего не уладить, но и вообще поставить под сомнение единственную основу, на которой можно добиться урегулирования в послевоенном мире.
   Рузвельт писал Сталину 6 февраля 1945 года: «Соединенные Штаты никогда не поддержат каким-либо образом любое временное правительство в Польше, которое было бы враждебно Вашим интересам».
   Рузвельт откровенно говорил Гарриману, что ему в общем все равно, станут восточноевропейские страны коммунистическими или нет. Важнее было обеспечить участие Советского Союза в войне с Японией. Он намеревался сразу же после победы над Гитлером вывести американские войска из Европы.
   Рузвельт писал Черчиллю:
   «Умоляю, не просите меня оставить американские войска во Франции. Я просто не могу этого сделать! Мне надо будет вернуть их домой. Я отказываюсь опекать Бельгию, Францию и Италию: это вам следует воспитывать и наказывать собственных детей…
   Я не хочу, чтобы Соединенные Штаты брали на себя бремя перестройки Франции, Италии и Балкан. Это не наша задача, коль скоро мы отдалены от этих мест более чем на три тысячи миль».
   В последние месяцы войны, когда решалась судьба Европы, Франклин Рузвельт, переболевший полиомиелитом, уже медленно умирал от церебральной ишемии. Он страдал от высокого давления. Больное сердце не могло в должной степени снабжать кислородом мозг.
   Вице-президент Гарри Трумэн, побывав в Белом доме, бодро сказал журналистам:
   – Президент отлично выглядит, мы съели больше, чем я обычно съедаю на обед.
   Но друзьям Трумэн с ужасом поведал:
   – У Рузвельта трясутся руки, он не мог налить сливки в кофе. Президент с трудом говорит. С головой у него все в порядке, но физически он буквально разваливается на части.
   Считается, что на Ялтинской конференции в феврале 1945 года Рузвельт чувствовал себя настолько плохо, что не понимал Сталина.
   – Мы действительно всем сердцем верили в то, что занимается заря нового дня, о наступлении которого все мы молились, – вспоминал советник Рузвельта Гарри Гопкинс. – Ни у президента Рузвельта, ни у кого-либо из нас не возникало ни малейшего сомнения в том, что мы сможем мирно жить и ладить с русскими.
   Впрочем, никто в действительности не знал, какие мысли скрывал в своей голове Рузвельт. Он был загадочным человеком. И по сей день исследователи еще не до конца в нем разобрались. Мелкие уловки и высокие принципы – все сочеталось в нем самым невероятным образом. Он был политиком до мозга костей.
   В Сталине Рузвельт видел партнера в сохранении послевоенного мира. Но если бы он убедился, что советский вождь не таков, каким он себе его представлял, Рузвельт стал бы его противником. 24 марта 1945 года, перед тем как отправиться на воды в Джорджию, Рузвельт прочитал телеграмму своего посла в Москве и произнес:
   – Аверелл прав. Со Сталиным невозможно иметь дело. Он нарушил все обязательства, которые взял на себя в Ялте.
   Выходит, холодная война была неизбежной? Однако же президент Рузвельт верил, что накал напряженности можно снизить с помощью доброй воли, и у него это получалось. Если бы Рузвельт еще пожил, возможно, накал и масштабы холодной войны были бы меньшими. Но мастер очаровывать людей и находить компромиссы Франклин Делано Рузвельт 12 апреля 1945 года ушел в мир иной.
   Гарри Трумэн стал вице-президентом, потому что группа влиятельных политиков хотела избавиться от прежнего – Генри Уоллеса. Это был очень серьезный и яркий политик, биолог по образованию и профессии. Уоллес был думающим человеком и сторонником рузвельтовского «нового курса» и подлинно демократической Америки, выступал в защиту гражданских прав. Но он был, пожалуй, слишком интеллигентен для практической политики, учил русский язык, развлекался тем, что бросал бумеранг, и был мистиком – советовался с духом ушедшего из жизни индейского вождя. Для циничных политиков он был неприемлем.
   Джеймс Бирнс, который потом станет государственным секретарем Соединенных Штатов, казался очевидным кандидатом в вице-президенты. Но Бирнс был католиком, а женившись, стал протестантом. Ясно было, что американские католики за отступника голосовать не станут. К тому же южанин Бирнс был сторонником расовой сегрегации.
   – Если дать неграм политические права, – пугал однопартийцев Бирнс, – они не только вступят в Демократическую партию, они станут контролировать партию.
   Южане не хотели Уоллеса, потому что он был сторонником равноправия. Северяне не принимали Бирнса как раз за обратное. Возникла кандидатура Гарри Трумэна, как очевидно компромиссная. Сам он не знал, как ему относиться к перспективе вице-президентства. Делился с другом:
   – Вице-президент председательствует в сенате и ждет похорон.
   Партийные боссы решили в пользу Трумэна. У Трумэна не было врагов, он придерживался умеренных взглядов, что всех и устроило. Но Рузвельт не нуждался в вице-президенте, не принимал его всерьез и не вовлекал в большую политику.
   До конца февраля 1945 года Рузвельта вообще не было в стране. Через два дня после инаугурации в обстановке полной секретности он поехал на поезде в Норфолк, где сел на борт крейсера «Квинси», который отправился в Средиземное море. С Мальты президента на самолете доставили в Ялту.
   Трумэну объяснили, что в случае крайней необходимости он может связаться с президентом через Белый дом. О встрече лидеров великих держав в Ялте его даже не поставили в известность. 1 марта 1945 года на совместном заседании обеих палат он вместе со всеми выслушал рассказ Рузвельта о конференции в Ялте. Президент произнес речь сидя. Он выглядел очень плохо, говорил с трудом.
   В роли вице-президента Гарри Трумэн пробыл всего восемьдесят три дня. За это время они с Рузвельтом встречались – если не считать заседаний кабинета министров – только дважды – 8 марта и 19 марта, и оба раза ничего важного не обсуждалось. Франклин Рузвельт не ввел его в узкий круг, где принимались все важные решения.
   Рузвельт любил нюансы, тонкости, игру. А Трумэн предпочитал простые вопросы и ясные ответы – хорошо или плохо, умно или глупо. Рузвельт был актером, Трумэн – простым и небогатым человеком. У него даже не было собственного дома. А Рузвельт в глазах Трумэна принадлежал к высшему обществу. За глаза Трумэн называл президента Санта-Клаусом, примадонной и факиром.
   Для Трумэна президент был слишком уклончив. Трумэн привык к людям, которые говорят прямо. Трумэн жаловался:
   – Когда встречаешься с президентом, всегда говорит он – и о том, о чем он желает говорить, и никогда не говорит о том, о чем ты хочешь с ним побеседовать.
   Гарри Трумэн не знал, что обсуждалось на высшем уровне с союзниками. Не знал, что атомное оружие практически создано. Не знал, что Америке делать в Европе. Разрушенная и отчаявшаяся Европа лежала между двумя главными победителями – ее можно было оккупировать, спасать или сражаться за нее.
   Вступив в должность президента Соединенных Штатов, Гарри Трумэн признался:
   – Это чудовищная ответственность, и я последний, кому она по плечу.
   После смерти Рузвельта ведущую роль взял на себя Уинстон Черчилль. Из участников «Большой тройки» он был самым старомодным. Он жил идеалами исчезнувшей Британской империи. Иногда он вел себя как выдающийся государственный деятель, иногда как большой ребенок. У Черчилля легко зарождалась эмоциональная привязанность к тем, с кем ему приходилось сотрудничать, временами даже к Сталину.
   Старомодный аристократ, Уинстон Черчилль происходил из семьи, которая поколениями давала Англии государственных деятелей и солдат. Он пошел в армию и стал кавалеристом. Во время Англобурской войны попал в плен, но бежал. Буры назначили награду за его поимку – тридцать фунтов стерлингов.
   Он был невероятно далек от жизни простых людей. Сын лорда и внук герцога, он родился во дворце. Его всегда окружали слуги. У него никогда не было времени на серьезное изучение предмета. Он был блистательным импровизатором, человеком неожиданных идей и стремительных действий. Его не пугала война. Он словно предчувствовал, что это его время, что он станет героем. Его не пугали трагизм и кровь войны. Его характер закалился в борьбе, когда выбор был простым: убей, или тебя убьют.
   Когда Гитлер напал на Россию, именно Черчилль сделал первый шаг навстречу Москве. Бывший организатор крестового похода против коммунизма заявил:
   – Прошлое с его преступлениями, безрассудством и трагедиями остается позади, теперь Англия окажет любую помощь России и русскому народу.
   В своем кругу Черчилль объяснил:
   – Если бы Гитлер вторгся в ад, я бы публично поддержал самого дьявола.
   Понятие «железный занавес» Черчилль впервые употребил не в Фултоне, а значительно раньше, в письме президенту Трумэну 12 мая 1945 года: «Железный занавес опустился над их фронтом. Мы не знаем, что за ним происходит».
   18 мая премьер-министр Черчилль пригласил к себе советского посла Федора Тарасовича Гусева на рабочий завтрак и сказал послу, что он хотел бы провести новую встречу «Большой тройки» на территории поверженной Германии: «Без личной встречи руководителей трех стран невозможно разрядить весьма напряженную обстановку» (см. журнал «Новая и новейшая история», № 4/2005).
   – Вы держите в руках европейские столицы и никого туда не пускаете, – говорил послу Черчилль. – Польские дела загнаны в тупик, общая атмосфера накалена – все это не может не вызывать у нас тревогу. Я знаю, вы являетесь великой нацией и своей борьбой заслужили равное место среди великих держав, но и мы, британцы, являемся достойной нацией, и мы не позволим, чтобы с нами обращались грубо и ущемляли наши интересы.
   Федор Гусев сообщал в Москву, что Черчилль с трудом сдерживал себя.
   Через несколько дней после поражения Германии премьер-министр Великобритании Уинстон Черчилль приказал своим военным готовить планы грядущей войны с Советским Союзом. Секретный план получил название «Операция «Немыслимое». Он предусматривал совместные действия американских и британских войск при поддержке немецкого корпуса, которому вновь выдадут оружие.
   Предлагалось сконцентрировать сорок семь англо-американских дивизий плюс десять германских (хотя и понимали сложность мобилизации немцев на новую войну – однако полагали, что страх перед большевизмом подтолкнет их к сотрудничеству с англичанами и американцами) для противостояния советским войскам в Восточной Европе. Авиация Англии собиралась действовать с баз в Дании и Северной Германии, флот – двинуться вперед вдоль балтийского побережья.
   Планировщики исходили из того, что в ответ Сталин, скорее всего, оккупирует Норвегию, вторгнется в Грецию и Турцию, захватит нефтяные месторождения Ирана и Ирака – на этом направлении одиннадцати дивизиям Красной армии могли противостоять только две индийские бригады.
   Начальник имперского Генерального штаба и главный военный советник Черчилля Алан Брук еще в 1943 году пришел к выводу, что именно Советский Союз станет следующим врагом. 22 мая 1945 года Черчиллю доложили, что придется противостоять СССР объединенными силами Соединенных Штатов и Британской империи. Но через день, на совещании 24 мая, британские военачальники нашли идею войны с Советским Союзом «фантастической и немыслимой» и отвергли план. Им рисовались другие картины ближайшего будущего: как быть, если Красная армия не остановится в Германии, а двинется дальше, оккупирует Францию и соседние небольшие страны?
   Когда общий враг, Гитлер, был повержен, вновь встал вопрос: как относиться к Советскому Союзу? Массовые репрессии, насильственная коллективизация, голод – все это привело к тому, что в представлении западного мира Советская Россия мало чем отличалась от нацистской Германии. Заместитель начальника британского Генерального штаба генерал-лейтенант Генри Паунал пометил в дневнике, что не может относиться к советским вождям как к союзникам: «Они убийцы».
   Британский посол Кларк-Керр жаловался, что в Москве он живет как в клетке. Мало кто из советских граждан рисковал принять приглашение на прием в британское посольство. Послу позволяли встречаться только с узким кругом советских чиновников. За ним постоянно следили. Его утешало только одно:
   – Меня окружало четверо, а японского посла восемь человек.
   Впечатления английских дипломатов и военных от пребывания в Советском Союзе и от общения с советскими чиновниками были столь тягостными, что они затмевали более реалистический анализ политики Москвы. Британские разведчики говорили о «примитивной азиатской расе». При мысли о появлении у ворот цивилизованной Европы таких варваров возникала мысль о необходимости сдерживания Красной армии.
   – Вполне естественно относиться к русским как к разумным человеческим существам, – говорил в своем кругу Александр Кадоган, постоянный заместитель министра иностранных дел Великобритании. – Но поскольку они таковыми не являются, а охвачены безумной подозрительностью, то от нас требуется невиданное терпение.
   По существу, вернулись предвоенные настроения. Тогда, после пакта с Гитлером, Советский Союз рассматривался как фактический союзник нацистской Германии. Война Советского Союза с Финляндией едва не стала в 1940 году поводом для почти открытых действий Англии против Советского Союза. Управление специальных операций готовило диверсии на советских нефтяных объектах. Британские добровольцы-горнолыжники тренировались во Французских Альпах, ожидая отправки в Финляндию. Они должны были стать своего рода «интернациональной бригадой» и помочь финнам.
   Многие в Англии и Соединенных Штатах считали Сталина и Гитлера двумя главными преступниками в мире. Сторонники такой точки зрения исходили из того, что союз со сталинским режимом мог быть только временным.
   Генерал Джон Дин, который во время войны руководил американской военной миссией в Москве, считал, что в Вашингтоне, занимаясь поставками оружия и стратегически важных материалов по ленд-лизу в СССР, перестарались и передали советской армии больше, чем следовало, – в особенности после того, как в войне наметился поворот в результате Сталинградской битвы.
   «Абсолютно правильным было относиться к России как к союзнику, – доказывал генерал Дин, – до тех пор, пока она терпела поражение в войне, но ситуация для нас стала очень серьезной, когда русские начали контрнаступление».
   Британские дипломаты составили доклад, в котором говорилось: «Общее мнение всех стран, граничащих с Советским Союзом и испытавших на себе советское правление, таково, что, каким ужасным бы ни было поведение немцев, это меньшее зло, чем правление России».
   22 мая 1945 года британский посол при польском правительстве в эмиграции сэр Оуэн О’Малли жаловался, что советское правление в Восточной Европе означает «чистки, аресты и расстрелы». Запад делает вид, что не замечает этого, во имя сохранения единого фронта против нацистской Германии, но настало время менять политику. Советская система «такая же жестокая, как правление нацистов». 1 октября 1945 года британские военные докладывали в Лондон, что пребывание советских войск на территории Польши сопровождается «повсеместными убийствами, изнасилованиями и грабежами. Такое поведение советских войск всем уже знакомо».
   В свою очередь, Сталин опасался, что англичане и американцы могут сговориться с немцами и вместе повернуть против него. 29 июня 1945 года маршал Георгий Константинович Жуков отдал приказ провести полную перегруппировку советских войск, находящихся на территории Германии, и подготовиться к ведению боевых действий против неназванного противника.
   Шанс преодолеть разногласия представился на встрече «Большой тройки» в Потсдаме. Гарри Трумэн считал очень по-американски, что большинство проблем – результат непонимания. Нужно встретиться со Сталиным – «лицом к лицу» – и обо всем спокойно договориться. Трумэн с детства гордился своей способностью договариваться с людьми.
   Гарри Трумэн объяснял историку Роберту Шервуду:
   «Внешняя политика, проводимая моей администрацией, является продолжением той, что была у страны с 1939 года. Я полагаю, что все мы испытывали к России самые добрые чувства как к нашему союзнику, и я знал, направляясь в Потсдам, что готов оказать ей помощь в деле восстановления…
   Но печальный опыт, кажется, свидетельствует, что русские не относятся к договорам с тем же священным трепетом, с которым относимся к ним мы».
   Когда Трумэн приехал в Потсдам, Черчилль пожелал с ним познакомиться. Президент пригласил его на одиннадцать утра. Дочь британского премьер-министра Мэри потом сказала, что отец не вставал так рано лет десять.
   Черчиллю было за семьдесят. У него было ощущение, что он уже все видел. Он привык, что им восхищаются. Но выглядел он неважно, устал. Черчилль произнес множество комплиментов Трумэну. Американский президент записал в дневнике: «Уверен, что мы бы прекрасно поладили, если бы он не пытался все залить елеем».
   Днем 16 августа Трумэн захотел осмотреть разрушенный Берлин. То же сделал и Черчилль, он провел полчаса на развалинах имперской канцелярии. Увидев развалины, сказал:
   – Вот что было бы с нами, если бы они победили.
   Все задавались вопросом: где же Сталин?
   Советский вождь приехал позже остальных, вечером 16 августа, на поезде. Говорили, что его задержали дела. Возможно, он просто хотел подчеркнуть свою значимость. Англичане и американцы изумились сталинской охране. Он появился в Потсдаме в сопровождении тысяч солдат НКВД. Западные дипломаты полагали, что у советского вождя паранойя.
   Посол Аверелл Гарриман, который тоже приехал в Потсдам, поздравил Сталина с победой.
   – Вы дошли до Берлина. Рады?
   – Чего радоваться? – ответил Сталин. – Император Александр дошел до Парижа.
   К новому американскому президенту Гарри Трумэну Сталин сам приехал знакомиться. Дипломаты заметили, что вождь постарел. Он медленно двигался, говорил мало и тихо. Трумэн попытался обратиться к Сталину фамильярно – «дядя Джо», но понял, что этого не следует делать. Сталин уверенно сказал, что Гитлер жив и скрывается где-то в Испании или Аргентине. Повторил свое обещание принять участие в войне против Японии.
   Гарри Трумэн неуверенно пригласил Сталина пообедать. Вождь с удовольствием остался. Подавали суп со шпинатом, жареную печень и бекон, запеченную свинину, картофель, фасоль, хлеб, джем, фрукты, пирожные и сигары, от которых Сталин отказался, и калифорнийское вино, которое он оценил.
   Трумэн написал жене: «Сталин мне нравится. Он прямой человек».
   Здесь, в Потсдаме, началась атомная эпопея. Трумэн сказал Сталину, что создано новое оружие. Принято считать, что президент сообщил тогда об успешном ядерном испытании, чтобы произвести впечатление на Сталина, надавить на него. Но Трумэн приехал в Потсдам в хорошем настроении. Морское путешествие доставило ему удовольствие. Показывали кино, нашлись партнеры для игры в покер. Он много гулял по палубе и думал, что со Сталиным поладит.
   «Идея использовать атомную бомбу для давления на русских никогда не обсуждалась в Потсдаме, – писал Аверелл Гарриман. – Трумэн просто об этом не думал. Настроение было такое: относиться к Сталину как к союзнику, трудному, конечно, союзнику – в надежде, что будет вести себя соответственно».
   В Потсдаме решали, что делать с разгромленной Германией. Договорились полностью уничтожить ее военную промышленность, распустить все нацистские учреждения, объяснить немецкому народу, что он сам виноват в своем бедственном положении, и реконструировать германскую политическую жизнь на демократической основе.
   В какой-то момент Трумэн поинтересовался у Сталина, что произошло с польскими офицерами, о которых говорят, что их расстреляли в Катыни. Сталин ответил холодно:
   – Они убежали.
   Прямо во время конференции в Потсдаме «Большую тройку» покинул Уинстон Черчилль. Еще 25 мая 1945 года на аудиенции у короля он подал в отставку как премьер-министр кабинета военного времени. Король поручил ему сформировать временное правительство и провести выборы, которые назначили на 5 июля. Британские солдаты, разбросанные по всему миру, тоже голосовали, поэтому на подсчет голосов потребовалось две недели.
   Черчилль, который находился в ореоле славы, рассчитывал на победу. Но Консервативная партия потерпела тяжелое поражение. По мнению историков, консерваторов постигло возмездие за их зазнайство. Несмотря на свою проницательность и опыт политической борьбы, Черчилль не сумел уловить настроения страны и допустил плачевные ошибки, выступая по радио. Он третировал соперников – Либеральную и Лейбористскую партии – как сборище наглецов, которые берутся не за свое дело.
   Консервативная партия впервые с 1929 года перешла в оппозицию. В среде тори всегда преобладал элемент дилетантства благодаря глубоко укоренившимся традиционным воззрениям, что политика есть дело добровольное. Но личные качества лидеров, тот характер, который правящей элите прививали закрытые привилегированные школы, еще недостаточны, чтобы завоевать доверие страны.
   Победили лейбористы. Страна поверила в их обещание создать государство всеобщего процветания. После тягот войны никто не хотел думать о большой политике.
   26 июля в Потсдам пришли ошеломляющие новости из Лондона. Больше всего была потрясена советская делегация. Неужели заранее не был известен результат выборов, удивлялся Молотов. Черчиллю пришлось покинуть Потсдам. Его сменил на конференции новичок – лидер лейбористов Клемент Эттли, который чувствовал себя неуверенно рядом с Трумэном и Сталиным. Впрочем, все основные решения были уже приняты.
   Когда прощались, то много было рукопожатий и пожеланий крепкого здоровья и благополучного возвращения домой. Гарри Трумэн и Иосиф Сталин больше не встретятся. Это была их первая и последняя встреча.
   После неожиданного поражения на выборах Уинстон Черчилль казался сломленным человеком, бледной тенью великого лидера. Он привык в военные годы к тому, что его появление на публике вызывало неподдельный энтузиазм. Хотя увидеть его своими глазами могли немногие, сам факт его присутствия рождал спокойствие и уверенность, отсутствие вызывало обеспокоенность и тревогу. После разгрома Франции летом 1940 года его голос был единственным оружием англичан, оставшихся один на один с нацистской военной машиной. Когда он выступал по радио, все так внимательно вглядывались в громкоговорители, будто могли каким-то чудом разглядеть его лицо. Большей частью они слышали голос актера Норманна Шелли, который зачитывал по радио речи, произнесенные Черчиллем в палате общин.
   После капитуляции Германии он признался: без войны стало скучновато. Ощущение опасности гальванизировало его мысль, пробуждало в нем жажду действий. Да и страна нуждалась в нем, пока шла война. Когда она закончилась, англичане предпочли другого сорта политиков, обещавших им комфортную жизнь.
   Окружение Черчилля советовало ему покинуть большую политику. В том числе его собственная жена. У него начались серьезные проблемы со здоровьем – из-за курения и выпивки. Он выкуривал в день восемь сигар. Не отказывал себе ни в вине, ни в бренди, ни в виски, которые сопровождали обильные трапезы.
   В августе сорок пятого Черчилль отправился отдыхать в Италию. Он хотел подумать и решить, что ему делать. Вслед за Черчиллем отдыхать на юг в начале октября отправился и Сталин. «Он постарел, – вспоминала его дочь Светлана. – Ему хотелось покоя. Он не знал порою сам, чего ему хотелось…»
   Черчилль много гулял, наслаждался итальянской кухней, устраивал пикники, рисовал и размышлял. Он следил за той драмой, которая разворачивалась на просторах разрушенной Европы. Он отказался удалиться на покой. Лидер оппозиции его величества вернулся в парламент.
   Зима сорок шестого – сорок седьмого года была в Англии очень суровой. Промышленность практически остановилась. Экономический кризис привел к уменьшению продовольственных пайков, отмене выдачи бензина, запрете поездок за границу. Сократилась и программа жилищного строительства.
   Возник первый серьезный политический кризис из-за советских войск в Северном Иране. В конце августа 1941 года советские и английские войска с двух сторон вошли в Иран, чтобы покончить здесь с немецким влиянием, контролировать нефтепромыслы и обезопасить военные поставки Советскому Союзу. После окончания войны советские войска должны были вернуться домой. Но 1 марта 1946 года они отказались уходить. В Иранском Азербайджане и Курдистане с помощью советских войск возникли две непризнанные республики, которые ориентировались на Москву.
   Из-за Ирана великие державы столкнулись в первый раз.
   «Историки будущего, – считал шах Реза Пехлеви, – придут к выводу, что холодная война фактически началась в Иране. События в Иранском Азербайджане стали причиной доктрины Трумэна».
   В октябре 1941 года вместо коммунистической партии Ирана, запрещенной властями за десять лет до этого, образовалась Народная партия Ирана, Туде. При активной поддержке советских властей партия Туде захватила власть в северо-западной области – Иранском Азербайджане. Шахским войскам пришлось отступить. 12 декабря 1945 года в городе Тебризе Народное собрание провозгласило создание народно-демократического государства Южный Азербайджан. Президентом стал лидер только что созданной партии Сеид Джафар Пишевари. Указом правительства 21 декабря началось формирование Народной армии. Ввели собственную денежную систему. Советский Союз перечислил большие суммы в Тебризский банк для поддержки нового правительства.
   Так же развивались события и в населенной курдами западной части Иранского Азербайджана, где в небольшом городке Мехабад была провозглашена независимая Курдистанская республика – также при активном содействии Красной армии. Правительство в Мехабаде поддержали около двух тысяч бойцов, прибывших из соседнего Ирака под командованием муллы Мустафы Барзани.
   Соединенные Штаты обратились с запросом к союзнику: в северной части Ирана вспыхнуло восстание, направленное против законного правительства, почему советские власти препятствуют правительственным войскам в наведении порядка?
   Через неделю, 29 ноября 1945 года, нарком Молотов ответил:
   «События, имевшие место в последние дни в Северном Иране, не только не являются вооруженным восстанием, но и не направлены против шахиншахского Правительства Ирана. Теперь, когда опубликована декларация Народного Собрания Северного Ирана, видно, что здесь дело идет о пожеланиях относительно обеспечения демократических прав азербайджанского населения Северного Ирана, стремящегося к национальной автономии в пределах Иранского Государства и имеющего свой особый язык, отличный от персидского языка…
   К посылке новых иранских войск в северные районы Ирана Советское Правительство отнеслось отрицательно и сообщило Иранскому Правительству о том, что посылка дополнительных иранских войск в Северный Иран могла бы вызвать не прекращение, а усиление беспорядков, а также кровопролитие, что заставило бы Советское Правительство ввести в Иран свои дополнительные войска в целях охраны порядка и обеспечения безопасности советских гарнизонов…»
   Американцы и англичане предполагали, что за этим конфликтом стоит желание советского руководства получить в Иране концессии на разработку нефти.
   Сталин объяснил американскому послу интерес к иранской нефти:
   – Вы не понимаете нашу ситуацию. Главный источник нашей нефти – месторождения в Баку. Они близки к границе с Ираном, и они очень уязвимы. Берия и другие говорят мне, что вредители – один человек с коробком спичек – могут принести нам серьезный ущерб. Мы не можем рисковать поставками нефти…
   Вождь говорил о потребности Советского Союза в получении большей доли в эксплуатации мировых нефтяных ресурсов. Зачем же Англия и Соединенные Штаты препятствуют России в поиске нефтяных концессий?..
   – Я вполне понимаю желание Советского Союза получать нефть из Ирана, – говорил американский посол в Москве. – Об этом вполне можно было договориться, не прибегая к аргументации силой, то есть соглашением, заключенным после вывода советских войск из Ирана. Соединенные Штаты вовсе не возражают против стремления СССР обеспечить свою безопасность. Противоречия возникают только в связи с теми методами, которые при этом употребляются с советской стороны…
   Соединенные Штаты принялись уговаривать Сталина исполнить свое обещание и уйти из Ирана. Вашингтон не собирался воевать из-за иранской нефти. Но и не понадобилось. Обещание Гарри Трумэна поддержать вместе с Англией жалобу Ирана в Совете Безопасности ООН подействовало на Сталина, чувствительного к настроениям мирового общественного мнения: 24 апреля 1946 года войска были выведены.
   Казалось, это лишь досадный эпизод. Посол Гарриман пришел к Молотову в примирительном настроении.
   – Конечно, разногласия есть, – рассуждал посол, – но при добром желании всех сторон и при наличии подходящей атмосферы через всякие противоречия можно перекинуть мост. Советская сторона в последние месяцы была уж слишком подозрительной и недоверчивой. Я прекрасно понимаю исторические корни этих чувств, но все-таки советским людям следует проявить немножко больше доверия к союзникам по великой войне… Советская сторона часто просто отвечает «нет» и ставит точку. Такое отношение обижает американцев, создает почву для всякого рода нездоровых подозрений, страхов и опасений о целях и стремлениях Советского Союза. К чему это? Нельзя ли почаще консультироваться? Нельзя ли давать более подробные ответы на дружеские дипломатические запросы?..
   Молотов ответил в своем стиле:
   – Я прекрасно понимаю важность психологического фактора в отношениях между странами, но и тут должен спросить, все ли в этом отношении безупречно со стороны наших партнеров?.. Если уж говорить с той откровенностью, которую допускает наше с ним старое знакомство, то – да простит меня Гарриман! – советским людям кажется, что как раз американцы в последнее время несколько зазнались и не дают себе труда даже скрывать это…
   После Корделла Халла в ноябре 1944 года государственным секретарем Соединенных Штатов стал Эдвард Стеттиниус. Но он провел на этом посту несколько месяцев и в июне следующего года ушел. 3 июля 1945 года президент Трумэн поручил внешнюю политику своему старому знакомому и опытному человеку Джеймсу Фрэнсису Бирнсу, в прошлом конгрессмену, сенатору и члену Верховного суда.
   28 апреля 1946 года государственный секретарь Бирнс пригласил Молотова на обед в парижской гостинице «Мерис». Нарком выразил недовольство недружественной позицией американцев в отношении иранских дел.
   «Молотов, – отмечено в записи беседы, – говорит, что в последнее время действия Правительства США были направлены против СССР и способствовали созданию атмосферы недоверия вокруг СССР и развертыванию международной кампании, враждебной СССР…
   Взять хотя бы пример с Ираном. Правительство США не пожелало отложить обсуждение иранского вопроса на две недели, как об этом просило Советское Правительство. Позже Правительство США настаивало на оставлении иранского вопроса в Совете Безопасности вопреки просьбам СССР и Ирана…
   Бирнс говорит, что ссылки Советского Правительства на то, что Иран может представлять опасность для СССР, неосновательны. Что касается иранской нефти, то еще во время Крымской конференции Стеттиниус и Иден заявили об отсутствии у США и Англии возражений против получения Советским Союзом нефтяных концессий в Иране. Следовательно, оставление Советским Союзом войск в Иране было вызвано стремлением Советского Правительства добиться от Иранского Правительства принятия советских требований… Это создало у мирового общественного мнения впечатление, что СССР стремится в Иране к экспансии так же, как он это делает в Европе…»
   Государственный секретарь Бирнс считал, что он сам сможет обо всем договориться с советскими партнерами. Госсекретарь сильно себя переоценивал. Он пробыл на посту госсекретаря пятьсот сорок шесть дней, из них половину времени провел за границей, мало интересуясь, что происходит в его ведомстве в Вашингтоне.
   Опытные дипломаты его ни в грош не ставили. Его подчиненный Аверелл Гарриман позволил себе высмеять госсекретаря в разговоре с Молотовым.
   – Бирнс неопытен в международных делах, – с чувством превосходства заметил Гарриман. – Бирнс привык работать в домашней обстановке. К тому же он судья, то есть человек, привыкший мыслить юридически. Он законник и не всегда понимает, что во внешней политике юридическая норма часто вынуждена уступать политической целесообразности…
   А президент Трумэн был недоволен, что госсекретарь действует самостоятельно, не советуясь с Белым домом. Он разозлился на Бирнса, который, вернувшись из Москвы, собирался сначала выступить по радио. Трумэн потребовал, чтобы госсекретарь отчитался перед президентом.
   5 января 1946 года он вызвал Бирнса в Овальный кабинет и зачитал вслух адресованное государственному секретарю письмо:
   – У меня нет сомнений, что Россия намерена вторгнуться в Турцию и захватить черноморские проливы, ведущие в Средиземноморье. Если не противопоставить России железный кулак и твердые слова, возникнет новая война. Они понимают только один язык: «Сколько у вас дивизий?» Я считаю, что мы больше не должны идти на компромиссы. Мы должны отказаться признавать правительства в Румынии и Болгарии, пока они не будут соответствовать нашим требованиям. Мы должны ясно изложить свою позицию по Ирану. Мы должны сохранять полный контроль над Японией и Тихим океаном. Мы должны восстановить Китай и создать там сильное центральное правительство. То же самое должно быть сделано в Корее. После этого мы должны настоять на возвращении наших судов из России и добиться урегулирования вопроса о российских долгах по ленд-лизу. Я устал нянчиться с Советами…
   Джеймс Бирнс в январе 1947 года подал в отставку «по состоянию здоровья».
   Когда советские войска под давлением США и ООН ушли, иранская армия по приказу шаха вошла в Иранский Азербайджан и его курдские районы, сокрушила сепаратистские режимы и восстановила власть центрального правительства.
   1 декабря 1946 года власти Иранского Азербайджана приняли решение не сопротивляться шахским войскам. Шахские войска устроили резню, рубили головы и вспарывали животы. Через открытую советскую границу больше двадцати тысяч иранских азербайджанцев перешли на советскую территорию, среди них президент непризнанной республики Джафар Пишевари. Вскоре он погибнет в Баку в автомобильной катастрофе.
   Премьер-министр Ирана Кавам ос-Салтан тянул время, чтобы избежать предоставления концессий. После вывода советских войск меджлис сначала отказался ратифицировать соглашение о нефтяной концессии Советскому Союзу, затем запретил партию Туде. Эта история сильно напугала западных политиков. На Западе боялись, что рано или поздно Сталин попытается взять под контроль нефтяные месторождения Ирана.
   Для Англии, которая жила за счет импорта нефти, в том числе иранской, это был вопрос жизни и смерти. Британский министр иностранных дел в правительстве лейбористов Эрнест Бевин сказал своим подчиненным:
   – Наши отношения с Россией относительно широкого круга европейских проблем приходят к тому же положению, в каком когда-то мы были с Гитлером.
   Возможно, происходившие тогда в Иране события и нефтяные страхи стали одной из причин того, что 5 марта 1946 года Уинстон Черчилль произнес знаменитую речь о железном занавесе.
   Когда Черчилль собирался в Соединенные Штаты, он получил приглашение посетить Вестминстерский колледж в небольшом городке Фултон в Миссури, родном штате президента Трумэна. Президент Вестминстерского колледжа Фрэнк Макклюэр обратился к одному из своих выпускников – близкому к Трумэну генералу Гарри Вогану, который преподавателям больше запомнился игрой в футбольной команде – он был центральным нападающим. Президент колледжа поехал в Вашингтон и попросил генерала помочь пригласить Черчилля в Миссури. Генерал пошел к Трумэну.
   Президент Трумэн взял письмо, адресованное Черчиллю, и приписал внизу: «Это прекрасная школа в моем родном штате. Надеюсь, вы сможете приехать. Я вас представлю. Всего наилучшего».
   Миссури не самый известный штат в США, Фултон не самый большой город, здесь вообще мало что происходит. Только однажды приехал Черчилль, произнес речь, и она сделала Фултон историческим городом. В память о знаменитой фултонской речи здесь открыли музей Черчилля. Вестминстерский колледж – главная достопримечательность города. Теперь, кстати говоря, здесь учатся студенты и из нашей страны.
   Трумэн и Черчилль поехали в Фултон на поезде. Черчилль пребывал в отличном настроении. Перед ужином выпил пять порций скотча. Утром 5 марта 1946 года он внес последние исправления в свою речь, которую размножили на ротапринте. Американский президент прочитал текст и одобрил.
   Тысячи людей собрались, чтобы увидеть Трумэна и Черчилля. После обеда в доме президента колледжа гости отправились в спортивный зал. Другого помещения, способного вместить всех желающих, в колледже не нашлось. Во вступительном слове Трумэн рассказал, как познакомился в Потсдаме с Черчиллем и Сталиным, и они оба ему понравились. Черчилля он назвал одним из выдающихся людей нашего времени и предоставил ему слово.
   – Я глубоко восхищаюсь доблестным русским народом и моим товарищем в военные годы маршалом Сталиным, – говорил Черчилль. – Мы понимаем, что России необходимо обеспечить безопасность своих западных границ, устранив любую возможность германской агрессии. Мы рады, что Россия заняла законное место среди ведущих мировых держав. Мы приветствуем ее флаг на морях. Но я не могу не сказать о том, что происходит в Европе. На мир, озаренный победой союзников, пала тень. Никто не знает намерения Советской России и ее международной коммунистической организации и каковы пределы, если таковые существуют, их экспансии.
   И вот тогда Черчилль произнес знаменитые слова о железном занавесе:
   – От Штеттина на Балтике до Триеста на Адриатике железный занавес опустился на наш континент. По ту сторону занавеса все столицы древних государств Центральной и Восточной Европы – Варшава, Берлин, Прага, Вена, Будапешт, Белград, Бухарест и София. Все эти знаменитые города и их население оказались в советской сфере… Почти все эти страны управляются полицейскими правительствами, в них нет подлинной демократии… Это явно не та свободная Европа, ради которой мы сражались. Я не верю, что Советская Россия жаждет войны. Она жаждет неограниченного расширения своей власти и идеологии. Из того, что я наблюдал в годы войны, я заключаю, что наши русские друзья и соратники ничем не восхищаются больше, чем силой, и ничего они не уважают меньше, чем слабость, особенно военную слабость.
   Первая реакция на его речь была очень критической и на Западе, и на Востоке. Американские газеты обвиняли Черчилля в том, что он отравил и без того трудные взаимоотношения между США и СССР и опять пытается втянуть их страну в европейские дела. Трумэн поспешил сказать журналистам, что не читал текст заранее: в свободной стране каждый имеет право говорить все, что он думает.
   Президент написал Сталину, что приглашает его в Соединенные Штаты и готов прислать за ним авианосец «Миссури». Трумэн обещал отвести Сталина в университет Миссури, чтобы и он мог, как Черчилль, сказать, что он думает. Сталин отклонил приглашение.
   Назначенный послом в Советский Союз американский генерал Уолтер Беделл Смит в Нью-Йорке остановился в той же гостинице, в которой жил Черчилль. Смит не разделял все взгляды Черчилля, высказанные им в Фултоне, но очень хотел его увидеть. Смит позвонил в его номер. Черчилль пригласил зайти. Посол застал его в ванной комнате. Пока Черчилля одевался, они несколько минут поговорили.
   Бывший премьер-министр был крайне раздосадован пикетами на улицах. Коммунисты и левые ругали его почем зря, а он привык к тому, что в Америке его встречают восторженно. Но считал, что сделанный им в Фултоне анализ точен.
   – Припомните мои слова – через год-два многие из тех, кто меня сейчас поносит, скажут: «Как Черчилль был прав!»
   Молотов и Вышинский выразили свое негодование государственному секретарю Джеймсу Бирнсу на переговорах в Париже.
   «Молотов и Вышинский, – говорится в записи беседы, – выражают удивление, что Черчилль выбрал именно США для выступления со своей речью, которая была не чем иным, как призывом к новой войне.
   Бирнс берет под защиту Черчилля, указывая, что он выступал не как член Британского Правительства, а под свою ответственность, что ни он, Бирнс, ни Трумэн не видели речи заранее и пр.
   Молотов замечает, что Черчилль подорвал свой престиж, выступив с такой речью.
   Бирнс говорит, что заслуги Черчилля в минувшей войне настолько велики, что Черчилль до самой смерти будет иметь массу поклонников…
   Молотов отвечает, что нельзя оправдывать Черчилля, провозгласившего новую расовую теорию, теорию англосаксонского господства над миром, с которой далеко не все согласятся…»
   Сталин назвал речь Черчилля «опасным шагом». Он увидел в ней контуры противостоящего ему военного союза, хотя сильно рассчитывал на англо-американские противоречия. 9 февраля 1946 года он выступил перед избирателями на выборах Верховного Совета СССР. Сталин сказал, что коммунизм и капитализм несовместимы, поэтому война неминуема. Конфликт с Западом возникнет в пятидесятых годах, когда Америка будет переживать тяжелый экономический кризис.
   В Вашингтоне вздрогнули. Американские политики решили, что Сталин «объявил войну Соединенным Штатам».

Длинная телеграмма Джорджа Кеннана

   Сейчас трудно себе представить, какой популярной во время Второй мировой была Красная армия. Американцы и англичане восхищались советскими солдатами. Британский король подарил защитникам Сталинграда меч. До войны Сталин воспринимался как странная и демоническая фигура. В ходе войны он превратился в «дядю Джо», как его называли на Западе, что было вполне одобрительным прозвищем. Британские солдаты писали на европейских развалинах «Дядю Джо в короли!».
   Опросы общественного мнения показывали, что восемьдесят процентов американцев приветствуют послевоенное партнерство с Россией. Летом сорок пятого общественное мнение благожелательно воспринимало «дядю Джо», героя побед на Восточном фронте. Жизнь советского общества была закрыта для мира. Критика Советского Союза выглядела как предательство.
   Внешнеполитическое положение Советского Союза летом 1945 года было идеальным. Победитель Гитлера мог рассчитывать на самое дружеское участие со всех сторон. После разгрома Японии Соединенные Штаты стремительно сокращали свою армию, их сухопутные силы стали в десять раз меньшими, чем советские. Врагов не было. И не надо было их создавать. Страна чувствовала бы себя в полнейшей безопасности в послевоенные годы…
   Государственный департамент США попросил свое посольство в Москве растолковать реальные мотивы сталинской политики: что стоит за февральской речью Сталина? Почему советские руководители отвергают американские предложения и с ними невозможно договориться?
   Телеграмма поступила советнику-посланнику Джорджу Фросту Кеннану, который остался поверенным в делах после отъезда посла Гарримана. Кеннан, прекрасно говоривший по-русски, знаток русской истории и литературы, был среди первых американских дипломатов, приехавших в Москву в 1933 году.
   Весной 1944 года его вновь командировали в Советский Союз. Штат американского посольства состоял из двадцати пяти – тридцати дипломатов и тридцати пяти – сорока клерков, большинство из них были женами дипломатов. Полтора десятка человек служили в военных атташатах и еще двадцать пять военнослужащих в основном занимались средствами связи…
   «Мы искренне сочувствовали страданиям русских людей в военное время и ценили их героизм, – вспоминал Кеннан. – Мы сделали им только добро, поэтому особенно тяжело было видеть, что на нас смотрели как на носителей какой-то инфекции.
   Сталин и его окружение – это люди, в свое время заключившие пакт о ненападении с Германией. Они были тогда враждебны Соединенным Штатам и Англии, и трудно поверить, чтобы их взгляды претерпели радикальные изменения».
   В отличие от знатока российской жизни дипломата Кеннана большинство американских политиков не имело ни малейшего представления о том, что представляет собой советский режим и кто такой Сталин.
   В сентябре 1945 года в Москву приехала группа конгрессменов, чтобы встретиться со Сталиным. Американцев прокатили на метро, потом славно угостили и на двух лимузинах повезли к вождю. Когда подъезжали к воротам Кремля, Кеннан услышал в машине чей-то хриплый и не очень трезвый голос:
   – Черт побери, да кто такой этот Сталин? Почему я должен с ним встречаться? Я, пожалуй, выйду.
   Кеннан твердо сказал нарушителю спокойствия:
   – Не выдумывайте! Вы будете сидеть здесь и останетесь со всеми.
   Когда они уже въехали в Кремль, сопровождаемые двумя машинами с вооруженными сотрудниками госбезопасности, Кеннан услышал, как тот же голос произнес:
   – А что, если я щелкну этого старикана по носу?..
   Вождь принял американских законодателей 14 сентября в восемь вечера. Присутствовали еще Вышинский и переводчик.
   «Великоватый китель, который носил Сталин, – вспоминал Кеннан, – возможно, компенсировал недостаточную представительность его внешнего облика. Волевое лицо, несмотря на грубоватые черты, казалось даже привлекательным. Желтые глаза, усы, слегка топорщившиеся, оспинки на щеках придавали ему сходство со старым тигром, покрытым шрамами. Сталин был прост в обращении, выглядел спокойным и хладнокровным. Неподготовленный гость мог не догадаться, какая бездна расчетливости, властолюбия, жестокости и хитрости скрывалась за этим непритязательным внешним обликом. Великое умение притворяться – часть его великого искусства управлять».
   В февральские дни 1946 года Джордж Кеннан болел, лежал в постели в Спасо-Хаусе и хандрил. Он страдал от жестокой простуды, которая сопровождалась высокой температурой, и от гайморита. Вдобавок у него ныли зубы. Интроверт, часто пребывавший в унынии, он был не из тех, кто хорошо чувствовал себя во враждебном и подозрительном мире сталинской Москвы, где иностранных дипломатов отрезали от общения не только с простыми людьми, но и даже с чиновниками.
   Джордж Кеннан пребывал в депрессии и подумывал об отставке, поскольку к нему не прислушивались.
   «При администрации Рузвельта, – вспоминал Кеннан, – преобладала наивность в отношении Советского Союза. Это представляло серьезную опасность, против которой надо было бороться. В советско-американских отношениях нельзя было действовать такими простыми и даже детскими методами, которые импонировали Франклину Рузвельту и которые, как ожидалось, должны были понравиться советским руководителям и прежде всего лично Сталину».
   Кеннан был шокирован, когда обнаружил, что однажды Рузвельт попросил Сталина вмешаться в американские внутриполитические дела – отговорить коммунистическую партию Соединенных Штатов оказывать ему поддержку на президентских выборах, так как эта поддержка поставила бы его в затруднительное положение.
   Кеннан полагал, что у него на родине вовсе не понимают, с кем имеют дело.
   «Советский режим – прежде всего полицейский режим. Это обстоятельство никогда не следует упускать из виду при оценке советских мотивов. В отличие от гитлеровской Германии действия Советского Союза не носят авантюристического характера. Советы не идут на ненужный риск. Глухие к логике разума, они в высшей степени чувствительны к логике силы».
   Советник-посланник американского посольства втолковывал чиновникам в Вашингтоне: прежде чем они смогут обсуждать со Сталиным будущее Европы, ему нужно доказать, что США не позволят СССР добиться своих целей путем применения силы, что у Запада достаточно мужества, твердости и уверенности в своих силах и западные страны не позволят обвести себя вокруг пальца.
   «Мы дали повод Сталину думать, – считал Кеннан, – что западная часть Европы находится в плачевном состоянии, а Соединенные Штаты исходят из абсолютно наивных и преувеличенных представлений о советской мощи, поэтому он легко сможет выдавить американцев со всего евроазиатского пространства и навязать миру свою политику. Мне было ясно, что, пока советские руководители так думают, у нас нет никакой надежды эффективно вести с ними дела. Поэтому в 1945 и 1946 годах я призывал Вашингтон ужесточить позицию и рассеять московские иллюзии. Я был убежден, что мы должны доказать русским, что они ничего не добьются без сотрудничества с нами».
   Кеннан предлагал «откровенно поделить Европу на сферы влияния, держаться подальше от российской сферы и держать русских подальше от нашей сферы». Его коллега по Государственному департаменту Чарлз Болен (еще один будущий посол в Москве) ответил, что подобная политика немыслима для демократического государства, только тоталитарные режимы на это способны.
   Получив запрос из Вашингтона относительно подлинного смысла речи Сталина, Кеннан мог высказаться откровенно. 22 февраля 1946 года он отправил в Государственный департамент так называемую «длинную» телеграмму:
   «Я не в состоянии уместить ответы на заданные мне вопросы в кратком сообщении без риска представить их в слишком упрощенном виде. Я надеюсь, департамент не будет возражать, если я разобью ответы на вопросы на пять разделов:
   особенности советского мировоззрения в отражении официальной пропагандистской машины; основы этого мировоззрения;
   реализация этих взглядов в практической политике на официальном уровне;
   реализация этих взглядов в неофициальной политике, осуществляемой скрыто, за которую советское правительство не несет никакой ответственности;
   практические выводы с точки зрения американской политики».
   Кеннан начал с исторического экскурса: «Исторически внешняя политика России развивалась путями, отличными от американских… Русская история знала много перемирий между враждебными силами, но в ней нет ни одного примера постоянного мирного сосуществования двух соседних государств… У русских поэтому нет концепции постоянных дружественных отношений между государствами. Для них все иностранцы – потенциальные враги…»
   Описав цели советской внешней политики и душевное состояние страны, в своих оценках он был достаточно оптимистичен: «Многое зависит от здоровья и энергии нашего общества. Мировой коммунизм подобен болезнетворному паразиту, который питается только пораженными тканями… Мы должны сформулировать и представить на рассмотрение других государств более позититивную и конструктивную картину того, как мы представляем себе мир в будущем… Многие страны, особенно в Европе, измучены и запуганы и меньше заинтересованы во всеобщей свободе, чем в собственной безопасности. Мы должны быть готовы предложить им такую помощь. И мы должны оставаться верными нашим принципам. Самая большая опасность, которая грозит нам в решении проблем советского коммунизма, – это уподобление тем, с кем мы имеем дело…»
   Джордж Кеннан считал, что Советский Союз слабее западного мира, и выражал сильные сомнения в прочности и стабильности коммунистической системы.
   «Главная цель Советского Союза, – резюмировал он, – состоит в том, чтобы повсюду распространить свое влияние… В лице СССР мы имеем дело с политической силой, которая фанатично верит, что с США невозможно достичь согласия… В этих условиях ясно, что главным элементом политики США по отношению к Советскому Союзу должно быть долгосрочное, терпеливое, но твердое и бдительное сдерживание советских экспансионистских тенденций».
   Он перечислил правила поведения в отношениях с советскими представителями, которые стали знаменитыми: «Не фамильярничайте с ними… Не придумывайте общность целей с ними, которой в действительности не существует… Не делайте бессмысленных жестов доброй воли… Не бойтесь пустить в ход все средства для решения вопроса, который нам может показаться второстепенным… Не бойтесь ссор и предания гласности разногласий…»
   С пометкой «Не подлежит сокращению» телеграмма поступила госсекретарю Джеймсу Бирнсу, его заместителю Дину Ачесону и военно-морскому министру Джеймсу Форрестолу, который снял с нее сотни копий и раздавал их всем видным чиновникам в Вашингтоне.
   Уже в Вашингтоне Кеннан говорил президенту Трумэну:
   – Соединенные Штаты не могут в обозримом будущем рассчитывать на политическое сближение с Советским Союзом. Вам следует рассматривать Советский Союз в качестве соперника, а не партнера.
   Свои идеи Кеннан более подробно изложил в статье под названием «Истоки советского поведения», которая за подписью «Икс» была опубликована в журнале «Форин афферс» в июле 1947 года и стала достоянием широкого круга ученых, военных, разведчиков и политиков. У многих американцев, прочитавших его телеграмму или его статью, возникло ощущение: наконец-то все стало ясно, теперь понятно, как действовать в отношении Советского Союза. Джордж Кеннан предсказал войну между двумя системами не на жизнь, а на смерть.

Похождения бригадира Хилла

   После нападения нацистской Германии на Советский Союз в первом управлении Наркомата госбезопасности (политическая разведка) сформировали отдел по взаимодействию с английской и американской разведками. 8 июля 1941 года для налаживания сотрудничества в борьбе с общим теперь врагом в Лондон прилетел начальник разведывательного управления Генштаба Красной армии генерал Филипп Иванович Голиков. Он подписал соглашение с британскими партнерами о том, что разведки не станут проводить операции на территории друг друга без предварительной договоренности. Впрочем, вскоре англичане обнаружили, что помещение их миссии в Москве напичкано микрофонами.
   В августе 1942 года через Каир и Тегеран Уинстон Черчилль прилетел в Москву. Черчилль и его окружение были потрясены роскошью устроенных для них банкетов, в эти тяжкие военные дни столы буквально ломились от блюд.
   Англичане были уверены, что в предоставленной премьер-министру резиденции его подслушивают. Охранник Уолтер Томпсон сказал об этом Черчиллю и предупредил, что следует быть осторожным в своих высказываниях:
   – Возможно, и в спальне полно микрофонов.
   – Если это так, – ответил Черчилль, – то нам их не найти. Я им сейчас кое-что скажу.
   Премьер-министр повысил голос:
   – Это говорит Уинстон Черчилль. Если вы установили микрофоны в моей комнате, то это напрасная трата времени. Я не говорю во сне.
   Он рассмеялся своей шутке и заметил:
   – Надо повторить это и в другой комнате.
   В годы Второй мировой британская разведка считалась самой умелой и успешной.
   Немцы пользовались купленными в Швейцарии шифровальными машинами «Энигма», полагая, что безопасность переговоров гарантирована. Первую информацию об устройстве этих машин англичанам сообщил немец Ганс Тило Шмидт, работавший на французскую разведку. Польский инженер, который когда-то участвовал в разботке «Энигмы», в 1938 году восстановил конструкцию шифровальной машины. Поляки первыми начали расшифровку немецких кодов. После поражения в сентябре тридцать девятого они передали англичанам все свои разработки и переправили в Англию имевшийся у них образец «Энигмы».
   Пять с половиной военных лет английские дешифровальщики в Государственной школе кодирования и шифровального дела в Блетчли-Парк знакомились с секретными документами рейха. Англичане понимали, что напали на золотую жилу, поэтому изо всех сил старались не дать немцам понять, что их шифротелеграммы читаются врагом. Прежде чем использовать перехваченную информацию, англичане всякий раз тщательно продумывали, как обосновать свою осведомленность. И немцы ничего не заподозрили.
   Начальник британской разведки Стюарт Мензис считал ненадежными советские линии связи и боялся давать Москве информацию, которую немцы смогут перехватить и понять, что противник читает их шифрованную переписку. Сведения, полученные путем перехвата и дешифровки немецких шифртелеграмм, передавались Красной армии только с санкции Уинстона Черчилля. Скажем, 17 июля 1941 года Черчилль и Мензис спорили, можно ли сообщать русским, что немецкие танковые части вот-вот окружат советские войска в районе Смоленска. Мензис категорически возражал.
   Тем не менее англичане делились с советским союзником информацией военного значения. 8 декабря 1942 года военная миссия Великобритании в Москве информировала Наркомат обороны о том, что в Северной Африке немцы использовали новый тяжелый танк «Тигр». 3 мая 1943 года британская миссия сообщила Наркомату обороны о том, что немецкое командование готовит большое наступление в районе Курска. Но Гитлер отложил наступление, потому что новая техника поступила с опозданием. Операция «Цитадель», которая стала крупнейшим танковым сражением Второй мировой, началась позже, чем планировали немцы. Советские военные решили, что англичане то ли сознательно вводят их в заблуждение, то ли подсовывают неточную информацию.
   Но то, что Москва не получала официальным путем, передавал агент советской разведки Джон Кэрнкросс, работавший в центре радиоперехватов и дешифровки в Блетчли-Парк. Кэрнкросс, награжденный орденом Красной звезды, даже считал, что это он изменил ход Второй мировой войны, когда помог Красной армии выиграть битву под Курском.
   В Москву прибыла большая британская разведывательная миссия. Это были люди, знавшие русский язык, что означало, что они либо помогали белым сражаться против Красной армии во время Гражданской, либо служили в военном атташате в Москве в тридцатых годах и были свидетелями кровавых чисток в Советской России. Некоторые из них происходили из семей белых эмигрантов, то есть заведомо придерживались антикоммунистических взглядов. Руководителем миссии стал генерал Ноэль Мэйсон-Макфарлейн, который был начальником разведывательной службы британского экспедиционного корпуса во Франции в 1939–1940 годах.
   Миссию управления специальных операций возглавил бригадир Джордж Хилл, который в предвоенные годы занимался подрывными операциями против большевиков, да еще умудрился рассказать об этом в опубликованных мемуарах. Достоинства Хилла на этом посту исчерпывались его свободным владением русским языком и завидной способностью выпивать.
   «Весельчак Джордж Хилл, – вспоминал Ким Филби, который служил в британской разведке, но работал на Советский Союз, – со своим огромным животом скорее походил на опереточного короля, у которого вместо короны – лысина на макушке. Русские приняли его назначение в Москву с восторгом. Они знали о Хилле все. Запоздалая проверка его комнаты для совещаний в Москве обнаружила устрашающее количество подслушивающих устройств».
   Готовность бригадира Хилла исполнять свой долг не знала границ. Он даже завел себе русскую любовницу, о которой твердо знал, что она работает на НКВД. Кто у кого больше вытянул информации, остается неясным. Но такова была практика многих британских разведчиков. Причем любовницы оформлялись как агенты, которым полагалась пенсия. И многим еще в пятидесятых годах британское правительство тайно платило за их былые «заслуги». Хилл явно превзошел своих коллег в этой сфере, когда убедил британское министерство иностранных дел прислать ему брильянтов на двадцать тысяч фунтов, чтобы окончательно перевербовать девушку на свою сторону.
   Почему Хью Дальтон, британский министр, отвечавший за управление специальных операций, не выбрал кого-то другого для поездки в Москву? У него в аппарате были и люди левых убеждений. Но он полагал, что это все равно не растопит льда в отношениях с Москвой.
   Лейборист Стаффорд Криппс был выбран на роль британского посла в Советском Союзе именно по причине его леволиберальных взглядов. Но в Москве его ненавидели еще больше, чем консерваторов.
   Больше всего англичан беспокоило, что в руки немцев попадут нефтяные месторождения в Баку. Они даже предложили свою помощь в подрыве оборудования. 22 ноября 1941 года Сталин принял предложение. Заместитель наркома иностранных дел Вышинский разрешил большой группе англичан, в том числе сотрудникам управления специальных операций на Ближнем Востоке прибыть в Баку и совместно с чекистами приступить к минированию нефтеносных месторождений.
   Группу британских диверсантов в Баку тепло встретил заместитель наркома внутренних дел Всеволод Николаевич Меркулов. Гостеприимство было на высшем уровне. Пособие, разработанное в управлении специальных операций, по уничтожению нефтедобычи перевели на русский. Меркулов отвез англичан к Николаю Константиновичу Байбакову, уполномоченному Государственного Комитета Обороны по уничтожению нефтяных скважин и нефтеперерабатывающих предприятий в Кавказском регионе. Англичане поделились опытом – как они уничтожали скважины на острове Борнео, чтобы нефть не досталась японцам. Кто-то в Лондоне брюзжал, что незачем предлагать русским помощь в тех сферах, в которых они сами преуспели. Но именно управлению специальных операций удалось наладить нормальное сотрудничество с русскими.
   В сентябре 1941 года британские разведчики в Сингапуре получили указание принять советскую миссию связи из пяти офицеров. Причем резидентам внешней разведки и управления специальных операций объяснили: «В случае падения нынешнего режима в России на британской территории окажется достаточное количество офицеров НКВД, которые смогут продолжить работу со своей агентурой по всему миру уже в наших интересах».
   Однако пала не Москва, а Сингапур. 25 декабря 1941 года советскую миссию связи перевели в Рангун, но и Бирма скоро была занята наступавшими японскими войсками. А вот части Красной армии под Москвой стояли насмерть.
   Премьер-министр Уинстон Черчилль распорядился удовлетворить просьбу советской разведки – перебросить ее агентов в Европу. Они морем прибыли в Англию, и самолеты эскадрильи управления специальных операций сбросили два десятка агентов с парашютами над оккупированными немцами территориями – на Балканах, над Италией и Францией. Французское правительство в изгнании отчаянно протестовало. Но на Черчилля произвела впечатление информация о деятельности коммунистического подполья, которое сражалось против немцев, и он хотел поддержать подпольщиков.
   В 1942 году бригадир Хилл докладывал в Лондон, что не стоит принимать предложение советских партнеров, которые замыслили совместные акции – подрывные операции в Турции, Иране, на Балканах и в Центральной Европе: «Такое сотрудничество может быть очень опасным. Нельзя пускать русских внутрь британской разведки и создавать совместные организационные структуры».
   Джордж Хилл считал, что русские намерены насытить Восточную Европу своей агентурой, чтобы после поражения Гитлера обеспечить развитие событий в этих странах в свою пользу: «Нам не надо попадаться в эту ловушку. Хотя ситуация очень непростая, потому что мы уже согласились сбрасывать русских агентов над вражеской территорией».
   Бригадир Хилл реалистично говорил, что в этой войне все преследуют собственные цели: «Даже у нас с Соединенными Штатами цели разные».
   Тем не менее проводились и совместные операции. Черчилль просил Сталина организовать охоту за ракетами «Фау-2», которыми немцы обстреливали Лондон. Зенитки и истребители были бессильны против ракет, оказавшихся неприятным сюрпризом для англичан. Сталин согласился, и совместная англо-американская группа в сентябре 1944 года прибыла в Москву. Вместе с советскими разведчиками они нашли районы испытаний «Фау» на территории Польши, установили тип используемого горючего и характеристики двигателя. В Лондоне благодарили за помощь.
   Британские армейские офицеры были откровенными антикоммунистами. Иначе вели себя представители королевского военно-морского флота, которые уважительно относились к русским морякам и делились информацией о действиях немцев. В ответ они получали сведения о японском военном флоте, которые были на вес золота для союзников. Советские моряки воспринимали англичан как боевых товарищей. Один из них в 1942 году приветствовал британского адмирала словами:
   – Я должен сообщить вам, что мы только что одержали большую победу над нашим общим врагом… – Он сделал паузу. – Наркоматом иностранных дел…
   В начале 1942 года британские моряки договорились о проведении конвоев с военными грузами, поступавшими по программе ленд-лиза, и получили разрешение открыть на советской территории пункт радиоперехвата. Советские военные согласились, потому что в равной степени дорожили безопасностью конвоев, которые везли оружие и снаряжение для Красной армии.
   Но британским офицерам связи в Москве не удавалось поладить с советскими коллегами. Атмосфера сотрудничества была отравлена советской манией секретности. Англичане жаловались на атмосферу «концлагеря» в Москве. Британский посол Криппс попросил прислать в Москву действующих офицеров британской армии с опытом боевых действий, считая, что они будут придерживаться более практической точки зрения. Прислали штабных офицеров, на редкость высокомерных. Новый глава военной миссии генерал сэр Гилфорд Мэррел жаловался на русских и называл их «азиатами».
   В начале 1944 года Энтони Иден устал от его жалоб и прислал руководителем миссии в Москву своего старого друга генерал-лейтенанта Бурроувса. Тот говорил по-русски и носил медаль, полученную от Белой армии в 1919 году. С этой медалью он явился на устроенный в Москве прием, где был представлен Сталину. Что же удивляться, если Сталин сам попросил убрать генерала? 23 сентября 1944 года они с Молотовым вежливо попросили избавить их от британского генерала, поскольку он крайне оскорбительно относится к советским офицерам.
   У американцев сотрудничество с русскими шло хуже, несмотря на желание президента Рузвельта и его специального посланника Гарри Гопкинса, побывавшего в Москве. Американский военный атташе в Советском Союзе полковник Айвен Итон был таким же антикоммунистом, как и его британские коллеги. Он фактически саботировал указания военной разведки наладить обмен реальной информацией с Советским Союзом. В октябре 1941 года полковника убрали.
   Американская военная миссия прибыла в Москву 3 октября 1943 года и оставалась до 31 октября 1945 года. Руководил миссией генерал-майор Джон Дин, который до этого был секретарем Объединенного комитета начальников штабов США и Великобритании. Его заместителем был генерал Хойт Ванденберг, который в 1946 году возглавит Центральную разведывательную группу (предшественница ЦРУ).
   Большую активность проявила политическая разведка, которая не хотела, чтобы англичане монополизировали отношения с советскими спецслужбами. 24 декабря 1943 года руководитель американской политической разведки – Управления специальных служб – Уильям Донован прилетел в Москву. Его приняли нарком иностранных дел Вячеслав Михайлович Молотов и начальник первого управления Наркомата госбезопасности Павел Михайлович Фитин, который даже продиктовал американцам номер своего служебного телефона. Глава американской военной миссии генерал Дин был потрясен – это был первый телефонный номер, который ему назвал советский человек.
   Уильям Донован – без разрешения Белого дома, Государственного департамента и Комитета начальников штабов – подписал с Молотовым секретное соглашение о сотрудничестве. Договорились, что представительство Управления стратегических служб появится в Москве, а первого управления Наркомата госбезопасности – в Вашингтоне.
   Молотов сказал послу Гарриману 31 декабря 1943 года:
   – Наши работники также удовлетворены встречей с Донованом, причем предложение Донована о том, чтобы обменяться представителями, будет, видимо, признано целесообразным.
   Но вмешался настроенный антикоммунистически директор Федерального бюро расследований Эдгар Гувер. 10 февраля 1944 года он отправил письмо в Белый дом, доказывая, что полковник Донован открывает советским шпионам дорогу в Соединенные Штаты. Пожаловались и военные. 15 марта 1944 года Рузвельт велел послу Гарриману отказаться от договоренности.
   Посол пытался переубедить президента: «Мы впервые установили контакт с разведывательной службой советского правительства. У меня нет сомнений, что это способно привести нас к более близким отношениям и с другими органами власти».
   Но решение уже было принято. Все же Донован успел поделиться с Фитиным не только разведывательной информацией, но и спецтехникой: подарил чекистам миниатюрные фотокамеры, аппаратуру для изготовления микроточек – в ту пору это был главный способ пересылки тайной информации по почте.
   Поработавшие в Москве офицеры возвращались в Лондон и Вашингтон экспертами по советским делам. Они заложили основы отношения к Советскому Союзу как к будущему противнику. Они объясняли коллегам, что с русскими надо держаться твердо и доверять им нельзя. Сотрудники американской и британской разведок с содроганием говорили о советской бюрократии в погонах. Расовые и культурные стереотипы тоже определяли отношение Англии и Соединенных Штатов к Советской России в военные и послевоенные годы: «Этих полувосточных варваров надо держать подальше от старой Европы».
   В начале февраля 1944 года ведущие специалисты по Советскому Союзу из США и Англии встретились в Лондоне. Две недели они обсуждали состояние советских вооруженных сил и договорились продолжить обмен информацией. Это было первое соглашение между западными разведками эпохи холодной войны, хотя она еще не началась. Именно военные разведчики первыми стали воспринимать Советский Союз как противника.
   Осенью 1944 года оперативные группы американской разведки высадились в Центральной и Юго-Восточной Европе с заданием не только собирать информацию, но и помочь местным подпольщикам бороться с пронацистскими режимами в таких странах, как Венгрия и Румыния. Эти группы были обнаружены органами госбезопасности, которые продвигались вперед вместе с наступающими советскими войсками. Появление американцев здесь вызвало у Москвы подозрения.
   В августе 1944 года британская разведка представила доклад, из которого следовало, что Советский Союз сумеет быстро восстановиться и модернизировать свою армию. Война между Англией и СССР вполне возможна в течение ближайших десяти лет…
   В Москве не могли не узнать об этих настроениях. В британском посольстве в Вашингтоне секретариатом ведал Доналд Маклин, советский агент. Разведывательные оценки британских спецслужб, поступавшие в посольство для передачи американцам, проходили через его руки. Такие же документы утекали в Москву через Канберру и Оттаву, где успешно работали агенты советской разведки.
   Британские военные планировщики, которые задумались над послевоенным устройством мира, считали, что Европе и тому, что останется от Германии, придется объединиться против враждебного Западу Советского Союза. Об этом доложили министру иностранных дел Энтони Идену: военные рассматривают Советский Союз как будущего врага номер один и даже готовы сотрудничать против него с Германией. Иден был страшно расстроен. Британские дипломаты тоже мучились, общаясь с советскими коллегами, но считали, что после войны что-то может измениться. Они полагали, что тесное сотрудничество продолжится и после войны.
   К концу войны сотрудничество спецслужб практически завершилось. В апреле 1945 года Черчилль распорядился: британские офицеры, находящиеся в Советском Союзе, должны заняться сбором информации о советских городах, авиабазах и портах в Советском Союзе. Все это походило на сбор информации для будущих авиационных налетов. Эту линию поддерживали контрразведки Англии и США, которые фиксировали активность советской разведки на своей территории.
   Довоенные и военные годы были временем расцвета советской разведки. Множество людей по всему миру помогали Советскому Союзу. Коммунисты – потому, что верили в идею, антифашисты – потому, что СССР противостоял Гитлеру. Союзнические отношения с Англией и Америкой открыли новые возможности для советской разведки.
   Во время войны американцы и англичане демонстративно не работали против Советского Союза. Советская политическая и военная разведка, напротив, использовала благожелательное отношение союзников для глубокого проникновения в обе страны, особенно в Соединенные Штаты. Американская контрразведка занималась только врагами – немцами и японцами, так что советские разведчики могли работать совершенно свободно. Иногда они попадались. Президент Франклин Рузвельт приказал Федеральному бюро расследований не трогать советских разведчиков или по крайней мере не доводить дело до скандала.
   Перед отъездом в Соединенные Штаты ночью 12 октября 1941 года нового резидента разведки в Нью-Йорке Василия Михайловича Зарубина принял Сталин. Перечисляя стоящие перед ним задачи, подчеркнул: важнее всего – «добывать информацию о новейшей секретной технике, созданной в США, Англии и Канаде».
   Зарубин сменил Гайка Овакимяна, который работал под прикрытием инженера-консультанта компании «Амторг», созданной для торговых операций с Советским Союзом. В апреле 1941 года Овакимяна задержали агенты ФБР. Его могли отдать под суд или выслать. Вмешался президент Рузвельт, и Овакимяна освободили под залог. Но продолжать оперативную работу выявленному разведчику было трудновато.
   Василий Зарубин, как пишут историки внешней разведки, расконсервировал всех агентов, имевшихся на территории Соединенных Штатов (см. «Независимое военное обозрение», № 6/2009). Этим занялась большая группа нелегалов, которую прислали из Москвы. Они восстановили связь со старыми агентами и привлекли их к работе. В апреле 1943 года Зарубин получил повышение – его перевели в Вашингтон главным резидентом.
   Заместителем резидента по научно-технической разведке в Соединенные Штаты отправили инженера Леонида Романовича Квасникова, которого со временем наградят «Золотой Звездой» Героя Советского Союза. К концу войны разведка сосредоточилась на проникновении в американский атомный проект. Это была очень успешная операция – пока о ней не рассказал лейтенант Гузенко… И когда выяснилось, что Москва шпионила за союзниками, американцы обиделись.

Побег шифровальщика Гузенко

   Когда 5 сентября 1945 года Игорь Гузенко покинул советское посольство в Оттаве, он плохо представлял себе, как устроена канадская государственная машина. Поверив во власть прессы, он пошел в газету «Джорнал». Вечером там почти никого не было, редактор городских новостей буркнул:
   – Извините, я занят.
   Гузенко отправился в министерство юстиции. Все сотрудники министерства давно ушли домой. Он пошел в бюро натурализации королевской полиции, потом в магистратуру. Слишком поздно: канадские чиновники отдыхали. Но и на следующий день с ним никто не хотел разговаривать. Когда вечером он, растерянный и разочарованный, вернулся домой, то увидел, что двое подозрительных субъектов наблюдают за его домом.
   К тому времени о желании сотрудника советского посольства попросить политического убежища доложили премьер-министру Канады Уильяму Маккензи Кингу. В тот день Кинг был огорчен не меньше Гузенко. Но по другой причине. Кингу совсем не нужен был такой неприятный инцидент накануне встречи министров иностранных дел в Лондоне, на которой, как он надеялся, смягчатся трения между Востоком и Западом.
   Главе канадского правительства доложили, что имеющиеся у Гузенко документы свидетельствуют о масштабном советском шпионаже в Северной Америке. Кроме того, Гузенко предлагает материалы, которые позволят расшифровать советские коды, расколоть которые не представлялось возможным. Разведчики уговаривали премьер-министра дать Гузенко убежище.
   Но Маккензи Кинг этого не хотел! Для него это самая большая неприятность, которая могла с ним произойти. «Взорвалась бомба, которая все под собой погребет», – обреченно записал он в дневнике. Он не хотел портить отношения с русскими. Кинг надеялся, что отчаявшийся Гузенко покончит с собой и избавит его от необходимости что-то предпринимать.
   Премьер Кинг распорядился установить наблюдение за квартирой Гузенко:
   – Если произойдет самоубийство, оповестите полицию. Пусть она займется этим делом и заберет все документы. Но ни в коем случае не проявлять инициативы.
   Советники премьер-министра пытались объяснить ему, что в таком случае канадские власти станут соучастниками убийства или самоубийства. Но Кинг, обычно столь сентиментальный, оставался непреклонен. Так что те двое, которых заметил Гузенко, были не из советского посольства, как он опасался, а агенты канадского правительства. Гузенко об этом не знал. Они с женой укрылись у соседа.
   Потом какой-то человек стал стучать в дверь и звать Гузенко. По голосу он узнал посольского шофера Лаврентьева. Сосед, посвященный в замысел Гузенко и готовый помочь, на велосипеде поехал в полицию. Появился полицейский. Он выслушал Гузенко и сказал, что подежурит в парке:
   – Если вас что-то будет беспокоить, включите свет в ванной.
   «Мы легли, – вспоминал Гузенко. – Примерно в полночь услышали шум подъезжающей машины и звук шагов по лестнице. Стук в дверь моей квартиры. Приоткрыв дверь, я увидел подполковника Рогова и лейтенанта из военного атташата, а также резидента внешней разведки НКВД Виталия Павлова и его шифровальщика.
   Выглянув из-за шторы, я увидел на улице еще одного человека возле машины. Поскольку дверь не открывалась, они взломали замок и вошли. Тут прибыла полиция».
   Когда полицейские ворвались в квартиру, то застали гостей, рассеявшихся по всей квартире. Полицейский попросил предъявить документы. Двое достали дипломатические паспорта. Полицейский задумался:
   – Что же я должен сделать?
   – А что вам тут делать? – наставительно сказал Павлов. – Просто дайте нам возможность уйти, вот и все.
   Полицейский указал на взломанный замок. Павлов ответил, что это было сделано до их появления. Они спустились вниз, сели в машину и уехали.
   «Мы вновь легли, – рассказывал Гузенко. – Полицейский остался в квартире. В четыре часа утра вновь услышали шаги. Выяснилось, что это водитель Горшков, который возит военного атташе. Полицейский проверил его документы и отпустил. Около десяти утра меня отвезли в королевскую полицию, где я сделал свое заявление».
   8 сентября 1945 года советское посольство передало в канадское ведомство по иностранным делам ноту № 35, в которой говорилось, что сотрудник посольства Игорь Сергеевич Гузенко не появился в установленное время на службе, поэтому консул Павлов и двое других сотрудников посольства в 11.40 вечера посетили квартиру Гузенко. Им никто не ответил, поэтому они открыли дверь с помощью дубликата ключа и убедились, что там нет ни Гузенко, ни его жены Светланы Борисовны, ни их сына Андрея.
   Посольство просило найти, арестовать и передать в распоряжение советских властей Гузенко, поскольку установлено, что он украл деньги из посольства и поэтому скрылся вместе с семьей. Посольство также жаловалось на то, что констебль Уолш из городской полиции Оттавы вел себя с дипломатами грубо.
   Но было поздно. Гузенко уже дал первые показания. Принесенные им шифртелеграммы советской военной разведки доказывали, что в стране действует масштабная шпионская сеть. Игоря Гузенко с семьей от греха подальше вывезли из Оттавы и разместили в пустующем туристском лагере, а сообщенную им информацию стали систематизировать и анализировать. Из Лондона прислали двух сотрудников контрразведки МИ-5. Они приняли участие в допросах вместе с представителями американского ФБР.
   Публике о шпионском скандале поведал известный американский журналист Дрю Пирсон, обозреватель газеты «Вашингтон пост». Советский шпионаж Дрю Пирсон назвал частью плана Москвы по захвату власти над миром. Он утверждал, что Гузенко назвал имена тысячи семисот советских агентов в Северной Америке.
   Эта цифра была мифической. Но и в реальном списке советских агентов в Канаде значились видные ученые, правительственные чиновники, депутат парламента от коммунистической партии Алфред Роуз, а также национальный секретарь компартии Сэм Карр. Признания Гузенко произвели эффект разорвавшейся бомбы. Масштаб скандала был таков, что премьер-министр Канады отправился обсуждать ситуацию с премьер-министром Англии и президентом Соединенных Штатов.
   Игорь Гузенко заговорил в тот момент, когда в Вашингтоне и Лондоне дискутировалась будущая политика в отношении Советского Союза. В обеих столицах пришли к выводу: существует опасная дистанция между представлениями публики о Советском Союзе и реальной политикой этой страны. И обществу нужно открыть глаза на то, чем в реальности занимается Москва.
   Правительство Канады назначило комиссию для проведения полного расследования. Первые дни, 6–13 февраля 1946 года, комиссия работала за закрытыми дверями, разбирая документы. 13 февраля перед комиссией предстал Гузенко, после чего комиссия сочла необходимым предпринять юридические меры против названных им лиц. Первые аресты были проведены в семь утра 15 февраля. Взяли двенадцать человек. Среди них были Раймонд Бойер, специалист по взрывчатке из Национального исследовательского совета, Скотт Беннинг из департамента вооружений, Эмма Уойкин, шифровальщица из ведомства иностранных дел, Кэтлин Уилшер из аппарата британского верховного комиссара в Оттаве, Израэль Гальперин, математик, который работал в армейском управлении исследований и занимался взрывчаткой, один из офицеров из управления военной информации.
   Арестовали депутата парламента коммуниста Фреда Роуза. После пакта Молотова – Риббентропа мировое коммунистическое движение получило указание мобилизовать рабочий класс против правительств Англии, Франции и Канады, поэтому в июне 1940 года канадское правительство запретило компартию. Когда нацистская Германия напала на Советский Союз, канадские коммунисты с трудом переориентировались на поддержку союзнических отношений СССР с западными странами. В 1942 году коммунисты создали новую партию – Лейбористскую прогрессивную партию. На выборах 11 июня 1945 года коммунист Фред Роуз был выбран в парламент…
   15 февраля премьер-министр Маккензи Кинг сделал первое публичное заявление.
   К удивлению канадцев, через несколько дней Совинформбюро признало, что некоторые сотрудники советского военного атташата в Канаде получали от канадцев информацию секретного характера, не представляющую для Советского Союза особого интереса ввиду больших успехов технического развития в СССР. Тем более что основная часть информации уже доступна по открытым источникам…
   Военный атташе был отозван. В заявлении Совинформбюро говорилось, что ни советский посол, ни другие дипломаты к произошедшему не имели отношения. Это было признание вины, невиданное дело в истории мирового шпионажа: обычно правительства отказываются принимать на себя ответственность за действия своих разведчиков.
   Итоговый документ королевской комиссии от 2 марта 1946 года называл имена советских разведчиков: подполковник Мотинов, помощник военного атташе, подполковник Рогов, помощник военно-воздушного атташе, майор Соколов из аппарата экономического советника, лейтенант Ангелов, секретарь военного атташе. 27 июня 1946 года доклад комиссии объемом в семьсот тридцать три страницы был опубликован.
   Игорь Сергеевич Гузенко рассказал королевской комиссии, что он родился в 1919 году неподалеку от Москвы. В 1936 году вступил в ВЛКСМ. Учился в военно-инженерной академии и был мобилизован в разведывательную школу. Его готовили в радисты. Курс подготовки – девять месяцев.
   Вместе с ним училась Галина Ерофеева, жена известного дипломата, которая готовилась к поездке в Японию.
   «Мне в числе других преподавали некоторые шпионские навыки. Была создана небольшая группа. В память врезался перебежчик Гузенко, работавший в Канаде шифровальщиком и выдавший всю советскую шпионскую сеть в Канаде и Англии…
   Представить себе, что он станет предателем, я безусловно не могла, но он не случайно укоренился в моей памяти: в нем было что-то, выделявшее его из остальных. Помню его сильно выступающий вперед подбородок, придававший лицу некоторую жестокость, и горящий взгляд, говоривший не то о страстности, не то о жадности его натуры.
   Занятия вел подполковник. Он рассказывал нам о том, как проводятся явки, какой бывает слежка, о способах избавиться от «хвоста», как выбрать «тайник» для передачи секретной информации, и о многом другом… Эти занятия по-своему щекотали нервы: в них было что-то тайное, чуть постыдное, отличавшее нас от других».
   С конца 1942 года началась рассылка шифровальщиков по резидентурам. Гузенко получил назначение в Канаду. 12 июня Канада установила дипломатические отношения с СССР. В конце года Монреаль и Москва договорились об обмене дипломатическими миссиями. Весной 1943 года прибыли советские дипломаты во главе с посланником Федором Тарасовичем Гусевым. Он приехал поездом из Вашингтона. Встречал его на железнодорожном вокзале в Оттаве сам премьер-министр Маккензи Кинг.
   Передовая группа советской военной разведки во главе с полковником Заботиным (в нее входил и шифровальщик Гузенко) прибыла в Канаду 20 июля 1943 года. Светлана Гузенко присоединилась к мужу в октябре.
   Николай Иванович Заботин (псевдоним Грант) служил в Красной армии с 1921 года. По военной специальности артиллерист, окончил Военную академию имени М.В. Фрунзе. В Главном разведуправлении служил с 1940 года.
   Вторая группа военных разведчиков приехала в августе 1943 года, ее возглавлял заместитель резидента по оперативной работе подполковник Петр Семенович Мотинов (псевдоним Ламонт). Он служил в Красной армии с 1926 года, тоже окончил академию, командовал полком. В сентябре 1938 года его перевели в разведку.
   Королевской комиссии лейтенант Гузенко подробно описал быт и нравы резидентуры военной разведки. Шифровальщик работал на втором этаже посольства в комнате № 12. Там был стол, четыре стула, стальной сейф. Дверь всегда держали на замке. Шифровальные блокноты хранились в опечатанном мешке, который утром получал Гузенко. Ему же вручали для расшифровки телеграммы, поступившие из Центра.
   Входящие телеграммы печатались на голубой бумаге, исходящие на розовой. Нумерация телеграмм каждый год начиналась заново – с 1 января. Когда полковник Заботин хотел отправить телеграмму в Москву, то вызывал Гузенко. Полковник писал текст от руки. Гузенко его шифровал и перепечатывал на бланке канадской телеграфной службы. Все донесения отправлялись телеграфом в зашифрованном виде.
   После окончания работы Гузенко запечатывал мешок с блокнотами личной печатью и сдавал. Оригиналы зашифрованных телеграмм подшивались в дела. Гузенко хранил в своей комнате донесения агентов, отчеты об их работе, дневник полковника Заботина, фиксировавшего встречи с агентами. Сейф Гузенко тоже опечатывал своей печатью. Комбинацию сейфового замка знал он и полковник Заботин.
   Время от времени Гузенко спрашивал полковника, какие документы можно уничтожить. Полковник лично помечал каждый документ, после чего Гузенко от них избавлялся. Гузенко же вел два секретных журнала, в одном фиксировал номера входящих и исходящих телеграмм, а в другом прибытие и отправку почты.
   Более объемные документы пересылались в Москву дипломатической почтой особым порядком. Документы помещали в большой конверт и ставили пять печатей – в центре и по углам. На лицевой стороне помечалось: «Совершенно секретно. Директору». Этот конверт помещался в другой, который тоже запечатывался пятью печатями, на нем было написано: «Личное – секретно». Этот конверт предназначался для секретаря. Второй конверт вкладывался в третий, запечатанный точно так же. На нем писали: «Народный комиссариат внутренних дел. Тов. Новикову. Вскрыть только лично». «Новиков» – это не фамилия реального человека, а указание на то, что конверт предназначен для «дальних соседей» – военной разведки. Возили конверты два вооруженных дипкурьера, если один спал, другой бодрствовал. Почта шла до Москвы от двух недель до месяца – дипкурьеры летели и плыли вокруг всего мира, в военное время дорога иногда занимала до пяти месяцев, поэтому копии держали в сейфе.
   Гузенко серьезно приготовился к побегу. Он рассказал королевской комиссии:
   – Примерно полмесяца я просматривал материалы, выбирая наиболее показательные для оперативной работы. Телеграммы, которые я хотел взять с собой, я аккуратно помечал, но так, чтобы полковник Заботин ничего не заметил. Все телеграммы разложены по номерам. Так что, когда я решил уйти, я просто за пару минут вытащил те, которые уже отобрал.
   Телеграмма из Центра № 11273 от 11 августа 1945 года резиденту Заботину: «Гранту. Нам очень важно получить информацию по следующим вопросам: подтвердите официальные данные о переводе американских войск из Европы в США и на Тихий океан, сообщите даты и маршрут движения; создается ли штат оккупационных американских войск в Германии, где он будет находиться и кто возглавит штаб».
   Телеграмма № 233 в Центр от полковника Заботина:
   «Мой сын Владимир успешно закончил десятилетку. Он отказался поступать в МГИМО и намерен поступить в 1-ю Московскую артиллерийскую школу имени Красина, которую я окончил в 1924 году. Для того чтобы проводить сына, прошу разрешить мне уехать на очень короткое время. Я считаю, что настало время обсудить в Центре серьезные вопросы нашей работы. Если мне нельзя уехать, прошу разрешить моей жене сопровождать сына. Прошу помочь поступлению моего сына в артиллерийскую школу.
   Сообщите время отъезда. Моя жена не может летать на самолете».
   Переписка с Москвой показывала, как непросто складывались для резидентуры отношения с посольством. Разведчики не должны были делиться информацией даже с послом.
   Телеграмма № 248 от Заботина в Центр: «Директору. Мне сделали выговор за то, что некоторые материалы стали известны Метро (посольство. – Л. М.). Прошу указать, о каких материалах идет речь. Я информировал руководителя Метро по политическим, экономическим и военным вопросам в соответствии с инструкциями, данными главным директором и товарищем Маленковым. Я никогда не называл источники. Прошу инструкций на будущее. Должен ли я информировать руководителя Метро о вопросах, относящихся к ситуации в Канаде?»
   Гузенко пояснил королевской комиссии: главный директор – начальник разведывательного управления Генерального штаба Красной армии, директор – это генерал-майор Игорь Алексеевич Большаков, начальник первого управления советской военной разведки.
   Телеграмма № 12200 из Центра от 24 августа 1945 года:
   «Гранту. На вашу № 248. В телеграмме № 8267 от 20 июня 1945 года вам указывалось на неприемлемость раскрытия перед послом нашей агентурной сети. Передача послу сообщения от 3 ноября 1944 года о кредитах для продолжения торговых отношений между СССР и Великобританией после войны в той форме, в какой оно было получено, открывает личность нашего агента Элли. (Элли – это Кэтлин Уилшер, сотрудница аппарата британского верховного комиссара в Оттаве. – Л. М.)
   Относительно неотложных политических и экономических вопросов, относящихся в взаимосвязям между Канадой, Великобританией и СССР, вы должны информировать посольство, но вы обязаны только указать степень надежности источника, но не сообщать послу ни источник информации, ни место, откуда мы получаем информацию.
   Информация должна передаваться после изъятия пассажей, которые могут раскрыть источник информации. Во всех случаях, когда вы сообщаете информацию послу, вы должны ссылаться на меня как на источник этой информации, соответственно поставив меня в известность. Директор».
   Полковник Заботин, объяснил комиссии Игорь Гузенко, единолично распоряжался всем бюджетом резидентуры. Он выдавал оперативным работникам деньги на оплату агентов. Денег часто не хватало, занимали в посольстве.
   Телеграмма в Москву № 270:
   «Ответ на ваш № 12293.
   Посол согласился помочь нам посольскими деньгами. Он предложил возвращать их небольшими суммами, которые должны быть возвращены ему и торговому советнику. Часть денег может быть добавлена к сумме представительских расходов. Грант».
   Расходы были немаленькими. Когда предстояло потратить большую сумму, превышающую его лимиты, резидент запрашивал Москву.
   Телеграмма № 263 от 25 августа 1945 года:
   «Директору. Агенту Грею давалось указание принять все необходимые меры для того, чтобы остаться на старой работе. На последней встрече он сообщил, что ожидаются большие сокращения. В этом случае он не сумеет остаться на работе. Грей предлагает создать в Оттаве консультативную фирму по геологическим работам. Грей – геолог по образованию. Расходы по организации фирмы: аренда помещения – 600 долларов в год, оплата секретаря – 1200 долларов, офисное оборудование – 1000 долларов, зарплата Грею как директору – 4200 долларов. Итого – 7000 долларов в год.
   Канаду ждет бум в горнорудной промышленности, вполне вероятно, что через два года фирма станет самоокупаемой. Грант».
   10 октября 1945 года бывший шифровальщик подписал письменное обращение к властям Канады:
   «Я, Игорь Гузенко, желаю добровольно сделать следующее заявление.
   Приехав два года назад в Канаду, я был в первые же дни поражен полной свободой личности, которая существует в Канаде и которой нет в России. Лживые представления о демократических странах, которые ежедневно распространяются в России, эта лживая пропаганда не выдерживают столкновения с фактами…
   Создавая фальшивую картину жизни в демократических странах, советское правительство в то же время прилагает все силы для того, чтобы демократические страны не узнали бы о жизни в России.
   На международных конференциях произносятся правильные слова о мире и безопасности, но одновременно советское правительство тайно готовится к третьей мировой войне. Готовясь к этой войне, советское правительство создает в демократических странах, включая Канаду, пятую колонну, в организации которой принимают участие даже официальные представительства советского правительства.
   Советские люди, работающие за границей, знают, что коммунистические партии в демократических странах давно из политических партий превратились в агентурную сеть советского правительства, в пятую колонну на случай войны, в инструмент советского правительства для организации беспорядков и провокаций…
   Я рад, что нашел в себе силы, чтобы предупредить Канаду и другие демократические силы о нависшей над ними опасности».
   После того как стало ясно, какой огромный объем информации принес с собой Гузенко, премьер-министр Кинг изменил свое мнение о нем. Он принял Гузенко 16 июля 1946 года и торжественно произнес:
   – Вы сделали большое дело, и я высоко ценю ваше мужество, смелость и готовность постоять за правое дело.
   Это был невиданный по масштабам провал советской разведки, которого можно было избежать, считал известный военный разведчик генерал Михаил Абрамович Мильштейн.
   Весной 1944 года Мильштейн, тогда заместитель начальника первого управления военно-стратегической разведки, был командирован в Западное полушарие проверить работу резидентур. Он поехал под видом дипкурьера и под другой фамилией. В Оттаве Мильштейн обнаружил вопиющие нарушения правил конспирации.
   Шифровальщик не имеет права жить на частной квартире. Шифровальщиков селят только на территории посольства, чтобы они всегда были под контролем. Но у Гузенко был маленький ребенок. По ночам он не спал, плакал. Жена резидента потребовала от мужа отселить семью Гузенко. И полковник Заботин в нарушение инструкции переселил их на частную квартиру. Мильштейн приказал немедленно переселить шифровальщика на территорию посольства. Резидент, чтобы не беспокоить жену, приказ не выполнил.
   Выезжая за рубеж, Мильштейн не пользовался местным шифром, а всегда имел собственный, известный только Центру. Он зашифровал свою телеграмму и сдал ее Гузенко для отправки в Москву. Шифровальщик сказал ему:
   – Товарищ полковник, ну зачем вы тратите время на такую ерунду. Дали бы мне текст, я бы все делал и быстрее, и лучше. У вас и так времени мало.
   «Мотинов и Рогов, – вспоминал Мильштейн, – вопреки инструкциям, по своей инициативе стали заводить подробные личные дела на всех, с кем они работали или которых в тот момент «разрабатывали». В этих досье содержались имена, адреса, места работы и другие данные и на уже действующих агентов, и на лиц, которых они собирались в дальнейшем сделать своими осведомителями.
   Материалы хранились в сейфе у Мотинова, ключом к которому по правилам мог пользоваться только он сам. Второй же ключ, опечатанный в специальном пакете, на всякий «пожарный» случай должен был храниться у старшего шифровальной комнаты и никому не выдаваться…
   Я почему-то задавался одним и тем же вопросом: не имеет ли Гузенко доступа к сейфу Мотинова? Решил устроить проверку. Вызвал Мотинова и приказал ему положить в сейф конверт с какими-то второстепенными материалами, а самому на следующий день уехать в Торонто».
   На следующее утро Мильштейн, убедившись, что Мотинова нет, стал спрашивать Гузенко, нет ли у него второго ключа от сейфа. Шифровальщик отвечал, что ключ есть только у заместителя резидента по оперативной работе. Мильштейн делал вид, что ему позарез необходимо открыть сейф. Шифровальщик продержался почти весь день, потом вдруг пришел с ключом:
   – Вот, проверьте, может быть, этот подойдет.
   Ключ подошел. Мильштейн взял свой пакет и поблагодарил шифровальщика. Назавтра он рассказал Мотинову о том, что Гузенко имеет доступ к его сейфу. Заместитель резидента не очень расстроился, сказав, что шифровальщик допущен к совершенно секретной переписке. Мильштейн приказал ему сменить сейф и позаботиться о том, чтобы никто другой не имел к сейфу доступа. Мотинов приказа не выполнил.
   В Москве Мильштейн, докладывая о поездке начальнику военной разведки, высказал свои опасения в отношении Гузенко:
   – У меня нет конкретных данных и существенных оснований обвинять шифровальщика, есть только подозрения и догадки, но все же осмелюсь предположить, что Гузенко готовится к побегу и может нас предать.
   Начальник разведки не придал его словам большого значения:
   – Разве можно так безосновательно и безответственно подозревать кого-либо? Если основываться только на подозрениях, тогда всех надо отзывать из-за рубежа.
   «Если бы я тогда не доложил начальнику разведки о Гузенко, – вспоминал Мильштейн, – то наверняка после побега Гузенко был бы арестован и осужден».
   В августе 1944 года из Центра пришло распоряжение откомандировать Гузенко в Москву. Полковник Заботин не хотел расставаться с ценным работником и настоял на том, чтобы Гузенко остался. Он предложил перевести Гузенко на роль переводчика военного атташата. Его зарплата сначала составляла тысячу рублей (по официальному курсу – двести долларов) плюс добавка за секретность (после двух лет работы за границей десять процентов к окладу, после трех – двадцать процентов). Перед побегом он получал уже двести семьдесят пять долларов.
   Игорь Гузенко говорил, что не был готов к тому изобилию продуктов и одежды, которые он увидел. И к свободному общению канадцев с иностранцами. Русским в Оттаве были рады, их охотно приглашали, и к ним приходили, тем более что в посольстве щедро угощали. После одного из приемов канадский заместитель министра финансов, перебравший горячительных напитков, просто упал. Правда, развлекались старшие дипломаты (и офицеры). На уровне Гузенко развлечений было маловато.
   В 1945 году было принято решение все-таки заменить Гузенко. Ему на смену прибыл лейтенант Кулаков. Начальник ГРУ генерал-полковник Федор Федотович Кузнецов отправил в резидентуру приказ отправить Гузенко домой. Никто не подумал, что шифровку первым прочитает сам шифровальщик…
   «На нас, – вспоминал Мильштейн, – обрушился поток телеграмм из Канады, США и других стран с описанием деталей его побега и именами преданных им сотрудников ГРУ. Телеграммы шли отовсюду – от послов, наших резидентов, от корреспондентов советских газет… Не только наши секретные агенты, но и многие видные политические деятели, в том числе и представители зарубежных компартий, были вскоре арестованы, дискредитированы, лишились работы, семьи, друзей, будущего. В управлении воцарилась атмосфера тревожного ожидания. Высшие инстанции требовали справок, объяснений, докладов. Потребовали от начальника ГРУ доклада Сталину».
   Разведчики предложили уничтожить Гузенко – на языке военной разведки – «организовать свадьбу». Этим занималась специальная секция, которую в главном разведуправлении называли «активкой». Руководил этим офицер по кличке Заика.
   Но Сталин запретил убивать Гузенко, чтобы не портить отношения с союзниками после победы над Германией:
   – Не надо этого делать. Народы празднуют великую победу над врагом. Война успешно завершена. Все восхищены действиями Советского Союза. Что же о нас скажут, если мы пойдем на уничтожение предателя. Поэтому запрещаю принимать какие-то меры в отношении Гузенко. Надо во всем разобраться и назначить специальную авторитетную комиссию. Пусть ее возглавит Маленков.
   На закрытом совещании новый секретарь ЦК, курировавший госбезопасность, Алексей Александрович Кузнецов возмущался:
   – Канадцы организовали суд над Гузенко. Мы говорим, что мы не крали никакие проекты, то есть мы обороняемся, а ведь есть указание о том, что мы, основываясь на итогах войны, когда мы стали очень сильной державой, должны проводить свою самостоятельную, активную внешнюю политику везде и всюду. И послам дано указание о том, чтобы они не занимались пресмыканием, а смелее вели себя…
   Секретным решением политбюро была создана специальная комиссия в составе секретаря ЦК Георгия Маленкова, заместителя главы правительства Лаврентия Берии, секретаря ЦК Алексея Кузнецова (куратора спецслужб), начальника главного управления военной контрразведки Смерша Виктора Абакумова и наркома госбезопасности Всеволода Меркулова.
   «Заседания проходили на Лубянке, – вспоминал Мильштейн. – Меня вызвали в первый же день заседания комиссии. Мне приказали явиться через первый подъезд. Открыв дверь, я сразу почувствовал, что часовых известили о моем приходе. Пропускной механизм, как всегда, работал слаженно и безотказно, и меня пропустили, ни о чем не спрашивая и не говоря ни слова.
   Войдя, я по-военному отрапортовал:
   – Полковник Мильштейн явился по вашему приказанию.
   В комнате царило молчание, никто не ответил на мои слова. Слева от меня в дальнем углу стоял письменный стол, рядом небольшой столик с батареей разноцветных телефонов. В центре кабинета находился большой прямоугольный стол для совещаний со стульями по обе стороны и председательским креслом во главе стола. В этом кресле сидел Берия в черном костюме и белой рубашке с галстуком.
   Справа от него устроился Маленков в серой гимнастерке-толстовке, безучастный, усталый, с серыми мешками под глазами. Странно было видеть такое размещение. Маленков – председатель – сидел на углу стола, а Берия занимал командное место… По другую сторону стола сидели все остальные члены комиссии, большинство из них в генеральской форме. Я заметил Кузнецова.
   Затем начался допрос. Мне не предложили присесть, и я продолжал стоять по стойке «смирно». Берия хлестал меня вопросами, как кнутом. Все началось с моей поездки в Канаду в 1944 году. Меня в какой-то степени спас Кузнецов, подтвердив, что о своих подозрениях я своевременно сообщил начальнику ГРУ и начальнику управления кадров…
   Мое преимущество заключалось в том, что я в то время обладал хорошей профессиональной памятью и хранил в голове сотни имен, фамилией и кличек. Возможно, я просто был еще молодым. Мне только что исполнилось тридцать пять лет…
   Однажды меня вызвал Кузнецов:
   – Комиссия завершила работу.
   Он некоторое время сидел молча, опустив голову.
   – Буря пронеслась мимо нас, – наконец прервал он молчание. – Заботин, его жена и сын арестованы. Остальных решили не наказывать.
   Я считал такое решение несправедливым. Я не понимал, какими высшими государственными интересами можно объяснить арест ни в чем не повинных жены и сына Заботина. Заботин и его семья просидели в тюрьме недолго. Выйдя из заключения, Заботин развелся со своей женой, женился вновь на простой деревенской женщине и уехал в Москву в провинцию, где вскоре скончался. Жизнь его сына была искалечена. Что же касается Мотинова, Рогова, Соколова, то к ним судьба оказалась более благосклонна. Они продолжали работать в ГРУ, дослужились до генералов…»
   Игорь Сергеевич Гузенко остаток жизни скрывался от советской разведки, опасаясь мести. Перед королевской комиссией он появлялся только в черном колпаке, скрывавшем его лицо. На родине ему заочно вынесли смертный приговор, и до конца своих дней его искали. В органах государственной безопасности находилась ориентировка по его розыску – с фотографией и описанием его внешности: «6 сентября 1946 г. по сговору с женой отказался от возвращения в СССР. Из аппарата военного атташе СССР в Канаде похитил и передал канадским властям ряд совершенно секретных документов. По имеющимся данным, проживает в Канаде».
   Он ушел из жизни так же загадочно, как и появился в Канаде. Умер он, судя по всему, своей смертью. В свидетельстве о смерти указана дата – 28 июня 1982 года. Похоронили его раньше, чем в прессе появились некрологи. И впервые газеты поместили фотографии Гузенко и его жены Светланы, которые были сделаны раньше, но никогда не попадали на страницы прессы.
   За чем охотилась советская разведка в Канаде? Известны были успехи канадских ученых в сфере взрывчатых веществ, оптики и радиолокаторов. С весны 1942 года Канада участвовала в атомном проекте. В Канаде были дешевая электроэнергия, урановые залежи и единственная урановая обогатительная фабрика за пределами оккупированной Европы.
   Гузенко прихватил с собой оригинал шифротелеграммы № 241, отправленной из резидентуры в Москву: «Директору. Информация Алека. Испытания атомных бомб проводились в Нью-Мексико. Бомба, сброшенная на Японию, сделана из урана-235. На заводе в Клинтоне ежедневно производится четыреста граммов урана-235. Научный доклад будет опубликован, но без технических деталей. Американцы уже подготовили книгу. Алек передал нам пробы урана-233. Грант».
   «Грант» – резидент военной разведки полковник Заботин. «Директор» – генерал Большаков. «Алек» – Алан Нанн Мэй, британский физик-экспериментатор. В январе 1943 года приехал работать в Монреальской лаборатории Национального совета по исследованиям. Он занимался созданием реактора на тяжелой воде, периодически ездил к коллегам в Соединенные Штаты и знал о ходе работ над созданием ядерного оружия.
   В Англии с ним советская разведка по какой-то причине прервала контакт, а в Оттаве возобновила. Потом он опять собрался в Лондон. Из Центра пришло указание:
   «Гранту. В ответ на вашу телеграмму № 218.
   Договоритесь с Алеком и передайте в Центр инструкции и пароль для нашего работника в Лондоне. Постарайтесь перед его отъездом получить от него детальную информацию о ходе урановых работ. Поговорите с ним. Может ли он это сделать, или же важнее и полезнее отправиться в Лондон. Директор».
   Полковник Заботин информировал Центр, что достигнута договоренность о возобновлении контакта с Мэем в Лондоне:
   «Он не может оставаться в Канаде. В сентябре должен лететь в Лондон. Встречи в октябре – 7-го, 17-го и 27-го числа. На улице перед Британским музеем. Время встречи одиннадцать вечера. Опознавательный знак: газета под левой подмышкой. Пароль: «Привет от Майкла». Передал ему пятьсот долларов. Грант».
   Алан Нанн Мэй вручил сотруднику резидентуры лейтенанту Ангелову письменный доклад о ходе работ над ядерной бомбой и пробы обогащенного урана. Подполковник Мотинов положил уран в свой сейф. Что такое радиоактивность, еще никто не знал, страха не было. Договорились, что подполковник полетит в Москву на самолете и возьмет уран с собой.
   Резидентура запрашивала Москву (телеграмма № 275): «Директору. Прошу сообщить, в какой степени материалы Алека об уране (его сообщения о производстве урана и так далее) удовлетворяют вас и наших научных работников. Нам важно это знать для того, чтобы мы поставили эти задачи нашим агентам… Грант».
   На основе показаний Игоря Гузенко двадцать один человек был привлечен к суду, девять из них осудили. После ареста Алана Нанна Мэя британские власти заявили: «Вместо благодарности за помощь, оказанную во время войны, советское правительство создало в Канаде шпионскую сеть, готовясь нанести союзнику коварный удар».
   У одного из подозреваемых – профессора математики Израэля Гальперина, который занимался работами военного значения, – канадская полиция нашла в записной книжке запись: «Клаус Фукс, Шотландия, Университет в Эдинбурге, Джордж-Лейн, дом 84».
   Талантливый физик Клаус Фукс вступил в компартию Германии в двадцать один год. В 1933 году бежал от нацистов в Англию. В конце 1941 года Фукс предложил свои услуги советской разведке. Завербовал его военный разведчик Симон Давидович Кремер, который до этого служил в кавалерии. В Англии он был помощником военного атташе, но дипломатическая работа ему не нравилась. Он упросил отпустить его на фронт. В 1943 году Симон Кремер получил под командование механизированную бригаду, сражался храбро и в 1944-м стал Героем Советского Союза.
   А Клаус Фукс в 1943 году переехал из Англии в Соединенные Штаты, где началось создание ядерного оружия. С августа 1944 года Фукс приступил к исследованиям в самой главной и самой секретной американской атомной лаборатории в Лос-Аламосе.
   – По существу, Фукс выполнял задания академика Курчатова, – с гордостью говорил мне полковник внешней разведки Герой Советского Союза Александр Семенович Феклисов, который работал с Фуксом.
   Феклисов был командирован в Лондон заместителем резидента по научно-технической разведке. Ему и было поручено курировать работу с Клаусом Фуксом.
   «Клаус Фукс встречался с советскими партнерами так же, как делал это, будучи студентом и ведя нелегальную работу в Германии, – рассказывал многолетний начальник разведки ГДР генерал-полковник Маркус Вольф. – Он вспоминал, что русские профессионалы вели себя совершенно необычным образом: один из них постоянно оглядывался, нет ли за ним хвоста.
   В Англии самой симпатичной из всех его связников была Рут Вернер, сестра Юргена Кучинского. Как правило, Фукс и Рут ехали на велосипедах в лес, и там физик передавал ей из рук в руки письменную информацию. Это были или копии его собственных работ, или запечатленные его фотографической памятью сведения об общем проекте».
   2 февраля 1950 года Клауса Фукса, руководителя отдела теоретической физики в британском институте атомной физики, арестовали в Лондоне.
   «Фукса, – вспоминал Ким Филби, – передали для допроса Уильяму Скардону из контрразведки МИ-5. Скардон сумел настолько втереться к нему в доверие, что Фукс не только признался в своем участии в этом деле, но и опознал по фотографии своего связного в США – Гарри Голда. От Голда, который тоже оказался разговорчивым малым, ниточка потянулась к Розенбергам, которых затем казнили на электрическом стуле».
   Для Англии Клаус Фукс сделал больше, чем для Советского Союза. Британский вклад в создание ядерного оружия был важным, но в основном теоретическим. В самом процессе создания бомбы англичане практически не участвовали, и с этими секретами англичан не познакомили, поэтому им пришлось фактически самостоятельно создавать ядерное оружие. И тут ключевую роль сыграл Клаус Фукс. Он так много старался выяснить для Москвы, что знал чуть ли не все – и всем этим помог Англии. После его ареста бумаги передали другим физикам, и эта информация была использована при создании британской бомбы. Первое ядерное взрывное устройство англичане испытали 3 октября 1952 года на западном побережье Австралии.
   Клаус Фукс во всем признался и был приговорен к четырнадцати годам тюремного заключения за передачу атомных секретов «агентам советского правительства».
   Сразу после вынесения приговора, 8 марта 1950 года, появилось заявление ТАСС: «Выступавший на этом процессе в качестве обвинителя генеральный прокурор Великобритании Шоукросс заявил, будто бы Фукс передал атомные секреты «агентам советского правительства». ТАСС уполномочен сообщить, что это заявление является грубым вымыслом, так как Фукс неизвестен Советскому правительству и никакие «агенты» Советского правительства не имели к Фуксу никакого отношения».
   Все государства публично отрекаются от пойманных шпионов, но тайно стараются помочь им или их семьям. Но арестованный Фукс не имел для Сталина и руководителей разведки никакой ценности. Кроме того, признание Фукса было расценено как отсутствие чекистской стойкости, если не как предательство. В Москве о нем забыли.
   «То, что Советский Союз не выразил ему ни слова признательности, – считал Маркус Вольф, – я объясняю тем, что в Москве с самого начала подозревали его в том, что он держал себя недостаточно стойко, или в том, что он привел в движение цепь предательства. Если бы там были лучше осведомлены, им было бы слишком мучительно сознаться в своей ошибке и извиниться перед Фуксом».
   За примерное поведение в июне 1959 года Клауса Фукса освободили. Он переехал в ГДР, где его сделали заместителем директора Института ядерной физики, избрали академиком, членом ЦК партии, дали Государственную премию. Один раз, в 1968 году, Фукс приехал в Советский Союз. К нему не проявили никакого интереса.
   Когда полковник Феклисов просил руководство первого главного управления КГБ возбудить ходатайство о награждении Фукса орденом или об избрании его иностранным членом Академии наук СССР, воспротивился президент академии Мстислав Всеволодович Келдыш.
   – Делать это нецелесообразно, – сказал Келдыш, – ибо ослабит заслуги советских ученых в создании ядерного оружия.
   Уже после смерти Клауса Фукса полковник Феклисов побывал на его могиле в Германии, навестил его вдову.
   – Что же вы так поздно пришли? – горестно спросила она. – Клаус двадцать пять лет ждал вас…
   В девяностых годах заговорили о том, что шпионаж играл второстепенную роль в создании советской ядерной бомбы. Информация, которую передавали в Москву, в лучшем случае сократила срок работы над бомбой примерно на год. А некоторые исследователи даже уверяют, что разведывательная информация в какой-то степени мешала талантливым советским ученым. Они сами разрабатывали более удачную модель – вдвое более мощную и вдвое меньшую по размерам, а их заставляли копировать американскую.
   3 марта 1950 года премьер-министр Великобритании Клемент Эттли приказал государственному военному министру Джону Стрэчи выяснить, каким образом Клауса Фукса привлекли к работе над ядерным оружием, хотя было известно, что он коммунист. Но тут из Соединенных Штатов поступило шестистраничное послание от директора ФБР Эдгара Гувера, из которого следовало, что министр Стрэчи сам коммунист. Выяснилось, что он входил в состав исполкома компартии, поэтому в октябре 1938 года его не пустили в Соединенные Штаты. В 1944 году он порвал с партией, но его жена осталась коммунисткой.
   Арест Клауса Фукса через полгода после ядерного испытания в Советском Союзе усилил паранойю в Соединенных Штатах, где только и говорили о советских шпионах и подрывной деятельности коммунистов. Не случайно сенатор Джо Маккарти произнес одну из своих первых речей об опасности коммунистического проникновения через несколько дней после ареста физика Фукса.

Если бы Сталин поехал в Америку…

   Десятки миллионов европейцев жили впроголодь. Миллионы беженцев не имели ни жилья, ни работы, ни средств к существованию. Разруха усугублялась ощущением полной бесперспективности и беспомощности. Крестьяне скармливали продовольствие скоту, но отказывались продавать его за стремительно обесценивающиеся деньги. Люди не верили в будущее. Производство падало.
   – На обширных пространствах Европы, – говорил Уинстон Черчилль осенью 1946 года, – масса измученных, голодных, озабоченных и потерявших голову людей созерцают руины своих городов и жилищ и вглядываются в мрачный горизонт, боясь обнаружить там признаки новой опасности, новой тирании или нового террора.
   В Советском Союзе осенью сорок шестого начался жестокий голод. 16 сентября из-за засухи и неурожая были подняты цены на товары, которые продавались по карточкам. 27 сентября появилось постановление «Об экономии в расходовании хлеба» – оно сокращало число людей, которые получали карточки на продовольствие. В нехватке хлеба обвиняли колхозников, «разбазаривавших государственный хлеб». Сажали председателей колхозов.
   Некоторые регионы страны постигла настоящая катастрофа. В Молдавии в сорок пятом и особенно в сорок шестом случались засухи, каких не было полвека. Это привело к массовому голоду. Во время войны в Молдавии оказался будущий знаменитый писатель, а тогда младший лейтенант Красной армии Василь Быков. Со своим взводом он участвовал в освобождении Молдавии от немецких и румынских войск.
   «В Молдавии провизии было много, не то что на Украине, – вспоминал Быков. – В каждом доме – хлеб, даже белый, вдоволь молока, масла, сыра, сушеных фруктов. Колхозы ограбить молдаван еще не успели…»
   После окончания войны лейтенант Быков вновь оказался в тех же местах.
   «В деревушке не оказалось ни одного человека. Дворы заросли лебедой… И так было на всем пути – в то лето в Молдавии стояла страшная засуха. Поля вокруг были черные, выжженные зноем. Обезлюдели сотни сел, люди ушли на Украину…»
   Катастрофа деревни усугублялась принудительной сдачей хлеба государству. После хлебозаготовок крестьянам ничего не оставалось. В пищу шли корни дикорастущих трав, камыши, в муку добавляли примеси макухи, сурепки, размолотых виноградных зерен. Молдаване болели, пытались бежать в соседнюю Румынию, но им этого не позволяли, пограничники перехватывали беглецов.
   Сталин и политбюро знали, что происходит. 31 декабря 1946 года заместитель главы правительства Берия докладывал Сталину: «Представляю Вам полученные от т. Абакумова сообщения о продовольственных затруднениях в некоторых районах Молдавской ССР, Измаильской области УССР и выдержки из писем, исходящих от населения Воронежской и Сталинградской областей с жалобами на тяжелое продовольственное положение и сообщениями о случаях опухания на почве голода. В ноябре и декабре с. г. в результате негласного контроля корреспонденции Министерством государственной безопасности СССР зарегистрировано по Воронежской области 4616 таких писем и по Сталинградской – 3275…»
   Выдержки из писем, недавно рассекреченные, невозможно читать без слез.
   Дистрофией переболела пятая часть населения Молдавии, около четырехсот тысяч человек. Точное число умерших не установлено, ученые называют цифру двести тысяч человек. Зафиксированы десятки случаев людоедства, в основном убивали и ели маленьких детей.
   Голодали и другие победители. В Англии безработица достигла шести миллионов человек – вдвое больше, чем во времена Великой депрессии. По карточкам давали меньше продовольствия, чем во время войны. После войны шутили: у Англии осталось только два ресурса – уголь и национальный характер.
   Урожай сорок шестого года был очень скудным на всем континенте. Затем последовала суровая зима. В начале сорок седьмого на Западную Европу обрушились невиданные снегопады. 30 января в Лондоне Темза покрылась льдом. Жестокие морозы парализовали экономику. Поезда перестали ходить. Угля хватало, но его не могли доставить. Прекратили работу электростанции. Три недели промышленность Англии не работала – ненастье сделало то, чего не могли добиться немецкие бомбардировщики.
   В мае 1947 года, после ужасной зимы, заместитель государственного секретаря Соединенных Штатов Уилл Клейтон, вернувшись из Европы, сообщил:
   – Миллионы людей в городах медленно умирают. Без быстрой и значительной помощи со стороны Соединенных Штатов Европу ждет катастрофа.
   И тогда родился «план Маршалла», названный по имени государственного секретаря Джорджа Кэтлетта Маршалла, который покинул военную службу и приступил к исполнению новых обязанностей 21 января 1947 года. Это был личный выбор президента Гарри Трумэна.
   В юности Трумэн мечтал о военной карьере. Но от рождения он страдал слабым зрением. В военное училище в Вест-Пойнте его не приняли. Тогда он записался в Национальную гвардию штата Миссури. Его зачислили в первую бригаду легкой артиллерии. В апреле 1917 года президент Вудро Вильсон добился от конгресса объявления войны кайзеровской Германии. Трумэну исполнилось тридцать три года, а призывали до тридцати одного. Его зрение не соответствовало требованиям медицинской комиссии. Он был единственным кормильцем матери и сестры. Да и как фермер должен был исполнять свой патриотический долг в поле… Тем не менее он пошел на призывной пункт со словами, что немецкая пуля для него не отлита.
   Трумэн полагал, что будет служить сержантом, а его избрали первым лейтенантом – в Национальной гвардии еще со времен Гражданской войны командиров выбирали. Левым глазом он без очков вообще ничего не видел, но умудрился пройти через медицинскую комиссию – запомнил таблицу. Высшего образования он не получил, так что пришлось приналечь на математику, необходимую артиллеристам. Его произвели в капитаны и назначили командиром батареи. В боях на территории Франции полк потерял сто двадцать девять человек, но в батарее Трумэна пострадали только трое – двое были ранены, один погиб.
   Командир артиллерийской батареи капитан Гарри Трумэн участвовал в наступлении, которое в штабе американского экспедиционного корпуса тщательно спланировал полковник Джордж Маршалл.
   Джон Першинг, командовавший американским экспедиционным корпусом в Европе, рекомендовал Маршалла к производству в генералы. Но в мирное время конгресс заморозил присвоение новых званий, и карьера Маршалла остановилась. В 1939 году бригадному генералу Маршаллу исполнилось пятьдесят девять лет, и у него не было шансов на продвижение. Но президент Рузвельт обошел двадцать генерал-майоров и четырнадцать бригадных генералов, которые получили звание раньше Маршалла, и назначил его начальником штаба армии Соединенных Штатов.
   За восемь часов до вступления в должность, 1 сентября 1939 года, генерала разбудили в три ночи и сообщили о немецком нападении на Польшу. Джордж Маршалл получил под командование армию численностью в двести тысяч человек. В мировой табели о рангах она занимала тринадцатое место – между португальской и болгарской. Американской армии не хватало даже стрелкового оружия. Учения проводились с деревянными ружьями.
   Генерал Маршалл сказал президенту Рузвельту, что принимает новый пост с условием, что будет иметь право говорить то, что он думает. Президент ответил «да». Маршалл предупредил президента:
   – Вы согласились с видимым удовольствием, но удовольствия вам это не доставит.
   Маршалл не приезжал к Рузвельту в его поместье. Не смеялся президентским шуткам. Однажды Рузвельт обратился к нему по имени, Маршалл ответил, что по имени его называет только жена, для остальных он – «генерал Маршалл». Рузвельт был мастер очаровывать людей. Но Джордж Маршалл знал, что ему важно сохранить полную независимость, и сохранял дистанцию. На одном из совещаний в Белом доме генерал Маршалл убил предложение президента словами:
   – Извините, господин президент, я совершенно с вами не согласен.
   Присутствовавшие решили, что Маршалл погубил свою карьеру, но именно его Рузвельт выдвигал на первые позиции. Понимая, что начальника Генерального штаба военная история оставляет в тени, президент предложил Маршаллу возглавить вторжение в Нормандию летом 1944 года. Но Маршалл понимал, что лучше Дуайта Эйзенхауэра понимает ситуацию на всех театрах военных действий, лучше ладит с конгрессом и потому ему следует оставаться на своем посту. Эйзенхауэр стал главнокомандующим объединенными войсками союзников, которые открыли второй фронт в Западной Европе, и вошел в историю.
   После войны генерал Маршалл, завершив блистательную военную карьеру, вышел в отставку. И тогда бывший капитан Трумэн попросил его взять на себя руководство внешней политикой страны. Джордж Маршалл прослужил в армии сорок пять лет. Он привык, что его называют «генерал». Теперь, когда кто-то говорил «господин министр», он думал, что обращаются к кому-то иному. Пожалуй, он был единственным человеком на столь заметном посту, который предпочитал держаться в тени. Он не любил занимать высокое положение, неохотно входил в руководство страны, но отдавался делу с железным сознанием своего долга.
   Маршаллу не хватало интеллектуального блеска и умения выступать, но Трумэн высоко его ценил:
   – Это человек, который всегда будет честным с тобой, если такого человека встретишь, надо за него держаться.
   Джордж Маршалл вошел в историю как автор плана экономического восстановления Европы на американские деньги. Но почему вне этого знаменитого плана, увенчавшегося успехом, оказался Советский Союз, больше всех пострадавший в войне и больше других нуждавшийся в помощи?
   Едва Трумэн расположился в Белом доме, как дипломаты и разведчики стали говорить ему, что война в Европе выиграна, но возникла другая проблема – с русскими.
   После смерти Рузвельта американцы уговорили Молотова прилететь в Соединенные Штаты. Ему предоставили американский самолет и предложили лететь коротким путем – через Европу. Молотов предпочел уже знакомый маршрут – через Сибирь и Аляску.
   Посол Аверелл Гарриман добрался до Вашингтона на пару дней раньше на переоборудованном бомбардировщике, сделав три остановки для дозаправки – путешествие заняло сорок девять часов восемнадцать минут. Гарриман считал, что тогдашний государственный секретарь Эдвард Стеттиниус занимает слишком мягкую позицию и неверно информирует президента Трумэна. Госсекретарь трижды отказывал послу в просьбе прилететь в Вашингтон для доклада. Теперь Гарриман не упустил возможности побывать у нового президента.
   С сотрудниками Государственного департамента Гарриман делился своими впечатлениями от России:
   – Страна остается фантастически отсталой. Нет нормальных автомобильных дорог, железные дороги в плохом состоянии, девять десятых населения Москвы живет, как у нас живут в трущобах.
   Военно-морского министра Форрестола посол Гарриман предупредил:
   – Нас ожидает такая же жестокая и опасная идеологическая война с коммунизмом, какая была с нацизмом.
   Посол объяснил Трумэну, что, с одной стороны, Сталин желает сотрудничества с Соединенными Штатами и Англией, а с другой – желает установить твердый контроль над соседними странами, куда вошли части Красной армии. Польша теряет не только границы, но и свободу. Американская готовность работать вместе воспринимается как признак слабости. Поэтому советское руководство не исполняет свои обязательства и не идет на компромиссы ни по одному вопросу.
   Трумэн ответил послу, что «намерен быть с русскими твердым, но справедливым, поскольку они нуждаются в нас больше, чем мы в них».
   22 апреля 1945 года нарком Молотов в первый раз пришел к президенту Трумэну. Это было, как говорят дипломаты, протокольное мероприятие. Серьезные переговоры отложили до следующей встречи.
   Переводчик Павлов записал:
   «Трумэн, провозгласив тост за И.В. Сталина, заявил В.М. Молотову, что он, Трумэн, хотел бы увидеться с маршалом Сталиным, и он надеется, что когда-нибудь великий маршал Сталин побывает в США. Он, Трумэн, думает также, что когда-нибудь он, Молотов, будет ответственным за прием его, Трумэна, в Советском Союзе.
   Молотов отвечает, что советское правительство будет радо видеть Трумэна в Москве, и чем скорее, тем лучше. Встреча маршала Сталина с президентом имела бы большое значение».
   На следующий день, 23 апреля, Трумэн провел большое совещание с экспертами по России. Это был решающий день, после которого политика Соединенных Штатов изменилась – от рузвельтовского доверия военных времен к трумэновской послевоенной подозрительности.
   В свое время Рузвельт не позаботился о том, чтобы вице-президента держали в курсе важнейших проблем, и сам не говорил с Трумэном о военных делах, о дипломатии, о том, каким он хотел бы видеть будущий мир. Гарри Трумэн был простым, здравомыслящим человеком, который не пыжился и вел себя совершенно естественно. Но он не был Рузвельтом. Сколько еще раз ему предстояло это услышать!
   Трумэн собрал людей, которым доверял. Присутствовали: военный министр Генри Стимсон, в те дни еще занимавший пост председателя Комитета начальников штабов генерал Джордж Маршалл, главный военный советник президента адмирал флота Уильям Лехи, государственный секретарь Эдвард Стеттиниус, военно-морской министр Джеймс Форрестол, посол Аверелл Гарриман и военный атташе в Москве генерал Джон Дин.
   Президент заметил, что отношения с Москвой – «улица с односторонним движением», и попросил совета. Большинство высказалось за жесткую линию: «Мы должны быть твердыми с русскими, когда мы правы». Трумэн, который стал президентом всего двенадцать дней назад, сказал, что будет следовать мнению большинства.
   Сторонники твердой линии победили. Началась новая политика. Первым об этом узнал нарком иностранных дел Молотов, который пришел в Белый дом вместе с послом СССР в США Андреем Андреевичем Громыко. На сей раз обошлись без особых любезностей.
   Трумэн сказал наркому, что «глубоко разочарован» тем, что не выполняется достигнутая в Ялте договоренность о судьбе Польши. Молотов пытался изложить свою линию. Трумэн четыре раза его перебивал:
   – Ваша пропаганда меня не интересует, единственное, что должен сделать маршал Сталин, – это исполнить свои обязательства.
   Вячеслав Михайлович стал мертвенно-бледным.
   – Со мной никогда еще так не разговаривали, – запротестовал Молотов.
   – Выполняйте свои обязательства, – ответил Трумэн, – и с вами не станут так разговаривать.
   Впрочем, судя по записи беседы, этого обмена репликами не было. Трумэн просто прекратил разговор:
   – На этом все, господин Молотов. Буду вам признателен, если вы передадите мои слова маршалу Сталину.
   По мнению американского дипломата Чарлза Болена, который присутствовал на беседе, Рузвельт сказал бы Молотову примерно то же самое, но другим тоном. Впрочем, тональность в дипломатии играет большую роль.
   Посол Громыко был уверен, что жесткое и самоуверенное поведение Трумэна было основано на том, что Соединенные Штаты уже владели атомной бомбой. На самом деле только через два дня после этого разговора военный министр Генри Стимсон рассказал новому президенту о создании «самого мощного оружия в истории, когда одной бомбой можно будет уничтожить сразу целый город». Вице-президента Гарри Трумэна в атомный проект не посвящали.
   Министру Стимсону было много лет, он побывал на высших постах, но гордился тем, что сражался в Первую мировую, и предпочитал, чтобы его называли полковником. Он бы прямым человеком и даже с Рузвельтом разговаривал уверенно. Однажды он сказал ему:
   – Господин президент, мне не нравится, когда вы что-то от меня скрываете.
   Стимсон привел с собой руководителя атомного проекта бригадного генерала Лесли Гровса, чтобы тот дал необходимые пояснения. Но и генерал не знал, сработает ли бомба. Сообщил Трумэну, что первое испытание произойдет не раньше июля.
   Главный военный советник президента адмирал Лехи твердо сказал Трумэну:
   – Атомная бомба – самая дурацкая штука, которую мы когда-либо делали. Она точно не сработает, это я вам говорю как специалист по взрывчатым веществам.
   Через три недели, 9 мая 1945 года, на совещании у государственного секретаря Стеттиниуса решили свернуть поставки по ленд-лизу Советскому Союзу и Англии, поскольку Германия разгромлена и военные действия в Европе завершены. 11 мая Трумэн подписал директиву. 12 мая остановили погрузку и приказали судам, которые уже были в Средиземном и Черном морях, развернуться и следовать назад.
   Москва и Лондон выразили возмущение. Вспыхнул скандал, и распоряжение отменили. Трумэн признавал потом, что это было одно из худших решений его президентства. В Москву заглаживать конфликт отправился Гарри Гопкинс, у которого сложились неплохие отношения с московскими руководителями. К сожалению, он страдал от тяжелого недуга желудочно-кишечного тракта и часто оказывался в больнице.
   Сталин принял Гопкинса 26 мая 1945 года. Вождь сказал, что если это попытка надавить на Советский Союз, то это серьезная ошибка. Сталина не утешало, что Англию тоже лишили ленд-лиза. Вождь беседовал с Гопкинсом в общей сложности шесть раз. Гарри Гопкинс удачно съездил в Москву. После его визита на некоторое время атмосфера двусторонних отношений ощутимо улучшилась.
   Трумэн записал в дневнике: «Русские всегда были нашими друзьями, и я не вижу, почему так не будет всегда».
   12 сентября 1945 года военный министр Стимсон на заседании кабинета предложил поделиться с Москвой ядерными секретами, чтобы снять подозрительность и сомнения в двусторонних отношениях. Его поддержал только заместитель государственного секретаря Дин Ачесон. Большинство министров не захотело делиться столь важным секретом. Но когда в июле и сентябре 1946 года американцы проводили испытания ядерного оружия на атолле Бикини, пригласили советских экспертов, прикомандированных к комиссии ООН по атомной энергии, а также корреспондента газеты «Красный флот».
   Отношение к Советскому Союзу стало меняться в последние недели сорок пятого и первые месяцы сорок шестого года. Сталин хотел окружить себя поясом дружественных государств вместо санитарного кордона, который был до войны, превратить Центральную Европу в надежный буфер для защиты от нападения. На Западе видели, что Сталин насадил прокоммунистические правительства во всех странах, где была Красная армия, и что свободными выборами в Восточной Европе и не пахнет.
   На Западе плохо понимали, почему так происходит. Один из иностранных корреспондентов в Москве заметил:
   – Нет специалистов по Советскому Союзу, есть только разные степени непонимания.
   «Мне трудно примирить любезность и внимание, которое Сталин оказывал лично мне, с чудовищной жестокостью его массовых расправ, – вспоминал Аверелл Гарриман. – Те, кто не знал его лично, видели в Сталине только тирана. Но я видел в нем и другое – ум, удивительное владение деталями, расчетливость. Для меня он был более информированным, чем Рузвельт, и более реалистичным, чем Черчилль, в некотором отношении – самым эффективным лидером военных лет… Сталин остается для меня самой неразгаданной и противоречивой личностью в моей жизни».
   Был ли советский вождь способен к искренности?
   – Все государства маскируются, – однажды сказал Сталин, выступая перед партийными пропагандистами, – с волками живешь – по-волчьи приходится выть.
   В зале засмеялись.
   – Глупо было бы все свое нутро выворачивать и на стол выложить, – продолжил Сталин. – Сказали бы, что дураки…
   «Со Сталиным, когда он был в хорошем настроении, контакт был легким и непосредственным, – вспоминал один из руководителей Югославии. – Сталин был холоден и расчетлив. Однако у Сталина была страстная натура с множеством лиц, причем каждое из них было настолько убедительно, что казалось, что он никогда не притворяется, а всегда искренне проживает каждую из своих ролей».
   «Он был приучен жизнью, полной заговоров, – считал французский президент Шарль де Голль, – скрывать подлинное выражение своего лица и свои душевные порывы, не поддаваться иллюзиям, жалости, искренности и видеть в каждом человеке препятствие или опасность. Молчал Сталин или говорил, его глаза были опущены, и он непрестанно рисовал карандашом какие-то иероглифы…»
   Черчилль пребывал в плену старой схемы «хороший царь – дурные советники». Премьер-министр говорил, что маршал Сталин вынужден считаться со сторонниками твердой линии в политбюро.
   Его министр иностранных дел Энтони Иден объяснял журналистам:
   – Ухудшение отношений с Советским Союзом связано с внутренним положением страны. Сталин вынужден соглашаться с волей политбюро.
   На встрече в Тегеране Черчилль объяснял, что неподготовленная высадка во Франции приведет к ненужным потерям – погибнут десятки тысяч солдат. Сталин ответил:
   – Когда один человек умирает – это трагедия. Когда двадцать тысяч – это статистика.
   Энтони Иден рассказывал коллегам, что Сталин показался ему очень маленьким, его движения напоминали кошачьи. Иден, конечно, знал о его преступлениях, и он пытался представить, как с рук Сталина капает кровь, но картина никак не складывалась. Западным политикам трудно было совместить образ обаятельного и разумного лидера, с которым они вели переговоры, с его ролью кровавого убийцы.
   Сталинская «теплота» была порождением жесткости режима. Он был единственным, кто имел право пойти на компромисс и отступить от прежней позиции. Западные политики и дипломаты принимали это за его личную мягкость и готовность к компромиссам.
   В Вашингтоне решили, что прямой и откровенный разговор со Сталиным поможет понять, чего хотят русские. Послом в Москву назначили генерал-лейтенанта Уолтера Беделла Смита, который был начальником штаба у Эйзенхауэра, – главного менеджера войны, мастера деталей с ясным представлением о целом. Ему объяснили:
   – Генералиссимус Сталин несколько раз выказывал недоверие к карьерным дипломатам и, напротив, отличал военных. Военный, который воевал в Европе, лучше сможет понять русских и получит откровенные ответы на вопросы, которые начинают нас раздражать.
   Сталина тогда именовали генералиссимусом.
   Через день после Парада Победы, 26 июня 1945 года, президиум Верховного Совета СССР принял указ об установлении высшего воинского звания Генералиссимус Советского Союза. На следующий день звание присвоили Сталину. Еще в марте сорок третьего Сталин пожелал стать маршалом. Он с удовольствием носил маршальскую форму с широкими золотыми погонами и брюки навыпуск с красными лампасами. Потом его, видимо, стало раздражать, что он оказался одним из многих маршалов, и он прельстился возможностью поставить себя выше всех военачальников и принял давно забытое звание, забавно звучащее для русского уха.
   Уолтера Беделла Смита отправили в Москву еще и потому, что он был выходцем из бедной семьи. Высшего образования не имел. Единственный генерал в американской армии, не окончивший военное училище в Вест-Пойнте, из-за чего кадровые офицеры смотрели на него свысока. В Вашингтоне рассчитывали, что простой человек найдет общий язык с большевиками.
   4 февраля 1946 года нарком Молотов отправил временному поверенному в делах США в СССР Джорджу Кеннану письмо:
   «В ответ на Ваше письмо от 31 января сообщаю, что Советское Правительство согласно принять г-на Уолтера Беделла Смита в качестве Чрезвычайного и Полномочного Посла Соединенных Штатов Америки в Советском Союзе.
   Прошу Вас, г-н Поверенный в Делах, довести о вышеизложенном до сведения Правительства Соединенных Штатов Америки и принять уверения в моем весьма глубоком уважении».
   Смит полетел в Москву через Берлин.
   28 марта 1946 года главноначальствующий Советской военной администрации в Германии генерал Василий Данилович Соколовский и его политический советник Владимир Семенович Семенов передали из Берлина по ВЧ-связи Молотову телефонограмму о беседе с новым американским послом Смитом:
   «Смит пригласил нас к себе на вечерний кофе и говорил о настроениях в США относительно СССР… Когда Смит беседовал с Трумэном, Трумэн просил его передать Москве, что США готовы пойти навстречу интересам СССР, может быть, даже в большей степени, чем Москва в свою очередь идет навстречу интересам США. Но он, Трумэн, хотел бы только, чтобы СССР, осуществляя свои планы по обеспечению безопасности, не давал США «под зад коленкой».
   Смит представляет из себя единомышленника Эйзенхауэра, положительно настроен в отношении Советского Союза. Характер экспансивный. Самостоятелен. Самолюбив. Прямолинеен. Рассчитывает на внимание к себе и на более тесные личные отношения с советскими деятелями…»
   Его сборы были долгими. Новые подчиненные из московского посольства предупредили генерала Смита: «Первое. В России ничего нельзя достать. Второе. Здесь большую часть года очень холодно – и на улице, и дома».
   Посол с женой купили: часы, ремешки для часов, авторучки, бритвы и лезвия к ним, радио, лампочки, фен для сушки волос, утюги, батарейки, пылесосы, тостеры, чернила, книги, игральные карты, поздравительные открытки, рождественские украшения, скатерти, пепельницы, свечи, замки, пластинки, иглы, вешалки для одежды, мыло для стирки, щетки для чистки обуви, оберточную бумагу, открывалки и штопоры, фонарики, спички, термосы, лекарства, салфетки, косметику, заколки для волос, коньки и лыжи, теннисные ракетки и мячи, а также подарки для будущих дней рождения…
   Все, у кого были друзья в Москве, попросили посла что-то прихватить для них. В результате самолет был забит припасами, включая свечи для алтаря небольшой католической церкви, которую открыли в Москве в соответствии с договоренностью президента Рузвельта и наркома иностранных дел Литвинова…
   «Мое первое впечатление – серость, – рассказывал Смит. – Москва хуже всего выглядит ранней весной, когда покрытый сажей и грязью снег оседает и город становится тусклым и однообразным. Одежда москвичей напомнила мне Пекин зимой… Многие дома в очень плохом состоянии, хотя я не видел следов серьезных бомбардировок, как в Лондоне и Берлине…»
   Жизнь в Москве недавнему армейскому офицеру показалась более трудной, чем в разрушенной и оккупированной Германии, где он прежде служил.
   Первая проблема возникла из-за завтрака. В Индиане, где вырос Смит, к завтраку относятся серьезно. Это пара яиц и солидный кусок ветчины. Когда посол и его жена приехали в Москву, существовала карточная система. Послу полагалось пятнадцать яиц в месяц. Его жене, хотя в Советском Союзе говорили, что женщины и мужчины равноправны, полагалось только десять. На рынке яйца стоили безумно дорого. Смиты решили купить несколько кур, чтобы обеспечить себя яйцами.
   «Это легко сказать, но трудно сделать, – вспоминал посол. – В Советском Союзе нельзя просто сесть в машину, поехать на ферму и купить цыплят. Такие операции можно провести только через правительство, а бюрократические пути медленны и сложны. Обратились в Бюро по обслуживанию иностранцев. Наш запрос переадресовали в министерство сельского хозяйства. Сотрудник министерства в сопровождении машины с охраной повез нас по Ярославскому шоссе на птицеферму, где нам устроили ужин с водкой и шампанским. Цыплята были доставлены в Спасо-Хаус, и моему примеру последовали другие послы».
   В декабре 1947 года продовольственные карточки отменили, дипломатические лавки закрыли. Иностранцам предстояло покупать продукты в обычных магазинах и на рынке. Американки испытали шок, познакомившись с ценами в московских магазинах.
   «Мы организовали кооператив, – рассказывал посол, – и стали заказывать консервированные продукты в Америке. Всякий раз, когда прилетал посольский самолет, он доставлял продовольствие. А вот когда правительство ввело ограничение на ввоз беспошлинного продовольствия, всем пришлось покупать еду в дорогих московских магазинах. Гражданам Америки с супермаркетами и дешевыми магазинами на каждом шагу трудно представить себе условия жизни в Москве, где полностью отсутствуют вещи повседневного обихода, которые мы воспринимаем как данность…
   Не многие в Соединенных Штатах понимают, как тяжело приходится русскому человеку трудиться, чтобы заработать то немногое, что он получает, и какое давление на него оказывается, чтобы он увеличивал продолжительность и напряженность его труда. Советскому рабочему приходится работать почти пять часов, чтобы заработать на дюжину яиц, американскому рабочему – тридцать восемь минут. Ради пачки сигарет советский рабочий трудится два часа, американский – четыре минуты. На пару мужской обуви американец заработает за полчаса, советский за сто четыре часа…»
   Иностранные дипломаты мучились, ведя дела с огромной бюрократической машиной, где приказы приходят из Кремля и где все чиновники, даже министры, считают безопаснее не показывать своей реакции и ничего не решать, пока не получат точных указаний – желательно в письменном виде. Даже самый маленький вопрос, который мог бы решить младший чиновник, передается на решение самым высоким чинам…
   «Главная проблема жизни в Москве, – писал Смит, – конечно же не материальный дискомфорт, а ограничения, которые наложены на нашу свободу. Иностранцы отрезаны от русского народа полицейским наблюдением, пропагандой и страхом наказания. Мы пытались всячески улучшить отношения с русскими. Но на главный прием 4 июля из трехсот приглашенных приходило двадцать пять. Я был очень огорчен, пока не выяснил, что в другие западные посольства и столько не приходит…»
   Молотов принял прилетевшего в Москву посла Смита.
   «Смит заявляет, что по своему личному опыту сотрудничества с советскими военными он знает, что на слово советских военных и Генералиссимуса Сталина можно положиться, – отмечено в записи беседы. – Когда Эйзенхауэр был в Москве, на него глубокое впечатление произвели слова Генералиссимуса Сталина о том, что он, Генералиссимус, может быть, не все скажет Эйзенхауэру, но он никогда не скажет ему неправды. Может быть, он, Смит, наивен, но он по-прежнему убежден, что это правильно.
   Молотов замечает, что на заявления Генералиссимуса Сталина можно положиться.
   Смит говорит, что Генералиссимус Сталин пользуется большим уважением в Соединенных Штатах. Американский народ верит слову Генералиссимуса Сталина».
   После этого послу была предоставлена возможность поговорить с вождем.
   Ночь была чистой и холодной, небо полно звезд, когда в половине девятого вечера 4 апреля 1946 года вечера Уолтер Беделл Смит покинул Спасо-Хаус. Посольская машина с американским флагом везла его по Арбату. Американцы считали, что это самая охраняемая в мире улица, потому что этим маршрутом Сталин и другие члены политбюро ездили из Кремля на свои дачи…
   «Все военные в Кремле носят на боку кобуру с оружием, – рассказывал Смит. – Меня встретил полковник, который улыбнулся и отдал честь. Меня провели через несколько комнат, в которых была охрана, пока мы не оказались в комнате, где за столом сидел низенький лысый человек в возрасте с погонами генерала. Мне потом сказали, что это личный секретарь Сталина.
   Меня ввели в комнату, в которой были Сталин, Молотов и Павлов, молодой приятный переводчик, который переводил в Тегеране, Ялте и Потсдаме. Сталин сел с противоположной стороны стола под портретами Суворова и Кутузова. Молотов занял место справа от Сталина. Он не принимал участия в разговоре, только два раза что-то коротко прошептал на ухо генералиссимусу».
   Посол Смит вручил Сталину личное письмо от Трумэна, в котором говорилось: «Когда я расстался с Вами в Потсдаме, я выразил надежду, что Вы сочтете возможным посетить Соединенные Штаты и быть моим гостем. Вы соблаговолили ответить, что Вы хотели бы это сделать. Почему бы и не предпринять Вам эту поездку сейчас. Я, конечно, был бы рад, если бы Вы это сделали».
   Вождь кивнул, когда Павлов перевел письмо, но, к удивлению посла, ничего не ответил. Только через два часа, когда разговор шел к концу, он вернулся к приглашению:
   – Я бы с удовольствием посетил Соединенные Штаты, но возраст берет свое. Врачи говорят, что я не могу совершать далекие путешествия и должен соблюдать строгую диету. Я напишу президенту и объясню, почему не могу принять его приглашение. Человек должен беречь свои силы. Президент Рузвельт был человеком долга, но не берег силы. Если бы он это делал, был бы жив и сейчас.
   Трудно сказать, что бы произошло, если бы Сталин принял приглашение Трумэна и отправился за океан. Впоследствии на Хрущева и Брежнева поездки в Америку производили сильнейшее впечатление. Личное знакомство с Соединенными Штатами, с американским образом жизни, с американцами немало способствовало снижению напряженности. Но Хрущев и Брежнев были людьми иного поколения. И по характеру были иными. Они хотели общения с людьми.
   Сталин был кабинетным вождем. Он и по собственной стране не ездил и потребности такой не ощущал. Редко выступал, общался с узким кругом доверенных лиц. Возможно, и в Вашингтоне он бы просидел все дни в советском посольстве, покидая его только для переговоров. Ничего бы не увидел и своего отношения к американцам не изменил.
   Когда-то после встречи в Тегеране президент Рузвельт был чрезвычайно удивлен, увидев, как плохо Сталин информирован о политической ситуации в Соединенных Штатах. В этом убедятся и другие американцы. Советский вождь получал массу детальной информации от своих дипломатов и разведчиков, но они рисовали неверную картину жизни западного общества. Многие решения принимались в Кремле, на основании изначально ошибочных данных.
   А способен ли был Гарри Трумэн разобраться в человеке, с которым ему пришлось делить мир? Западные политики почти ничего не могли выяснить о Кремле и Сталине.
   «Кто он, – задавался вопросом Смит, – абсолютный диктатор, вроде Гитлера или Муссолини, намеренный захватить весь мир? Или же он, напротив, глава прозападного меньшинства в политбюро, который хотел бы прийти к разумной договоренности с нами, но не в состоянии это сделать, потому что правящая олигархия в Кремле против?..
   Он самый могущественный и самый недоступный политик в мире. Он отрезан от внешнего мира и изолирован от собственного народа. Он циркулирует только между Кремлем и своей дачей по тщательно охраняемому маршруту. Его личная жизнь окружена тайной. Американцы в Москве даже не знают, где живет Сталин…
   Для большинства русских Сталин – это имя и символ, человек, которого они никогда не видели… Насколько нам известно, он никогда не гуляет по московским улицам и почти никогда не посещает заводы или колхозы. Сообщения о том, чем он занимается повседневно, не публикуются. Как и перечень гостей, которых он принимает.
   Нам такая жизнь кажется странной. Даже работает Сталин в Кремле в другое, чем мы, время. Он работает после полудня и до утра, поэтому редкие встречи с иностранными дипломатами назначаются в промежутке от девяти вечера до полуночи».
   Американский посол пытался внушить Сталину, что Соединенные Штаты не представляют для него угрозы:
   – Мы с большой скоростью демобилизуем наши вооруженные силы, что доказывает наши мирные намерения, и мы разоружались бы в большей степени, если бы можно было преодолеть нынешнюю атмосферу подозрений…
   Соединенные Штаты понимают стремление Советского Союза к безопасности, говорил американский посол Сталину. Беспокойство внушают методы. Создается впечатление, что советское правительство не собирается исполнять свои обещания не лишать соседние страны их прав и свобод.
   После войны многие левые в Восточной Европе верили, что их страны пойдут своим путем, что они повторят путь Финляндии, которая стала демократическим государством, но учитывает мнение Москвы во внешней политике. Первые восточноевропейские правительства, сформированные после войны, были коалициями социалистических, коммунистических, либеральных и крестьянских партий. Но очень быстро некоммунистические партии были подавлены, их лидеров либо посадили, либо казнили, либо заставили эмигрировать.
   Но посол Смит не смог исполнить свою миссию и объяснить Сталину, почему американцы не принимают его политику. Или же советский вождь не захотел этого понять.
   «Большинство граждан Советского Союза, – констатировал Смит, – как мне представляется, не понимает, что такое личные свободы, что такое демократия, как мы в Америке это понимаем. Те русские, которые понимали, здесь больше не живут. Они в эмиграции, в тюрьме или мертвы…»
   В Москве считали, что в своей сфере интересов вправе поступать так, как считают нужным. Сталин спокойно отказался от участия в управлении Италией и Японией. Однако же Восточную Европу он считал своей вотчиной. Не мог понять, почему американцы озабочены ситуацией в столь далекой от них Восточной Европе. Не потому ли, что американцы претендуют на мировое господство?
   13 августа 1946 года начальник управления пропаганды ЦК партии Георгий Федорович Александров представил главному идеологу члену политбюро Андрею Александровичу Жданову проект постановления ЦК «Об освещении внешнеполитических вопросов в советской печати и о советской пропаганде за рубежом»:
   «Советская пропаганда на западные страны носит по преимуществу оборонительный характер. Организации, ведающие пропагандой на зарубежные страны, не проявляют инициативы и смелости в постановке и освещении внешнеполитических вопросов, слабо разоблачают империалистическую политику и антисоветские происки реакционных кругов капиталистических стран…
   Недостаточно показываются преимущества советского строя перед капиталистическим… Возросший за время войны авторитет Советского Союза среди трудящихся и прогрессивной интеллигенции за границей плохо закрепляется советской пропагандой…»
   В постановлении политбюро ЦК партии «О мероприятиях по улучшению газеты «Правда» записали: «В газете необходимо систематически публиковать материалы о развитии и упрочении демократического строя в странах, освобожденных Красной армией».
   В 1946 году отдел внешней политики ЦК, обследовав работу Совинформбюро, доложил: «Пропаганда, проводимая Совинформбюро, чрезвычайно слаба и малоэффективна. Она не идет ни в какое сравнение с пропагандой Соединенных Штатов и Англии, которые располагают огромными штатами, средствами и превосходной техникой. Требуются решительные меры…»
   Комиссия ЦК представила Сталину записку: «По тысячам каналов идет антисоветская клевета, она имеет определенный целеустремленный характер, им нужно в массах подорвать престиж Советского Союза. Это является предпосылкой для подготовки возможностей войны против Советского Союза… Нужно отбить это контрнаступление».
   В Москве полагали, что Запад разработал единый план пропагандистской работы против СССР и на это выделены деньги, техника и специалисты.
   9 октября 1946 года политбюро выразило неудовольствие контрпропагандистской работой Совинформбюро: «ЦК ВКП(б) устанавливает, что Советское Информационное Бюро работает неудовлетворительно и не справляется с возложенными на него задачами. Совинформбюро не концентрировало своего внимания на главных очагах антисоветской пропаганды (США, Англия), распылило силы и средства в своей работе, не сумело организовать планомерной и действенной контрпропаганды против развернувшейся после войны англо-американской антисоветской кампании…»
   Но действия Кремля только множили причины, по которым западное общество с разочарованием убеждалось в том, что за железным занавесом живут по очень странным правилам. Несколько американцев, работавших в СССР, женились на советских женщинах. Им не разрешали уехать с мужьями, это стало дополнительным раздражителем в отношениях между Москвой и Вашингтоном.
   30 декабря 1946 года министр Молотов принял посла Смита.
   «Смит говорит, – отмечено в записи беседы, – что он не исчерпал бы всех своих вопросов во время сегодняшнего визита к Молотову, если бы он не упомянул о женах американских граждан. Недавно он, Смит, должен был командировать в США вице-консула Уоллеса, который очень сильно пил. Правда, у Уоллеса имеются обстоятельства, которые до некоторой степени смягчают его вину. Он служил в морской пехоте в отдаленных районах и уже шесть лет не был на родине. Уоллес женат на советской гражданке, которая теперь хочет, конечно, выехать к мужу в США. Кроме того, он, Смит, хотел бы также упомянуть сегодня о жене бывшего сотрудника посольства США в Москве Гершфильда. Он, Смит, был бы благодарен за все, что Молотов смог бы сделать в смысле содействия в получении разрешения на выезд в США этих двух жен американских граждан».
   Советские руководители нашли свой способ решения проблемы. 15 февраля 1947 года политбюро утвердило проект указа Президиума Верховного Совета СССР «О воспрещении браков между гражданами СССР и иностранцами». Указ был опубликован 18 марта. Этот указ вызвал в мире возмущение. Элеонор Рузвельт, вдова президента Рузвельта, подняла вопрос в комиссии ОН по правам человека, что было воспринято как злобная антисоветская акция.
   В 1950 году по указанию ЦК антифашистский комитет советской молодежи вообще запретил советским молодым людям переписываться с иностранной молодежью – даже из социалистических стран.
   Попытки заглянуть за железный занавес – без особого на то разрешения – не позволялись даже видным чиновникам.
   22 мая 1947 года заведующий отделом внешней политики ЦК партии Михаил Андреевич Суслов доложил Жданову:
   «В Министерстве угольной промышленности западных районов СССР фильмы, получаемые из английского посольства, просматривались в помещении Министерства и на квартире у министра т. Засядько.
   Эти просмотры организовывал заместитель управляющего делами Министерства член ВКП(б) Я. Шрагер, который лично поддерживал связь с английским посольством через сотрудника редакции «Британского Союзника» советского гражданина Ю.Л. Шер…
   Отдел внешней политики ЦК ВКП(б) в начале апреля с. г. сообщил о связях Министерства угольной промышленности с английским посольством в МГБ СССР (т. Питовранову). Спустя несколько дней т. Питовранов сообщил, что вышеизложенные факты подтвердились и Ю.Л. Шер арестован и в настоящее время находится под следствием».
   Иначе говоря, контакты с иностранным посольством и просмотр иностранных художественных фильмов рассматривались как антигосударственное преступление…
   Настроение американцев переломилось, они перестали доверять Сталину. Популярность Сталина военного времени быстро трансформировалась в страх перед советским диктатором. Американцы стали исходить из того, что СССР враждебен к западным демократиям, что мир, похоже, стоит на пороге новой войны, в которой советский социализм противостоит западной социальной демократии.

Доктрина Трумэна

   – Со времен противостояния Рима и Карфагена в мире не было такой поляризации сил, – сказал конгрессменам заместитель государственного секретаря Дин Ачесон. – Для Соединенных Штатов принятие мер по усилению стран, которым угрожает советская агрессия или коммунистический заговор, равносильно защите самих Соединенных Штатов и равносильно защите свободы как таковой.
   После войны к США отошла роль, которую прежде играла Великобритания.
   Номинально Англия принадлежала к числу победительниц. Министр иностранных дел Эрнест Бевин гордо говорил журналистам:
   – Британская империя не будет ни сорок девятым американским штатом, ни семнадцатой советской республикой.
   Фактически роль великой державы была Англии не по карману.
   В феврале 1947 года Лондон объявил, что отказывается от мандата на управление Палестиной, а в следующем году предоставит независимость Индии. 21 февраля британское посольство запросило немедленной встречи с американским государственным секретарем Джорджем Маршаллом. Его не было в городе, послание из Лондона принял его заместитель Дин Ачесон. Правительство его величества сообщало, что более не в состоянии оказывать финансовую помощь Греции и Турции и выводит из Греции сорок тысяч британских солдат. Не возьмут ли это бремя на себя Соединенные Штаты?
   В Лондоне и Вашингтоне считали, что, если не помочь Турции, в нее вторгнутся советские войска. А в Греции коммунисты вели настоящую партизанскую войну. Они контролировали горные районы (то есть почти всю территорию) и надеялись захватить власть в стране. Англия несколько лет помогала правительству Греции, которое почти ничем не управляло. Министр иностранных дел Энтони Иден говорил в палате общин:
   – Греческий народ погиб бы от голода – вот почему мы вмешались, прекрасно сознавая опасности, политические распри и страсти, порожденные этой войной. Мы знали, что все это обрушится на нашу голову, но считали, что нужно пойти на риск и взять на себя ответственность… Мы не стремимся диктовать Греции, каким должно быть ее правительство. Когда оружие будет сложено, греческий народ должен будет сам избрать угодное ему правительство. Я надеюсь, что демократия снова скажет свое слово в стране, в которой она зародилась.
   Оружие чехословацкого производства греческим коммунистам поступало через Югославию. Сталин поддержал греческих партизан в надежде, что они создадут в стране революционную ситуацию и компартия возьмет власть. Он даже обсуждал возможность признать созданное партизанами Временное демократическое правительство Греции во главе с генералом Маркосом Вафиадисом. Но не спешил с этим решением.
   А в Соединенных Штатах на ноябрьских выборах в конгресс 1946 года демократы потерпели поражение. Впервые после двадцатых годов республиканцы получили контроль над обеими палатами конгресса. Республиканцы обещали сократить налоги и государственные расходы, резко уменьшить траты на вооруженные дела и максимально сократить свои международные обязательства. Они считали лучшей политикой изоляционизм, то есть полное невмешательство в мировые дела.
   Очень многое зависело от ветерана-сенатора Артура Ванденберга, председателя комитета по иностранным делам. В шестнадцать лет, когда он работал в бисквитной компании, он в обеденный перерыв пошел послушать выступление кандидата в вице-президенты Теодора Рузвельта и увлекся политикой.
   Маршалл и Ачесон уговорили Трумэна собрать в Белом доме ведущих сенаторов.
   – На протяжении последних полутора лет, – говорил сенаторам Дин Ачесон, – советский нажим на проливы, на Иран и Северную Грецию довел Балканы до такого положения, что возможно советское проникновение сразу на три континента. Подобно тому, как в бочонке с яблоками одно гнилое яблоко может испортить все, гниение, начавшееся в Греции, распространилось бы на Иран и все остальные страны, лежащие дальше на восток. Через Малую Азию и Египет зараза проникла бы в Африку, а через Италию и Францию, которым и без того угрожают самые сильные в Западной Европе коммунистические партии, она проникла бы в Европу. Вот какие перспективы открылись перед нетерпеливым и беспощадным противником в результате ухода англичан из Восточного Средиземноморья.
   Наступило продолжительное молчание. Затем сенатор Артур Ванденберг повернулся к Трумэну:
   – Господин президент, если вы скажете это конгрессу и стране, я вас поддержу. И большинство сенаторов тоже.
   12 марта 1947 года на совместном заседании обеих палат конгресса президент выступил с речью, в которой изложил доктрину Трумэна.
   Речь Трумэна вошла в историю. Она упоминается во всех учебниках. В нашей стране ее принято было считать манифестом антисоветской политики и империалистических устремлений Белого дома, разделившего мир на два лагеря. Но мало кто знает, что же в реальности сказал Гарри Трумэн. И я хочу привести эту речь практически полностью. Она объясняет движущие мотивы президента Соединенных Штатов, его представления о мире.
   – Важность ситуации, с которой мир сталкивается сегодня, делает необходимым мое появление в конгрессе, – говорил президент. – Речь пойдет о внешней политике и национальной безопасности страны. Соединенные Штаты получили от правительства Греции срочную просьбу о финансовой и экономической помощи. Отчеты Американской экономической миссии и доклады посла подтверждают утверждение греческого правительства о том, что помощь необходима для выживания Греции как свободной страны. Я не верю, что американский народ и конгресс останутся глухими к просьбе правительства Греции. Греция не богатая страна. Недостаток необходимых природных ресурсов всегда вынуждал греков тяжело работать, чтобы свести концы с концами.
   С 1940 года работящая и миролюбивая страна пережила вторжение, четырехлетнюю жестокую оккупацию и горькую внутреннюю борьбу. Когда освободительные силы вошли в Грецию, они увидели, что отступающие немцы разрушили почти все железные и автомобильные дороги, порты, коммуникации и торговый флот. Более тысячи деревень было сожжено, восемьдесят пять процентов детей болели туберкулезом. Крупный рогатый скот, домашняя птица и тягловый скот почти исчезли. Инфляция съела практически все сбережения. В этих трагических условиях воинственное меньшинство, эксплуатируя человеческие страдания, смогло создать политический хаос, который делает экономическое восстановление невозможным. Греция отчаянно нуждается в финансовой и экономической помощи, чтобы сделать возможным возобновление закупок продовольствия, одежды, топлива и семян.
   Самому существованию греческого государства сегодня угрожают террористические действия нескольких тысяч вооруженных людей, руководимых коммунистами. Комиссия в настоящий момент исследует происходящее в Северной Греции и нарушение границы со стороны Албании, Болгарии и Югославии. Греческая армия малочисленна и плохо вооружена. Ей необходимы припасы и снаряжение, чтобы восстановить авторитет правительства. Греции должна быть оказана помощь, чтобы она стала самодостаточной и уважающей себя демократией.
   Соединенные Штаты должны предоставить эту помощь. В мире нет другой страны, к которой может обратиться демократическая Греция. Ни одна другая страна не хочет и не в состоянии предоставить необходимую поддержку демократическому греческому правительству. Британское правительство больше не может оказывать ему финансовую и экономическую помощь. Очень важно, чтобы мы контролировали использование средств, данных Греции, таким образом, чтобы каждый потраченный доллар помогал строить экономику, в которой сможет расцвести здоровая демократия. Ни одно правительство не идеально. Одно из главных достоинств демократии, однако, состоит в том, что дефекты всегда видны и демократическими процессами могут быть выявлены и исправлены. Правительство Греции не идеально. Оно работает в атмосфере хаоса. Оно делало ошибки. Предоставление помощи этой стране не означает, что Соединенные Штаты одобряют все, что правительство Греции сделало и сделает. В прошлом мы осуждали, и мы сейчас осуждаем, экстремистские меры правого и левого толка. Мы рекомендовали толерантность в прошлом, и мы рекомендуем ее сейчас.
   Сосед Греции, Турция, тоже заслуживает нашего внимания. Будущее Турции как независимого и экономически здорового государства не менее важно для любящих свободу людей, чем будущее Греции. Турция не перенесла катастроф, которые пережила Греция. Тем не менее сейчас Турция нуждается в нашей помощи для модернизации, необходимой для сохранения национальной целостности. Британское правительство информировало нас о том, что из-за своих трудностей оно не сможет больше предоставлять финансовую и экономическую помощь Турции. Соединенные Штаты – единственная страна, способная ей помочь.
   Важнейшая задача внешней политики Соединенных Штатов – это создание условий, в которых и мы, и другие страны будут жить свободно. Это стало основным выводом из войны с Германией и Японией. Наша победа была достигнута над странами, которые хотели навязать свою волю и образ жизни другим странам. ООН создана для того, чтобы сделать возможной свободу для всех ее членов. Но этого не произойдет, пока мы не захотим помочь свободным людям сохранить их свободу и национальную целостность. Тоталитарные режимы, навязанные свободным людям, подрывают основы мира и, следовательно, безопасность Соединенных Штатов. Наше правительство протестовало против насилия – в нарушение Ялтинского соглашения – в Польше, Румынии и Болгарии. В некоторых других странах также происходят подобные вещи.
   Один строй основан на воле большинства и характеризуется свободными выборами, гарантирует свободу слова, вероисповедания и свободу от политического давления. Другой основан на воле меньшинства, силой навязанной большинству. Он опирается на террор и угнетение, контролируемую прессу и радио, фальсифицированные выборы и подавление личных свобод. Я считаю, что Соединенные Штаты должны поддержать свободных людей, которые сопротивляются попыткам их закабалить. <…>
   Мы должны действовать немедленно и решительно. Исполнительная и законодательная власти обязаны работать вместе. Соединенные Штаты пожертвовали триста сорок один триллион долларов на победу во Второй мировой войне. Это инвестиция в мировую свободу и мир. Помощь, которую я рекомендую для Греции и Турции, составляет всего лишь одну десятую от этой суммы. Семена тоталитарных режимов питаются страданием и нуждой. Они распространяются и растут на злой почве нищеты и соперничества. Они достигают расцвета, когда надежда людей на лучшую жизнь умирает. Свободные люди всего мира ждут от нас помощи в сохранении их свободы. Если мы споткнемся – мы поставим под угрозу благополучие нашей страны…
   В речи Трумэна, как мы видим, не было ничего агрессивного. Он искренне считал необходимым поддержать право народов на свободу и противостоять тоталитарным режимам сталинского типа. Национальные интересы Соединенных Штатов совпали с устремлениями народов к свободе и демократии. И надо прямо сказать: если бы после Второй мировой Америка не заняла такой позиции, даже в Европе, как в тридцатых годах, вновь появились бы жесткие авторитарные режимы, не говоря уже об Азии и других континентах. Западная Европа и Дальний Восток получили прекрасную возможность для полноценного развития под защитой американского военного зонтика. Еще не известно, достигла ли бы Япония таких фантастических успехов, если бы Соединенные Штаты не избавили страну от необходимости содержать армию и выбрасывать деньги на оружие.
   Разумеется, холодная война имела определенную логику. Сверхдержавы нуждались в союзниках: чем их больше, тем лучше. Во имя этого заключались альянсы и с малоуважаемыми режимами.
   – Для того чтобы защитить дело мира, – будет оправдываться президент Джон Кеннеди, – мы обязаны сотрудничать с некоторыми странами, которым не хватает свободы.
   Полуфашистскую – при диктаторе Салазаре – Португалию приняли в НАТО. Испанский каудильо Франко, пакистанский президент Аюб Хан и иранский шах Реза Пехлеви считались надежными союзниками Америки. Соединенные Штаты оказывали военную помощь Южному Вьетнаму и Южной Корее, хотя обеими странами управляли авторитарные режимы.
   Но не забудем, что именно в силовом поле демократической западной системы Испания и Португалия стали со временем нормальными европейскими государствами. А в Северной Корее, которой противостояли американцы, установилась одна из самых мрачных диктатур на земле. Если бы США не пришли в 1950 году Южной Корее на помощь, весь полуостров оказался бы под властью страшной диктатуры. А так – под влиянием Вашингтона – Южная Корея с годами превратилась в процветающее государство, успешно строящее демократию.

План Маршалла и создание НАТО

   – Я доверяю Джорджу Маршаллу, как самому себе.
   После успешной высадки в Нормандии Сталин наградил его орденом Суворова. Награду генералу вручил посол Громыко. Став госсекретарем, Маршалл отправился в Москву. Он не терял надежды объясниться со Сталиным и разрешить главные противоречия между двумя державами.
   На приемах произносились бесконечные тосты. Все было прекрасно – черная икра, осетры, фазаны, шампанское, Большой театр. Поздно вечером 15 апреля 1947 года госсекретаря принял Сталин. Вождь встретил Джорджа Маршалла словами:
   – Вы совсем не изменились с нашей последней встречи, а я уже старик.
   Они были примерно одного возраста. Но Сталин действительно выглядел неважно. Американцы отметили, что он заметно постарел. Такое же впечатление он произвел на посла в Вашингтоне Николая Васильевича Новикова, присутствовавшего на беседе.
   «Я видел перед собой, – вспоминал Новиков, – пожилого, очень пожилого, усталого человека, который, видимо, с большой натугой несет на себе тяжкое бремя величайшей ответственности».
   – По окончании войны в мире господствовало безграничное восхищение Советским Союзом, – говорил Джордж Маршалл. – Но сейчас в настроении американского народа в отношении СССР произошло ухудшение, и это есть результат многочисленных акций Советского Союза. Я считаю эту тенденцию в развитии общественного мнения трагической ввиду того важного значения, которое имеют советско-американские отношения… Правительство США пишет письма советскому правительству и часто совсем не получает на них ответа. Этого у нас не бывает с правительствами других стран… Я прибыл что-то предпринять для восстановления того понимания и доверия, которое существовало между Советским Союзом и США во время войны…
   Сталин во время разговора рисовал красным карандашом львиные головы. Маршаллу показалось, что Сталин относится к его словам безразлично.
   Советский вождь заговорил о том, что Соединенные Штаты обещали, но не дали заем в шесть миллиардов долларов. Новиков поразился – цифру в шесть миллиардов никто не называл, речь шла об одном миллиарде.
   Вопрос о предоставлении Советскому Союзу кредита на покупку американских товаров – для послевоенного восстановления страны – возник у посла Гарримана, когда он только приехал в Москву. В Москве идея понравилась. Хотели получить миллиард долларов на двадцать пять лет из расчета полпроцента годовых.
   Переговоры о предоставлении кредита шли с конца 1944 года.
   4 января 1945 года Молотов неожиданно вручил Гарриману памятную записку с другими цифрами: «Ввиду неоднократных заявлений деятелей США о желательности получения больших советских заказов на переходное и послевоенное время правительство СССР признает возможным дать заказы на основе долгосрочных кредитов на сумму до шести миллиардов американских долларов».
   Это выглядело как одолжение Соединенным Штатам. Решение было отложено до окончания войны. А после войны отношения между двумя странами ухудшались так быстро, что давать столь значительные кредиты в Вашингтоне уже не хотели.
   Посол Смит написал Новикову записку: «Г-н Новиков! Вы ведь знаете, что это не так. Обещания о шести миллиардах никогда не давались. Разъясните это, пожалуйста, господину Сталину».
   Николай Новиков перевел его слова и показал записку Молотову. Министр прочитал и положил записку в свою папку. Он не стал поправлять Сталина – ни в присутствии американцев, ни после того, как они ушли.
   Беседы в Москве окончились ничем. Джордж Маршалл был разочарован. Он доложил Трумэну, что дипломатия не работает, с русскими нельзя иметь дело, а бедственное положение Европы соответствует их интересам.
   28 апреля 1947 года госсекретарь Маршалл вернулся из Москвы. В тот же день он выступил по радио, говорил о судьбе Европы:
   – Пациенту становится все хуже, потому что доктора осторожничают и медлят.
   Всю войну Джордж Маршалл отказывался получать награды, премии, почетные звания, считая это неприличным, когда американцы сражаются и умирают на фронте.
   5 июня 1947 года он согласился принять звание почетного доктора в Гарвардском университете. В тот день он произнес ту самую речь, которая войдет в историю. Маршалл говорил тихим и монотонным голосом, оратор он был плохой. Его заместитель Дин Ачесон предложил ему прочитать подготовленный текст, не отклоняясь от написанного. Маршалл обиделся, но прислушался к совету.
   В Гарварде он обещал оказать европейским странам помощь, чтобы они восстановили свою экономику. Его выступление не произвело впечатления.
   «Я внимательно слушал его речь, – рассказывал известный советолог Ричард Пайпс, присутствовавший на выпускной церемонии в Гарварде, – и был разочарован, потому что не нашел в ней ничего, кроме общих мест. Хотя его выступление можно считать одним из самых важных публичных выступлений XX столетия, оно не считалось таковым, когда было произнесено».
   Но министр иностранных дел Великобритании, который услышал изложение речи Джорджа Маршалла по радио, испытал потрясение: в словах госсекретаря он увидел спасение своей страны.
   Советские представители иначе трактовали выступление. 9 июня посол Новиков телеграфировал министру Молотову: «В этом предложении государственного секретаря Маршалла совершенно отчетливо вырисовываются контуры направленного против нас западноевропейского рынка».
   Помощник президента Кларк Клиффорд предложил назвать его планом Трумэна. Президент сказал, что он хочет отдать должное государственному секретарю – пусть это будет план Маршалла. Президент был искушенным политиком: приближались выборы, и он подвергался непрерывным атакам республиканцев.
   – Все, что будет отправлено в сенат и конгресс от моего имени, недолго проживет.
   В годы войны американская экономика расцвела. Объем производства удвоился. В сорок пятом на долю Соединенных Штатов приходилась половина мирового промышленного производства, две трети мировых золотых запасов и три четверти инвестиций. Но отнюдь не все американцы горели желанием отдавать свои деньги европейцам. К концу войны еще действовали тринадцать видов карточек на промышленные товары и продовольствие. Холодильники и автомобили трудно было купить. Опасались, что, как и после Первой мировой, начнется спад, а вернувшиеся с фронта солдаты останутся без работы. Боялись, что осуществление плана Маршалла лишит американцев нужных им товаров и одновременно подстегнет инфляцию. Но Маршалл доказывал, что не будет ни стабильности, ни мира, если не восстановится экономика Европы.
   Европейским странам понадобилось некоторое время – около недели, чтобы понять смысл плана Маршалла. Одни были скептиками и не верили, что обещание помощи материализуется. Другие боялись, что помощь придет так не скоро, что рассчитывать на нее наивно. Третьи ждали реакции Москвы.
   Приглашение участвовать в разработке плана было направлено и Советскому Союзу. 23 июня Молотов ответил, что приедет. Он предложил встретиться в Париже. Своим союзникам Чехословакии, Венгрии и Польше Москва посоветовала тоже готовиться к конференции. Это была обнадеживающая новость. Молотов прибыл в Париж с сотней экспертов. Как минимум, это означало, что к идее Маршалла отнеслись серьезно.
   Молотов предложил, чтобы все страны составили перечень своих нужд, отправили его в Вашингтон и получили столько денег, сколько нужно. Западные партнеры предлагали иной путь. Сначала изучить состояние экономики каждой из стран, подсчитать ресурсы, составить единый план действий, чтобы прежде всего помогать друг другу и объединять экономики, и только после этого просить у американцев деньги.
   Европа веками жила экономическим национализмом, протекционизмом и автаркией. Теперь торжествовали иные принципы: надо было избавляться от барьеров на пути свободной торговли. Такая открытость, необходимость дать полную информацию о ресурсах и экономическом потенциале советских руководителей не устраивала.
   2 июля Молотов сказал, что все это нарушает принцип суверенитета, европейские страны жертвуют своей самостоятельностью и это приведет к расколу Европы. В определенном смысле он был прав. Но европейские страны знали, по какую сторону железного занавеса они желают находиться. Советская делегация покинула Париж.
   В заявлении советского правительства говорилось: «США претендуют на то, чтобы был создан Руководящий Комитет, который составил бы экономическую программу для европейских стран… Делегация СССР усмотрела в этих претензиях желание вмешаться во внутренние дела европейских государств, навязать им свою программу, затруднить им сбывать свои излишки туда, куда они хотят, и таким образом поставить экономику этих стран в зависимость от интересов США…»
   Британский министр иностранных дел Эрнест Бевин шепнул своему помощнику:
   – Мы присутствуем при рождении западного блока.
   Сталин упустил случай сорвать план Маршалла. Если бы Молотов не уехал из Парижа, конгресс, вполне возможно, сам бы загубил эту идею: конгрессмены и сенаторы вряд ли согласились бы отдать деньги своих избирателей советскому режиму, не имея возможности проконтролировать использование каждого доллара.
   Аверелл Гарриман заметил:
   – Дядя Джо опять нам помог.
   Холодная война разгорелась в немалой степени из-за того, что Запад и Советский Союз неправильно оценивали намерения друг друга. Каждая из сторон считала, что другая проводит в жизнь тщательно разработанный дьявольский замысел. И тут же принимались ответные меры. Чем больше одна сторона верила созданному ею же образу другой стороны, тем сильнее становилась взаимная враждебность.
   4 июля министры иностранных дел Англии Эрнест Бевин и Франции Жорж Бидо пригласили двадцать две страны Европы – все, кроме Советского Союза и франкистской Испании, – участвовать в широком совещании в Париже.
   Чехословакия, Польша и Венгрия приняли приглашение. Болгария и Албания выразили интерес. Югославия и Румыния ответили, что должны проконсультироваться с Москвой.
   5 июля Москва оповестила своих союзников, что не станет участвовать в плане Маршалла, но другие страны вольны это сделать. Однако через день, когда восточноевропейские делегации уже собрались в Париж, последовало новое указание: никуда не ездить, план Маршалла затеян ради формирования антисоветского блока.
   Проблема возникла с Чехословакией.
   После освобождения страны от немецких войск в Прагу – в отличие от других восточноевропейских стран – вернулись прежние лидеры: президент Эдуард Бенеш и министр иностранных дел Ян Масарик. Первое время Бенеш и Масарик умудрялись ладить и с западными державами, и с Советским Союзом. Сформировали коалиционное правительство, которое возглавил коммунист Клемент Готвальд. Казалось, и в советской зоне влияния может существовать многопартийная демократия.
   – Социалистические мероприятия, – говорил президент Бенеш, – следует осуществлять мирным путем без диктатуры пролетариата, без применения определенных теорий марксизма-ленинизма. Я думаю, что в развитии человечества мы достигли уже такого периода, когда это стало возможным.
   8 июля 1947 года премьер-министра Клемента Готвальда, министра Яна Масарика и еще нескольких представителей правительства Чехословакии вызвали в Москву. На следующий день вечером Готвальда одного повезли в Кремль. После сорокаминутной беседы он передал остальным:
   – Сталин страшно сердится, что мы приняли приглашение участвовать в плане Маршалла. Я еще никогда не видел его таким злым.
   В одиннадцать вечера Сталин заявил делегации, пригласив ее в полном составе, что участие Чехословакии в плане Маршалла прорвет единый фронт славянских народов и будет способствовать изоляции Советского Союза. Министр иностранных дел Масарик пытался объяснить, что его страна нуждается в экономическом сотрудничестве с Западом. Чехословакия уже получила от Соединенных Штатов помощи на двести миллионов долларов. Нужно больше – не хватает продовольствия.
   Сталин стоял на своем:
   – Вы – наши друзья. Если вы поедете в Париж, то позволите использовать себя против СССР. Советский Союз и его правительство этого не позволят.
   Прощаясь, вождь напомнил Клементу Готвальду и другим, что они сегодня же должны отказаться от участия в Парижской конференции.
   Министр Масарик ответил, что они только завтра смогут обсудить этот вопрос.
   Сталин повторил:
   – Это нужно сделать немедленно.
   Ян Масарик мрачно говорил, что он приехал в Москву министром суверенного государства, а уехал «советским лакеем». Кабинет министров заседал в Праге весь день. Вечером вице-премьер Вильям Широкий зачитал заявление: правительство отменило свое решение, чехословацкая делегация не поедет в Париж.
   Сталину, окончательно порвавшему с Западом, больше не нужны были ни Бенеш, ни Масарик. Повод представился.
   Министры-некоммунисты 17 февраля 1948 года потребовали обсудить деятельность МВД и особенно управления государственной безопасности, которое контролировалось компартией и советниками из Москвы. Коммунисты не захотели никому давать отчет о деятельности органов госбезопасности и сорвали заседание правительства. Вечером по радио передали заявление президиума ЦК компартии с призывом «защитить интересы государства и народа».
   20 февраля двенадцать министров, представлявших демократические партии, подали в отставку. Они полагали, что президент Бенеш – как это принято в демократической стране – вынужден будет отправить в отставку все правительство и провести новые выборы. Наивные!
   Коммунисты вывели своих сторонников на улицы, устроили забастовку по всей стране и начали вооружать отряды рабочей милиции. Клемент Готвальд требовал сформировать чисто коммунистическое правительство. Президент Бенеш сопротивлялся. Готвальд пригрозил вызвать советские танки. Он попросил прибывшего в Прагу заместителя министра иностранных дел Валериана Александровича Зорина (недавнего посла в Чехословакии) передать в Москву его просьбу: «Было бы хорошо (для воздействия на Бенеша и всех правых), если бы некоторые советские части в Германии и Австрии начали некоторые передвижения у границ Чехословакии».
   Тяжелая артиллерия не понадобилась. Эдуард Бенеш никогда не отличался большим политическим мужеством. К тому же он был тяжело болен. 25 февраля президент сдался и поручил Готвальду самому сформировать кабинет. Вся власть в стране перешла к коммунистам. 7 июня Бенеш ушел в отставку, повторяя в своем кругу, что Сталин его «хладнокровно обманывал». Через три месяца он скончался.
   Правительства США, Англии и Франции ограничились совместной декларацией: «В Чехословакии установлена замаскированная диктатура одной партии… Последствия этих событий могут быть губительными для чехословацкого народа, доказавшего еще в годы Второй мировой войны свою приверженность свободе».
   Прочитав русский перевод декларации, Молотов распорядился (см. журнал «Свободная мысль», № 1/2008): «Надо в печати отхлестать за это выступление против демократической Чехословакии, показав, что это является отражением недовольства иностранных реакционных кругов, планы которых сорвались».
   4 мая 1948 года министр Молотов принял американского посла.
   Уолтер Беделл Смит пришел объясняться: почему советское правительство проявляет такую враждебность в отношении программы европейского восстановления, которая ни для кого не представляет угрозы?
   – Изображение нынешней позиции Соединенных Штатов, – говорил Смит, – которое дается в советской печати, является опасным образом искаженным и ошибочным. Мое правительство не имеет возможности установить, верят ли сами члены советского правительства в это искаженное изображение, и если верят, то в какой степени… Мое правительство желает заявить с предельной ясностью, что Соединенные Штаты не имеют никаких враждебных или агрессивных намерений в отношении Советского Союза. Утверждения об обратном являются лживыми и могут возникнуть лишь в результате крайнего недоразумения или по злостным мотивам…
   Многие элементы внешней политики Соединенных Штатов, продолжал посол, которые вызывают такие резкие возражения со стороны советской печати, никогда бы не возникли, если бы нашему правительству не приходилось помогать другим странам защищаться от попыток со стороны коммунистических меньшинств захватить власть и установить режимы, подчиненные иностранным интересам. Если эти попытки прекратятся, то отпадет и необходимость в тех действиях, которые, по-видимому, вызывают недовольство в Москве…
   Диалога не получалось.
   – Среди правящих деятелей некоторых стран, – ответил Молотов, – есть люди, которые свои внутренние трудности пытают свалить на советских представителей или советских агентов, которые будто бы вмешиваются во внутренние дела этих стран. Нередко советскому правительству приписывают такие дела, о которых оно узнает лишь из американской, французской или английской печати. Достаточно начаться где-нибудь небольшой или большой забастовке, как в этом винят советских агентов… Каждый беспристрастный человек может убедиться, что никакого вмешательства со стороны Советского Союза во внутренние дела Чехословакии не было… В момент возникновения угрозы для чехословацкого правительства, во главе которого стояли и стоят коммунисты, пробудилась энергия демократических кругов. Они оказали правительству соответствующую поддержку и произвели демократические изменения внутри страны…
   Экономическая ситуация в Чехословакии, лишенной участия в плане Маршалла, была очень трудной. Советская помощь была ограниченной. Прага получала в десять раз меньше, чем просила.
   Протокол заседания политбюро № 66 от 1948 года:
   «1. Отклонить просьбу Чехословацкого правительства о предоставлении им золотого займа в сумме 200 млн долларов, реализуемого в течение 3 лет.
   2. Ввиду тяжелого положения чехословацкого народного хозяйства немедля предоставить Чехословакии заем в сумме 25 млн долларов сроком на 10 лет из расчета 2,5 процента годовых».
   10 марта 1948 года министра иностранных дел Чехословакии Яна Масарика, сына основателя республики, нашли мертвым под окнами его служебной квартиры. Эта смерть откликнулась громким эхом по всему миру. Русофил Масарик-младший всей душой стремился к тесному сотрудничеству с Москвой. Но он мешал чехословацким коммунистам. Просто отправить его в отставку было трудно из-за его международного авторитета и громкого имени. Внезапная смерть министра решила проблему.
   Официальная версия – самоубийство, душевный разлад и неспособность справиться со своими проблемами. Но в самой Чехословакии и на Западе никто не сомневался: министра выбросили из окна: его убили сотрудники советской госбезопасности, которые вели себя в Праге по-хозяйски и держали чехословацких политиков под контролем.
   Однако нет доказательств того, что он был убит. Скорее всего, он выбросился из окна от отчаяния. Масарик-старший, президент Томаш Масарик, в 1918 году создал независимую Чехословакию. Его сын, министр Ян Масарик, три десятилетия спустя не смог сохранить независимость родины.
   В Нью-Йорке провели вечер памяти Масарика, говорили:
   – Мир опять стоит на перекрестке перед великими решениями. Жертва – Чехословакия – снова бьет в набат, как то уже было в роковые дни Мюнхена.
   Коммунистический переворот в Праге породил страх, что нечто подобное произойдет и в других странах, ведь и Гитлер начал с оккупации Чехословакии. Министр иностранных дел Франции Жорж Бидо с обидой сказал американскому послу:
   – Мы тут сидим под дулами винтовок, а ваши люди – по ту сторону океана.
   Для президента Гарри Трумэна события в Праге были еще одним свидетельством наступления коммунизма по всему миру. 12 марта 1949 года госсекретарь Маршалл сообщил министру иностранных дел Англии Бевину, что Соединенные Штаты готовы обсуждать создание системы атлантической безопасности.
   В апреле 1949 года десять европейских государств, а также Соединенные Штаты и Канада подписали Вашингтонский договор о создании Североатлантического договора. Европейские страны устремились в НАТО, потому что статьи 5-я и 6-я его устава гласят, что нападение на одно государство, входящее в союз, будет рассматриваться как нападение на все государства. Иначе говоря, Америка обязалась защищать своих партнеров, как саму себя.
   Штаб НАТО разместился в Париже. Соединенные Штаты, как ведущая военная держава, взяли на себя военное командование в НАТО. Первым командующим силами НАТО в Европе назначили генерала Дуайта Эйзенхауэра. Политические вопросы были поручены Англии, первым генеральным секретарем НАТО стал лорд Исмей.
   Больше всего противился НАТО сенат Соединенных Штатов, потому что Североатлантический договор предполагал размещение четырех американских дивизий на Европейском континенте, а американцы больше не хотели посылать свои войска за океан и защищать другие страны.
   Организация Варшавского договора появилась позже. 10 мая 1955 года в Варшаве собрались делегации Польши, Венгрии, Чехословакии, Болгарии, Румынии, Албании и ГДР. В качестве наблюдателя присутствовал китайский маршал Пэн Дэхуэй. В перерыве председатель Совета министров Булганин спросил маршала, сколько дивизий сможет выставить Китай. Китайский маршал ответил: «Сто дивизий». 14 мая был подписан Варшавский договор.
   Самым влиятельным журналистом того времени был Уолтер Липпман. Ему было всего двадцать пять лет, когда президент Теодор Рузвельт назвал его «самым талантливым молодым американцем». Его читала вся страна. Летом и осенью 1947 года Уолтер Липпман опубликовал в газете «Нью-Йорк геральд трибюн» серию статей, которые в виде книги вышли в конце года под названием «Холодная война. Анализ внешней политики США». Это выражение стало общеупотребительным.
   Из двадцати двух стран, приглашенных участвовать в плане Маршалла, восемь отказались: СССР, Чехословакия, Польша, Румыния, Югославия, Албания, Венгрия и Финляндия. Шестнадцать изъявили желание участвовать. Они выработали план европейского экономического сотрудничества, образовали Комитет шестнадцати, который составил заявку на двадцать девять миллиардов долларов.
   22 сентября 1947 года представители шестнадцати стран собрались в Париже и представили интегральный план объемом в шестьсот девяносто страниц. Его разделили на два тома и переправили в Вашингтон.
   Трумэн получил записку от Черчилля: «Вы не представляете, как я восхищаюсь той политической линией, по которой вы ведете свою великую страну. От всей души благодарю вас за то, что вы делаете для спасения мира от голода и войны».
   Две сотни американских конгрессменов отправились осенью в Европу, чтобы оценить происходящее и установить, какая помощь нужна континенту. Среди них был молодой конгрессмен из Массачусетса Джон Фицджеральд Кеннеди.
   Джордж Маршалл повторял вновь и вновь:
   – Наша политика направлена не против какой-то страны или идеологии, а против голода, нищеты, отчаяния и хаоса.
   Но был и другой мотив – помешать распространению коммунизма.
   В марте 1946 года премьер-министр Франции Леон Блюм и его финансовый советник Жан Монне приехали в Вашингтон. Блюм возглавлял французское правительство еще до войны, во время оккупации немцы посадили его в концлагерь. Блюм и Монне втолковывали американцам, что без финансовой помощи французское правительство падет и будет заменено коммунистическим. Париж получил деньги. Аналогичные просьбы о займах Чехословакии, Польши и Венгрии были отвергнуты Всемирным банком. Государственный секретарь Бирнс объяснил:
   – Мы должны всячески помогать друзьям и воздерживаться от помощи тем, кто противостоит тем принципам, на которых мы стоим.
   После войны Европа голосовала за левые партии. В Англии победили лейбористы с социалистической программой, обещанием централизованной экономики и госконтроля. Во Франции численность компартии достигла в конце 1945 года девятисот тысяч человек, в Италии – больше полутора миллионов. Это были крупнейшие партии своих стран, завоевавшие репутацию сопротивлением оккупантам.
   Когда шла подготовка плана Маршалла, западноевропейские компартии, по существу, восстали. Лидер французских коммунистов Жак Дюкло объяснил товарищам директиву Москвы: сокрушить капиталистическую экономику, выступать против американской экономической помощи и свалить правительство.
   Французские коммунисты, проиграв 19 октября 1947 года местные выборы, решили поставить экономику на колени. Закрылись почти все угольные шахты. Почта не работала, электрической энергии не было, вода не текла из кранов. Красные флаги взвились над Марселем и Парижем.
   Американский посол в Риме сообщал, что и Италия на грани кризиса. В конце ноября 1947 года лидер компартии Пальмиро Тольятти призвал свергнуть реакционное правительство. Казалось, еще немного, и начнется революция.
   Британские дипломаты в Париже предлагали поставлять французским правым оружие, чтобы они противостояли коммунистам. Но в Лондоне и Вашингтоне предпочли пустить в ход деньги. Использовали старые связи американских и английских тред-юнионов с итальянскими и французскими профсоюзами. В 1945 и 1946 годах Американская федерация труда уже отправляла двести тысяч долларов итальянским профсоюзам.
   19 декабря 1947 года на первом заседании Совета национальной безопасности в Вашингтоне решили использовать только что образованное Центральное разведывательное управление для организации подрывных акций в Европе. Одна из первых директив, принятых в тот день, предписывала адмиралу Роско Хилленкотеру, директору ЦРУ, пустить в ход любые средства, чтобы помешать коммунистам одержать победу в Италии.
   Москва тоже пыталась поддержать союзников, но средства были не те.
   Президент Трумэн призвал американцев экономить продовольствие, чтобы отправлять его в Европу. Ему вторили губернаторы, предлагавшие жертвовать еду европейцам. По стране курсировал поезд, который собирал продовольствие для отправки в Старый Свет.
   Многие рестораны по всей стране по вторникам не подавали мясо. Все это бесплатно отправлялось за океан.
   Гарри Трумэн не любил экономистов. Он говорил:
   – Я бы предпочел иметь однорукого экономиста, потому что они всегда говорят: с одной стороны, с другой стороны…
   Тем не менее Трумэну пришлось собрать лучших экономистов и создать президентский комитет по оказанию помощи Европе. Его возглавил Аверелл Гарриман. Он привлек Ричарда Биссела, который со временем станет заместителем директора ЦРУ по оперативной работе. Выпускник Йельского университета, Биссел стал главным диспетчером плана Маршалла. Его работа состояла в том, чтобы знать, где в каждую данную минуту находятся все американские суда, доставлявшие помощь в Европу. Компьютеры еще не существовали, у него был только один помощник, но Биссел практически точно мог сказать, когда то или иное судно вернется в порт, будет отремонтировано и сможет вновь выйти в океан.
   15 декабря 1947 года американский конгресс ассигновал первые полмиллиарда долларов на немедленную помощь Франции, Италии и Австрии. Американские суда стали под загрузку. Когда суда с сырьем достигли Европы, заработали заводы. Поставки продовольствия из Соединенных Штатов и Канады сбили волну забастовок. Экономическая ситуация в Западной Европе менялась на глазах.
   3 апреля 1948 года конгресс принял закон о помощи иностранным государствам. Занималась этим Администрация экономического сотрудничества. За четыре года Соединенные Штаты выделили Европе семнадцать миллиардов долларов – в виде поставок предметов потребления и безвозмездных субсидий. Кроме того, США закупали европейские товары, что было важно для европейской промышленности – собственный рынок оставался неплатежеспособным.
   Москва по-прежнему пыталась воздействовать на рабочий класс Западной Европы и помогать компартиям, но денег было маловато.
   В протокол заседания политбюро 16 декабря 1948 года записали: «В помощь французским горнякам отправить от имени профсоюзов СССР – 600 тысяч долларов, от Румынии – 250 тысяч долларов, от Польши – 400 тысяч долларов, от Венгрии – 60 тысяч долларов и от Болгарии – 40 тысяч долларов».
   Возник вопрос о распространении плана Маршалла на Германию. Голодала и мерзла вся Европа. Но хуже всего было в разгромленной Германии.
   – Я очень затрудняюсь сказать, что такое теперь Германия, – рассуждал Сталин на Потсдамской конференции. – Это – страна, у которой нет правительства, у которой нет определенных границ, потому что границы не оформляются нашими войсками. У Германии нет никаких войск, она разбита на оккупационные зоны. Вот и определите, что такое Германия. Это разбитая страна…
   Германия представляла собой груду развалин. В рамках программы репараций из оккупированной страны державы-победительницы вывозили заводы, и рабочие оставались без работы. Денежная система не работала. За четыре упаковки сигарет можно было нанять на вечер оркестр. За двадцать четыре упаковки – купить «Мерседес-Бенц».
   «Всюду бродят призраки былого благополучия, – записывал в дневнике знаменитый немецкий писатель Эрнст Юнгер. – Иногда вдруг видишь, как люди, бродящие по бескрайним развалинам, внезапно исчезают: без сомнения, в какой-то дыре, ведущей в подвалы. В садах тоже торчат дымящиеся трубы. Кажется, что ты бродишь в каком-то безумном сне и мечтаешь, как бы поскорее проснуться. В облике людей есть что-то искалеченное даже тогда, когда у них целы руки и ноги…
   Скудные карточные нормы с каждым месяцем урезаются еще наполовину. Это смертный приговор для многих, кто раньше кое-как перебивался, особенно для детей, стариков и беженцев. Судя по газетам, многие в мире встретили этот голодный мор одобрительно…»
   Во время войны союзники хотели видеть Германию именно такой.
   Президент Рузвельт писал 26 августа 1944 года военному министру Генри Стимсону: «Чрезвычайно важно, чтобы все люди в Германии поняли: на этот раз Германия – побежденная нация. Я не хочу, чтобы они умерли от голода. К примеру, если они нуждаются в пище для поддержания души в теле, пусть получают три раза в день суп из армейских кухонь. Это поддержит их здоровье, но они запомнят такой опыт на всю их жизнь. Факт, что германский народ – побежденная нация, должен быть внушен им коллективно и индивидуально так, чтобы побоялись когда-либо еще начать новую войну».
   Но прошло время, и отношение к Германии и немцам стало меняться.
   По просьбе Белого дома бывший президент Герберт Гувер представил в 1946 году доклад о положении Германии. Он пришел к выводу, что нужно восстанавливать промышленность, иначе налогоплательщикам союзных держав придется кормить немцев. В центре Европы появится болезненный очаг безработицы, который рано или поздно заразит и соседние страны, в результате вся Европа останется в лохмотьях. Из доклада следовало, что экономическое восстановление Германии – ключ к спасению континента.
   «Вся экономика Европы, – писал Герберт Гувер, – взаимно переплетена с немецкой экономикой благодаря традиционному обмену сырьем и готовой продукцией. Нельзя восстановить экономическую силу Европы без восстановления Германии».
   Но именно возрождения Германии в Европе и побаивались. Три поколения французов трижды воевали с Германией.
   Американский генерал Люциус Клей, глава американской военной администрации в Германии, предложил освободить немецкую экономику от тягот оккупации: пусть она заработает, немцы начнут кормить себя сами. Отец Клея был сенатором от штата Джорджия. Будущий генерал вырос среди проигравших – южан, потерпевших поражение в войне с северянами, – и понимал, что чувствуют разгромленные в войне немцы.
   Но советские руководители не собирались отказываться от репараций. Они имели большое значение для послевоенной советской экономики.
   «Репарации, – писал известный военный историк Михаил Семиряга, – не только содействовали восстановлению разрушенного хозяйства СССР, но и послужили толчком к техническому прогрессу в советской промышленности. Репарационное оборудование было на уровне того времени. Восстановление экономического потенциала страны принято объяснять только «высоким трудовым подъемом» советского народа. Куда же делись целые заводы, ценнейшее промышленное оборудование и материалы из Германии, Румынии, Венгрии и из других бывших вражеских стран, которые в сотнях тысяч вагонов могучей волной растекались по всему Советскому Союзу?»
   Молотов напоминал союзникам, что Советскому Союзу обещали репарации на сумму в десять миллиардов долларов, поэтому репарации должны поступать не только из советской зоны оккупации, а из всей Германии. Советский Союз больше всех пострадал во время Второй мировой. И даже десять миллиардов не компенсировали потерь.
   Американцы возражали: Соединенные Штаты помогают немецкому населению, поставляют продовольствие в свою зону оккупации, и в случае продолжения репараций все это будет уходить Советскому Союзу. Соединенные Штаты отказывались закачивать деньги в немецкую экономику, если Советский Союз будет их выкачивать. Западные державы договорились отделить свои зоны оккупации от советской, провести там денежную реформу и приступить к восстановлению экономики. Так началось разделение Германии, которое сохранялось четыре десятилетия.
   23 февраля 1948 года представители США, Англии и Франции собрались в Лондоне для обсуждения будущего Германии. Договорились объединить три зоны оккупации, провести денежную реформу и включить западную часть Германии в план Маршалла.
   Через месяц после этого, вечером 26 марта 1948 года, Сталин принял руководителей восточной части Германии – сопредседателей Социалистической единой партии Германии Вильгельма Пика и Отто Гротеволя.
   – Пропагандируя план Маршалла, – жаловался Гротеволь, – англичане и американцы говорят о помощи, которую будто бы собираются предоставить Германии. Контрагитация нашей партии в этом вопросе не стала действенной вследствие распространенных среди населения иллюзий, связанных с планом Маршалла. В борьбе с планом Маршалла партии пока не удается увлечь за собой широкие массы.
   18 декабря на новой встрече со Сталиным Вильгельм Пик высказался еще резче:
   – План Маршалла означает ограбление Германии.
   С самого начала план Маршалла воспринимался как инструмент холодной войны. В Москве, видимо, понимали, что щедрая экономическая помощь разрушенной Европе подрывает протестный потенциал населения континента и перспективы компартий. За более тесной экономической интеграцией обычно следует более тесное политическое объединение. Так и произошло. Немцы в западной части Германии связали свою судьбу с западным миром. В конце концов план Маршалла привел к созданию Общего рынка.
   18 июня 1948 года в западных зонах оккупации было объявлено о проведении денежной реформы. 23 июня США, Англия и Франция объявили, что денежная реформа пройдет и в западных секторах Берлина. Сталин знал, как на это ответить.
   В сорок пятом Берлин поделили на четыре сектора оккупации. Советский сектор станет столицей Германской Демократической Республики. Западный Берлин хотел быть частью Западной Германии. Но со всех сторон окруженный советскими войсками Западный Берлин оказался очень уязвимым.
   24 июня 1948 года Советская военная администрация в Германии объявила о том, что прекращается сообщение между Западным Берлином и западными зонами оккупации Германии. Объяснили, что дороги и мост через Эльбу «временно закрыты в связи с ремонтом». На железнодорожной станции Хельмштадт на границе двух зон стояли американские поезда. Американские офицеры требовали пропустить их, советские офицеры отвечали: состав пропущен не будет.
   Заодно в Западном Берлине отключили электричество. Город остался без света, тепла и продовольствия. Началась блокада Берлина. Это была первая битва холодной войны, первое прямое столкновение Востока и Запада.
   Сталин был уверен, что Западный Берлин не выдержит блокады и его можно будет присоединить к Восточной Германии. Что касается Соединенных Штатов и Англии, то они не решатся на какие-то действия, а ограничатся дипломатическими нотами. По словам Громыко, Сталин решил для себя, что отступит только в том случае, если американцы решатся на настоящую войну.
   Англия и Соединенные Штаты действительно были растерянны. Они не испытывали желания сражаться из-за Западного Берлина. Но понимали, каковы ставки. «Если Берлин будет оставлен, – писал тогда один американский журналист, – завтра половина населения Европы вступит в коммунистическую партию».
   Власти города заявили: «Западный Берлин никогда не станет коммунистическим!» Обер-бургомистр Западного Берлина социал-демократ Эрнст Рейтер говорил на митинге:
   – Всеми средствами мы будем сопротивляться притязанию на власть тех, кто хочет сделать нас рабами одной партии. В таком рабстве мы жили в рейхе Адольфа Гитлера. С нас хватит. Мы не желаем его возрождения… Сегодня весь мир знает, что именно здесь бьется сердце новой германской демократии… Свобода – смысл всей нашей жизни.
   В Вашингтоне в эти дни было жарко и влажно. Президент Трумэн нервничал, чувствовал себя усталым. Ему не нравилось выражение «холодная война». Он предпочитал иное выражение – «война нервов». Газеты были полны слухами о грядущей войне. На совещании в Белом доме прозвучала идея нанести ответный удар – закрыть для советских судов Панамский канал. Трумэн отверг эту идею. Но подчеркнул:
   – Мы остаемся в Берлине.
   Генерал Люциус Клей предложил танками проложить дорогу в Западный Берлин. Клей был человеком с бешеным темпераментом. Как выразился его приятель, «он отличный парень, когда расслабится, проблема в том, что он никогда не расслабляется».
   Трумэн опять сказал «нет»: это уже почти настоящая война.
   Генералы-летчики Хэп Арнолд и Куртис Лемэй вспомнили, как во время Второй мировой они доставляли грузы в Китай через Гималаи по воздуху. Воздушный мост показался Трумэну идеальным решением. Полеты Сталин запретить не сможет. Сбивать самолеты рискнет только в том случае, если хочет войны.
   – Русские хотят войны? – спросил Трумэн.
   – Не думаю, – ответил генерал Клей.
   Через два дня после начала блокады в Западном Берлине приземлились первые самолеты с продовольствием.
   Трумэн разрешил доставлять в Берлин ежедневно около четырех тысяч тонн продуктов, горючего и промышленного сырья. К зиме это количество возросло до двенадцати тысяч тонн в день. Кормили два миллиона человек и снабжали их углем. Западноберлинцы получали маленькие пайки. Но никто в городе от голода не умер. Электричество давали на несколько часов в день, и хозяйки вставали среди ночи, чтобы на электроплитке сварить что-нибудь на завтра.
   Зима была очень холодной. Городские власти взяли на себя – вместе с союзниками – организацию лагеря для молодежи, где прилично кормили. Это был праздник для берлинских подростков.
   Американские транспортные самолеты взлетали с аэродрома в Висбадене и садились в Западном Берлине на аэродроме Темпельхоф. Инициативу американцев поддержали английские и французские власти. Для воздушного моста открыли аэродром Тегель во французской зоне Берлина и аэродром Гатов в английской. Летчики успевали совершить три перелета в день. Самолеты садились каждые четыре минуты.
   Думали, что воздушный мост понадобится на неделю-другую. А он действовал триста двадцать два дня, одиннадцать месяцев. Воздушный мост обошелся очень дорого, но явился одной из наиболее смелых и оригинальных акций в холодной войне. Хотя на него израсходовали не меньше средств, чем на какую-либо локальную войну с применением обычного оружия, однако обошлось без кровопролития. Погибли только несколько летчиков в результате авиакатастроф. Берлинцы были поражены тем, что союзники, для которых немцы еще недавно были врагами, рисковали ради них жизнью.
   Во время берлинского кризиса Москва получала от высокопоставленной агентуры советской разведки огромное количество информации о том, что происходило в коридорах власти в Лондоне и Вашингтоне. Американцы сами сомневались в успехе, не сразу поняли, насколько успешным оказался воздушный мост, и эта неуверенность вдохновляла Сталина. Он решил, что Запад не выдержит, но недооценил берлинцев и американцев. Напрасно он считал их слюнтяями, которым не хватит мужества, решительности и готовности терпеть лишения. У самого Сталина не выдержали нервы, и он отказался от идеи блокады.
   12 мая 1949 года первый грузовик из западной части Германии смог проехать по территории восточной зоны и въехать в Западный Берлин. Блокада закончилась. В Государственном департаменте Соединенных Штатов Дин Ачесон и Чарлз Болен раскупорили бутылку шампанского. Многое за эти месяцы переменилось в Западной Европе и Северной Америке. Раньше понятие «мы» включало и русских. Теперь вместо русских в понятие «мы» вошли немцы.
   «Если бы советская дипломатия в 1945 году, – писал один из лидеров английской Либеральной партии Алан Кэмпбелл-Джонсон, – придерживалась стратегии мирного сосуществования, то вполне возможно, что в атмосфере демобилизационных настроений и неуверенности, царивших на Западе, вся Европа могла бы конституционным путем перейти к коммунизму.
   Но сталинский «мозговой трест» оказался недостаточно гибким и зрелым для того, чтобы использовать представлявшуюся возможность. Вместо этого он избрал единственный курс, который мог мобилизовать ослабевшую волю демократий и объединить их разобщенные до этого усилия…
   Не первый раз в истории Европы политика, основанная на использовании страха и силы, привела к результатам, прямо противоположным тем, на которые рассчитывали ее вдохновители. Реакция на советский шантаж в Берлине продемонстрировала волю и способность Запада к сопротивлению».
   Сталин, видимо, не понял – и никто не решился ему сказать, – каким был главный вывод, сделанный европейцами из этой истории. А получилось так, что Советский Союз морил берлинцев голодом, американцы спасали и кормили. Немцы надолго это запомнили. Это была одна из главных битв холодной войны, которую Сталин безнадежно проиграл.
   История, считает Мартин Уокер, в прошлом корреспондент британской газеты «Гардиан» в Москве и автор книги об истории холодной войны, показывает, что демократические правительства действовали более реалистично, чем авторитарные: точнее соотносили свои действия со своими интересами. Авторитарные режимы в большей степени склонны питать иллюзии.
   Сталин не верил, что капиталистические страны сплотятся в желании сдерживать Советский Союз, потому что полагал, что капиталисты так жадны, что не в состоянии договориться о сотрудничестве. В результате Советский Союз оказывался в тупике, сталкиваясь с планом Маршалла, созданием НАТО и включением Германии в западный блок.
   СССР и другие соцстраны представляли собой абсолютные монархии. В тоталитарной системе никто не решится сказать вождю, что он ошибается. Среди демократических лидеров тоже попадались не слишком умные. Но демократическая система не позволяет им преследовать иллюзорные цели и избавляется от таких лидеров.

Слуга всех господ

   Он был одной из самых загадочных фигур послевоенной Европы. Он играл роль Джеймса Бонда задолго до появления этого киногероя на экране. Носил темные очки, не снимал шляпы, не позволял себя фотографировать. Его настоящая фамилия не произносилась. Даже ближайших сотрудников заставлял называть себя «господин доктор». Он был охвачен манией секретности и устраивал настоящие спектакли. Журналистов привозили к нему на конспиративную квартиру, три раза пересаживая из машины в машину. Райнхард Гелен наслаждался своей ролью первого начальника западногерманской разведки.
   В результате нескольких крупных провалов советская разведка утратила свою агентуру на Британских островах и в Северной Америке – в самый разгар холодной войны, когда, пожалуй, более всего нуждалась в реальной информации о том, что происходит в мире. Но открытость политической жизни в демократических странах оставляла достаточно возможностей для анализа, было бы желание разобраться. Обратная ситуация сложилась для Запада, неспособного проникнуть в Советский Союз, почти полностью закрытый от внешнего мира. В попытке понять Кремль западные лидеры сделали ставку на спецслужбы.
   Сразу после войны оккупированная Германия оказалась единственным окном в советскую жизнь. Оно стало шире с помощью перебежчиков из советской зоны и военнопленных, которые возвращались домой и рассказывали, что видели. Они стали едва ли не главным источником информации о происходящем за железным занавесом. Рассказывают, будто по химическому составу привезенного военнопленными самосада установили, что Советский Союз располагает собственными запасами урана и от импорта больше не зависит. Возможно, поэтому американцы так ценили начальника разведывательной службы Западной Германии Райнхарда Гелена, бывшего генерала вермахта.
   Райнхард Гелен был человеком крайне честолюбивым и тщеславным. Он считал себя выдающимся разведчиком, хотя никогда не работал, как говорят профессионалы, «в поле» – не был оперативным сотрудником. Но ему хотелось видеть себя настоящим шпионом. Именно поэтому из всех фотографий для книги воспоминаний он выбрал ту, на которой изображен в черных очках.
   Гелен, старательный и работоспособный, молодым офицером попал на службу в Генеральный штаб сухопутных сил вермахта и довольно быстро возглавил в военной разведке отдел «Иностранные армии Востока», ведавший изучением Красной армии. Сам Гелен не занимался вербовкой агентуры и сбором разведывательной информации. Но он был умелым организатором.
   Задача отдела состояла в анализе разведданных и прогнозировании действий Красной армии. Строго говоря, Гелену и его помощникам похвастаться было нечем, как и другим спецслужбам Третьего рейха, работавшим против Советского Союза. Немецким разведчикам не хватало стратегического воображения. В основе анализа лежала убежденность в превосходстве вермахта. Разведчики Гелена не увидели опасности, которая ждет 6-ю армию Фридриха Паулюса, и не сумели предвидеть окружения армии под Сталинградом. И в сорок четвертом Гелен уверенно предсказывал вермахту спокойное лето – как раз накануне мощного советского наступления.
   Отчего же после войны Соединенные Штаты поддержали весьма среднего по своим способностям офицера разведки и позволили ему создать собственную разведывательную службу?
   Участники войны поспешили снять мундиры и вернуться к гражданской жизни. В оккупированной Германии решения принимали молодые американские офицеры, которые в войну не имели доступа к расшифрованным немецким документам и не представляли себе степень некомпетентности разведслужб Третьего рейха.
   А бывшие руководители немецких спецслужб создали миф о своих грандиозных успехах, которых в реальности не было. Райнхард Гелен нисколько не сомневался в собственном мастерстве. Его самоуверенность вдохновляла и других.
   Адольф Гитлер недолюбливал разведку и не желал читать разведывательные сводки. Фюрер считал, что в разведке просто нет необходимости: он добивался всего, чего хотел, с помощью вермахта, который одерживал одну победу за другой. Когда война приобрела затяжной характер и у Германии оказалось много сильных врагов, только тогда появился спрос на разведывательную информацию.
   Третий рейх еще существовал, а генерал Гелен уже задумался о послевоенном будущем. Он приказал своим подчиненным изъять из архива важнейшие документы и припрятать. После разгрома вермахта его задержали американцы и отправили в 12-й армейский следственный отдел в Висбадене. Гелену повезло. Его делом занялись американские офицеры, которые очень заинтересовались архивами немецкой разведки.
   Для западных спецслужб, которые ничего не знали о происходящем по ту сторону железного занавеса, это было время отчаяния.
   К Аллену Даллесу, представлявшему политическую разведку, обратился подполковник военной разведки Джон Рассел Дин-младший, сын руководителя американской военной миссии в Москве. Дин-младший рассказал Даллесу о немецком генерале-разведчике, готовом передать материалы о России и Восточной Европе, собранные нацистской разведкой. Речь шла о генерале Гелене. Даллес считал, что он знает, как иметь дело с такого рода немцами – консерваторами из семей с давними традициями. Он был уверен, что манипулирует Геленом. В реальности все было наоборот. Если американский военный министр Генри Стимсон говорил: «Джентльмены не читают чужих писем», то Гелен думал иначе: «Только джентльменам можно доверить чтение чужой почты».
   Сами американцы совершенно не были готовы к серьезной разведывательной работе против СССР, поэтому полагались на людей Гелена, что означало вовлечение старых нацистов в холодную войну. Райнхард Гелен получил возможность собрать бывших коллег, сбросивших нацистские мундиры и готовых действовать в интересах Соединенных Штатов. Чтобы ни русские, ни англичане не потребовали выдать им Гелена, его имя изъяли из списка военнопленных, находившихся в руках американских властей.
   Гелену не пришлось делить с другими немцами тяготы послевоенной жизни. Американские офицеры снабжали его не только долларами, но и шоколадом, бензином, сигаретами и женской косметикой – товарами, которые можно было с выгодой сбыть на черном рынке. Американские военные считали организацию Гелена «самым надежным источником информации о состоянии Советской армии и ее намерениях». Позднее профессионалы из ЦРУ обнаружили то, на что не обращали внимания армейские офицеры: операции Гелена носили любительский характер. Это была пустая трата денег.
   Весной 1950 года организация Гелена информировала ЦРУ, что один из ее агентов в Австрии может купить у советского офицера последние шифры. Австриец именовал себя графом Фридрихом Колередо-Вельсом и просил за шифры двадцать пять тысяч долларов, хорошую работу и дом на Западе. В ЦРУ засомневались. В те годы многие немцы и австрийцы неплохо зарабатывали на шпионских играх. Тем не менее отправили группу оперативников в Вену. Ночью одного из сотрудников ЦРУ обстреляли. В его машину всадили пять пуль. Австриец оказался агентом-двойником и ничего не знал о шифрах.
   Райнхард Гелен, разумеется, не имел агентов в Кремле или среди советского военного начальства. Одним из первых он понял то, что другим станет ясно позже: четыре пятых информации можно почерпнуть из открытых источников, в первую очередь из газет. И только одна пятая приходит от секретных агентов. Его люди занимались тактической разведкой в советской зоне оккупации. Они, скажем, следили за переброской по железной дороге советских частей и военной техники. Гелен поражал умением составлять разведывательные сводки, учитывая каждый клочок информации.
   Гелен наотрез отказывался сообщать американцам биографии своих подчиненных и агентов. В декабре 1948 года – после коммунистического переворота в Праге и советской блокады Западного Берлина – ЦРУ и перестало задавать эти вопросы. А когда с началом корейской войны понадобилась любая информация о Советской армии, наличие военных преступников в аппарате Гелена сочли его внутренним делом.
   После войны военная контрразведка была самой многочисленной американской спецслужбой на территории оккупированной Германии и вообще в Западной Европе. Она отвечала за денацификацию. Но многие ее сотрудники считали, что бывшие офицеры эсэсовской службы безопасности СД и гестапо располагают полезной информацией о Советском Союзе и подпольном коммунистическом движении.
   Если бы молодые контрразведчики знали, что совершили нацисты, с меньшим желанием обращались бы за помощью к этим мнимым профессионалам. Бывшие нацисты оказались мастерами изображать себя людьми, которые владеют массой полезной информации. Хотя это в основном были убийцы и дилетанты.
   Клаус Барби (в нашей печати его на французский манер ошибочно именовали Барбье) родился в Бад-Годесберге в католической семье. Родители хотели, чтобы он изучал теологию. Но отец умер, Клаус бросил учебу и в сентябре 1935 года вступил в СС, еще через два года – в партию. Он служил в эсэсовской службе безопасности, СД, которой руководил Райнхард Гейдрих. Это была политическая полиция, занимавшаяся поиском и уничтожением врагов рейха. В 1940 году Барби присвоили звание оберштурмфюрера и отправили в оккупированную Гаагу, в сорок первом перевели в Амстердам. В ноябре сорок второго Барби утвердили начальником горотдела гестапо в оккупированном Лионе.
   Клаус Барби избивал арестованных и заслужил прозвище «лионский мясник». Нескольких человек он застрелил лично. В Лионе гестаповцы разместились в гостинице. В одном из номеров ванну заполняли холодной водой. Задержанного раздевали, силой погружали голову под воду и держали, пока человек не терял сознание. Выжившие узники потом рассказывали, что самым страшным была обыденность этих пыток. Рядом веселились гестаповцы, кто-то жевал бутерброд, кто-то звонил жене.
   Главная задача Барби состояла в том, чтобы подавить подпольные структуры Сопротивления. Жестокость Барби принесла ему успех. Летом сорок третьего участникам Сопротивления пришлось перебазироваться из Лиона в Париж. Как ни странно, там они чувствовали себя в большей безопасности, чем в городе, где хозяйничал Барби.
   Германия не спешила подписывать мирный договор, поэтому французам пришлось оплачивать все расходы оккупационной администрации. Французы платили примерно двадцать миллионов рейхсмарок в день – на эту сумму содержались не только оккупационные войска, но и карательные органы – гестапо и полиция безопасности. Иначе говоря, гауптштурмфюрер СС Клаус Барби ловил и уничтожал руководителей Сопротивления за французские же деньги.
   У Барби было два десятка осведомителей внутри Сопротивления. В июне 1943 года он арестовал нескольких руководителей подполья, среди них Жана Мулена, которого называли правой рукой Шарля де Голля. Мулен сумел объединить разрозненные отряды Сопротивления и приехал в Лион, чтобы встретиться с товарищами по совместной борьбе. Но попал в руки Клауса Барби. В лионском гестапо Жана Мулена избивали каждый день, раскаленные иголки загоняли ему под ногти. Когда он впал в кому, его искалеченное тело в назидание показали другим арестованным. Клаус Барби получил Железный крест.
   Для борьбы с движением Сопротивления в Виши создали милицию. Эти полувоенные отряды в черном обмундировании охотились за теми, кто не смирился с оккупацией. Но в тот день, когда союзные войска вошли в Париж, французы ничего не хотели слышать о предательстве и сотрудничестве с немцами! Французы были совершенно несчастны из-за того, что проиграли войну да еще сотрудничали с оккупантами. Они жаждали утешения. И генерал Шарль де Голль пришел к ним на помощь. Он создал миф, будто французский народ как единое целое участвовал в Сопротивлении.
   – Париж освобожден французскими руками, – торжественно говорил Шарль де Голль. – С помощью всей Франции, настоящей Франции, вечной Франции.
   По случаю освобождения во Франции был устроен грандиозный праздник. Маршал Петен запрещал танцы. Французы четыре года не танцевали. А де Голль разрешил.
   Из-за поражения нацистской Германии гауптштурмфюрер Клаус Барби лишился работы. А должен был лишиться свободы. И возможно, жизни – в первый послевоенный год приговоры нацистским преступникам выносились суровые. Но Барби был признан ценным специалистом. Ему сохранили жизнь, оставили на свободе. Его, как и многих бывших нацистов, спасла холодная война.
   Противостояние с Советским Союзом привело к тому, что спецслужбы союзников перестали искать нацистов и заинтересовались германской компартией, коммунистическим подпольем и советской агентурой.
   Англичане проверяли немецкую полицию, вычищали из нее коммунистов и им сочувствующих. Некоторые коммунисты призывали к радикальным, революционным действиям, но руководство компартии считало их провокаторами. В сентябре 1950 года британцы обыскали здание компартии в Дюссельдорфе, а через неделю приказали передать здание британским военным. Жизнь немецких коммунистов не была простой. В 1956 году Конституционный суд ФРГ запретил германскую коммунистическую партию, ее газеты закрывались, транспорт реквизировался. Впрочем, она вскоре возродилась (на деньги ГДР) под названием коммунистическая партия Германии…
   Англичане пытались выявить в западной части Германии следы несуществующей подпольной военной организации компартии. А кто же лучше бывших сотрудников гестапо знает, как выявлять коммунистическое подполье?
   Британская разведка и решила завербовать Клауса Барби. Но англичанам он не доверял, боялся, что они же в конце концов его и посадят. Предпочел работать на американцев, считая их более щедрыми. Его завербовала американская военная контрразведка в Мюнхене. Контрразведчики исходили из того, что коммунисты опаснее нацистов, а бывшие нацисты – лучшие специалисты по коммунистам.
   Клаус Барби легко раздобыл документы германской компартии, действовавшей на юге страны, и его официально оформили «осведомителем». Контрразведчики пометили в его личном деле, что «полезнее держать его в роли осведомителя, чем сажать в тюрьму».
   Американская и британская контрразведка были уверены, что бывшие гестаповцы помогут им проникнуть в тайны советской разведки. Британцам первым попали в руки материалы о «Красной капелле». Это общее название нескольких подпольных групп советской военной разведки, которые успешно работали в нацистской Германии. Самые известные из тех, кто снабжал Москву ценнейшей информацией, – служивший в министерстве авиации обер-лейтенант Харро Шульце-Бойзен, дальний родственник гроссадмирала Альфреда фон Тирпица, и работавший в министерстве экономики Арвид Харнак, отпрыск не менее знаменитого семейства. Руководили этими группами профессиональные разведчики Леопольд Треппер и Анатолий Гуревич, которых забросили в Западную Европу еще до начала войны.
   Аппарат гестапо и СД состоял из криминальных элементов или дилетантов. Они вышли на след советской разведывательной сети во Франции благодаря ошибкам самой «Красной капеллы», неизбежным при том бешеном темпе работы, которого требовала Москва. Оказавшись в руках союзников, бывшие гестаповцы рисовали себя выдающимися контрразведчиками, единственными, которым под силу противостоять советской агентуре.
   На англичан масштаб и эффективность действий Главного разведывательного управления Генерального штаба Красной армии произвели сильнейшее впечатление. Англичане такими успехами похвастаться не могли. Они хотели все знать и обратились за помощью к гестаповцам, собравшим много информации о советской военной разведке. Даже диверсант Отто Скорцени пытался продать ЦРУ секретные материалы «Красной капеллы». Американцы отказались, потому что Скорцени уже подсунул им однажды самодельные фальшивки.
   В следственной группе гестапо, которая вела дело «Красной капеллы», работал советник юстиции Хорст Копков. Он сам проводил аресты, в том числе задержал Шульце-Бойзена. Арестованных пытали, чтобы выбить из них имена других разведчиков. К концу октября 1942 года гестапо арестовало сто девятнадцать человек. Герман Геринг создал премиальный фонд в сто тысяч рейхсмарок, из которого отмечал тех, кто работал по делу «Красной капеллы». Денежную награду получили шестьдесят семь гестаповцев, Хорсту Копкову досталась самая большая сумма – тридцать тысяч марок. Союзники задержали его еще в мае сорок пятого и теперь жадно расспрашивали о советских разведчиках.
   Четыре года, с сорок пятого по сорок девятый, британская контрразведка МИ-5 изучала все, что относилось к «Красной капелле». Первый доклад МИ-5 представила в апреле 1946 года, дополненный вариант – в ноябре 1946-го и окончательный – в 1949 году. Англичан интересовал главный вопрос: удалось немцам полностью уничтожить советскую разведывательную сеть в Западной Европе? Или же уцелевшие советские агенты продолжают свою работу – теперь уже против Англии и Соединенных Штатов?
   Американская контрразведка узнала о «Красной капелле» позже англичан и спешила наверстать упущенное. Американцы зафиксировали слова немецкого драматурга-антифашиста Гюнтера Вайзенборна, который предложил всем выжившим подпольщикам встретиться, и насторожились. Они следили за коммунисткой Гретой Кукхоф. Ее мужа Адама Кукхофа, известного драматурга, который тоже был в подполье, нацисты казнили. Когда Грета в телефонном разговоре упомянула, что поддерживает отношения с выжившими участниками «Красной капеллы», американская контрразведка отправила к ней своего осведомителя в надежде выведать имена других советских агентов.
   Осведомитель доложил начальству: «Можно предположить, что Грета Кукхоф знает о нынешней деятельности «Красной капеллы» в Берлине, в американской зоне оккупации и в Западной Европе».
   В середине 1947 года американская контрразведка начала полномасштабное расследование, исходя из того, что выжившие участники «Красной капеллы» продолжают работать на советскую разведку и выследить их смогут бывшие офицеры гестапо.
   Уловив интерес американцев, бывшие гестаповцы утверждали, что «Красная капелла» не была уничтожена, а продолжает активно действовать. Нелепость этого утверждения состояла в том, что после войны советская госбезопасность арестовала уцелевших руководителей «Красной капеллы», тех военных разведчиков, которые вернулись на родину. Наркомат госбезопасности завершил то, что начало гестапо. Знаменитые Шандор Радо, Леопольд Треппер, Анатолий Гуревич отправились в места не столь отдаленные и руководить разведывательной работой против недавних союзников никак не могли.
   Американцам такое и в голову не могло прийти. Желание понять, каким образом советской разведке удалось достичь фантастического успеха, определяло действия западных спецслужб. Хуже всего то, что они нанимали бывших гестаповцев, тем самым спасая их от заслуженного наказания.
   В 1991 году бывший директор ЦРУ Ричард Хелмс подтвердил, что центральный аппарат не запрещал резидентурам вербовать бывших эсэсовцев, хотя Нюрнбергский трибунал признал СС преступной организацией. Американцев интересовала информация о ситуации в восточном блоке, и на нацистское прошлое агента закрывали глаза.
   Что от этой фаустовской сделки выиграли спецслужбы? Как показывают рассекреченные документы, ЦРУ получило от бывших нацистов очень мало. Практически ничего. Плохие актеры и играли плохо. Все бывшие нацисты были бесполезны, максимум они могли рассказать то, что можно было прочитать в газетах. Зато о них приходилось заботиться – укрывать от ареста, отправлять в Латинскую Америку, предоставлять гражданство Соединенных Штатов. И директор ФБР Эдгар Гувер, нарушив закон, позволил обосноваться в Америке военным преступникам из стран – союзниц Германии.
   Переброской немецких пособников в Соединенные Штаты занимался разведчик Фрэнк Визнер, который после войны руководил управлением координации политики. Деньги его управление получало от ЦРУ, но находилось внутри Государственного департамента (позже оно влилось в оперативное управление ЦРУ). Он ввез в США с помощью ФБР и иммиграционной службы некоторое количество гитлеровцев и множество пособников нацистов, тех, кто воевал вместе с Гитлером. Конечно, их следовало судить. Но они уверяли, что воевали за свободу. В той атмосфере всякий антикоммунист воспринимался как союзник. Фрэнк Визнер мечтал о том, чтобы использовать этих людей для подпольной борьбы в Восточной Европе. Выиграли от этого только коллаборационисты, избежавшие наказания.
   После главного Нюрнбергского процесса американцы провели там же еще двенадцать процессов, посадив на скамью подсудимых сто сорок четыре крупных нацистских преступника – военных, промышленников, концлагерных врачей, судей и командиров эсэсовских айнзацгрупп. К 1949 году органы военной юстиции США осудили тысячу восемьсот бывших нацистов, и процессы продолжались. Группу осужденных эсэсовцев повесили в 1951 году, несмотря на протесты некоторых высокопоставленных чиновников ФРГ, которые просили союзников прекратить копаться в прошлом.
   Разведывательные операции представляли иное лицо американской политики – во времена холодной войны циничный прагматизм брал верх над соображениями морали и нравственности. Главной задачей было получение информации о Советском Союзе, о ситуации в Восточной Европе и советской зоне оккупации.
   Американская военная контрразведка и ЦРУ использовали своих бывших противников и привлекли к сотрудничеству десятки бывших сотрудников гестапо и немецкой разведки, абвера и СД. За закрытыми дверями они убеждали своих политиков, что профессионалы полезны в борьбе с мировым коммунизмом.
   Бывший начальник личного штаба Гиммлера обергруппенфюрер СС Карл Вольф договорился с американским командованием о капитуляции немецких войск в Северной Италии за несколько дней до того, как сдался весь вермахт. Через два года судьи американского трибунала встретились с обвиняемым Вольфом отдельно и не стали его сажать, хотя располагали данными, что он отправлял транспорты с евреями в Треблинку и руководил жестокими расправами с итальянским Сопротивлением. За решетку его позже отправили судебные власти ФРГ.
   Италия напрасно просила выдать ей штандартенфюрера СС Ойгена Дольмана, который во время войны служил в Риме и обвинялся в кровавых расправах с местным населением. Американцы снабдили его фальшивыми документами и вывезли из Рима в американскую зону оккупации. Иначе, рассудили в разведке, другие агенты засомневаются: могут ли они рассчитывать на помощь Соединенных Штатов.
   Штурмбаннфюрер СС Вильгельм Хёттль, который служил в Австрии и Венгрии, выдавал себя за хорошо подготовленного мастера разведки, чьи услуги американцам необходимы. Они поверили, и он избежал суда.
   Эмиль Аугсбург, «эксперт» СС по славянским народам, который в 1941 году принимал участие в казнях на территории Советского Союза, был нанят американской военной контрразведкой в 1947 году, потому что обещал достать «восемь грузовиков с документами Коминтерна». Это была липа, грузовики так и не нашлись.
   Герман Юлиус Хёфте с 1939 года работал в оккупированной Польше, участвовал в уничтожении евреев в генерал-губернаторстве, в уничтожении Варшавского гетто, служил и в концлагере Заксенхаузен. В 1948 году он узнал, что его ищут поляки, и с помощью друзей бежал в Италию. Через три года вернулся в ФРГ и попал в поле зрения американской военной контрразведки. Он рассказал американцам, что участвовал в подготовке подполья для сражения с наступающими частями Красной армии. В феврале 1954 года его сделали платным информатором за сто марок в месяц.
   Ойген Фишер, бывший начальник отдела мюнхенского гестапо, был привлечен к борьбе с баварской организацией компартии Германии.
   В 1947 году контрразведчики наняли бывшего группенфюрера СС Хайнца Райнефарта, который участвовал в подавлении Варшавского восстания в августе 1944 года, потому что он знаком с тактикой советской пехоты. Польша требовала выдать эсэсовца. Даже англичане не понимали, почему американцы его покрывают. Но рассекреченные недавно документы все объясняют. В записке Государственного департамента говорилось: «Есть основания полагать, что его познакомили с информацией об американских военных делах, поэтому его нельзя отправлять в страны, находящиеся под советским контролем. Его выдача в Польшу может повредить работе других бывших немецких офицеров, которые будут бояться выдачи».
   В социалистической части Германии тоже привлекли к сотрудничеству недавних нацистов. Заместитель министра госбезопасности ГДР Эрих Мильке подписал ориентировку № 21, в которой предписывалось «бывших офицеров и унтер-офицеров, бывших сотрудников гестапо и офицеров контрразведки рассматривать как подходящих для вербовки лиц». В этом смысле восточногерманские лидеры мало отличались от западногерманских. Иначе говоря, и западные и восточные немцы легко объединились в союз отпущения грехов.
   Характерно, что если бывшие нацисты нашли свое место в социалистической ГДР, то инакомыслящие, те, кто выражал несогласие с политикой восточноберлинских властей, прямиком отправлялись в тюрьму…
   Сотрудничеством с бывшими нацистами никто не брезговал. В организации Гелена работал Хайнц Фельфе, бывший оберштурмфюрер СС, он же крупный агент советской политической разведки.
   Хайнц Фельфе родился 18 марта 1918 года в Дрездене. Когда в сентябре 1939 года началась война, служил в вермахте. В 1941 году образцового нациста взяли в Главное управление имперской безопасности, которым руководил Райнхард Гейдрих. С августа 1943 года он служил в шестом управлении РСХА (внешняя разведка) – под началом бригадефюрера СС Вальтера Шелленберга.
   Фельфе ведал агентурной работой в Швейцарии. После войны он попал в плен к англичанам, освободили его в октябре 1946 года. В 1951 году его завербовала советская разведка. Ему удалось поступить на работу к Гелену…
   Американская военная разведка, которой руководил генерал-майор Артур Трюдо, считала, что организация Гелена полна советскими и восточногерманскими агентами, но в Вашингтоне слишком хорошо относятся к Гелену, поэтому на все закрывают глаза. Генерал Трюдо предупредил канцлера Конрада Аденауэра, что его разведка насыщена советскими агентами и секреты НАТО уходят в Москву.
   Аденауэр поделился своим удивлением с резидентом ЦРУ, тот доложил в Вашингтон Аллену Даллесу. Директор ЦРУ был вне себя и пожаловался военным. Начальник штаба армии генерал Максуэлл Тэйлор вызвал Артура Трюдо для объяснений.
   – Если Даллес говорит, что потерял доверие ко мне, – ответил генерал Трюдо, – то я хочу, чтобы армия знала – я потерял доверие к ЦРУ и Даллесу.
   Через несколько дней Трюдо отправился к новому месту службы на Дальнем Востоке.
   В ноябре 1961 года западные немцы все-таки выследили Хайнца Фельфе и арестовали советского агента. Суд приговорил его к четырнадцати годам тюремного заключения. КГБ и министерство госбезопасности ГДР приложили особые усилия для того, чтобы его вызволить. В 1969 году Фельфе обменяли на пойманных за железным занавесом западных разведчиков. В Москве бывшего эсэсовца встретили с почетом, вручили ему ордена Красного знамени и Красной звезды, присвоили звание почетного сотрудника госбезопасности.
   В марте 2008 года Хайнцу Фельфе исполнилось девяносто лет, юбилей отметила Служба внешней разведки. Организация ветеранов СВР заявила: «Фельфе по праву относится к той славной плеяде помощников советской внешней разведки, которые на протяжении военных лет и послевоенного противостояния не за страх, а за совесть добывали ценнейшую политическую, военную, научно-техническую и оперативную информацию, считая своим долгом помогать нашей стране, укреплять ее позиции».
   Этот юбилей бывший эсэсовец и бывший агент советской разведки Фельфе встретил в Германии, куда вернулся после распада Советского Союза.
   Гауптштурмфюрер СС Клаус Барби помогал американской военной контрразведке формировать агентурную сеть, которая следила за французской разведкой и за положением дел во французской оккупационной зоне. Американцы очень заинтересовались работой Клауса Барби в оккупированной Франции: опасались, что французские коммунисты глубоко проникли в государственный аппарат и спецслужбы.
   Американцы знали, что Барби служил в СС, что Париж требует выдачи нацистского военного преступника. Но поскольку чаще всего писали о нем французские коммунистические газеты, то решили, что это пропаганда.
   Французы жаловались на то, что американская контрразведка не передала им нацистского палача Клауса Барби, а использовала его для борьбы с коммунистами в Баварии. Но и у французов рыльце было в пушку. 14 марта 1946 года британский лорд Маунтбеттен, Верховный командующий союзными войсками в Восточной Азии, прибыл в Сайгон. Индокитай еще находился под французским управлением. Был выстроен почетный караул из солдат иностранного легиона, который почти полностью состоял из бывших немцев-эсэсовцев. Когда это выяснилось и помощники Маунтбеттена заявили протест, французы обиженно ответили, что это «их лучшие легионеры».
   Клаус Барби продолжал работать на американскую контрразведку, жил на конспиративной квартире. Его прятали не только от французов, но и от управления американского верховного комиссара в Германии и от Государственного департамента. Американские дипломаты считали необходимым передать его французам. Контрразведка скрывала Барби еще и потому, что он слишком много знал об американцах. Но государственный секретарь Дин Ачесон предупреждал в июне 1950 года, что «отношения с французами больше пострадают от нашего отказа его выдать, чем в результате того, что мы его выдадим».
   В конце 1950 года от Клауса Барби все-таки решили избавиться. В соответствии с законом о национальной безопасности 1947 года директор ЦРУ получил право предоставлять убежище в Соединенных Штатах ста иностранцам, если они представляют ценность с точки зрения национальных интересов. Но на эту квоту гауптштурмфюрер СС Барби не мог рассчитывать. Бывших нацистов принимали в Латинской Америке или арабских странах. Клаус Барби предпочел Латинскую Америку, где многие государства традиционно дружили с Германией, не видели ничего дурного в фашизме и охотно приютили после войны бежавших из Европы нацистов.
   В Соединенных Штатах к латиноамериканским диктаторам относились снисходительно. Когда жена президента Франклина Рузвельта Элеонор путешествовала по Центральной Америке, убили национального героя Никарагуа генерала Аугусто Сандино и его брата Сократа. За убийством стоял генерал Сомоса, убийцы разгуливали по Манагуа, хвастаясь своими подвигами и трофеями – золотыми зубами Аугусто Сандино и прядью волос Сократа Сандино.
   Элеонор Рузвельт рассказал мужу, что происходит в Никарагуа. Но Франклин Рузвельт поддерживал генерала Сомосу и произнес тогда одну из самых сомнительных своих сентенций:
   – Он сукин сын, но это наш сукин сын.
   Новыми документами Клауса Барби снабдили американцы, а новую фамилию он выбрал себе сам – Альтман. Бывших нацистов переправлял в Латинскую Америку хорватский священник Крунослав Драганович. В Хорватии, союзнице Третьего рейха, он носил форму подполковника усташей и был заместителем руководителя Бюро колонизации; оно ведало распределением собственности, которую отобрали у изгнанных или убитых сербов. Как священник, он окормлял охранников концлагеря Ясеновац. Военная контрразведка США заплатила Драгановичу, чтобы он помог спастись нацистскому преступнику Клаусу Барби.
   В 1951 году Барби добрался до Боливии, где существовала большая немецкая колония. В 1964 году в Боливии произошел военный переворот. Новое правительство видело главного врага в коммунистах. В Боливии даже возникло национально-социалистическое движение – под лозунгом «Победа или смерть». Барби без работы не оставался: то помогал организовывать концлагерь, то консультировал секретную полицию. В 1980 году власть в стране взяли «кокаиновые бароны», и опять понадобился Барби. «Почетный подполковник Клаус Альтман» был советником министра внутренних дел, который лично занимался поставками наркотиков.
   Бывший гауптштурмфюрер СС существовал вполне благополучно, пока до него не добрались Серж и Беата Кларсфелд.
   Одна немецкая писательница сказала, что только дважды за те годы, которые она прожила вне Германии, ей пожимали руку, узнав, что она немка. После того как канцлер ФРГ Вилли Брандт стал на колени перед памятником жертвам варшавского гетто. И когда студентка Беата Кларсфелд на съезде Христианско-демократической партии Германии в 1968 году дала пощечину другому канцлеру ФРГ – Курту Георгу Кизингеру за его нацистское прошлое. Оба поступка, продиктованные движением души, помогли изменить представление о немцах.
   Беата Кларсфелд – жена известного парижского адвоката Сержа Кларсфелда. Они познакомились в 1960 году, когда Беата приехала во Францию. Отец Сержа, как и многие французские евреи, в годы войны был отправлен в немецкий лагерь и там погиб. Отец Беаты служил в вермахте. Беата принадлежит к поколению немцев, которые решили, что они обязаны искупить грехи отцов.
   В июне 1971 года мюнхенская прокуратура, занимавшаяся делом Барби, решила прекратить его поиски, поскольку установить его местопребывание невозможно. И тогда Кларсфелды сами стали искать бывшего начальника лионского гестапо. 28 января 1972 года Беата приехала в Боливию и стала доказывать, что Клаус Альтман на самом деле Клаус Барби. Она прилетела вместе с матерью человека, которого убил Барби. Власти попросили их немедленно покинуть страну.
   Местонахождение Барби было известно французским властям с 1963 года, но, пока делом не занялись Кларсфелды, Париж ровным счетом ничего не сделал для того, чтобы привлечь к ответственности бывшего гестаповца. Теперь президент Франции Жорж Помпиду написал личное письмо президенту Боливии. Тот ответил, что «судьба Альтмана будет решаться боливийским судом, а политическое давление неуместно».
   Франция попросила Вашингтон найти доказательства того, что Альтман и есть Барби, и отправить эти документы в боливийский суд. Государственный департамент обратился к военным. Сотрудники министерства обороны Соединенных Штатов достали из архива документы и пришли к выводу, что их нельзя рассекречивать: «Есть основания полагать, что Барби получил новые документы от американской военной контрразведки. Соображения национальной безопасности заставляют сохранять в секрете имеющуюся у нас информацию».
   И еще одиннадцать лет Барби оставался на свободе, хотя даже заместитель министра юстиции Боливии заметил в личном разговоре:
   – Все знают, что Клаус Альтман и есть Клаус Барби.
   Возникла мысль похитить Барби, вывезти из Боливии и передать правосудию. Помочь взялся знаменитый в ту пору человек – известный деятель левого движения и идеолог партизанской войны Режи Дебре, чье имя еще возникнет на страницах этой книги.
   Я был когда-то потрясен, встретившись в Париже с этим человеком, чье имя, окруженное героическим ореолом, известно мне еще с юности. От пронизывающего взгляда его голубых глаз, признаться, временами становилось не по себе. Он, без сомнения, обладал умением разбираться в людях. Умением, приобретаемым в ситуациях драматических. Например, в тюрьме, где идеолог партизанской войны Режи Дебре провел три года.
   В 1972 году Кларсфелды и Режи Дебре решили похитить Барби и доставить его в соседнюю Чили, где у власти находилось правительство Сальвадора Альенде – рассчитывали на его поддержку. Зафрахтовали небольшой самолет, но план не осуществился. В марте 1973 года Барби внезапно был арестован боливийскими властями – на время рассмотрения его дела в Верховном суде. А когда через несколько месяцев, в октябре семьдесят третьего, его выпустили, было уже поздно: власть в Чили перешла к генералу Аугусто Пиночету.
   Во Франции не горели желанием устраивать процесс над Барби, который уничтожал участников Сопротивления и отправлял евреев в концлагеря. Но в 1981 году президентом Франции был избран социалист Франсуа Миттеран. Одним из его советников стал Режи Дебре. Он убедил президента добиться выдачи Клауса Барби. В Соединенных Штатах политику тоже теперь определяли другие люди. Президент Рональд Рейган приказал сделать все, чтобы Барби не ушел от ответа. Он распорядился раскрыть реальную историю взаимоотношений американской военной контрразведки с нацистским преступником Барби. Пентагон возражал. А вот в ЦРУ согласились рассекретить документы, потому что политическая разведка с Барби не сотрудничала. Генеральный советник ЦРУ рекомендовал тогдашнему директору ЦРУ Уильяму Кэйси: «Мы должны признать, что такова была политика Соединенных Штатов – прагматичное использование бывших нацистов после Второй мировой войны, потому что мы перенастраивали наш инструментарий, чтобы противостоять новому противнику – Советскому Союзу».
   В августе 1983 года в Вашингтоне выпустили доклад «Клаус Барби и правительство Соединенных Штатов», основанный на документах армейской контрразведки. Этот доклад был передан правительству Франции с официальными извинениями. Тем не менее Кларсфелдам пришлось самим искать доказательства вины Клауса Барби. И они нашли свидетелей его преступлений – тех, кто был арестован лионским гестапо, кого там пытали. Они отыскали подписанные Барби документы. Например, такие: «Сегодня на рассвете ликвидирован еврейский приют «Детская колония» в Изье. Всего был взят под стражу сорок один ребенок в возрасте от трех до тринадцати лет…»
   Эти дети были уничтожены нацистами. Серж и Беата Кларсфелд сумели восстановить историю приюта и каждого ребенка, собрали их фотографии и письма родным. Так они создали памятник убитым детям и одновременно – обвинительное заключение по делу начальника лионского гестапо Клауса Барби.
   Перемены происходили и в Боливии. В новом правительстве заместителем министра внутренних дел стал Густаво Санчес Салазар, который когда-то обещал помочь Режи Дебре похитить Барби. Он добился решения лишить Барби боливийского гражданства и выслать его из страны. 4 февраля 1983 года он забрал Барби из тюрьмы и переправил во Французскую Гайану, где ожидал присланный из Парижа реактивный самолет.
   8 февраля бывший начальник лионского гестапо был доставлен во Францию. В аэропорту собрались люди, которые, если бы не полиция, разорвали его своими руками. В Лионе его поместили в тюрьму, где когда-то томились узники гестапо. Защищать Барби взялся известный адвокат Жак Верже, человек, любящий эпатировать публику.
   Верже родился в Таиланде, он сын французского колониального чиновника и вьетнамки. Следы восточного происхождения – в его черных волосах, оливковом цвете кожи, невозмутимости глаз за маленькими круглыми очками. В семнадцать лет он вступил в ряды бойцов «Свободной Франции» генерала де Голля, сражался с немецкими войсками в Северной Африке. После Второй мировой войны он стал членом коммунистической партии Франции, в 1957 году вышел из компартии.
   Жак Верже строил защиту на том, что многие французы совершали те же преступления в годы оккупации, но их не трогают. Сам президент Франсуа Миттеран верно служил маршалу Петену, сотрудничал с предателями, с коллаборационистами, союзниками Гитлера… Но усилия адвоката не помогли его клиенту. Доказательства преступной деятельности начальника лионского гестапо были представлены суду.
   4 июля 1987 года судьи признали его виновным в преступлениях против человечности и приговорили к пожизненному заключению. В одном смысле адвокат Жак Верже был прав: рядом с Барби должны были сидеть и другие: видные французы, которые вместе с ним охотились на бойцов Сопротивления. Но одно дело посадить на скамью подсудимых немца, другое дело – своих, французов… Бывший начальник лионского гестапо умер в сентябре 1991 года в тюрьме. Холодная война продлила ему жизнь.

Шпионы в деле

   5 марта 1948 года генерал Люциус Клей телеграфировал в Вашингтон из Берлина: «В последние недели отмечены резкие изменения в поведении советской стороны, которые я не могу интерпретировать, но которые наводят на мысль, что война может вспыхнуть драматично и неожиданно».
   16 марта ЦРУ доложило президенту: «Войну следует ожидать в течение ближайших шестидесяти дней».
   Через день военно-воздушные силы были приведены в состояние боевой готовности. Британские войска в Германии несколько раз объявляли состояние тревоги. Только французы чувствовали себя расслабленно, потому что считали, что война начнется только года через два…
   Британские военные хотели было обсудить с американцами планы военного противостояния Советскому Союзу. Но начальник имперского Генерального штаба фельдмаршал Бернард Лоу Монтгомери запретил им говорить на такие темы, опасаясь, что вокруг так много советских шпионов, что Москва сразу все узнает. Но и генерал Люциус Клей докладывал в Вашингтон о том, что тайные коммунисты проникли даже в его штаб и что необходимы серьезные усилия для борьбы с ними.
   В начале апреля 1948 года фельдмаршал Монтгомери прилетел в Берлин. Во время Второй мировой он командовал британскими войсками. Еще недавно его принимали в Москве как союзника. Но теперь все изменилось. В Берлине он ощутил атмосферу взаимного недоверия.
   Объединенный комитет начальников штабов потребовал от разведки иметь агента в районе каждого советского военного аэродрома. Это означало завербовать две тысячи агентов – цифра немыслимая. Приказ был отменен только после того, как выяснилось, что нет оснований предполагать советское военное нападение.
   Спрос на разведывательную информацию быстро вырос. Германия была для западных спецслужб плацдармом, с которого можно было засылать агентуру на Восток. Если в других странах британской разведке пришлось после войны сократить по бюджетным соображениям свою активность, то в оккупированной Германии за все платили немцы. Резидентура политической разведки МИ-6 в Берлине насчитывала сто оперативных работников и большое число технического персонала.
   Денежные соображения для послевоенной Англии были весьма весомыми. После создания ФРГ и восстановления Австрии англичанам придется вернуть домой многочисленную оккупационную администрацию, внутри которой легко прятались разведывательные подразделения. Окончание оккупации Западной Германии в мае 1955 года приведет к сокращению финансирования разведки…
   Кстати, немецкие железнодорожники получали деньги от британской разведки за сообщения о передвижении поездов в восточной части Германии, званиях и нашивках офицеров Советской армии, которых они видели. Впрочем, многие агенты-немцы оказались не столь ценными, как казалось. Выяснилось, что один из них, снабжавший британскую разведку информацией о советских перевозках по Восточной Германии, никогда не существовал. Агента придумал человек, который преспокойно жил в Западной Германии и внимательно читал все газеты и железнодорожные издания. Пришлось резидентуре доложить в Лондон, что пересланная в штаб-квартиру секретная информация не так уж и секретна.
   В Германии и Австрии американская военная и политическая разведка жестко конкурировали. Ревность – чувство, которое больше всего мешало сотрудничеству спецслужб. У военных разведчиков было множество преимуществ, в частности, потому, что они могли посылать на территорию Восточной Германии легальные миссии. Они искали районы, где советские войска только что проводили маневры. Советским солдатам не давали туалетной бумаги, в ход шла любая бумага – и получаемые с родины газеты, и даже какие-то армейские документы.
   Сбор этих бумаг позволял извлекать не только серьезную военную информацию, но и сведения о моральном состоянии советских войск. Накладные, записки, дневники позволяли установить серийные номера новой техники, поступавшей на вооружение советских частей. Охота за мусором продолжалась десятилетиями. Иногда шпионаж оказывался грязным делом даже в прямом смысле этого слова.
   В сфере авиационной разведки англичане опережали американцев. В 1947 году целый флот специально переоборудованных самолетов «Ланкастер» и «Линкольн» барражировал вдоль границы советской оккупационной зоны Германии. Кроме того, база военно-воздушных сил Англии в Берлине записывала радиопереговоры советских операторов на территории Восточной Германии. В июне 1948 года британские самолеты-разведчики приступили к полетам вдоль советских границ – над Балтикой и в сентябре – над Черным морем.
   Но англичане были готовы и рискнуть – провести разведывательные полеты над советской территорией. У них были только самолеты «Москито» военного времени. Американцы с готовностью перебросили новенькие RB-45C. Первый полет состоялся в марте 1952 года – с санкции Черчилля. Накануне полета летчика привели к премьер-министру. Летчик объяснил, что пролететь незаметно не удастся, русские будут знать.
   Черчилль отмахнулся:
   – Русские уже знают. Главное, чтобы наши депутаты и палата общин не узнали.
   Британских генералов больше всего интересовало, как заранее узнать о взлете советских бомбардировщиков, которые в случае войны возьмут курс на Англию. Собирали информацию о расположении и тактике советской системы противовоздушной обороны. Появление самолетов-шпионов приводило ее в действие – радиолокаторы переходили на активный режим, зенитные системы готовились открыть огонь. Все это фиксировалось и изучалось. На разведывательных самолетах служили большие экипажи – из десяти операторов, включая трех человек, знающих русский язык.
   К англичанам присоединились американцы, их самолеты В-29 летали с территории Шотландии в сторону Шпицбергена. Больше всего американцам хотелось пролететь над ракетным полигоном Капустин Яр. Самолет модификации PR-7 вылетел с территории Германии, пролетел над Волгой и сел в Иране, сделав несколько снимков ракетного полигона. По самолету непрерывно стреляли зенитные орудия, его пытались поразить ракетами. В Вашингтоне были счастливы: удалось прощупать всю систему ПВО страны.
   Начались и разведывательные полеты с базы Туле на Гренландии. Испытывалось оборудование, необходимое для составления карты Арктического региона, где, как полагали, советская радиолокационная система имела массу дыр. Такую же программу начали и в Советском Союзе. В апреле 1948 года американская станция ПВО доложила начальству, что ее изучает советский разведывательный самолет. В ноябре 1948 года советский самолет час кружил над американской станцией на Хоккайдо (Япония) и сумел благодаря плохой погоде ускользнуть – перехватить его не сумели.
   8 апреля 1950 года американский разведывательный самолет был сбит, когда пытался фотографировать советские ракетные базы на балтийском побережье. Советские специалисты подняли оборудование со дна моря, так что они знали, что это был за самолет. Полеты приостановили. Генерал Омар Брэдли, председатель Комитета начальников штабов вооруженных сил США, настаивал на продолжении разведывательных полетов, считая, что потребность в информации военного значения огромна. Трумэн согласился, когда ему обещали, что разведывательные самолеты будут вооружены и получат право открывать огонь для самозащиты. Полеты продолжались. Время от времени самолеты-разведчики сбивали.
   «18 марта 1953 года посольство США в СССР, – писала «Правда», – направило по поручению своего правительства МИД СССР ноту, в которой сообщается, что 15 марта самолет военно-воздушных сил США типа «РБ-50» якобы подвергся нападению со стороны советских истребителей над открытым морем в пункте с координатами 50 градусов 02 минуты северной широты и 11 градусов 04 минуты восточной долготы (у берегов Камчатки). В ноте США по этому поводу был заявлен протест.
   По проверенным данным, установлено, что американский бомбардировщик типа «Б-29» нарушил 15 марта с. г. в 11 часов 57 минут по местному времени в районе мыса Крестовый государственную границу СССР и пролетел над территорией Камчатки до 70 километров.
   При приближении поднявшихся в воздух советских истребителей самолет-нарушитель открыл огонь по советским истребителям. Один из советских самолетов в целях самообороны вынужден был открыть ответный огонь, после чего самолет-нарушитель развернулся и, удаляясь от советского берега, скрылся в восточном направлении».
   Если в советском сообщении говорилось, что самолет удалился в сторону моря, значит, его сбили…
   Британский флот проводил надводные разведывательные операции. В октябре и ноябре 1949 года британский эсминец месяц занимался радиоэлектронной разведкой Кольского полуострова и базы в Мурманске. То, что американцы и англичане знали о советских военно-морских силах, они почерпнули из немецких трофейных материалов. К 1948 году эта информация устарела.
   В октябре 1952 года англичане и американцы получили фотографии советских кораблей в районе Шпицбергена, сделанные норвежскими военными летчиками. Норвежцы разрешали британским разведывательным самолетам совершать полеты вдоль советских границ. В середине пятидесятых норвежская военная разведка создала специальную судоходную компанию, чьи суда на самом деле занимались слежкой за советским флотом в Баренцевом море. Оборудование поставило американское Агентство национальной безопасности. Офицеры британской разведки разместились в норвежских портах, чтобы получать информацию из первых рук.
   Еще более секретными были разведывательные операции подводных лодок. Американские лодки ходили к советскому тихоокеанскому побережью, чтобы фотографировать корабли и перехватывать их радиопереговоры. Американцы отправляли с разведывательными миссиями сразу несколько подлодок. В 1954 году одна из них провела тридцать четыре дня возле Петропавловска-Камчатского. Другая подлодка получила задание подключиться к проложенным по дну океана советским кабелям и записывать переговоры, которые в Москве считали гарантированными от прослушивания. В пятидесятых годах британский флот вел разведывательные операции в Балтике, на Черном море, в Южной Атлантике и Индийском океане. В начале шестидесятых британские подлодки почти постоянно вели разведку в Северном море, одна лодка всегда дежурила возле Мурманска…
   В Москве считали, что американскую политику изменила атомная бомба. Располагая ядерным арсеналом, американцы действуют нагло, самоуверенно и готовы пустить в ход ракетно-ядерное оружие. А в Соединенных Штатах, напротив, ждали советского удара! Страх перед войной был настолько силен, что государственный секретарь Джордж Маршалл говорил:
   – Мне нужно от Центрального разведывательного управления только одно – предупреждение о советском нападении за двадцать четыре часа.
   Но как получить такую информацию, как проникнуть через железный занавес?
   Директор ЦРУ Аллен Даллес повторял, что понять, как устроен мозг Сталина, значительно важнее, чем получить данные о советском военном или экономическом потенциале. ЦРУ не в силах было понять Сталина и лишь в малой степени – оценить реальные намерения и цели сменявших его советских руководителей. Для этого нужно было иметь агента в самом Кремле. Даллес понимал, что такое случается только в кино. Поэтому за железный занавес засылали агентов-парашютистов.
   В июне 1947 года британская разведка подготовила доклад «Характеристики советских городов как цели для атаки с воздуха». В докладе анализировалась их уязвимость: сгорят ли они целиком в результате бомбардировки, погибнут ли вместе с городом находящиеся в нем промышленные предприятия.
   К 1952 году большинство советских военных аэродромов на Европейском театре были обнаружены и нанесены на карту. В Англии полагали, что атомная война неизбежна, потому что стратегия Советского Союза состоит в завоевании мира.
   – Мы не сможем выиграть холодную войну, – говорил фельдмаршал Монтгомери, – если не начнем контратаку. Нам нужно развернуть наступление против коммунизма по всему миру. Но пока что нам не удалось сплотиться, чтобы противостоять агрессивной политике России. Мы не объединили усилия с нашими союзниками, мы не определили наши стратегические цели, у нас нет утвержденного правительством единого плана действий, мы не выделили необходимых ресурсов, мы не готовы к холодной войне.
   9 сентября 1948 года в Лондоне заседал Комитет начальников штабов. Генерал Артур Теддер изложил позицию военных: усилия по предотвращению распространения коммунизма неэффективны. Холодная война, уверял Теддер, требует мобилизации всех ресурсов:
   – Если мы сейчас не создадим механизм ведения холодной войны, мы можем проиграть и настоящую войну, когда Советы ее затеют.
   На следующий день о демарше военных доложили министру иностранных дел Эрнесту Бевину. Он отправил к военным своего заместителя Айвона Киркпатрика, который объяснил: холодную войну ведет Русский комитет МИД, который заседает еженедельно и является «Генеральным штабом холодной войны».
   Самым влиятельным британским дипломатом, служившим в британском посольстве в Москве, был Фрэнк Робертс. Его усилиями в составе министерства иностранных дел возник Русский комитет.
   Дипломаты поначалу сопротивлялись ястребиной политике военных. Между собой они даже говорили о «фашистских» тенденциях в военной среде и не считали правильной тайную войну против Советского Союза, полагая ее бессмысленной. Но события развивались очень быстро, и скоро даже в дипломатических кругах никто не призывал к сотрудничеству с Советским Союзом.
   Под председательством Кристофера Уорнера, главы северного департамента министерства иностранных дел, 2 апреля 1946 года открылось первое заседание Русского комитета. Министерство надеялось одержать победу в идеологической войне, продвигая идеи британской социальной демократии.
   Министр иностранных дел Эрнест Бевин был в годы войны министром труда и воинской повинности. Шахтер и профсоюзный активист, он не имел опыта в области дипломатии. Считалось, что его происхождение и воспитание мешают ему чувствовать себя на равных с государственными деятелями других стран. В реальности пост министра иностранных дел всегда манил Бевина, и он жадно изучал международные дела.
   Для Бевина было характерно личностное отношение к делу. Он часто повторял: «Моя внешняя политика». Он возненавидел Молотова. Убедить Молотова в чем-либо оказалось невозможным. На Вячеслава Михайловича не действовали аргументы, он просто повторял привезенные из Москвы инструкции. При этом Бевин гордился пролетарским происхождением и сравнивал свои натруженные руки с руками профессионального бюрократа Молотова, который происходил отнюдь не из рабочих.
   Министр иностранных дел Эрнест Бевин, как и глава лейбористского правительства Клемент Эттли, был твердым противником тайных операций. Но в то время считалось, что с их помощью можно выиграть холодную войну. Появились тайные армии, которые снабжались по воздуху и управлялись по радио. Управление специальных операций (террор и диверсии на вражеской территории) во время войны привлекло к себе множество талантливых людей – из сферы бизнеса и мира науки. Профессиональные разведчики и военные их недолюбливали.
   – Для победы они ничего не сделали, – пренебрежительно говорил один из генералов. – Только романтизировали образ антисоциального ненадежного типа, который не захотел, как положено солдату, получить удар штыком в живот или сгореть заживо в танке.
   В конце 1945 года остатки управления специальных операций влили в состав разведки, которая находилась в подчинении министерства иностранных дел. Все тайные операции, включая радиопропаганду, оказались под крышей МИД, хотя это весьма далекие от чистой дипломатии занятия. 10 ноября 1945 года министерство иностранных дел получило право вето: отныне все специальные операции требовали санкции дипломатов. Спецслужбам это не понравилось, потому что дипломаты могли запретить любую операцию под предлогом, что она «политически опасна»…
   Но блокада Берлина, события в Чехословакии, вообще все, что доносилось из-за железного занавеса, производило на европейское общественное мнение тягостное впечатление. И уже дипломаты соглашались – в определенных масштабах тайные операции необходимы.
   После победы над Германией специальные службы стали возвращаться к предвоенному состоянию, что означало сокращение штата и финансирования. Но по-настоящему крупных сокращений в спецслужбах не произошло. Слишком хорошо в Лондоне помнили, как после Первой мировой спецслужбы почти что разогнали…
   Работа нашлась – в оккупированной Германии, а также в Греции, Палестине, Юго-Восточной Азии, где вспыхивали мятежи и шли настоящие партизанские войны. К 1947 году стало ясно, что началась новая война – холодная. В Англии деньги из бюджета всегда выдавали со скрипом, но в 1948 году британские спецслужбы оживились. 1 ноября 1948 года британское правительство обвинило Советский Союз в ведении холодной войны – путем использования пятой колонны и тайных операций.
   Вооруженные силы Соединенных Штатов и Великобритании давили на свои спецслужбы, требуя, чтобы они занялись не только вербовкой агентуры, а и создавали подпольные силы сопротивления внутри советского блока.
   20 сентября 1945 года президент Гарри Трумэн подписал распоряжение № 9621 о ликвидации политической разведки – управления специальных операций (УСС). Распоряжение вступило в силу 1 октября. Во-первых, был составлен доклад о серьезных ошибках УСС в годы войны. Во-вторых, конгресс требовал резко сократить военный бюджет.
   Но холодная война все изменила. Через два года Трумэн создал Центральное разведывательное управление (ЦРУ). Тайные операции были поручены управлению координации политики под руководством Фрэнка Визнера. В его подчинении были около двух тысяч человек, сорок семь резидентур по всему миру и бюджет в двести миллионов долларов.
   Генерал Уолтер Беделл Смит, который был послом в СССР, согласился в 1950 году стать директором ЦРУ. Смит думал, что будет руководить разведкой, а принял организацию, которая вела холодную войну, а иногда и не очень холодную. ЦРУ располагало собственными радиостанциями, газетами, авиакомпаниями и даже небольшими частными армиями.
   Смит был невысокого мнения о тайных пропагандистских операциях, которыми увлекались его подчиненные. Вспоминал, как во время Второй мировой решили сбросить большое количество листовок над нацистской Германией, но пачки не раскрылись, весь груз рухнул на немецкую баржу на Рейне, и баржа пошла ко дну.
   – Это был самый большой успех психологической войны в Европе, – добавлял генерал Смит с иронической улыбкой.
   Директива Совета национальной безопасности Соединенных Штатов № 20/1 от 18 августа 1948 года санкционировала тайные операции и психологическую войну против Советского Союза. После ссоры Сталина с югославским лидером Иосипом Броз Тито в Вашингтоне рассчитывали на отпадение от СССР стран-сателлитов. В западной зоне оккупации оказалось достаточное число бывших советских граждан, враждебно относившихся к сталинскому режиму.
   «Одна из главных проблем, – вспоминал генерал Смит, – касалась исполнения соглашения, достигнутого в Ялте и подтвержденного в Потсдаме, относительно возвращения на родину перемещенных лиц – военнопленных и принудительно вывезенных на работы в Германию. Возвращением русских занималась советская комиссия, которая обосновалась во Франкфурте.
   Мы считали, что должны помочь возвращению в Россию тех советских граждан, кто желает вернуться, и тех, кто обвиняется в военных преступлениях. Мы, разумеется, не собирались отказываться от традиционной готовности Америки предоставлять убежище политическим беженцам, которых в Германии были тысячи. Многие из них оказались выходцами из Балтийских стран, включенных в состав Советского Союза, и тех частей Польши и Румынии, которые русские аннексировали. Одно американское подразделение перестаралось и стало силой запихивать в поезд перемещенных лиц, которые отказывались возвращаться в Советский Союз. Несколько человек пытались найти убежище в церкви и умоляли американских солдат не отправлять их в СССР. Когда это стало неизбежным, один или двое из них покончили с собой.
   Мы немедленно издали приказ о том, что силой должны отправляться в Советский Союз только реальные военные преступники. Насильственное возвращение противоречит нашим принципам, особенно когда речь идет о тех, кто боится, что станет жертвой репрессий из-за его политических взглядов».
   Агенты британской разведки вербовали в лагерях для перемещенных лиц украинцев, грузин, латышей, эстонцев, литовцев для заброски в Советский Союз. Их учили радиоделу, шифровке и расшифровке телеграмм, владению оружием, искусству вести наблюдение и выживать в трудных условиях.
   В холодную войну миллионы были истрачены на заброску парашютистов по ту сторону железного занавеса. Как радовались сотрудники разведки, когда кто-то из агентов выходил на связь! Сама по себе переброска на вражескую территорию считалась успехом. Если агент начинал передавать информацию, это был праздник.
   Циники и скептики из ЦРУ не верили в успех этого дела и говорили:
   – Единственное, о чем свидетельствуют прыжки с парашютом, – так это о силе тяготения.
   Пока не появились разведывательные спутники, агент, обосновавшийся рядом с советским военным аэродромом, в случае начала войны мог информировать о взлете советских бомбардировщиков раньше, чем первый самолет возникнет на экране радиолокаторов.
   В 1944–1954 годах на лодках и катерах на советскую территорию переправили больше ста прибалтов. Некоторые агенты, выполнив задание, отправлялись в Англию по морю, проходили переподготовку и отправлялись в Россию. Оперативные офицеры верили, что их агентурная сеть действует по всей европейской части России – от Балтики до Урала. Только со временем стало ясно, что десять лет этими операциями руководила советская контрразведка. Донесения агентов были дезинформацией, придуманной на Лубянке. Советские спецслужбы схватили одного из первых агентов, отправленных в 1944 году с территории Швеции, он выдал остальных, так и пошло.
   Британские и американские военные считали себя в состоянии войны с мировым коммунизмом и дали зеленый свет проведению тайных операций в Албании, Польше и даже в самом Советском Союзе – на территории Украины.
   Операция в Албании была, может быть, единственной, в которой не американцы, а англичане задавали тон. Англичане считали, что Балканы – это их территория. Во время Второй мировой именно англичане снабжали оружием и обучали боевиков Энвера Ходжи, который в войну возглавлял движение Сопротивления и сражался с немцами. В 1946 году он единовластно руководил Албанией.
   Албанцы признают, что с вождями им не везло, их завоевывали то Византия, то Сербия, то Турция. Единственный национальный герой – полководец Георгий Кастриоти, который в XV веке в течение сорока лет не давал туркам завоевать страну. Его знают под именем Скандерберг. После его смерти турки все-таки завоевали Албанию. Албанцы добились самостоятельности только в 1912 году, но всего два года наслаждались независимостью. Когда началась Первая мировая война, страну оккупировали итальянцы – на долгих шесть лет. Затем власть захватил властолюбивый Ахмед Зогу, он сам себя короновал и стал королем Зогу. Потом – опять итальянская оккупация. После Второй мировой коммунисты одолели сторонников короля, а закончилось это сорокапятилетним правлением Энвера Ходжи.
   Албания казалась слабым местом советского блока, потому что она географически была отрезана от остального социалистического лагеря Грецией и Югославией, которая сама откололась от Москвы. Свержение правительства Энвера Ходжи оказало бы влияние на гражданскую войну в Греции. К тому же с 1946 года Ходжа обстреливал британские корабли, которые шли в Адриатику мимо албанских берегов. Два британских эсминца затонули, подорвавшись на албанских минах, установленных в проливе Корфу. Международный суд справедливости признал Ходжу виновным, но он отказался признать свою ответственность.
   1948 год прошел в подготовке. Британские разведчики прочесали все лагеря в Италии и Германии для перемещенных лиц в поисках албанцев. Подобрали двести человек, большинство были истощены или больны. Летом 1949 года англичане тренировали их на Мальте, чтобы переправить в Албанию морем, американцы – в Южной Германии, собираясь сбросить их с парашютом с транспортных самолетов С-47 «Дакота».
   Сформировали правительство в изгнании – Албанский национальный комитет. В октябре 1949 года на нескольких лодках переправили в Албанию первые двадцать шесть боевиков. Они попали в засаду, четверо погибли, остальные убежали. Им удалось перебраться в соседнюю Грецию, где албанцев арестовали как партизан. Англичане с трудом уговорили греческие власти отпустить их и отказались от попыток свергнуть режим Ходжи.
   К 1951 году это уже была операция ЦРУ. Ситуация в Греции стабилизировалась, поэтому попытались обеспечить проникновение боевых групп в Албанию через сухопутную границу, но с тем же печальным исходом. Заработал передатчик только одной группы, но стало очевидно, что радист работает под контролем госбезопасности и используется для заманивания других – они все попали в ловушку.
   Эта операция стала известной после появления автобиографической книги Кима Филби, написанной уже в Советском Союзе. Считается, что это он и сорвал операцию в Албании. Но когда он в сентябре 1949 года прибыл в Вашингтон, первые группы боевиков уже высаживались в Албании. А ему еще пришлось подождать, пока сдаст дела его предшественник на посту руководителя вашингтонской резидентуры британской разведки МИ-6 Питер Дуайер. Планирование операций было в руках другого офицера. А время и место высадки решалось непосредственно на месте.
   Ради поимки этих групп Москва не стала бы рисковать Кимом Филби.
   Почему же все провалилось? Как и все полувоенные акции, операция обрела масштабы большие, чем можно держать в тайне. Агенты госбезопасности проникали в ряды боевиков, а в албанских деревнях не многие рисковали давать убежище высадившимся боевым группам.
   Операции западных разведок усилили паранойю албанского вождя Энвера Ходжи. Он по всей стране понастроил бетонные бункеры. Ходжа отовсюду ждал нападения – со стороны американцев, русских, югославов, греков, итальянцев и ливийцев…
   В Польше, в Прибалтике и на Украине в конце Второй мировой возникло вооруженное антисоветское подполье. Но в 1948 году, когда американская и британская разведка решили его использовать, было уже поздно. Польша стратегически была всего важнее. Через нее, в случае возможной войны, лежали пути наступления Советской армии на Западную Европу. Вербовка агентуры, даже если она в мирное время «спит», имела стратегическое значение. Американские генералы давили на Фрэнка Визнера и его управление, требуя, чтобы он занялся Польшей в первую очередь.
   В распоряжении англичан находилось достаточное количество поляков, причем они – в отличие от албанцев – не умирали от голода в лагерях. Это были целые военные подразделения с боевым опытом – те, кто сражался против нацистов, но не пожелал возвращаться в коммунистическую Польшу.
   Возглавить их уговаривали генерала Владислава Андерса. В соответствии с советско-польским соглашением от 30 июля 1941 года в Советском Союзе сформировали польскую армию под командованием генерала Андерса. В 1942 году польское правительство в эмиграции вывело ее на Ближний Восток. Поляки сражались против немцев вместе с союзниками. После Второй мировой польские солдаты не вернулись на социалистическую родину, вербовались в другие армии.
   Британская разведка предлагала генералу взять на себя подпольную работу в Польше. Но генерал был разочарован малыми масштабами британских операций. Его больше вдохновляла американская идея добровольческого корпуса свободы – что-то вроде Иностранного корпуса из беженцев. В июне 1950 года Владислав Андерс отправился в Вашингтон, чтобы обсудить идею переброски тридцати восьми тысяч ветеранов польской армии в Соединенные Штаты, где они войдут в состав этого корпуса. Идея не реализовалась.
   Польская секретная полиция с помощью советского Министерства госбезопасности проводила ответные операции. На Запад засылали представителей мнимых подпольных организаций, которые просили помощи и предлагали свои услуги. Американцы и англичане попадались на удочку. С немецкой территории ЦРУ осуществляло масштабную программу помощи подполью – сбрасывали оружие, деньги (в золотых слитках), аппаратуру связи. Посылки получала польская госбезопасность.
   Сомнения зародились у американцев, когда мнимое подполье стало просить прислать им опытных американских офицеров для руководства восстанием. Убедившись, что американцев не пришлют, руководители госбезопасности решили закрыть успешную операцию, о чем в конце декабря 1952 года торжествующе объявило варшавское радио.
   Вся эта программа была полным провалом, растратой человеческих ресурсов и денег. В середине пятидесятых британская и американская разведки свернули программы заброски агентуры. Руководителям западных разведок трудно было понять, что тотальный контроль в соцстранах делал существование организованного сопротивления невозможным.
   Удачные операции были редкостью. В 1952 году четыре человека из лагеря для перемещенных лиц, прошедшие подготовку во Флориде, высадились с подлодки на остров Сахалин, чтобы выяснить, способны тамошние аэродромы принять тяжелые бомбардировщики и есть ли там хранилища для атомных бомб. Они успешно вернулись, сообщив, что тяжелые бомбардировщики на сахалинские аэродромы не сядут.
   Только партизанская война в Украине шла по иным правилам. Она подпитывалась идеей независимости. На Западной Украине подполье довольно успешно противостояло чекистам. Для Восточной Украины приход Красной армии был освобождением, а Западную Украину восстановление советской власти радовало значительно меньше. Сопротивление украинских националистов носило массовый характер. Развернулась настоящая партизанская война. Украинские националисты получили помощь от американской и британской разведок. Так открылся еще один фронт холодной войны.
   С сорок девятого по пятьдесят четвертый год американская и британская разведки перебросили на Украину и Белоруссию в общей сложности полторы сотни человек. ЦРУ располагало авиационными экипажами, состоявшими из поляков, чехов и венгров. Во время Второй мировой войны они служили вместе с союзниками, но не пожелали вернуться на родину, где власть захватили коммунисты. Если бы самолет без опознавательных знаков и с таким экипажем сбили, Соединенные Штаты формально были бы ни при чем. Агентов снабжали фальшивыми документами и деньгами, придумывали им биографии. Надеялись, что они сумеют обосноваться в родных местах, найдут работу и жилье и выйдут на связь.
   Британские военные самолеты взлетали с аэродромов на Мальте или Крите. Англичане считали, что британская и американская авиация нащупали дыры в радиолокационной системе Советского Союза и советская ПВО не засекает эти полеты. В зависимости от благоприятной фазы луны группы по два-три человека сбрасывали над Украиной и Белоруссией. Некоторые выходили в эфир и связывались с Центром в Западной Германии.
   В 1952 году стало ясно: все агенты, которые дали о себе знать, работали под контролем Министерства государственной безопасности. Агентов-парашютистов брали практически сразу. Одних судили и сразу расстреливали, других чекисты использовали для радиоигр с западными разведками.
   Британская разведка занималась украинскими эмигрантскими группами до 1953 года, когда с облегчением передала украинцев под опеку ЦРУ. Американская разведка пыталась использовать украинских боевиков одновременно для участия в холодной войне, которая уже шла, и в горячей, которая могла разразиться. Разрабатывались экзотические планы, например нападение боевиков на местные отделы Министерства госбезопасности. Если так много украинцев сражалось в годы Второй мировой на стороне Гитлера, значит, они ненавидят советскую власть и могут быть союзниками в будущей войне. В 1948 году командование американской авиации стало изымать украинские города из списка первоочередных целей в будущей войне. Бомбить Украину не собирались в надежде, что она выступит против Москвы.
   Англичане использовали руководителя Организации украинских националистов Степана Бандеру для сбора информации о том, что происходит внутри Советского Союза. Но его люди не были готовы рисковать своей жизнью ради того, чтобы британская разведка составляла свои ежемесячные разведывательные бюллетени. Поэтому украинским боевикам помогали оружием и снаряжением. Такие действия не могли остаться без ответа – в 1959 году сотрудник КГБ убил Степана Бандеру в Мюнхене…
   В конце сороковых британская разведка сделала советскую атомную программу своей главной целью. Комитет начальников штабов сознавал уязвимость маленькой по территории страны перед оружием массового уничтожения и хотел заранее знать, когда угроза станет реальной.
   Два немца, перебравшиеся из советской зоны оккупации в британскую, сообщили о первом советском реакторе, который производит плутоний. На другом конце света допрашивали бывших японских военнопленных, которые вернулись из Советского Союза. Они охотно все рассказывали, но об атомных делах практически ничего не знали.
   В марте 1948 года адмиралтейство подготовило доклад, в котором говорилось, что до 1954 года ни один вероятный противник не сможет пустить в ход против Англии оружие массового уничтожения. Скорее всего, страна станет уязвимой только в 1957 году – к этому времени, по мнению британских аналитиков, Советский Союз должен был обзавестись реальным ядерным оружием.
   Американцы и англичане полагали, что в Советском Союзе сконцентрировались на разработке химического и биологического оружия. Тем более что Красная армия захватила японские биологические лаборатории в Маньчжурии. Американцам достались немецкие разведданные о том, что главный центр разработки советского химического оружия – остров Возрождения в Аральском море.
   Первые секретные полеты по обнаружению радиоактивности проводились еще осенью 1945 года – по просьбе бригадного генерала Лесли Гровса, руководившего созданием атомной бомбы. Бомбардировщики В-26 облетали советские промышленные зоны. Полеты были длительными и считались самоубийственно опасными.
   С 1947 года воздушная радиационная разведка осуществлялась самолетами, которые с помощью специальных фильтргондол брали пробы воздуха из облака, образующегося при ядерном взрыве. Британская разведка осуществляла полеты по двум маршрутам – один с аэродромов в Северной Ирландии, другой с Гибралтара.
   3 сентября 1949 года американский самолет В-29, который патрулировал над северной частью Тихого океана, к востоку от Камчатки, зафиксировал необычно высокий уровень радиоактивности – в двадцать раз выше обычного. На следующей неделе, когда ветры дули в сторону Северной Америки, информация подтвердилась. Несколько дней потребовалось для анализа.
   19 сентября руководству комиссии по атомной энергии доложили: нет сомнений в том, что русские испытали ядерное взрывное устройство. В Вашингтоне поделились информацией с Лондоном. Британская авиация тоже поднялась в воздух и 22 сентября подтвердила американские данные.
   23 сентября в одиннадцать утра Трумэн сообщил американскому народу:
   – Американский народ имеет право быть информированным обо всех событиях в области атомной энергии в максимальной степени, не противоречащей интересам национальной безопасности. По этой причине я предаю гласности следующую информацию. Мы имеем доказательства, что в Советском Союзе произошел атомный взрыв…
   25 сентября последовало заявление ТАСС:
   «В Советском Союзе, как известно, ведутся строительные работы больших масштабов – строительство гидростанций, шахт, каналов, дорог, которые вызывают необходимость больших взрывных работ с применением новейших технических средств. Поскольку эти взрывные работы происходили и происходят довольно часто в разных районах страны, то возможно, что это могло привлечь к себе внимание за пределами Советского Союза.
   Что же касается производства атомной энергии, то ТАСС считает необходимым напомнить о том, что еще 6 ноября 1947 года министр иностранных дел СССР В.М. Молотов сделал заявление относительно секрета атомной бомбы, сказав, что «этого секрета давно уже не существует». Это заявление означало, что Советский Союз уже открыл секрет атомного оружия и он имеет в своем распоряжении это оружие.
   Научные круги Соединенных Штатов Америки приняли это заявление В.М. Молотова как блеф, считая, что русские могут овладеть атомным оружием не ранее 1952 года. Однако они ошиблись, так как Советский Союз овладел секретом атомного оружия еще в 1947 году».
   Сталин, со свойственной ему подозрительностью, не хотел подтверждать полученную американцами информацию о времени первого ядерного взрыва.
   Испытание ядерного оружия в СССР оказалось психологическим ударом для Запада, где господствовало убеждение в отсталости российской науки. Западные разведки оценивали уровень развития советской науки через призму немецкого отношения. Они пользовались немецкими материалами, немецкими оценками и прислушивались к мнению немцев-экспертов. Поэтому так сильно промахнулись, недооценив успехи Советского Союза в ядерной и ракетной сферах.
   Первой жертвой советского взрывного устройства стали отношения Англии и Соединенных Штатов. Появление нового оружия и методов ведения войны привело к серьезным геополитическим переменам. Англия утратила свое положение в тройке великих держав. Во время Второй мировой войны англичане осознали уязвимость своей страны. Четыре года только пролив отделял Англию от вермахта. Самолеты люфтваффе и ракеты «Фау-2» уничтожали англичан в их собственных домах.
   Пока у Советского Союза не было бомбы, англичане вели себя очень смело. Генералы в Лондоне думали так: после создания советского ядерного оружия Англия будет очень уязвимой, так что, если война неизбежна, лучше вести ее сейчас, пока у Соединенных Штатов есть монополия на ядерное оружие.
   Первое ядерное испытание в СССР только усилило разрыв между ощущением полной безопасности, которое испытывали американцы, и страхом, одолевавшим англичан. Корейская война летом 1950 года показала англичанам, что холодная война в любую минуту может смениться горячей, и в Лондоне стали жать на тормоза.
   Теперь уже англичане желали любыми средствами избежать войны. Американцы, напротив, хотели что-то предпринять, пока они могут не бояться советского ядерного удара. Некоторые политики и военные говорили: раз война с Россией неизбежна, пусть она разразится сейчас, пока соотношение сил в нашу пользу.
   В декабре 1950 года сэр Билл Слим, начальник британского Генерального штаба, вернувшись из Вашингтона, предупредил коллег:
   – Соединенные Штаты исходят из того, что война неизбежна и начнется в течение ближайших полутора лет. Мы не разделяем этой точки зрения и все еще надеемся, что войны удастся избежать. Подход Соединенных Штатов представляется опасным. Раз они считают войну неизбежной, то могут решить, что чем быстрее она начнется, тем лучше. В результате мы можем быть втянуты в совершенно ненужную третью мировую войну.
   Летом 1954 года лорд Солсбери, лидер консерваторов в палате лордов, говорил, что американцы представляют для мира более серьезную угрозу, чем русские, потому что доведут дело до конфронтации с Советским Союзом. Энтони Иден, вновь ставший министром иностранных дел, на заседании кабинета резко критиковал американскую политику, особенно нападал на государственного секретаря Джона Фостера Даллеса.
   Военные требовали от разведчиков информации: сколько бомб уже есть у Москвы? Сколько ракет и боеголовок способны производить советские заводы? Когда СССР будет располагать опасным для Запада ядерным арсеналом? И не собирается ли Советская армия нанести удар первой?
   Британскую службу радиотехнической разведки после войны едва не закрыли, потому что мало кто знал об ее успехах. Лейбористское правительство питало подозрение ко всем тайным службам. Возникла даже мысль передать шифровальное дело Организации Объединенных Наций, чтобы оно служило всем странам. От этой наивной идеи отказались. Тем не менее шифровальную службу сократили, настолько сильны были настроения в пользу демобилизации, уменьшения военных расходов и скорейшего возвращения к мирной жизни. В декабре 1945 года в радиоразведке британской армии служило четыре тысячи человек, в марте 1946-го – всего около тысячи.
   Холодная война спасла шифровальщиков.
   Расшифровка германских кодов попутно принесла англичанам массу информации о Советском Союзе. Немецкая авиация располагала большими массивами информации о России. Операторы люфтваффе слушали советский радиоэфир, сводки передавались в Берлин и перехватывались англичанами.
   После войны из оккупированной Германии в Англию доставляли целые самолеты с захваченной у немцев аппаратурой и данными. Британцы задержали немецкого генерал-майора Клемме, который руководил в авиации радиоразведкой. Его поместили в лагерь, где с ним работали несколько лет.
   Помимо радиоперехвата источником информации о Красной армии стали немецкие пленные, которые сражались на Восточном фронте и которых тщательно допрашивали об их боевом опыте. Большой массив данных давали финские станции прослушивания советского эфира. Особенно много информации они получали, когда фронт приходил в движение, советские части и соединения чаще использовали не хорошо защищенные наземные линии связи, а радиосвязь…
   В конце мая 1945 года британцы взяли в плен тридцать офицеров люфтваффе, занимавшихся авиаразведкой. Они были счастливы, что не попали в руки русских. Начальник британской военной разведки в штабе Объединенного командования войск союзников генерал Кеннет Стронг предложил выжать из них все, что они знают, а затем переправить за океан – в город Александрию (штат Вирджиния, почтовый ящик № 1142). Там находился разведцентр, созданный для сбора информации о Красной армии.
   В Лондоне колебались, не желая ухудшить отношения с Москвой. Но британская разведка утверждала, что советские офицеры уже наверняка допрашивают немецких разведчиков, которые занимались Англией.
   Немецкие офицеры, которые попали в «почтовый ящик № 1142», не пропали. Они работали на американскую разведку. Генерал Эрнст Шультес, который был в вермахте начальником штаба корпуса, в 1948 году получил от американского генерал-лейтенанта Ала Видемайера указание подготовить доклад о возможности восстановления германской армии для защиты Западной Европы от советской агрессии. В 1952 году он был вознагражден американским паспортом.
   Генерал-майор Артур Трюдо, руководитель американской военной разведки, признал, что «материалы о германских боевых действиях против Советского Союза – основа наших нынешних представлений о тактике, организации и системе снабжения советских сухопутных сил».
   В 1946 году американское командование попросило генерал-пол – ковника Альфреда Йодля (военного преступника, которого ждала виселица) высказать свои мысли о наиболее эффективном способе нанесения удара по Советскому Союзу. Йодль рекомендовал начать с воздушных ударов по югу России: «Ключевые компоненты советской военной машины – это нефтеносные районы и Майкоп, нефтеочистительные заводы в Грозном, а также от восьми до десяти крупных электростанций, которые дают энергию практически всему советскому военно-промышленному комплексу. Люфтваффе серьезно изучали эти вопросы и располагали информацией по каждому объекту. Эта информация в конце апреля 1945 года была доставлена в район к югу от Фленсбурга и по моему приказу спрятана. Я предполагаю, что в настоящее время эти данные находятся в распоряжении англичан».
   Англичане и американцы захватили фотоснимки, сделанные немецкой авиацией – самолетами-разведчиками «Хейнкель» – на советской территории. Эти снимки были переправлены в Лондон и служили главным источником информации для возможных авиаударов по советской территории. Они изучались в совместном англо-американском центре аэрофотосъемок в Эссексе. Речь шла о сотнях тысяч снимков, работа над которыми требовала усилий сотен офицеров.
   Эти фотографии немцы пытались уничтожить, но не успели. Самый большой запас был обнаружен в Берхтесгадене. Некоторые фотографии американцы захватили буквально за несколько часов до появления советских войск. Наличие этих снимков придавало американцам уверенности в исходе вероятного конфликта с Советским Союзом.
   3 ноября 1948 года, во время берлинского кризиса, министр обороны США Джеймс Форрестол устроил ужин, который превратился в рабочее совещание. Присутствовал командующий стратегической авиацией генерал Куртис Лемэй. Его спросили относительно перспектив нанесения ударов по важнейшим целям в Советском Союзе в случае войны. Лемэй ответил:
   – Немцы располагали отличными фотографиями всех важнейших целей в России до самого Урала. Эти фотографии находятся в нашем распоряжении.
   Уже в 1945 году англоговорящие страны стали договариваться о сотрудничестве в радиотехнической разведке. Англичане умело использовали свое ведущее положение в британском содружестве. И австралийцы, и канадцы работали на Лондон. В октябре 1949 года Англия предложила Соединенным Штатам полный обмен в сфере шифрования и дешифровки, но в Вашингтоне отказались.
   Посты радиотехнической разведки находились в составе британских посольств по всему миру. Крупнейший разведцентр построили на Кипре, который еще оставался английской колонией. Другим центром стал Гонконг, где прослушивался советский и китайский радиоэфир. 22 января 1952 года Комитет начальников штабов встретился с Айвоном Киркпатриком, постоянным заместителем министра иностранных дел, чтобы обсудить пути улучшения британских разведывательных возможностей. Начиналась эра компьютеров, нужны были большие ассигнования на технику, строительство новых передающих и принимающих станций. Руководитель службы радиотехнической разведки получил разрешение принять на работу триста новых сотрудников.
   Американцы стремительно наращивали свои возможности, потому что помнили, что всю войну они зависели от англичан, добившихся больших успехов в расшифровке немецких кодов. Помнили американцы и то, что до декабря 1941 года англичане без труда взламывали американские коды и читали дипломатическую переписку. Подозревали, что это происходило и позже – британцы, скорее всего, перехватывали переписку американских нефтяных компаний, которые искали новые рынки в Европе. В торгово-экономической сфере Англия и Америка были соперниками.
   Несколько ошибок советских разведслужб помогли британцам и американцам. Многократное использование одноразовых шифровальных блокнотов резидентурами в Соединенных Штатах во время войны… Решение резидента в Австралии передавать попавшие ему в руки доклады британских дипломатов о будущем устройстве мира не дипломатической почтой, а по радио… Доклады «Обеспечение безопасности в западной части Средиземноморья и восточной части Атлантики» и «Обеспечение безопасности в Индии и Индийском океане» были настолько велики, что позволили англичанам расшифровать советские коды и читать переписку между Москвой и Канберрой.
   Но в этой сфере не бывает абсолютных успехов. Самым большим ударом для британских и американских шифровальщиков было произошедшее в пятницу 29 октября 1948 года. Американские криптографы называют этот день «черной пятницей», потому что она поставила крест на их работе.
   С 1943 года служба радиоразведки сухопутных сил США, а потом Агентство национальной безопасности пытались расшифровать перехваченные телеграммы советских представительств. Эта операция только-только начала давать первые результаты, как в Советском Союзе полностью изменили системы безопасности переговоров. Весь радиообмен был переведен на одноразовые блокноты, что в принципе исключает возможность расшифровки, чего прежде не было. Служебные переговоры между операторами, которые велись открыто, тоже стали шифроваться. За одни сутки Запад потерял всякую возможность перехватывать советские переговоры.
   Судя по всему, Москву предупредил Уильям Вайсбэнд, служивший шифровальщиком в Агентстве безопасности вооруженных сил.
   Он был завербован советской разведкой в 1947 году. Возможно, он был одним из самых ценных агентов.
   В 1955 году ЦРУ и МИ-6 затеяли историю с подкопом в Берлине, чтобы восстановить потерянные возможности. Все началось в столице тогда еще оккупированной Австрии, где были расквартированы и советские войска, и части союзников. Резидент британской разведки Питер Лунн предложил прокопать под одной из улиц Вены тоннель и подсоединиться к телефонному кабелю, который соединял штаб советских оккупационных войск в Австрии с военным аэродромом. Записи разговоров специальным самолетом отправлялись в Лондон, где они переводились на английский язык.
   Британскую разведку особенно заинтересовал разговор между двумя советскими офицерами, которые обсуждали вопрос о том, когда же их наконец демобилизуют и отправят домой. Британцы сделали вывод, что русские не собираются на них нападать. Резидента повысили и перевели в Берлин.
   Венский успех попытались повторить в Берлине: устроили подкоп под кабельными линиями связи группы войск в Германии и подслушивали все телефонные разговоры, которые вели советские офицеры. Решение было принято в феврале 1954 года, после чего началась совместная с ЦРУ операция: американцы финансировали проект и строили тоннель, англичане взяли на себя установку подслушивающей аппаратуры и расшифровку.
   В КГБ знали об этой операции с самого начала. Советскую разведку поставил в известность сотрудник британской разведки Джордж Блейк, который стал работать на Москву во время корейской войны.
   Блейк появился на свет с другим именем – Джордж Бехар. Он родился в Роттердаме в 1922 году. Его отец был константинопольским евреем. Он служил в британской армии в Первую мировую и получил британское подданство. Во время Второй мировой войны через оккупированную Францию и Испанию Джордж Блейк сумел добраться до Англии и вступил в армию. Как человека, говорящего на иностранных языках и знающего ситуацию в оккупированной Европе, его взяли в разведку. Он готовил агентов-парашютистов, которых сбрасывали над оккупированной Голландией. После войны он работал в оккупированной Германии.
   Он учился русскому в Кембридже, в 1948 году приехал в Сеул на пост вице-консула и открыл первую резидентуру МИ-6 внутри британского посольства в Южной Корее. Задача состояла в том, что собирать информацию о Владивостоке, важнейшем советском военном порте. Но это было практически неисполнимо. Столь же безуспешно он пытался вербовать корейцев. Его региональный начальник, сноб, презиравший иностранцев, перед началом корейской войны побывал в Сеуле и остался недоволен его работой. Пренебрежительно сказал коллегам о Блейке:
   – Он не наш человек.
   Для британских разведчиков начатая Северной Кореей война оказалась сюрпризом. Сотрудники резидентуры сожгли шифровальные блокноты и секретные телеграммы в дальнем углу посольского сада, надеясь, что северные корейцы не обратят на них внимание. Но всех взяли в плен. Блейк три года провел в плену, страдал и читал «Капитал» Маркса. Однажды ночью он предложил свои услуги советской разведке.
   Сорок англичан в корейском плену обратились в коммунистическую веру. Когда после войны их отпустили, они забыли об этом, как о тягостном бреде. Все, кроме Джорджа Блейка. В 1953 году он вернулся в Англию героем, прошедшим через ад. К нему относились с уважением. Один из руководителей разведки говорил впоследствии:
   – Северных корейцев мы считали слишком примитивными и не предполагали, что они способны кого-то завербовать. А вот о русских мы не подумали.
   Блейка назначили заместителем начальника пятого отдела МИ-6, который занимался анализом подслушанных разговоров советских офицеров в Европе. Через полтора месяца он установил контакт с сотрудником советской разведки и начал передавать ему информацию. Во время встречи со своим связным на втором этаже лондонского автобуса в январе 1954 года Блейк передал ему запись совещания британских и американских разведчиков, на котором решили прорыть тоннель из Западного Берлина в Восточный.
   Сотрудники оперативного управления ЦРУ обратились за советом к инженеру из собственного управления связи с вопросом: можно ли прорыть тоннель тайно? Инженер ответил, что это вопрос времени и денег. В тот же день он был переведен в оперативное управление. Он познакомился со всеми тоннелями, которые были в Вашингтоне, и обратился в Библиотеку конгресса за научной литературой.
   Место для пятисотметрового тоннеля определили в американском секторе Берлина – в районе Альтглинеке. Рядом – уже в советском секторе – проходили линии связи, которые вели к аэропорту Шенефельд. Для прикрытия саперы построили большой склад. Рыть начали в августе 1954 года и закончили в феврале следующего года. Незаметно для окружающих вытащили три с лишним тысячи тонн земли. Большое количество установленной в тоннеле аппаратуры перегревалось, и пришлось установить систему кондиционирования воздуха.
   В мае 1955 года британские специалисты начали прослушивание. Через год в Москве решили прекратить эту операцию. 22 апреля 1956 года тоннель был демонстративно обнаружен группой восточногерманских телефонистов. Операция продолжалась одиннадцать месяцев и одиннадцать дней. Считается, что, поскольку Блейк заранее предупредил Москву, все линии связи использовались для передачи американцам и англичанам дезинформации.
   Но американцы и англичане и по сей день уверены, что получали точные сведения о том, что происходит внутри Советской армии. Информация, извлеченная из телефонных разговоров, перепроверялась. Да и невозможно себе представить, чтобы все телефонные переговоры были сплошной дезинформацией. В такую операцию пришлось бы вовлечь множество людей, это могло привести к провалу ценного агента.
   Судя по всему, разговоры американцы и англичане слышали подлинные. Секретные переговоры по этим линиям не велись, но Вашингтон и Лондон получили много полезной информации, в первую очередь о жизни советских вооруженных сил. Это была мозаика, позволявшая понять внутренние механизмы вооруженных сил, взаимоотношения между различными советскими организациями. Много было информации личного характера о советских чиновниках и их женах, которые были заняты покупкой и переправкой в Советский Союз всего, что им удалось приобрести в Германии.
   КГБ вел себя эгоистично, мало заботился об интересах военных. Защита источника информации была важнее всего. Также, собственно, поступали аналитики из американского Агентства национальной безопасности во время вьетнамской войны, когда не спешили передавать авиационному командованию сведения о противовоздушной обороне вьетнамцев.
   Устройства, установленные в тоннеле в Берлине, позволили записать сорок тысяч часов телефонных разговоров и шесть миллионов часов переговоров по телетайпу (еще триста пятьдесят человек). Записи пересылались в техническое управление британской разведки МИ-6, где готовили фальшивые паспорта, удостоверения, продуктовые карточки, а также чемоданы с двойным дном, микрофоны и фотокамеры особого назначения. На другом этаже сидели больше ста эмигрантов первой волны из России и Польши, переводившие перехваченные переговоры.
   Перевод и анализ полученной информации продолжались еще добрых два года. До начала полетов над Советским Союзом самолетов-разведчиков У-2 это был главный источник информации о том, что происходит в советских вооруженных силах.
   В январе 1955 года Джорджа Блейка перевели в Западный Берлин. Он работал по линии политической разведки и должен был вербовать советских граждан, в первую очередь выявленных офицеров КГБ. Британский резидент завел единую картотеку всех завербованных агентов. Когда Блейк дежурил по ночам, он копировал эти карточки и в Восточном Берлине передавал своему связному.
   Когда Блейка вернули в Лондон, то определили в отдел, состоявший из шестидесяти оперативных работников. Они работали с британскими бизнесменами, студентами и туристами, которые отправлялись в Россию, а также пытались вербовать советских дипломатов и представителей социалистических стран, устанавливали подслушивающие устройства в посольства и все здания, где сидели представители восточного блока.
   Джордж Блейк был ценнейшим агентом КГБ. Британской контрразведке он оказался не по зубам, хотя еще после ареста физика-ядерщика Клауса Фукса Соединенные Штаты сделали для Англии условием военного сотрудничества поголовную проверку всех, кто занят в сфере безопасности.
   Премьер-министр Клемент Эттли принужден был согласиться с этим требованием. Но начальник контрразведки МИ-5 доложил, что его служба не справляется даже с самым простым заданием: сличить список принимаемых на работу со списком выявленных радикалов – коммунистов и фашистов. МИ-5 с трудом могла проверить две с половиной тысячи человек в неделю. А только в атомной сфере трудились сотни тысяч человек.
   Еще в мае 1947 года секретный правительственный комитет по подрывной активности приступил к разработке методов борьбы с советским проникновением в государственный аппарат. Договорились, что крайне левые и крайне правые, коммунисты и фашисты, не имеют права находиться на государственной службе.
   Специалисты говорили, что надежнее было бы не только заглянуть в архивы, но и провести активную проверку. Но МИ-5 отказывалась от такой работы, понимая, что ей не хватит ресурсов. Практика американского Федерального бюро расследований, которое копалось в прошлом нанимаемых на работу, не понравилась англичанам. Премьер-министр Эттли сказал, что это не соответствует британским традициям. Его не смутило даже бегство в Советский Союз в октябре 1950 года одного из коллег Клауса Фукса – Бруно Понтекорво. На заседании правительства договорились, что особая проверка, с выяснением прошлого, будет проводиться в исключительных случаях – и только с одобрения отраслевого министра.
   Соединенные Штаты продолжали давить на англичан – особенно после бегства советских агентов Гая Бёрджесса и Доналда Маклина в Москву в мае 1951 года. Клементу Эттли пришлось согласиться на новую систему проверки в ноябре, когда лейбористское правительство, проиграв выборы, уже уходило.
   Настоящего ужесточения процедур проверки в Англии так и не произошло. В МИ-5 не хотели этим заниматься, министерство финансов не горело желанием выделять дополнительные деньги. В Англии существует забавная смесь любви к деятельности спецслужб и ненависти к спецслужбистскому государству.
   Уинстон Черчилль высоко ценил работу разведки, считал, что за иностранцами можно и нужно шпионить, но не хотел, чтобы эта сомнительная деятельность велась внутри страны, против самих англичан. Шизофреническая ненависть британцев к мерам проверки – одна из причин того, что советская агентура так успешно работала в Лондоне. Еще в 1943 году начальник разведки МИ-6 Стюарт Мензис пожаловался постоянному заместителю министра иностранных дел Александру Кадогану:
   – В моей организации есть коммунисты.
   Но он ничего не сделал, чтобы их обнаружить.
   Стюарт Мензис был человеком опытным и целеустремленным, но не слишком умным. Его личный аппарат состоял из преданных ему людей, вся работа была организована на любительском уровне. Разведка походила на маленькое семейное предприятие. В приемной стояла очередь желающих к нему попасть. На стене рядом с дверью Мензиса было две лампочки. Когда он был занят, горела красная. Когда он освобождался, вспыхивала зеленая. Если дело тянуло на серьезное, он просил посетителя оставить бумаги. Но неизвестно было, когда он сможет ими заняться.
   Среди личных дел сотрудников разведки отсутствовало дело самого Мензиса. Об этом позаботился он сам. Это помогало поддерживать миф о том, будто он внебрачный сын короля Эдуарда VII. Но начальник контрразведки МИ-5 Дик Уайт смеялся:
   – Я заплатил десять шиллингов и узнал имя его реального отца.
   Контрразведчики отвечали за безопасность и борьбу со шпионажем на британской территории. Дика Уайта после назначения директором МИ-5 пригласил сэр Джордж Тернер, постоянный заместитель министра обороны. Он угостил нового руководителя контрразведки бокалом шерри и поинтересовался:
   – Наверное, вы думаете, что вас назначили, потому что вы знаете эту работу, а, Дик?
   Уайт довольно кивнул.
   – На самом деле, – объяснил Тернер, – вас назначили потому, что вам доверяют. Вам доверяют разумно тратить деньги налогоплательщиков и давать министрам толковые советы. Вам предстоит иметь дело с политиками и оправдывать то, чем мы занимаемся.
   Дик Уайт руководил организацией, которой с точки зрения закона не существовало. Не было ни одного законодательного акта, который бы определял, что должна делать МИ-5. Тем не менее начальник контрразведки имел право в интересах национальной безопасности вторгаться в личную жизнь любого человека. У него в подчинении были специалисты по взлому дверей, установке тайных микрофонов, вскрытию запечатанных писем, слежке и тайному фотографированию интересующих спецслужбу особ в компрометирующих обстоятельствах. Его подпись способна была ломать карьеры и жизни, причем несчастный даже не мог узнать, кто в этом виноват.
   Директор МИ-5 сидел на пятом этаже здания на Леконфилд-Хаус, в конце длинной анфилады комнат секретариата, за дверью с автоматическим замком. Дик Уайт всегда держался несколько отстраненно. Он не любил, когда к нему заходили подчиненные, предпочитал иметь дело только со старшими офицерами:
   – Я всегда выбирал офицеров, которым я могу полностью доверять.
   На первом этаже хранились тысячи папок, сердце и мозги организации. Бригады девушек, юных и не очень, прочесывали папки в поисках нужного имени, которое интересовало оперативных офицеров наверху. В ФБР уже использовали первые механические компьютеры, а здесь все еще были примитивные картотеки. Секретные документы доставлялись из штаб-квартиры в местные отделения в корзинах для белья.
   Тридцать офицеров следили за тремястами разведчиками из советского блока, которые работали в Англии под дипломатическим прикрытием.
   

комментариев нет  

Отпишись
Ваш лимит — 2000 букв

Включите отображение картинок в браузере  →