Интеллектуальные развлечения. Интересные иллюзии, логические игры и загадки.

Добро пожаловать В МИР ЗАГАДОК, ОПТИЧЕСКИХ
ИЛЛЮЗИЙ И ИНТЕЛЛЕКТУАЛЬНЫХ РАЗВЛЕЧЕНИЙ
Стоит ли доверять всему, что вы видите? Можно ли увидеть то, что никто не видел? Правда ли, что неподвижные предметы могут двигаться? Почему взрослые и дети видят один и тот же предмет по разному? На этом сайте вы найдете ответы на эти и многие другие вопросы.

Log-in.ru© - мир необычных и интеллектуальных развлечений. Интересные оптические иллюзии, обманы зрения, логические флеш-игры.

Привет! Хочешь стать одним из нас? Определись…    
Если ты уже один из нас, то вход тут.

 

 

Амнезия?   Я новичок 
Это факт...

Интересно

Символ #, часто называемый "решеткой", "знаком номера" или "знаком фунта" на самом деле имеет официальное название - октоторп.

Еще   [X]

 0 

Эрнест Хемингуэй. Обреченный победитель (Хемингуэй Лестер)

Книга об Эрнесте Хемингуэе – знаковой фигуре, знамени «потерянного поколения», написана его младшим братом. Добросовестно и обстоятельно воссозданы эпизоды жизни писателя, ставшего героем шестидесятников, поэтом преодоления обстоятельств, певцом уходящего стоицизма. Без ухода в психологические изыски, сдержанно и просто, через цитирование писем отца, матери и старшего брата, Лестеру Хемингуэю удалось перевести в реальный план несколько мифологизированную фигуру большого человека, чьи слабости и недостатки только подчеркивали масштаб дарования.

Год издания: 2003

Цена: 69.9 руб.



С книгой «Эрнест Хемингуэй. Обреченный победитель» также читают:

Предпросмотр книги «Эрнест Хемингуэй. Обреченный победитель»

Эрнест Хемингуэй. Обреченный победитель

   Книга об Эрнесте Хемингуэе – знаковой фигуре, знамени «потерянного поколения», написана его младшим братом. Добросовестно и обстоятельно воссозданы эпизоды жизни писателя, ставшего героем шестидесятников, поэтом преодоления обстоятельств, певцом уходящего стоицизма. Без ухода в психологические изыски, сдержанно и просто, через цитирование писем отца, матери и старшего брата, Лестеру Хемингуэю удалось перевести в реальный план несколько мифологизированную фигуру большого человека, чьи слабости и недостатки только подчеркивали масштаб дарования.


Лестер Хемингуэй Эрнест Хемингуэй. Обреченный победитель

Пролог

   Эта книга расскажет вам об Эрнесте Хемингуэе – писателе и солдате удачи, охотнике на крупного зверя и рыбаке, пытавшем счастье в океанских просторах, о страстном любителе боя быков. Все это Эрнест сочетал в себе. Он был моим единственным братом. Когда я только родился, он с увлечением менял мои пеленки и называл меня Двоеножкой. Позднее он присвоил мне прозвище Барон. Он уделял мне больше времени, чем отец, обучая охоте, рыбной ловле и драке.
   Вторая мировая война уже закончилась, и как-то одним тихим вечером мы смотрели, как солнце скрывалось за строениями Гаваны, а Эрнест рассказывал о жизни и о поступках достойных людей. Мы вместе смеялись над наблюдениями за его собственной жизнью вне дома, сделанными посторонними людьми.
   – Послушай, Барон, – сказал он в конце беседы, – мне бы хотелось, чтобы однажды человек, который знал меня от и до, написал обо мне книгу. Возможно, им будешь ты. Как-никак, семья Хаксли добилась успеха, и особенно Фрэнк и Джесс – братья Джеймса.
   Много воды утекло с тех пор. Но Эрнест больше никогда не напоминал о том, что сказал в тот вечер. За прошедшее время об Эрнесте было написано немало материалов филологами, корреспондентами, обозревателями и возмущенными смотрителями за общественным целомудрием. Но эти публикации были в большинстве случаев до смешного неточными и просто не заслуживали серьезного рассмотрения. Лишь немногие писатели оставались беспристрастными и пунктуальными.
   Эрнест принадлежал к редкому типу по-настоящему незаурядных людей. Бесспорно, как одаренный писатель, он занимал прочное положение в литературном мире. Людям, прочитавшим книги Эрнеста, а также тем, кто хорошо его знал, известна его абсолютная честность, как эмоциональная, так и эстетическая. Но тому факту, что этот Божий человек находился в постоянном окружении бесконечных семейных и личных проблем, большинство исследователей его жизни и творчества не придают значения.
   Как брата Эрнеста, меня часто расспрашивали о подробностях его жизни и его характере. Эти мимолетные впечатления могли бы быть названы биографическими заметками, ведь его жизнь была настолько богата событиями, что точный рассказ о ней практически невозможен.
   «Истинная история жизни человека должна охватывать все, что происходило с ним самим и вокруг него двадцать четыре часа в сутки в течение пятидесяти лет», – однажды язвительно заметил Эрнест.
   Он и жил так, как умер, – неистово и жестоко. Эрнест превозносил мужество. Всю жизнь он воспитывал это качество, развивал его в себе и других людях, которых многому научил. И его бесстрашие никогда не покидало его. То, что в конечном итоге подвело его, было его телом. Но это может произойти с каждым.
   В то роковое утро 2 июля Эрнест совершил последний поступок в своей жизни – в последний раз зарядил двуствольный «ричардсон» 12-го калибра. Не было ни одного свидетеля его смерти. Это на самом деле могло быть «невероятной трагической случайностью», как сообщила репортерам его вдова Мэри, после того как появились сообщения о смерти мужа.
   Из обстоятельств своей смерти Эрнест сделал тайну, – то, чего он никогда не делал в литературном творчестве, связанном со смертью и жестокостью, нежностью и человечностью, комичностью и правдой.
   Когда около полудня весть о смерти Эрнеста радиостанции и телевизионные компании распространили по всей стране, три его сына были заняты различными делами. Джон ловил форель в Орегоне, Патрик сопровождал клиента на сафари в британской Восточной Африке, а Грегори в Майами готовился в медицинской библиотеке к летним экзаменам. Я же находился на одном из пляжей Флориды, плескался в море и учил свою дочку плавать. Никто из нас не получил сообщений раньше чем к вечеру, когда друзья и родственники смогли связаться с нами. Наша старшая сестра Марселлайн была в Детройте, Урсула находилась в Гонолулу, Маделайн на Уоллун-Лейк в штате Мичиган, Кэрол на Лонг-Айленде. Только к вечеру они узнали о печальном событии. Вскоре были начаты приготовления к похоронам, которые предварительно назначили на среду. Всю организацию взял на себя его друг Поп Арнольд из Кетчума, штат Айдахо. Когда обнаружилось, что Патрик не может прибыть раньше чем в среду вечером, даже при помощи лучших авиасообщений Африки и Европы, похороны были перенесены на четверг.
   На следующий день после смерти Эрнеста последовали официальные заявления от Ватикана, Белого дома и Кремля, как после смерти государственного деятеля мирового уровня. Никогда раньше после смерти писателя не возникало такого резонанса в средствах массовой информации. Весь мир с чувством боли понимал, что потерю этого человека ощутит все человечество.
   В середине лета в горах Саутут-Маунтин штата Айдахо вовсю буйствует растительность. Ближе к вершинам снег остается даже в теплое время года. Но внизу, в долине Сан-Вэлли, уже к июлю наступает самое время для сенокоса. Неподалеку Вуд-Ривер мчит свои холодные воды по пронизываемым ветрами ущельям старых, невысоких гор Рокис.
   В дюжине миль от этого места между Хэйли и Кетчумом долина сужается от двух миль до полумили. Вдоль ее западной стороны горы подступают ближе, и непрерывная линия деревьев обозначает русло реки. Недалеко от Кетчума стоит трехэтажный дом, где Эрнест Хемингуэй жил и работал в последние годы жизни. Это деревянный дом, как и большинство домов в этом прекрасном для зимних видов спорта районе. Но из окон этого дома, расположенного на западном берегу Вуд-Ривер, открывается необычный вид. Из большинства жилищ Кетчума можно наблюдать только закат, этот же, наоборот, обращен к восходящему солнцу.
   К утру 6 июля те члены семьи Хемингуэя, которые смогли присутствовать на похоронах, прибыли в Айдахо.
   Из более чем дюжины его ближайших родственников смогли собраться только половина. Много друзей прилетело издалека, чтобы почтить память человека, посвятившего всю свою жизнь написанию книг о том, что он узнал об этой жизни. Его язык был прост и доступен, и любой человек мог понять его мысли.
   В то раннее утро горный воздух был прохладен. К шести часам взошло солнце, и высоко над долиной легкие облака медленно плыли на восток. Воздух почему-то пах полынью, хотя ее заросли были далеко за горизонтом и ветер дул совсем с другой стороны. С низины доносился шум воды Вуд-Ривер, проносящейся по каменистому руслу, и взгляд иногда замечал метнувшуюся в поисках корма рыбу.
   Утро было в разгаре, и стало немного теплее. Воздух слегка дрожал над согретыми лучами солнца крышами машин, проезжающих мимо полицейского ограждения к воротам кладбища.
   Кладбище располагалось на пологом склоне небольшого холма к северу от города. Его окружала изгородь из оцинкованной проволоки. А за ней, меньше чем в тридцати ярдах от свежевырытой могилы, ожидала группа фотографов и корреспондентов с магнитофонами.
   Могила Эрнеста была рядом с могилой Тэйлора Уильямса, его старого друга и компаньона по охоте. Долгое время Тэйлор по прозвищу Медвежий След был инструктором по охоте в Сан-Вэлли. Когда два года назад он умер, Эрнест нес гроб на его похоронах. Участок земли под захоронение на Кетчумском кладбище стоит двадцать пять долларов, и семья Хемингуэй купила шесть таких участков. Эрнест всегда любил простор.
   Траурная церемония началась в половине одиннадцатого, как и было запланировано. Небольшая толпа горожан и любопытных прохожих собралась вокруг изгороди. Первыми прибыли мужчины, помогавшие нести гроб, и местные друзья, а также могильщик. Пропуском на кладбище служил для каждого из прощавшихся простой белый конверт с адресом Эрнеста и единственным листом, на котором было сказано, что податель сего входит в список приглашенных лиц. Конверты раздали за день до похорон, и каждый из них был проверен.
   После того как родственники, люди, помогавшие нести гроб, и друзья собрались, в сопровождении сыновей Эрнеста подошла Мэри Хемингуэй. На ней было простое черное платье и черная шляпа с широкими полями. Прежде чем присесть, она перекрестилась. Затем священник, отец Роберт Уалдман, явно не привыкший к такому скоплению людей, встал впереди собравшихся. Два мальчика прислуживали ему.
   – …Это Джек Хемингуэй, старший сын автора, – доносился чей-то голос из-за изгороди.
   – А за ним…
   Голос затих, как только священник начал читать заупокойную молитву на латыни.
   Затем, перескочив на английский, отец Уалдман принялся рассуждать о смерти, и, поскольку от него требовалось прочесть стихи третий, четвертый и пятый первой главы Экклезиаста, он начал:
   – Какую выгоду снискал себе смертный, трудясь под солнцем? Одно поколение уходит, другое приходит ему на смену, но земная твердь остается вечной.
   Он сделал паузу, затем перешел к другим размышлениям, пропустив следующий стих, содержащий фразу «и восходит солнце».
   Мэри быстро подняла глаза.
   – Я хотела после этого встать и потребовать прекращения церемонии, – позже говорила она друзьям.
   Отец Уалдман продолжал по-английски:
   – Господи, мы умоляем простить раба Твоего, Эрнеста… За изгородью люди с магнитофонами слово за словом записывали службу, словно это было спортивное представление. Для души это оставляло впечатление странной театральной постановки. Для глаз все было выполнено с филигранным качеством.
   Неожиданно раздался чей-то громкий возглас. Участвующие в траурной церемонии оставались без движения, лишь слегка повернули головы, чтобы посмотреть, что произошло. Прямо за отцом Уалдманом, между краем гроба и ближе к изгороди с собравшимися около нее корреспондентами и фотографами, лежал человек в белом. Из-под его облачения носами вверх торчала пара новых коричневых туфель.
   Собравшиеся люди ошеломленно застыли. Священник повторил свои слова и продолжил дальше. Похоронный распорядитель безмолвно обошел присутствующих на церемонии, поднял упавшего в обморок мальчика, прислуживавшего священнику. Он придерживал его, пока тот, приходя в себя, нетвердо стоял на ногах, продолжая конвульсивно всхлипывать, а потом тихо его увел.
   – Как зовут этого, упавшего в обморок? – ясно донесся до собравшихся вокруг могилы людей шепот из-за изгороди.
   Большой крест из белых цветов на краю могилы стоял вызывающе криво. Его задел упавший мальчик. Никто не поправил его до конца церемонии. Мне казалось, что Эрнест все это одобрил бы. Молитву Деве Марии и «Отче наш» прочитали три раза. Затем гроб закрыли бронзовой крышкой, опустили в могилу и бросили сверху горсть земли, в которой ему теперь было суждено покоиться.
   Для ныне здравствующих трудно осознать и прийти к мысли, что Эрнест будет смотреть на эту долину уже бесконечно.
   «Я вознес свой взор к холмам», – говорил он. Рядом с могилой Эрнеста стоит простая табличка – там покоится прах баскского пастуха.

Глава 1

   Дедушка Эрнест Миллер (Абба) Холл был добрым, обладавшим обширными знаниями английским джентльменом, который производил и продавал столовые приборы в компании «Рэндл и Холл» на Уэст-Лейк-стрит в Чикаго. Бабушка Каролина Хэнкок Холл была ярким маленьким огоньком с сильной волей и прекрасным артистическим талантом. Она спокойно справлялась со своим мужем и двумя детьми. И хотя они жили в Чикаго, она предпочитала отдыхать в Нантакете, куда вся семья отправлялась на лето.
   Дедушка Энсон Тайлер Хемингуэй преуспевал в торговле недвижимостью, но зарабатыванию денег предпочитал проживание за городом. В возрасте десяти лет он прибыл в Чикаго из Коннектикута в крытом грузовом вагоне. Бабушка Аделаида Эдмундс Хемингуэй была яркой и волевой женщиной, управлявшей семьей из шести детей. Об отдыхе она только мечтала. Но летом семья совершала поездки на озеро Делаван в Висконсине, в Орегон и на Старвед-Рок в Западном Иллинойсе.
   От этих людей по викторианским традициям произошли наши родители, Грэйс Эрнестин Холл и Кларенс Эдмундс Хемингуэй. Оба выросли в Чикаго. Грэйс провела юные годы в южной части города и затем в районе Оук-Парк, где, уже будучи взрослым, жил Кларенс. Но, как это было распространено среди среднего класса, они верили в то, что пробьются в высшие круги. Они гордились своей заинтересованностью в работе церковных миссий и в изящных искусствах. Они помогали всевозможным духовным движениям, начиная от учреждения групп по изучению природы – отец основал местный филиал общества «Агассис» – до протестантских миссионерских обществ, распространяющих слово Божие по всему миру.
   Отец был старшим в своей семье. У него было три брата и две сестры. После занятий в колледже он изучал искусство фотографии и снимал пейзажи Оук-Парк. Он также играл в футбол. Но его истинной любовью была природа.
   «Когда я был маленьким, в районе Лейк-стрит водилось много болотных уток», – рассказывал он нам.
   На этих чередующихся полях сейчас построены дома, тянущиеся на много миль. Однажды летом отец провел три месяца с индейцами племени сиукс в Южной Дакоте, впитывая в себя знания о дикой природе и восторгаясь их образом жизни. Другим летом, будучи студентом в медицинском колледже, он работал поваром в правительственной геодезической партии в горах Грейт-Смоуки в Северной Калифорнии. Он любил жизнь за пределами дома, но медицина представляла для него всепоглощающий интерес.
   Великой страстью нашей матери была музыка. Проявив ранние склонности к игре на фортепьяно, она продолжила свое обучение в юные годы, занимаясь пением, поскольку обладала великолепным контральто. К окончанию колледжа у нее была хорошая музыкальная подготовка. Ее независимость и энергия просто потрясали. На загородных прогулках, в сопровождении своего младшего брата Лестера, она каталась на велосипеде с большим колесом, а это было занятие не для трусливых. Она хотела продолжить совершенствовать свой голос в Европе, но бабушка Холл сочла ее устремление слишком смелым. Матери удалось посетить Англию и Францию. Но для серьезного изучения музыки она обосновалась в Верхнем Манхэттене. Там в течение года она усиленно работала под руководством мадам Капиани. Далее состоялся ее дебют при участии Антона Сейдла, дирижера филармонии Нью-Йорка. О ее выступлении с восторгом отзывались критики. Но затем она возвратилась в Оук-Парк, чтобы выйти замуж за подающего надежды молодого врача, доктора Кларенса Хемингуэя. Они познакомились в колледже Оук-Парк, отец закончил его в 1889-м, а мать в 1890 году. После окончания учебы в колледже отец проходил практику в Эдинбургском университете. В письмах они с матерью обменивались впечатлениями о Европе, и их дружба расцветала. Семья Холл одобрила выбор дочери. У Хемингуэев тоже не было возражений. И когда молодая пара осенью 1896 года отпраздновала свадьбу, моя мать чувствовала, что принесла в жертву большую музыкальную карьеру. Эта горечь терзала ее большую часть жизни.
   Отец получил долгожданное назначение медицинским миссионером, как его брат Уилл. На выбор ему были предложены Гуам и Гренландия. Однако у него были мысли остаться в Неваде, где он, по крайней мере, мог избежать городской жизни. Мать, как культурный арбитр, обошлась решительно с его страстью к путешествиям. Так что нашему отцу пришлось угомониться и открыть практику там, где он жил, в Оук-Парк. Он успешно работал медицинским экспертом на три страховые компании и фирму «Борден милк», а также возглавлял акушерское отделение в клинике Оук-Парк. За свою карьеру он принял более трех тысяч родов.
   Наши родители начали семейную жизнь в доме на Норд-Оук-Парк-авеню, 439, прямо через улицу от того места, где еще жили бабушка и дедушка Хемингуэй. Оук-Парк никогда не входил в состав города Чикаго. А сейчас эту самую большую в мире деревню местные жители гордо именуют родоначальницей баров и церквей. Этот район двенадцать на двадцать четыре квартала на западной окраине города считался идеальным местом для заведения семьи.
   Старшая сестра Марселлайн родилась в 1898 году. Когда 21 июля 1899 года родился Эрнест, она была уже окрепшим ребенком. По воспоминаниям нашей матери, он много плакал. Согласно семейным записям, первый год его вскармливали грудью, после первых десяти дней жизни он стал набирать вес и к трем месяцам уверенно достиг семнадцати фунтов. У него рано прорезались зубы, и он научился ходить, когда ему еще не исполнилось и года. Эрнесту доставляло огромное удовольствие во время большинства прогулок подолгу говорить на придуманном им самим малопонятном языке.
   Пытаясь во всем догнать Марселлайн, Эрнест все схватывал на лету. Он использовал обычные детские слова и ошибки в речи, которые многократно повторялись ради забавы и только сбивали с толку. Но он был поразительно проницательным мальчиком.
   «Марси была такой очаровательной, что Эрни должно было исполниться два года, прежде чем ему удалось привлечь к себе равную долю внимания», – вспоминала мать годы спустя. Лишь после он стал очень независимым ребенком.
   Один из первых приемов привлечения внимания, усвоенных Эрнестом, было использование «грешных слов», как их называла мать. «Иди-ка помой свой рот с мылом» было типичной командой в семье Хемингуэй, и список слов, которые наши родители относили к непристойным, был достаточно длинным. Это наказание подчеркивало силу слов. Эрнест знал вкус мыла с раннего возраста. Это также было знакомо нашим сестрам, ну и мне, естественно. Дальнейшая репутация Эрнеста как реалиста была частично сформирована его виртуозным владением этими самыми словами. И однажды он написал статью для журнала «Эсквайр», под заголовком «В защиту грязных слов».
   С самого начала в семье Хемингуэй было принято нанимать всевозможных нянь и помощниц. Кроме распевания колыбельных и кормления грудью, у нашей матери не было свойственных домохозяйке талантов. Она терпеть не могла пеленок, плохие манеры, расстройства желудка, уборку и стряпню. Каждому ребенку должна была оказываться значительная посторонняя помощь в обучении ходить, говорить и заботиться о самом себе. У матери был чудесный тембр голоса. Отец всегда признавал, что именно в ее голос он влюбился. С этим нельзя было не согласиться. Ее дарованное природой дыхание и способность управлять диафрагмой могли производить прекрасное вибрато, и она великолепно брала высокие ноты. Во второй половине века лишь немногие женщины могли сравниться с ней в пении. Одной из учениц мадам Капиани была Галли-Курчи. Она отлично обучала своих протеже.
   Отец безумно гордился появлением наследника. Он искусно прививал ему любовь к природе и охоте, рыбной ловле и своим любимым неконкурентным видам спорта. Эрнест сделал первые шаги в рыболовстве еще до того, как смог выговорить «лыба», частично из-за плохой дикции, о которой ему никогда не позволяли забывать. Во время прогулки, будь то на пляже, в поле или в саду, ему постоянно говорили названия различных предметов, которые он видел, трогал, пробовал на вкус или нюхал. У отца была способность объяснять даже самые простые вещи так, что они становились просто обворожительными.
   У нас с Эрнестом разница в возрасте шестнадцать лет. Поэтому я не могу, как очевидец, рассказать о ранних событиях в его жизни. Для восполнения этого периода я полагался на воспоминания матери, отца, сестер и друзей семьи, которые были непосредственными участниками тех событий. Жаль, что я не появился на свет раньше.

   Летом 1900 года наши родители посетили Уоллун-Лейк в Северном Мичигане, и чувство общей судьбы завладело ими. Они купили участок земли около двух акров в четырех милях от озера, которое теперь именуют Бэар-Лейк. Оно находилось в трехстах милях к северу от Чикаго и в девяти милях от Петоски. Здесь они построили коттедж. Все было как в романах сэра Вальтера Скотта, столь любимых матерью. Место окрестили «Уиндмер», и оно остается под таким названием по сей день.
   Построенный из кедра за четыреста долларов коттедж имел размер двадцать на сорок футов и обогревался камином, спроектированным отцом. Позже были достроены крытая веранда и отдельная кухня. Прямо в кухне отец вырыл колодец, ставший неиссякаемым источником холодной родниковой воды. Потом он пристроил еще три комнаты сзади дома, среди больших хвойных деревьев.
   Главной особенностью в Уиндмере был пляж. Чистый песок стал бы прекрасным местом для привала, даже не будь здесь ни одного дома. На любимой семейной фотографии изображены Эрнест в возрасте одного года и его сестра Марселлайн, плещущиеся на мелководье. У матери были отпечатаны почтовые открытки с этим сюжетом, которые она рассылала родственникам и друзьям.
   Озеро Уоллун могло по-разному проявлять свое настроение. Мать это так растрогало, что она написала «Любимая Уоллуна», веселую песенку в ритме вальса, опубликованную чикагской «Е.А. Стедж компани» в 1901 году. Она любила, когда Эрнест и Марселлайн стояли рядом с ней и пели под ее аккомпанемент, стараясь изо всех сил.
   «О любимый Уоллун, ты прекрасней всех озер», – повторялось снова и снова в трех куплетах.
   Песенка так никогда и не стала хитом за пределами нашей семьи, но ее мелодия была притягательной.
   Летом, когда Эрнесту исполнилось два года, он выходил на лодке вместе с отцом, когда тот отправлялся ловить на блесну или рыбачил в районе свай старого лесопильного завода. На следующий год у Эрнеста была своя самодельная удочка и плетеная корзина для форели, которую он вешал через плечо. Наши исполненные гордостью родители забили семейный альбом фотографиями Эрнеста со всеми его регалиями. Озеро изобиловало щуками, большеротыми окунями, лещами, и Эрнест тщательно запоминал название каждой пойманной рыбы.

   – Папа, почитай мне!
   – Хорошо, возьми книгу о птицах.
   К трем годам Эрнеста часто успокаивали чтением книг. Наш отец покупал книги о природе с хорошими цветными иллюстрациями. По ним Эрнест изучил птиц Северной Америки. Мать не упускала случая подвергнуть его знания испытанию при любом посетителе.
   – Скажи-ка, Эрни, а это кто? – обычно спрашивала она.
   – Icterus galbula, – говорил он, – или Cardinalis.
   Он выучил более двух с половиной сотен латинских названий. Erithacus rubecula и Merula migratoria были ему знакомы так же, как дрозд и иволга мальчикам на год старше. Мать, будучи строгим критиком, сияла от гордости. А Эрнест осознавал, что очень приятно кого-то превзойти.
   В пять лет Эрнест пошел в школу. Мать решила, что он должен выполнять такую же классную работу, как и Марселлайн, которая была на год старше, как и большинство одноклассников. Это пришпорило его состязательный дух. Во время учебы в школе он пытался не только сравняться со старшими учениками, но и превзойти их. В колледже он получал только высшие оценки и крайне редко пропускал занятия.
   Наша сестра Урсула родилась, когда Эрнесту было три года. Два года спустя появилась на свет Маделайн, которую называли просто Санни. С самого начала она была любимицей Эрнеста. Как только она достаточно подросла, Эрнест, подражая Тому Сойеру, позволил ей помочь ему чистить рыбу и сдирать шкуру с убитых на охоте зверей.
   – Ты не должна бояться таскать змей и брать в руки лягушек, – говорил брат, когда она умоляла взять ее с собой на охоту. Он удостоил Санни чести, разрешив ей закапывать внутренности рыб в землю под яблони, посаженные отцом в саду. Совместно с Санни Эрнест придумал секретный язык. Марселлайн и Урсула издевались, называя его «свинской латынью», но они не могли разгадать его, равно как и другие. Только их клички были известны посторонним. Эрнест был Оинбоунз, а Санни Нанбоунз.
   В те времена было много переселенцев. Дядя Джордж купил землю на берегу Пайн-Лейк в Айронтоне, что в десяти милях от Уиндмера. Если ехать по дороге, то расстояние получалось значительно больше, но сын Джорджа и две его дочери были частыми гостями. Наши бабушки и дедушки тоже редко оставляли нас без внимания. Однажды в отпуск приехал брат отца Уилл. Он был протестантским медицинским миссионером в китайской провинции Шенси. Эрнест пришел в восторг от его дочерей. Они были одеты в восточные одежды и могли говорить по-китайски. Он постоянно засыпал их вопросами, желая узнать как можно больше о жизни в другой стране.
   И он хорошо все усваивал. Когда спустя сорок лет наша сестра Урсула навестила Эрнеста в Гаване, она неожиданно спросила его:
   – Послушай, а ты помнишь «Джезус лавз ми»?
   И Эрнест, в то время выглядевший бородатым патриархом, принялся бурно цитировать китайский вариант гимна, которому его научили кузины еще в школьные времена. Они с Урсулой пели вместе, пока слезы не покатились по их щекам. Стоицизм был еще одним качеством Эрнеста. Летние каникулы не всегда состояли из одной охоты и рыбалки. Как только ребенок достаточно подрос, чтобы держать в руках метлу или грабли, ему стали давать определенные поручения. Пляж следовало обрабатывать граблями каждое утро, а склон от коттеджа по направлению к пляжу был вторым объектом. Эрнесту давали ежедневные задания сделать «молочный рейс». Нужно было доставить бидоны с молоком с фермы Бэкона, находящейся в полумиле от дома, и вернуть пустую тару.
   В одном из таких походов за молоком он едва не погиб. Темный овраг преграждал путь от Уиндмера до фермы Бэкона. Небольшой ручей, заросший травой, бежал по его дну. Склоны оврага были коричневого цвета от гниющих хвойных деревьев.
   Однажды утром Эрнест отправился за молоком, неся в руке короткую палку. Достигнув оврага, он случайно споткнулся на рыхлой земле и полетел вниз, пытаясь защитить лицо вытянутой вперед рукой с палкой. Он напоролся на конец палки горлом, вырвав части обеих миндалин. Из раны хлестала кровь, и он потерял ее довольно много, пока добрался до коттеджа. К счастью, отец оказался на месте и остановил кровотечение. Мать была в шоке, когда увидела истекающего кровью ребенка, бегущего к дому. Годы спустя, когда я был уже юношей и брал в руки палку или даже леденец с острыми краями, это мгновенно напоминало мне о том событии.
   – Помни – Эрнест! – звучал чей-то голос.
   Горло Эрнеста некоторое время после несчастного случая продолжало болеть. Отец посоветовал ему сосредоточиться на свисте, когда боль будет совсем невыносимой, и таким образом преодолевать ее. И с тех пор свист стал стоической реакцией Эрнеста на боль. Фотография раненого героя в итальянском госпитале во время Первой мировой войны показывает его насвистывающим сквозь стиснутые зубы.
   Дедушка Холл умер летом, когда Эрнесту исполнилось пять. Он оставил матери достаточно денег для строительства дома, о котором она мечтала на протяжении многих лет. Она спроектировала все пятнадцать комнат, включая комнату для занятий музыкой размером тридцать на тридцать футов в два этажа и с балконом. Это было очень непрактично в отношении сохранения тепла, но замечательно для сольных выступлений и концертов. Позже здесь проводились выставки живописи.
   Этот дом решил проблему стесненных жилищных условий. Двухэтажное отштукатуренное сооружение располагалось по адресу Норт-Кенилворт-авеню, 600 и хорошо вписывалось в окружение больших домов Оук-Парк.
   Матери не терпелось переехать в новый дом до конца лета, и она более, чем обычно, была обеспокоена подготовкой детей к переселению. Но наш отец был человеком с безграничной выдержкой. Последние утренние сборы были завершены только после того, как он все осмотрел и забил гвоздями все ставни на окнах. Теперь коттедж был полностью защищен от зимних штормов.
   Наконец со всеми делами было покончено. Отец повел нас пешком к доку в районе фермы Бэкона. Там нас должно было подобрать пассажирское судно «Гейни Гранда» до деревни Уоллун, чтобы дальше пересесть на поезд. Неожиданно отец вспомнил о больном вороне, которого Эрнест безуспешно пытался выходить. Эрнест настаивал взять его с собой, даже если он погибнет в дороге. Все видели, как Эрнест носил умирающую птицу, когда он бесцельно бродил среди утренней суматохи.
   – Послушай, Эрни, что случилось с твоим вороном? – спросил отец.
   – Все нормально, папа. Я положил его в мой ящик для одежды и укрыл его, так что ему будет тепло всю зиму.
   Отец бегом вернулся в Уиндмер, нашел кипу вещей, открыл окно и выкинул мертвую птицу. Затем вновь заколотил ставни. Он примчался назад в док Бэкема как раз к отходу судна. Это было кстати. У матери не было никакого настроения откладывать встречу с новым домом.

   Через неделю после приезда семья устроила небольшое торжество, разведя огонь в домашнем очаге. Марселлайн и Эрнест спели две песни. Принесли дрова, кто-то зажег спичку. Дом был благословлен для счастливой семейной жизни.
   Новая комната для занятий музыкой была настоящей радостью для нашей талантливой матери. Скоро она пришла к выводу, что для семейных мюзиклов совершенно необходима виолончель. Она подчеркнула бы глубину звучания скрипки, фортепьяно, а особенно голосов матери и Марсел-лайн. Эрнест с легкостью воспринял эту идею. У него был музыкальный слух, и как раз нужен был третий музыкант. Так что Эрнест начал учиться играть на виолончели. Вначале он уделял этому занятию по полчаса в день, но скоро увеличил это время до часа. Эту систему мать применяла к каждому из нас до тех пор, пока не понимала, что ее усилия напрасны.
   Годами Эрнест ежедневно посвящал один час игре на виолончели. На бесконечные вопросы о том, как он стал писателем, его самый откровенный ответ посторонние люди часто принимали за шутку.
   – Отчасти я добился успеха благодаря часам уединения, проведенным в комнате для занятий музыкой, делая вид, что занимаюсь. Моя голова была занята другими мыслями, в то время когда я снова и снова повторял мелодию «Поп гоуз де Уизел», – обычно отвечал Эрнест.
   Мать никогда не теряла надежду, что один из шести ее отпрысков станет выдающимся певцом.
   – До двенадцати лет Эрнест был для меня сплошным разочарованием, – рассказывала мне мать.
   В те дни она возглавляла детский хор в чикагской церкви третьей конгрегации. Матери были необходимы хорошие голоса, а Эрнест пел монотонно. У Марселлайн и Урсулы был прекрасный вокал, но Эрни брал все ноты на один лад.
   Она вспоминала:
   – Однажды, когда ему было уже двенадцать, позвонил его учитель и сообщил удивительную новость о том, что он неожиданно запел как надо. Тем вечером я заставила его петь с нами в музыкальной комнате. И тут же он стал солистом моего хора, исполняя в тональности сопрано. – Рассказывая это, мать задумчиво улыбалась. – Слишком рано изменился его голос. Но пока он пел сопрано, он был замечателен.

   В свои ранние годы Эрнест больше отдавал предпочтение охоте, нежели пению. Однажды осенью, когда ему еще не исполнилось двенадцати, дедушка Хемингуэй подарил ему на день рождения охотничье ружье 20-го калибра. Отец взял его с собой на ферму нашего дяди Фрэнка Хайнса, что недалеко от Карбондейла в штате Иллинойс. Это было замечательное место, и, хотя поездку туда планировали не один месяц, она изобиловала расстройствами, которые ни отец, ни сын не могли предвидеть.
   Маленькое ружье Эрнеста стреляло на удивление кучно. Он мог поразить цель, когда его добыча быстро бежала по земле, или птицу в небе с расстояния более пятидесяти ярдов. Отец испытывал невероятную гордость, демонстрируя окружающим, как его сын стреляет по летающим вокруг амбара голубям. Им следовало отходить подальше, ведь это происходило в людном месте. Они вели стрельбу по трудным целям в пределах прямой видимости дома, где находились женщины и подростки.
   Эрнест подбил более двадцати голубей, истратив всего одну коробку патронов. Тем вечером ему поручили отнести дюжину птиц для пирога на соседнюю ферму. По дороге Эрнест встретил нескольких деревенских мальчишек. Они спросили его о том, где он взял птиц, и он с гордостью ответил им:
   – Я подстрелил их над амбаром Фрэнка Хайнса.
   – О, ты дурачишь нас! И ты, чудной ребенок, смог сделать это?
   – Конечно!
   – Ты молокосос! Ты не мог этого сделать!
   – Ты врешь!
   – Разберись с ним, Рэд! Ну, давай же! Ты задашь ему! Самый маленький из мальчишек вышел вперед. Эрнест положил голубей на землю и, не успев снять свою куртку, почувствовал жгучий удар. Он собрался дать сдачи, но скоро распластался на земле под всеобщий хохот. Рэд вместе с другими мальчишками удрали, а Эрнест с птицами поплелся дальше. С этого момента он решил обучиться кулачному бою так же хорошо, как умел стрелять.

   Эрнест скоро понял, что столь не любимая им комната для занятий музыкой может использоваться с большей пользой. У него были частые споры с одноклассниками.
   – Приходи ко мне домой, и мы спокойно сможем это обсудить, – обычно говорил он.
   Когда собиралась компания, требовалось всего несколько минут, чтобы узнать, где в данный момент находятся мать и сестры. Если помехи не было, участники пробирались в музыкальную комнату через боковую дверь из сада. Санни тайно приносила боксерские перчатки, ведро с водой и спортивную одежду. Все это было необходимо даже для одного раунда боя, но большинство претендентов проходило три, так что у каждого было достаточно времени показать, на что он способен. Светловолосая худенькая Санни выполняла роль арбитра и присматривала за обстановкой. Вероятно, ее женственность, сочетающаяся с мальчишескими ухватками, помогала не только проводить честные бои, но и вдохновляла каждого участника показать лучшее, на что он способен. Когда ковры скатывались, натертый воском пол из твердого дерева становился идеальным местом для сокрытия любого доказательства разбитого носа. В один из таких матчей Эрнесту повредили глаз шнурком от перчатки. Задолго до того, как заходящее солнце начинало светить в западные окна, в музыкальной комнате наводился порядок.
   Соблюдалась величайшая осторожность для сохранения от наших родителей тайны проведения боев. Отца приводило в ужас физическое насилие. Когда он был еще мальчишкой, один хулиган настиг его на кухне и жестоко поколотил прямо на глазах его матери. Бабушка Хемингуэй не позволила ему дать сдачи, настолько строго придерживалась она библейского наставления о подставлении другой щеки. Во время учебы Эрнеста в колледже наш отец лишь однажды потерял лицо, уклонившись от достойного сопротивления обидчику. Это было описано в рассказе «Доктор и его жена».
   Музыкальная комната стала для Эрнеста личным решением проблемы хулиганов и многочисленных оппонентов. Должно быть, у наших родителей было легкое подозрение насчет того, что происходит. Но они мудро закрывали на это глаза, зная, что их указы практически всегда нарушались.
   Позже, когда Эрнест увидел объявление об уроках бокса в чикагской гимназии, он получил разрешение отца записаться на занятия. В первый же день Ионг А'Хирн разбил ему нос. Но это не лишило его уверенности в себе.
   – Я знал, что он задаст мне жару. Я понял это по его взгляду, – спустя значительное время признался Эрнест своему другу.
   – Ты испугался? – спросил друг.
   – Конечно. Он мог ударить изо всех сил.
   – Так почему ты пошел с ним драться?
   – А вот драки я не боялся.

   Новый дом находился в пяти приятных, скрытых тенью вязов кварталах от «Скоуилл инститьют», как называлась публичная библиотека Оук-Парк. Эрнест довольно поздно начал читать. Во время учебы он предпочитал сочинять свои собственные рассказы по картинкам в книгах. Но, однажды начав вникать в то, о чем было написано в книгах, он принялся наверстывать упущенное время. Журналы «Сент-Николас» и «Харперс» стали его любимыми с самого начала. В семье их обычно подшивали в тома и хранили в Уиндмере. В них Эрнест прочитал рассказы Ричарда Хардинга Дэвиса и Стивена Крэйна. Он особенно любил произведения Киплинга, Марка Твена и Стивенсона. Когда впервые была издана «Книга знаний», отец купил комплект для Эрнеста и Марселлайн. В этих голубого цвета томах не было полноцветных иллюстраций. Много потрясающих рисунков было выполнено в оранжевом и зеленом цветах. Но в книгах была масса информации на любые темы.
   Посещения библиотеки были частыми и приносили пользу. Эрнест полюбил науку и приключенческую фантастику. Даже во время обучения в начальной школе «Оливер Уэндел Холмс», находящейся всего в квартале от дома, он читал постоянно, хотя зрение было неважным. Уже к десяти годам у него развилась сильная близорукость. Зрение нашей матери тоже оставляло желать лучшего. Она понимала, что комбинация наследственности и напряжения при непрерывном чтении была серьезной помехой в обучении. И к тому же он категорически отказывался носить очки. Мать часто заставала его погруженным в чтение.
   – Такой прекрасный день! Сходи поиграй в бейсбол с ребятами. Слышишь, как они играют у школы?
   – О, мама, из меня никудышный игрок, – отвечал он и продолжал читать.
   В школе Оук-Парк и колледже «Ривер форест тауншип» Эрнест учился, не используя очков, щурясь на удаленные объекты и яркий свет. После окончания он попытался записаться в американские экспедиционные силы, но получил отказ из-за испорченного зрения. Через несколько лет после войны, уже всерьез занявшись бумажной работой, он позволил себе пользоваться очками. Но даже тогда не надевал их вне работы. Он продолжал щуриться до 1930-х годов, когда окончательно понял, что нужно преодолеть природное самолюбие.

   Мать брала Марселлайн и Эрнеста в поездки в Нантакет, когда они еще учились в начальной школе. Вначале взяли Марси, а на следующий год Эрнест составил матери компанию.
   – Ух ты, какой прибой, какие волны! – Мать описывала его впечатления в первые дни купания.
   Каждый день, проведенный здесь, означал отсрочку поездки всей семьи на Уоллун-Лейк, поэтому визиты в Нантакет были всегда короткими. Но первый вкус соленой воды возбудил в Эрнесте страсть к большой рыбалке на всю оставшуюся жизнь. Позже у него была возможность жить поближе к океану.
   В письме из Нантакета от 13 сентября 1910 года Эрнест сообщил о своем путешествии за четырнадцать миль к Грэйт-Пойнт. Он хвастался, что чувствовал себя прекрасно в отсутствие комфорта, когда, выйдя в открытый океан, лодка прилично набрала воды. У старого морского волка по имени Джудас он приобрел нос огромной меч-рыбы, планируя подарить его возглавляемому отцом обществу «Агассис» по возвращении домой.
   Мать взяла его на избирательное собрание женщин, но, по ее словам, он ухитрился проспать во время всего мероприятия. Он надеялся пойти с матерью в историческое общество посмотреть экспозицию о китобойном промысле, после того как окончит письмо домой.
   Эрнест никогда не вступал в бойскауты. Когда он был подходящего возраста, это движение еще не было популярным, хотя книги о скаутах хорошо раскупались. Но он основательно сосредоточился на изучении тех вещей, знанием которых так гордились бойскауты. К восьми годам он знал названия всех птиц, деревьев, цветов, рыб и животных, распространенных на Среднем Западе, и много помимо этого. К началу занятий в колледже он уже был прекрасным пловцом. Он проводил часы в школьном бассейне, отрабатывая подводное плавание. Тренировка задержки дыхания сильно развила его грудную клетку.
   Эрнест также постиг азы изготовления чучел от своего отца, учившего этому членов общества «Агассис». Эрнест тренировался до тех пор, пока движения его ножа не стали быстрыми и точными. Он многому научился, разделывая форель и другую рыбу. Эти тренировки сослужили ему хорошую службу. Он мог заточить нож до остроты скальпеля. Позже он научился крепить наживку для океанской рыбалки. Это было серьезным достижением. Многие ветераны походов на морских судах не могли освоить искусства закрепления наживки на марлина, чтобы она не спутывала леску.

   В ранние годы воскресная стрельба по мишеням была кульминацией недели в Уиндмере. В те времена не было шанса попасть на церковную службу без транспорта. Если приезжал миссионер, совершалось богослужение с песнопением. Детям это очень нравилось. В противном случае воскресенье посвящалось отдыху и развлечениям.
   После воскресного обеда каждый с нетерпением ждал, когда отец скажет заветную фразу.
   – А как насчет стрельбы по мишеням? – наконец говорил он.
   – Ура! – доносился восторженный всеобщий крик.
   Стрельба означала переживания и запах сгоревшего пороха. Наш отец отменно стрелял по птицам. Он мог подбить на лету ласточку, хотя, как он показал нам, в них мяса не больше, чем на конце большого пальца, и нужно по крайней мере дюжину, чтобы приготовить пирог. Он никогда не позволял убивать ради спортивного интереса. Мясо всегда должно использоваться. Мы применяли обычные мишени для тира. Сначала вручную, а потом с помощью пружинного приспособления детям разрешили кидать тарелочки в направлении ближайшего холма, на почтительном расстоянии от дома. Наш отец очень гордился своим первым ружьем, винчестером 12-го калибра, стрелявшим очень кучно. Он купил его для геодезической поездки в Северную Калифорнию.
   Каждому разрешалось пострелять. Все наши сестры познали приятную тяжесть ружья в руке и силу его отдачи до того, как стали достаточно взрослыми, чтобы самостоятельно обращаться с оружием. К десяти годам Эрнест хорошо стрелял по летающим целям. Каждый ребенок зарабатывал право подержать отцовское ружье и выстрелить из него. Мы все разделили этот триумф до того, как стали взрослыми.
   Первым ружьем Эрнеста была одностволка 20-го калибра, подаренная к его десятилетию дедушкой. Оно прекрасно подходило для стрельбы по птицам и зайцам. Этот подарок крепил любовь между дедушкой и Эрнестом, любившим слушать его рассказы о покорении Запада в крытой повозке, когда он сам был мальчишкой. Дедушка Хемингуэй захватывающе говорил о сражениях Гражданской войны. Он воевал добровольцем в иллинойсском пехотном полку, многое понял, изучая военную тактику, и ошутил на себе тяготы войны. Любимый рассказ дедушки Хемингуэя был о том, как он «получил удар пушечного ядра в голову». Пройдя всю войну без единой царапины, однажды он был серьезно ранен. Острый сегмент пушечного снаряда выскользнул из рук, когда он доставал его с верхней полки. Тяжелый кусок металла оставил глубокую рану, и пришлось накладывать несколько швов.
   У Эрнеста вторым из двух кумиров детства был дядя Тайли Хэнкок. Прекрасный стрелок, он занимался торговлей оружием на Среднем Западе, когда промысловая охота еще была разрешена. Он любил виски, рыбачил, когда позволяли условия, одалживал свои удочки Эрнесту и научил его технике ловли на муху, чего не знал даже наш отец. Но самым замечательным были его отвисшие, как у моржа, усы и то, что к семи годам он уже совершил три кругосветных путешествия. Его старшая сестра, Кэролайн Хэнкок Холл, оставалась на берегу во время этих поездок. Она умерла за год до того, как наши родители поженились. Остался только дядя Тайли с его живыми рассказами. Его отец, наш прадедушка Хэнкок (потомок Джона, короля Англии, как говорили, у которого подпись была крупнее, чем у кого бы то ни было), был владельцем барка «Элизабет», перевозившего пассажиров и грузы между Англией и Австралией. На борту «Элизабет» выходила первая в мире корабельная газета под названием «Тропикл таймс», ее печатали каждые несколько дней. Годы спустя дядя Тайли своими воспоминаниями разжег страсть путешествий в другом мальчишке, у которого личный опыт познания природы ограничивался водами озера Уоллун-Лейк.

   В детстве Эрнест часто ночевал не в коттедже, а на открытом воздухе. Поскольку он был занят рутинной работой по дому в течение всего дня, ему разрешалось проводить ночи по своему усмотрению. Отец купил ферму Лонгфилд на другой стороне озера. Из отдаленного района он нанял энергичного фермера по имени Уоррен Самнер, жившего неподалеку и выполнявшего тяжелую работу, требующую наличия оборудования и мулов. Уоррен и Эрнест посадили аллеи калифорнийского и грецкого ореха, целые акры яблонь различных сортов и слив. Это не только надо было взращивать и пересаживать, но и стричь, подрезать и удобрять. Отец считал Эрнеста слишком маленьким для такой работы.
   Спокойным, безветренным днем раздавался сигнал горна, который был слышен отчетливо между фермой и Уиндмером. Расстояние было всего в одну с четвертью мили. Идти на веслах через озеро было приятным утренним упражнением. Но к концу тяжелого рабочего дня возвращение домой, особенно при ветре, не доставляло особого удовольствия. Эрнест любил тяжелую работу. Она давала ему возможность развить свои мускулы и соперничать с другими работниками. Но некоторые задания были до боли монотонными. В начале фермерской карьеры его несколько раз заставали развалившимся в тени большого дерева, погруженным в чтение книги о далеких краях и больших приключениях. Как он вспоминал, все, что ему после этого разрешалось, это перевозить на другую сторону озера экземпляры отцовского журнала Американской медицинской ассоциации. Но он приобрел некоторые медицинские знания, развил свои мускулы, и у него было много времени для размышлений в эти долгие жаркие летние дни.
   Еще одну разновидность чтения упустила семейная цензура. Обед Эрнеста всегда заворачивали в газету. Доставляя на лодке овощи другим летним работникам, он медленно читал и перечитывал рассказы о спорте, о жестокости людей.

   В тот день, когда пришли инспектора по охоте, Эрнест работал на ферме Лонгфилд. Именно его увлечение изготовлением чучел привело к проблемам с законом. Это случилось через неделю после его шестнадцатилетия. Сообщение, которое мать написала отцу 30 июля 1915 года, излагало суть дела и ее предположения.
   «Дорогой Кларенс.
   Я пишу это особое послание для тебя сразу после того, как ушли инспектора по охоте. Поскольку Леон Рэнсом позвонил позже, чем это произошло, я отсылаю письмо с ним. Вот как все было. Двое странных мужчин вошли в дом и спросили у Санни, Дональда и Кэрол, дома ли доктор. Они сказали, что нет, он в Чикаго и приедет позже этим летом.
   Я услышала разговор и вышла на крыльцо. Я поздоровалась, и они немедленно спросили меня, дома ли доктор. Я повторила то, что сказали дети, и спросила старшего из них его имя. Он сказал, что его имя Смит, и ухмыльнулся. Я спросила, хотели ли они видеть доктора по профессиональным вопросам, и они злобно ответили, что нет. Они пришли по делам. Тот, который был помоложе, повернулся спиной, а Смит сел на ступеньки и спросил меня, когда я ожидаю возвращения доктора и есть ли еще мужчины в семье. Здесь я подумала, что они грабители или что-то в этом духе. Они вели себя настолько отвратительно, говорили вкрадчиво и насмешливо и не рассказывали о цели своего прихода. Они задавали вопрос за вопросом.
   – А как насчет того молодого человека, лет восемнадцати? Он здесь ночует? Где он сейчас?
   Я сказала им, что он работает на ферме по другую сторону озера.
   – Он придет на гребной шлюпке или на моторной лодке? Ходил он вверх по озеру между 20-м и 25-м числами этого месяца и буксировал тросом шлюпку под названием «Юз-а-ла» из Уалдмейера? (Их коверканье имен Урсулы и Уиндмера раздражало.)
   – Да, он был там.
   Теперь они сказали, что могут его опознать. У них есть два свидетеля, что он подстрелил крупную птицу и погрузил ее в лодку. Они сообщили, что у него было оружие, короткое ружье. И одет он был в красный свитер. Я сказала им, что, если они так много знают обо мне и моей семье, нет необходимости говорить со мной таким наглым тоном. Это наседание на одинокую женщину и ее маленьких детей без пояснения причины и своих полномочий, а также все эти наглые вопросы говорят о недостойном поведении, и им следует помнить об этом в следующий раз.
   Один из них отступил назад и встал с глуповатым выражением.
   – Мадам, это мне урок на будущее, – сказал он.
   Да, я забыла сказать, это он первый попросил у меня лодку, чтобы добраться до Эрнеста. Но я ему отказала. Я не даю лодок незнакомцам. Как только они ушли, я сказала Рут и Марси, чтобы они немедленно садились в лодку, на всех парах мчались на ферму и предупредили Эрнеста. Он должен был пойти к Дилвортам и оставаться пока там. Они встретили его на моторной лодке, дали весельную шлюпку, а сами вернулись на моторке. После ужина Рут прибралась, забрала молоко и заперла ферму. Я отправилась к Бэконам узнать, как обстоят дела. Они знали этих людей и направили их ко мне. Мистер Бэкон говорил с ними, и они сказали, зачем пришли, но были огорчены тем, что ему не исполнилось еще восемнадцати лет. Иначе ему грозило судебное разбирательство. Они сказали мистеру Бэкону, что на этот раз они закрывают на это глаза. Это единственный луч надежды.
   Но после того, как они пришли сюда и состоялся разговор, который я цитирую с самого начала, они удалились сердитые, сказав, что займутся этим делом с другой стороны. А сейчас расскажу о том, что произошло. Он подстрелил цаплю, когда Уэйберны переходили на озеро Минч. Он завернул ее и оставил в поставленной на якорь моторной лодке. Когда он вернулся к лодке после пикника, он обнаружил, что ее нет на месте, а один мальчик, представившись сыном инспектора по охоте, сказал, что пришел спросить его насчет птицы. Эрнест сказал, что его знакомый дал ему эту птицу, а он собирался забрать ее домой и сделать чучело.
   Мальчик ответил, что он должен забрать эту птицу, поскольку для Эрнеста иметь ее противозаконно, а он всего лишь помогает своему отцу. Вот что из этого получилось. Я предчувствую худшее, поскольку Эрнест заявил, что не убивал эту птицу, но, по его словам, он испугался и сказал первое, что пришло в голову. Я не могу утверждать, что знаю все об этом, ведь если не знаешь, то лучше молчать. Мисс Хансен и мисс Уэйберн заявили мистеру Бэкону, что они ничего не знают об убийстве птицы. Так что ты понимаешь, как все запуталось. Я думаю, что лучше всего будет послать Марси завтра к Дилвортам. Она встретится с ним и поговорит с мистером Дилвортом обо всем этом. Я не знаю, стоит ли ему возвращаться в Уиндмер или нет. Мистер Бэкон говорит, что они инспектора по крупному зверю и рыбе округов Эммет и Шарлево. А в остальном у нас все хорошо.
   С любовью Г.Х.»

   Однако Эрнест отправился в Айронтон, где в летнее время проживал наш дядя Джордж. Он считал, что в другом округе будет в безопасности, находясь под юрисдикцией местных законов. Он рассказал дяде Джорджу обо всем этом. К его ужасу, дядя Джордж не выразил и капли сочувствия. Он посоветовал Эрнесту вернуться и уплатить штраф. Это было сделано, и весь инцидент был исчерпан. Но после этого зародились особые отношения между двумя семьями. И это помогло Эрнесту сформировать свой кодекс поведения. Нужно дорожить людьми, которые помогли вам в затруднительном положении. Все остальные бесполезны.

   Хотя Эрнест усердно работал на летней ферме, он никогда не убегал из дому и не позволял своим домашним гадать о том, что с ним случилось. Такие инциденты впоследствии вольно излагались биографами и журналистами. Эрнест всегда посылал почтовые открытки, рассказывая об увиденных им птицах и зверях, даже о ночных походах вниз по реке Иллинойс до озера Цюрих в штате Висконсин.
   Отец был самым серьезным покровителем Эрнеста всю свою жизнь. В детские годы Эрнест обучился всему, что умел отец, и глубоко любил его. Кроме того, что они проводили вместе все летние каникулы, они вместе ходили на охоту осенью, когда открывался охотничий сезон. У нашего отца была большая коллекция ружей. Он относился к ним с большим уважением, хотя однажды чуть не ослеп, когда ружье разорвалось рядом с его лицом во время работы в геодезической партии в Грейт-Смоукиз.

   Познания Эрнеста в области оружия помогали ему во время учебы в колледже. Он испытал истинное удовольствие, организовав юношеский ружейный клуб. Эта идея родилась в момент, когда Эрнест редактировал выпуск еженедельной газеты «Трэпез».
   – Надо заполнить эту пустоту, – решил он.
   И вскоре он придумал новое исключительное сообщество. Подобная организация для девушек реально существовала, и ей всегда отводилось много места на страницах газеты и уделялось много внимания.
   Включив в списки себя и еще полдюжину друзей, Эрнест начал обдумывать те великие деяния, которые можно было бы совершить. Амбиции юношеского стрелкового клуба были столь высоки, что могли заставить побледнеть большинство стрелков-любителей. Члены клуба имели внутренний устав и поклялись сохранять тайну. Деятельность клуба никогда не интересовала посторонних. Не было проблем вплоть до конца года, когда членов правления попросили представить на рассмотрение фотографии для «Табулы», ежегодного школьного издания. По этому случаю Эрнест устроил свой финальный розыгрыш. Он собрал членов своего клуба для фотографирования и занял видную позицию с левого края. Каждый из выдающихся стрелков держал ружье. Этот факт проскользнул мимо редакторов и оказывающих финансовую поддержку учителей. Это остается по сей день подобающим финалом фрагмента легенды о Хемингуэе.
   В колледже Эрнест написал сочинение на английском языке, где постарался рассказать как можно лучше о том, что стимулировало его в жизни. В начальные годы обучения он написал четыре пьесы, которые были рассмотрены преподавателями и сочтены подходящим материалом для «Табулы». Затем он работал корреспондентом в «Трэпез». В середине учебы его избрали одним из шести редакторов «Трэпез», среди которых была и Марселлайн.
   Эрнест вел раздел юмора, составленный в духе статей Ринга Ларднера, признанного лучшим корреспондента чикагских газет. Приняв взгляды на жизнь и жаргон Ларднера, Эрнест сумел оживить изначально скучные материалы колонок. Прищуренный глаз Эрнеста подмечал потрясающие комедийные ситуации в жизни колледжа вплоть до высших его членов. Марселлайн казалась ему олицетворением ханжеской светской красавицы, и он особенно любил отпускать шпильки в ее адрес. Он придумал вечеринку под названием «против всех запретов» и однажды сообщил, что фамильное серебро, принадлежащее члену клуба «Трэп шутинг клаб», сменило владельца в результате какого-то пари. В типичной газетной колонке, озаглавленной «Ринг Ларднер-младший пишет о соревнованиях по плаванию, Оук-Парк состязается с прибрежным районом», Эрнест тонко насмехается над лицами, занимающими высокие посты в колледже.

   «Дорогой Пэшли (это редактор еженедельного издания).
   Ну, Пэш, раз ты куда-то удалился и оставил меня писать рассказ о соревнованиях по плаванию, что ж, я займусь этим, поскольку в противном случае ты уволишь меня из редакции. А затем мне, возможно, захотелось бы развеять ту чушь, которую высказали в адрес нового пилота самолета Перкинса. Я должен буду уйти и стать военным лектором или кем-то еще.
   Понимаешь, Пэшли, каждый раз, когда я пишу что-нибудь для твоей газеты, много парней хотят разорвать меня в клочья, так что на этот раз я буду очень осторожен в выражениях. Я буду писать только о себе и тех ребятах, которых я вовсе не хочу зацепить.
   В этих состязаниях команда «Эванстон» не представляла для нас никакого интереса. Если бы мы набрали на двадцать очков больше, мы победили бы их. А если я проплыл бы на пятнадцать футов дальше, я был бы недосягаем в подводном плавании, ну и если б Хьюис привлек на свою сторону еще четыре штата, это обеспечило бы ему победу на выборах.
   Но, как говорится в Библии, нечего рыдать над разорванной рубахой, или что-то в этом духе, я не помню, что именно. В команде «Эванстон» был подводный ныряльщик по имени Коулер. Ведь эта птичка шлепнулась в воду и всплыла на другом конце бассейна в лучезарном сиянии славы. Но этому парню больше не одолеть нас, потому что мы с Джеком Пентекостом разработали гениальный план.
   На дне бассейна, от одного конца до другого, нарисована черная полоса. Мы проложим приводимый в движение ремень вдоль этой линии, затем мы с Крафтом ныряем и хватаем его руками, а он тащит нас до конца бассейна. Это великолепная схема, Пэш, так что держи ее в тайне, чтобы никто об этом не пронюхал.
   Но есть еще один вариант, и мы можем победить в соревнованиях по плаванию без участия Гэйл в нашей команде. Мы организуем особые этапы в соревнованиях. Они будут называться так:
   1. Мелем чушь (вольный стиль).
   2. Мелем чушь (на время).
   3. Разделяем неопределенное.
   4. Катаем шарики (на время).
   5. Кидаемся пеной (гандикап).
   На первый этап мы можем поставить Гарри Макнамару, тебя и меня. Во втором, без всякого сомнения, будет первым Лерой Хаксхэм. В третьем я готов поставить последний цент, что победит Микки Кэнни, а в последних двух всем даст фору Кокси Мур.
   Эти дополнительные этапы принесут нам кучу дополнительных очков, так что мы выиграем соревнование без проблем! На этом, Пэш, кажется, пора закругляться. Иначе, если я открою что-нибудь еще из наших планов, ты, возможно, запустишь эту информацию в другие колледжи. Кроме того, на завтра я должен изучить производство дамских шляп, потому что мы должны спасти наш округ любой ценой.
   С уважением
   Эрнест Хемингуэй.

   P.S. Пожалуйста, пусть печатник изготовит дополнительно несколько копий газеты. Мне хотелось бы отослать их своим друзьям в старом городе.
   Ваш Э.Х.

   P.P.S. На соревнованиях я взял интервью у многих известных людей, и вот что они сказали.
   Тренер Рейнольдс:________!!
   Капитан Уайт: ____________!!!!!
   Стью Стэндиш: ___________!!!!!!!
   Гарри Макнамара: Я проиграл выборы!
   Де Вев Джордж: Славьтесь, братья, славьтесь!
   Марселлайн Хемингуэй: Да, он какой-то очень дальний мой родственник!
   Капитан Стивер: Это мужская игра!
   Э.Х.»

   За тот последний год обучения в колледже Эрнест написал много литературных материалов, которые были оценены руководителями факультета как подходящие для издания в «Табуле». В одном из этих очерков Бог был представлен «с большой ниспадающей бородой и очень напоминал графа Толстого». Эрнест написал два рассказа об индейцах, основанных на его знаниях о племени оджибуэев в штате Мичиган. Это также было опубликовано в «Табуле».
   Он переработал несколько ранних своих сочинений, не имевших ничего общего с заданиями в колледже. Когда я разбирал семейный архив после смерти матери, в мои руки попал блокнот с его серьезными ранними фантазиями. Я передал его нашей сестре Санни. В то время Эрнест назначил ее официальным представителем семьи.

   Хотя во время учебы Эрнеста в колледже состояние финансов семьи Хемингуэй было вполне приличным, отсутствие у него свободных карманных денег было социальной проблемой. Нашего отца с детства приучили к бережливости. Он верил в то, что дорога в ад устлана легкими деньгами. Так что он давал деньги в руки своих отпрысков только при выполнении ими определенных заданий по низким, изначально установленным расценкам. Никогда доход Эрнеста от семейной работы во время учебы в колледже не превышал двадцати пяти центов в неделю, а эта сумма даже в те дни была скудной. Требовалось особое проворство, чтобы позволить себе редкие свидания с девушками, такими, как красотка Кэролайн Бэйли и Люсил Дик.
   Но Эрнест испытывал муки и от другой проблемы, которая была для него похуже отсутствия денег. Это не понравилось бы даже деревенскому мужлану, а тем более блестящему молодому репортеру и атлету. В те времена наши родители в духе строгой викторианской морали заставляли Эрнеста сопровождать Марселлайн на светские сборища. Это было неприемлемо для каждого из них, как посягательство на право свободы выбора.
   Эрнесту удалось сберечь некоторую сумму денег после его летней работы на Уоллун-Лейк. На ферме отец организовывал весь труд Эрнеста на контрактной основе. Для завершения каждого особого задания приходилось основательно попотеть и убить кучу времени. Он не настаивал на беспрестанном тяжелом труде. Отец слишком ценил летние каникулы сына, так что у Эрнеста были долгие уик-энды в перерывах между работой, а иногда и целые дни, проведенные на ловле форели на Хортонс-Крик, в трех милях от фермы. Там, уже в сумерках, он поймал рекордную радужную форель около старого дока на западной стороне залива, где Хортонс-Крик впадает в озеро Шарлево. Он принял участие в соревнованиях на лучший улов и впервые ощутил великое чувство победы.
   Он знал каждый фут устья реки, от болота, переходящего в бухту Хортонс-Бэй на Пайн-Лейк, через глубокие омуты мимо лесных вырубок к плотине, вдоль открытых полей, под мостом. И наконец, далее шел очень трудный участок потока вдоль болотистого места с растущими там американскими лиственницами, где большая часть рыбаков в течение получаса потерпела неудачу.
   Друг Эрнеста Джим Дилворт жил на берегу Хортонс-Бэй. Его дом стал вторым удобным пристанищем для Эрнеста. Это было одним из нескольких его убежищ, где живое, шумное, но подавляюще женское общество в Уиндмере доставало его окончательно. В то время Марселлайн и Урсула энергично помогали по дому. Санни примкнула к ним позже, участвуя в приготовлении пищи, вышивании, изготовлении одежды и общем веселье. Тем же занималась и Кэрол, которая была на четыре года старше меня. Меня, как совершенно незапланированного ребенка мужского пола, вначале рассматривали как очередную помеху, а не желанное избавление от женского засилья в семье. Я родился, когда Эрнест только начал учебу в колледже. В тот день, когда я появился на свет, его отправили в ночной поход на озеро Цюрих.
   Походы в лес, чтение, длительные прогулки и рыбалка доставляли Эрнесту особое удовольствие в перерывах между работой на ферме. Он любил устраивать привал на мысе Мерфис-Пойнт, менее чем в полумиле от Уиндмера. Там у него были все условия для спокойного чтения. Часто из этих походов он возвращался с промокшими от дождя книгами. Наши родители строго относились к сохранности семейной библиотеки. Они не знали о том, как он часто был обеспокоен тем, чтобы заменить испорченную книгу на качественную.
   Отец проводил столько времени в Уоллуне, сколько мог себе позволить, хотя работа требовала его присутствия в Оук-Парк. Во время этих отпусков он посвящал себя приготовлению пищи, походам по магазинам, следил за тем, чтобы белье вовремя стирали и дети выглядели опрятно за столом, не интересуясь, на что они были похожи в другое время. Даже завтрак был настолько официальным мероприятием, что требовал соответствия в одежде, изысканности поведения и правильной сервировки стола. Поддерживая этот декорум в доме, переполненном детьми, упрямые Хемингуэи до крайности изнурили бы кого угодно, но только не отца.
   Для матери было тяжело справляться с шестью чадами. Так что она поручала старшим приглядывать за младшими, но при этом свести к минимуму нарушения этикета. Как только возникал серьезный эмоциональный кризис, она сразу мчалась в свою комнату, задергивала шторы и заявляла, что у нее страшная головная боль. Любые действия, противоречащие ее желаниям, всегда приводили к кризису. Пока дети росли, такое случалось сотни раз. К счастью, были студенты из Оберлинского колледжа, такие, как Хорнелл Харт, и студенты музыки, вроде Рут Арнолд, заботившиеся о детях, когда родителей не было рядом.
   Даже в Уиндмере отец посвящал определенное время медицинской практике. Там он был единственным доктором в окрестностях озера. Менее чем в двух милях, рядом с заброшенной лесопилкой, жило индейское племя оджи-буэев. У этих индейцев не было собственной территории, они не владели землей и редко устраивались на продолжительную работу, поскольку леса вырубались на стройматериалы. С ними постоянно происходили несчастные случаи – колотые ранения, переломы костей, серьезные инфекции. Эрнест часто сопровождал отца по этим вызовам. Он не только восхищался многими оджибуэями, но и научился оказывать первую помощь в походных условиях. Эти знания Эрнест впервые испытал на самом себе. Вероятно, это было весьма кстати. Однажды, когда они с Санни рыбачили на лодке, Эрнесту в спину вонзился рыболовный крючок.
   – Вырежь его, – скомандовал он и начал смело насвистывать.
   – Я не могу. Я действительно не могу! – ответила Санни.
   – Вырежь его, – мрачно настаивал Эрнест, – маленький аккуратный разрез лучше рваной раны.
   К счастью, у Санни не хватило духу взять в руки нож. Они сделали это в Уиндмере, где крючок извлекли без особого повреждения тканей. В коттедже отец проткнул острие крючка наружу сквозь кожу, обломил его, вытащил оставшуюся часть и обработал ранку йодом.

Глава 2

   Все лето, в перерывах между работой и рыбалкой, наши родители продолжали убеждать Эрнеста поступить в Оберлинский колледж, в котором учились некоторые родственники, или выбрать любой другой. После обсуждения со своими знакомыми, друзьями семьи, в конце концов, со своей семьей, Эрнест решил поехать в Канзас-Сити. Там брат отца Тайлер женился на девушке из семьи Уайт. Совместно с Уайтами он зарабатывал деньги на торговле пиломатериалами. А главное, дядя Тай учился в школе вместе с Генри Хаскеллом, сейчас одним из видных сотрудников редакции газеты «Канзас-Сити стар». Эта действительно хорошая газета уже стала признанным местом пробы пера для писателей Среднего Запада.
   Эрнесту очень хотелось обрести жизненный опыт и свободу. Эта газета могла осуществить оба его желания, если бы он мог получить шанс показать, на что способен. И тут как раз мог содействовать дядя Тай. Он любил Эрнеста и хотел видеть его сотрудником газеты. Он не тревожился о журналистской карьере юноши. Но там, по крайней мере, семья могла знать, чем он занимается. И Эрнест решил с головой окунуться в писательскую деятельность, будучи категорически против дальнейшего формального обучения.
   В Канзас-Сити рекомендации дяди Тайлера оказали поддержку при рассмотрении его заявления на работу. В те дни все, кто устраивался на работу в «Стар», проходили месячный испытательный срок. Новые сотрудники или быстро усваивали издательскую инструкцию, составляя статьи указанного объема и радовались этой работе, или быстро вылетали из коллектива. Это было прекрасным полигоном для тренировки и стимулировало каждого пришедшего в газету репортера-новичка.
   – Я удачно справился с этим, – годы спустя сказал мне Эрнест. – Потому что там любили работать с молодыми людьми, быстро добывающими свежие материалы. Я быстро продвигался вперед, как в игре с мячом. Мне доводилось выезжать с бригадой «Скорой помощи» и освещать события в большой клинике. Это были в основном полицейские репортажи. Моей удачей стал материал о большом пожаре. Пожарные вели себя профессионально осторожно. Я же шел прямо в бушевавший огонь, где мог наблюдать происходящее. Это была отличная статья. – Эрнест сделал паузу и рассмеялся. – Повсюду летали искры. Мой новый коричневый пиджак прогорел во многих местах. После того как я передал по телефону информацию, я включил в статью расходов пятнадцать долларов за тот пиджак, который я испортил. Но этот пункт начальство отвергло. Это было для меня хорошим уроком. Я понял, что никогда не следует рисковать чем-либо, пока ты не готов потерять это полностью.
   Наиболее важным результатом работы Эрнеста в газете «Канзас-Сити» было изменившееся отношение отца к стремлению Эрнеста на фронт. После четырех месяцев работы в качестве корреспондента полицейской хроники его отъезд на фронт в Европу уже не казался отцу смертельно опасным. Вскоре после Рождества отец изменил свое решение. Эрнест мог свободно ехать, если убедит какое-нибудь военное подразделение взять его.
   В феврале 1918 года Эрнест окончательно и определенно понял, что его зрение не позволит ему записаться в американские экспедиционные силы. Он говорил с сотрудниками редакции «Стар», читал все приходящие сообщения и наконец решил, что полевая служба американского Красного Креста даст ему лучшую возможность быть в гуще событий.
   Тэд Брамбек, недавно пополнивший персонал редакции, до этого шесть месяцев провел во Франции в составе Красного Креста. Он был старше, менее уверен в себе физически из-за травмы глаза, но больше по причине романтичности натуры. Он носил берет. Чарли Хопкинс, другой сотрудник «Стар» и друг Эрнеста с озера Пайн-Лейк, и Карл Эдгар восприняли идею с энтузиазмом. В конце апреля все четверо подписали контракт и покинули Канзас-Сити. Они отправились в Нью-Йорк через Мичиган, половить форель перед отъездом в Европу. Затем они поспешили на восток, получили униформу и необходимое снаряжение и строем прошли по Пятой авеню. Их приписали к итальянскому сектору Красного Креста.
   Тремя компаньонами Эрнеста на борту судна были Фредерик В. Шпигел, Билл Хорн и Хауэл Гриффитс Дженкинс из Чикаго. Эти молодые люди только что вступили в организацию и были направлены в тот же регион. Они шли на корабле «С.С. Чикаго» компании «Женераль трансатлантик». В течение всего десятидневного путешествия в каюту Эрнеста, на которой он повесил большую табличку на французском «Комната удачи», постоянно приходили люди. Его соседями по каюте были Галински и Хорчиновиц, пара молодых поляков из Канады, отправившихся воевать с немцами. До того как беззаботная компания причалила к берегу и села на парижский поезд, было сыграно бесконечное количество партий в кости, и кипа бумаги была исписана результатами игры.
   Когда Эрнест впервые увидел Париж, город подвергался артобстрелу. Затем его группа была переправлена в Италию, где вскоре начала оказывать помощь оставшимся в живых после взрыва на военном заводе около Милана. После этого прошли четыре недели изнуряющей бездеятельности в довольно большом удалении от линии фронта, где группа была заменена другим подразделением. Жизнь в казарме на третьем этаже бывшей льняной фабрики не приносила удовлетворения, хотя Эрнест и его друзья с удовольствием купались в протекающей рядом реке.
   Эрнест почувствовал значительное облегчение, заполучив возможность управлять столовой Красного Креста в более насыщенном событиями секторе Пиав. Он подружился с командиром подразделения и наконец получил возможность побывать в окопах на передовой. После недельного удовлетворения неуемного любопытства, распределения сигарет и шоколада он воочию узнал, что означает пережить атаку врага.
   Во время раздачи припасов ранним утром 9 июля совсем рядом разорвалась мина. Из четырех человек, оказавшихся ближе всех к месту попадания, больше всего повезло Эрнесту. Один был убит наповал. Другого взрыв лишил ног. Третьего тяжело ранило. Эрнест подобрал раненого и оттащил в тыл. Во время отхода две очереди из пулемета настигли его. Но Эрнест на спине доставил раненого до санчасти. После он потерял сознание.
   Все раны Эрнеста после этих событий были ниже колен – именно так он сообщил своей семье. Приходили сообщения иного рода, однако он не был кастрирован в результате ранения. Двести двадцать семь кусочков свинца не попали ему в пах.
   Без сомнения, он был тяжело и опасно ранен, но сумел выкарабкаться. Следующие три месяца провел в госпиталях, постепенно приходя в форму. Из его тела было извлечено более двадцати осколков мины. Более чем полгода спустя, когда Эрнест уже фактически был дома, большинство полагало, что он один из самых тяжело раненных американцев за всю войну.
   Эрнеста чрезвычайно забавляла ситуация. Он, как и все, был убежден в том, что мировая война будет последней из войн на земле. Он считал, что большая часть тех молодых ветеранов внесла основной вклад в победу. Но семья Хемингуэй все еще не примирилась с фактом его отказа поступать в колледж. Но, зная отношение семьи к зарыванию любого проблеска таланта в землю, он писал домой письма, ставшие классическим образцом составления частного комического материала для публикации.

   5 октября 1918 года в газете «Оук ливз» вышел следующий рассказ:
   «Как сообщалось в последнем выпуске «Оук ливз», доктор Хемингуэй, чей сын Эрнест Хемингуэй стал героем подразделения Красного Креста в Италии, получил письмо от Норта Уиншипа, американского консула в Милане. Он восхвалял мужество сына доктора и заявил о намерении лично наблюдать за его выздоровлением. Из госпиталя от Эрнеста пришло следующее письмо:

   «Дорогая семья.
   Слухи о моей смерти, должно быть, были сильно преувеличены. Я получил сегодня выпуск «Оук ливз» и начал думать, что вы, возможно, не приветствуете моего намерения сохранить все в тайне. Это лучшее, что можно сделать после того, как тебя убили, а потом читать собственный некролог.
   Вы знаете, что нет ничего забавного в этой войне, и это действительно так. Я бы не назвал это адом, потому что все немного изменилось со времен генерала Шерма-на. Но было около восьми случаев, когда ад ждал меня с распростертыми объятиями, но по счастливой случайности это не произошло в той фазе войны, в которой я принимал участие.
   Например, в окопах во время атаки снаряд попадает прямо в группу людей, среди которых находишься и ты. В снарядах нет ничего страшного, за исключением случая прямого попадания, когда остается только надеяться, что осколки просвистят мимо. Но когда при этом твоих товарищей разметает взрывом во все стороны, тут уже дело дрянь.
   В течение шести дней, когда я находился на передовой в окопах всего лишь в пятидесяти ярдах от австрийцев, у меня возникло чувство обладания жизненно важным талисманом. Обладание чем-либо другим не столь важно, как иметь такой талисман. Я надеюсь, он у меня есть. Костяшки моих пальцев извлекают стучащий звук, барабаня по деревянной спинке кровати.
   А сейчас я могу поднять руку и сказать, что я был под ураганным артобстрелом, попадал под шрапнель, меня травили ядовитым газом, в меня стреляли из минометов и пулеметов, а также снайперы из винтовок и, для дополнительной привлекательности, по мне вели огонь из пулемета с аэроплана. В меня никогда не кидали ручной гранатой, зато подобная штука, выпущенная из гранатомета, упала довольно близко. Может быть, в дальнейшем я обзаведусь ручной гранатой.
   Если отбросить всю эту чепуху, то останутся ранения от разорвавшейся мины и пулемета, или, как говорят ирландцы, все довольно удачно. Ну как?
   227 осколочных ранений не принесли мне существенного урона. Вот только ступни своих ног я ощущал как будто в полных воды (горячей воды) резиновых сапогах, и коленная чашечка вела себя довольно странно. Пулеметное ранение напоминало резкий удар заледенелого снежка. Однако это сбило меня с ног. Но я снова поднялся и дотащил раненого до блиндажа. Там я просто рухнул от усталости.
   Я был весь в крови итальянца, которого нес на себе. Мой мундир и брюки выглядели так, как будто кто-то набил в них джема из смородины, а затем наделал дырок, выпуская все это наружу. Ну а мой капитан, кстати мой большой друг (это был его блиндаж), сказал:
   – Бедняга Хем, он скоро отойдет в мир иной!
   Вы понимаете, из-за пропитанного кровью мундира они думали, что я ранен в грудь. Но я заставил их снять мой мундир и рубашку, майку я не носил. Могучий торс оказался целехоньким. Затем они сообщили, что я, вероятно, буду жить. Это немного взбодрило меня.
   Я сказал им по-итальянски, что хочу посмотреть на свои ноги, хотя я боялся взглянуть на них. Они стянули мои брюки, и я убедился в присутствии ненаглядных конечностей. Но, черт побери, там было сплошное месиво! Они не могли представить, как я прошел полторы сотни ярдов с такой ношей с простреленными коленями. А мой правый ботинок получил большие пробоины в двух местах. Всего на теле было более двухсот ран.
   – О, – сказал я по-итальянски, – мой капитан, это все пустяки. В Америке все делают это. Все продумано для того, чтобы не позволить врагам осознать, что они захватили наших козлов.
   Речь козла требует отменных лингвистических способностей, но я справился с ней и забылся на несколько минут.
   Когда я пришел в себя, они тащили меня на носилках за три километра на перевязочный пункт. Носильщикам пришлось идти напрямик, поскольку дорога была вся разворочена снарядами. Если один такой пролетал с жутким воем, они клали меня на землю, а сами плюхались рядом.
   Мои раны ныли так, как будто 227 маленьких дьяволят втыкали гвозди в мое тело. Во время атаки перевязочный пункт эвакуировали, и мне пришлось два часа пролежать в хлеву со снесенной крышей, ожидая помощи. Когда она подошла, я приказал им подобрать вдоль дороги раненных еще в начале боя солдат. Они забрали меня на обратном пути.
   Артобстрел был все еще достаточно интенсивным. Наши батареи палили непрерывно где-то позади нас, и тяжелые болванки калибра 350 и 250 миллиметров проносились над головой в сторону Австрии с шумом, подобным грохоту железнодорожного состава. Затем с пронзительным визгом пролетел австрийский снаряд и рванул с жутким грохотом. Но наши подарочки были тяжелее и многочисленней присылаемых с их стороны.
   Вдруг батарея полевых орудий, расположенная прямо за сараем, дала оглушительный залп. Бах! Бах! Это 75-й и 149-й калибры с завыванием отправились к австрийским позициям. Снаряды рвались непрерывно, а звук пулеметов походил на работу клепальщиков – та-та-та-та-та!
   Пройдя несколько километров к итальянскому полевому госпиталю, они выгрузили меня в перевязочном пункте. Я встретил там много друзей среди офицеров-медиков. Мне сделали уколы морфия и противостолбнячной сыворотки, а потом побрили мои ноги и извлекли двадцать восемь осколков снаряда размером от и до (смотрите прилагаемые эскизы).
   Меня аккуратно перебинтовали, все начали пожимать мне руки и даже целовать, а я подтрунивал над ними. Я провел пять дней в полевом госпитале, а потом был эвакуирован в стационарную клинику.
   Я шлю вам эту телеграмму, так что не волнуйтесь. Я находился в больнице один месяц и двенадцать дней, надеюсь, в следующем месяце меня выпишут. Итальянский хирург сделал первоклассную операцию на моем правом коленном суставе и правой ступне, наложил двадцать восемь швов и заверил меня в том, что я смогу ходить, как и прежде. Все раны обработали, так что заражения не было. Он наложил гипс на мою правую ногу, короче, все будет в порядке.
   У меня есть несколько модных сувениров, извлеченных им за последнюю операцию. Пока не пройдет боль, я буду испытывать некоторый дискомфорт. Хирург собирается снять гипс через неделю, а через десять дней разрешит мне ходить на костылях. Я снова буду учиться ходить.
   Это самое длинное письмо из когда-либо написанных мною, но в нем мне удалось рассказать совсем немного. Передайте мою любовь всем, кто спросит обо мне, и, как говорила мама Петтинджилл:
   «Покидая нас, поддерживай огонь в домашнем очаге».

   23 октября газета «Чикаго ивнинг пост» опубликовала статью, заявив, что Эрнеста разорвало в клочья в окопах на передовой при взрыве снаряда, а его товарища похоронило под минометом. Рассказ занял целую газетную колонку.

   Никто в Америке не знал о том, что Эрнест отчаянно влюбился первый раз в жизни. Вскоре после того, как он был переведен в полевой госпиталь на окраине Милана, туда приехала молодая медсестра. Она заступила на ночное дежурство в американский госпиталь Красного Креста в Милане. Там Эрнеста оперировали и лечили после ранения. Позже под ее присмотром была палата на сорок пациентов в американском армейском полевом госпитале. Ее перевели туда для оказания помощи во время эпидемии гриппа в Падуе.
   Девушку звали Агнес фон Куровски. Она закончила колледж при клинике Бельвю. Агнес вступила в американский Красный Крест в Нью-Йорке, но некоторое время ей не выдавали паспорт. Дело в том, что ее отец был урожденным немцем, хотя он и стал натурализованным американцем и давно умер. Это мешало ее отъезду в Италию с основной группой медсестер Красного Креста.
   У мисс фон Куровски было редкое самообладание, чувство юмора, гибкая фигура, грациозная осанка и чудесный, нежный характер. Через некоторое время между ней и Эрнестом возникли эмоциональные узы, крепнувшие день ото дня. Они говорили о последних событиях в их молодых жизнях и наслаждались друг другом в моменты, когда они могли остаться наедине.
   «В некоторых случаях Эрни был непослушным пациентом, но он имел большую популярность среди больных и везде заводил себе друзей, – рассказывала она годы спустя.
   Некоторое время я была на ночном дежурстве, и он появлялся время от времени в течение месяцев, пока заживали его ноги. У него частенько были проблемы с начальницей, мисс Де Лонг, так как его чулан всегда был забит пустыми коньячными бутылками. Ее помощница, мисс Элси Макдоналд, была с ним в особых дружеских отношениях и всегда стояла на его стороне. «Дама с тихой походкой», как ее называл Эрнест, возглавляла лазарет в Бельвю. Он также звал ее Испанской Макрелью.
   …Потом меня перевели в Падую, а затем в Торре-де-Моста на Ливенце… В Милане он писал мне чудесные письма, когда я находилась на ночных дежурствах, и присылал их вниз, в комнату медсестер, с одной из сиделок. Когда он приехал навестить меня в Падуе, он шел прихрамывая, опираясь на трость, и был весь в медалях. Позже один из мужчин, за которым я ухаживала, смеялся, потому что, хотя он, несомненно, был ранен, на нем была униформа Красного Креста без знаков воинского чина.
   Мы иногда гуляли. За городом была чудесная природа. Американский капитан, мне кажется, его звали Джим Гэмбл из фирмы «Проктер и Гэмбл», хотел, чтобы Эрнест стал его секретарем и сопровождал его в поездках по Европе. Я советовала Эрни вернуться домой и получить работу. Я боялась, что если он останется с ним, то станет бездельником.
   Я помню, когда Эрнест смог пойти на скачки в Милане – а это была его первая короткая увеселительная прогулка из госпиталя, – мы торопились пришить на его униформу воинский знак о ранении, прежде чем смогли появиться на людях. Скачки были одним из немногих мест, куда мы могли пойти развлечься, а для сотрудников Красного Креста проход был бесплатным, так что мы часто бывали там».
   Позднее, когда Эрнест сделал Агнес предложение выйти за него замуж, она медлила с ответом, сказав, что напишет ему в ближайшую неделю. Когда Эрнест получил ее письмо, он узнал об отказе. Это ранило Эрнеста, подобно той разорвавшейся мине. Он отреагировал жестоко, хотя давал слово вести себя так спокойно и мягко, как это только возможно. Это было тяжелое время для них обоих. Расстроенный Эрнест потом написал мисс Макдоналд, что он надеется, что, когда Агнес возвратится в Штаты, она споткнется на корабельном трапе и выбьет все свои чертовы зубы. Потом у Агнес был роман с итальянским офицером, но она возвратилась домой, так и не выйдя замуж за итальянца. Эрнест сообщил по секрету своему другу, Хоуэллу Дженкинсу, что он чувствует себя ужасно из-за ее несчастья, но пытается алкоголем выжечь воспоминания о ней. Через несколько лет, когда Эрнест со своей первой женой совершал пеший тур по Северной Италии, он написал нежное письмо Агнес, рассказав ей, как сильно страна напоминает ему те времена, когда они были счастливы вместе в конце войны, и какой в полном смысле слова замечательной девушкой она была. Их пути разошлись, но каждый сделал все возможное для восстановления душевного спокойствия после того серьезного раннего романа. Его горечь прошла, но Эрнест помнил об Агнес, создавая образ Кэтрин Баркли в романе «Прощай, оружие!».

   Еще в Европе Эрнест демобилизовался из подразделения Красного Креста. Возвращение в Оук-Парк заняло около месяца. Его появление предвкушали с тем же волнением, с каким возбужденные жители штата Теннесси ждали сержанта Йорка.
   Вечер, когда Эрнест вернулся домой с войны, стал особым событием в семейной истории. Нашим двум младшим сестрам позволили не ложиться спать. А меня около девяти часов нарочно разбудили. Это было невообразимо, за исключением случая стихийного бедствия, да и то вряд ли. В доме везде горел свет. В столовой был накрыт стол, дымился горячий шоколад. Эрнеста окружили, осыпали поцелуями и хлопали по спине, заходили соседи, новость быстро распространилась по округе. Меня посадили к нему на плечи, и Кэрол настояла, чтобы ее тоже подняли. Это замечательная штука – быть младшим братом парня, который помогал сделать мир безопасным для демократии. И не один я видел его в этом свете.
   1 февраля 1919 года Розелл Дин опубликовала в газете «Оук-Паркер» интервью с Эрнестом о его встрече с врагом. Как следовало из описания, он был ранен три раза, когда на грузовике пробирался к линии фронта, доставляя сигареты и шоколад солдатам; когда находился на ничейной земле на наблюдательном посту и рядом разорвался большой неприятельский снаряд, ранивший осколками его и убивший сопровождавших его двух итальянских солдат. Молодой герой, серьезно раненный в оба колена, упал на землю. Он мог с трудом передвигаться, но, несмотря на это и продолжающийся артобстрел, он подобрал раненого солдата и на спине оттащил его назад к итальянским окопам, хотя по пути он получил еще два пулеметных ранения в левое бедро и правую ступню. В общем, лейтенант Хемингуэй получил тридцать две пули 45-го калибра. Все они были извлечены, за иключением одной в левой конечности. Ее молодой воин решил оставить на память, если только отец-хирург не лишит его этого сувенира…
   Лейтенант Хемингуэй позволил извлечь двадцать восемь пуль без всякой анестезии. Единственным его комментарием о войне было то, что это серьезный вид спорта, и он снова готов заняться им, если потребуется.
   Хотя его вольные комментарии вышли, скорей всего, в сокращенном варианте, Эрнесту удалось сохранить бесстрастную манеру повествования. Время от времени он позволял снимать с себя маску застенчивости, и тогда открывались новые моменты его славы. Это было исключительным триумфом для молодого человека, которого совсем недавно его семья считала безответственной, серой, еще неостепенившейся овечкой.
   В первые месяцы своего возвращения домой Эрнест устроил прекрасную вечеринку для Санни и ее друзей. Старожилы Оук-Парк все еще помнят ее. Из своей комнаты он принес австрийскую ракетницу и полдюжины зарядов к ней. Много лет прошло с тех пор, когда инспектор по охоте напугал его так, что пришлось удирать. Он относился настолько же беспечно к законности стрельбы из такого оружия в самом центре Оук-Парк, насколько к самой опасности этой затеи. Где-то во дворе он поднял в руке этот огромный пистолет со стволом около фута длиной.
   Бабах! Тонкая огненная линия образовала дугу в ночном воздухе. Через пять секунд ослепительно яркая вспышка белого света образовалась в небе, и медленно, даже слишком медленно, она поплыла вниз к Гроув-авеню.
   Подул ветер, и следующую ракету отнесло дальше. К тому моменту, когда он выпустил красную, синюю, зеленую и белую ракеты, еще несколько горящих зарядов приземлились на нашем дворе. Два из них, прожегшие небольшие отверстия в дерне, были затушены под общее веселье. Это было потрясающим зрелищем не только для соседских ребятишек, но и для каждого из членов нашей семьи. Отметины от упавших во дворе ракет оставались заметными еще несколько лет. Эрнест прекрасно бегал, и наши веселые выходки не стали причиной пожаров в округе. Пустые гильзы, практически в два раза больше в диаметре, чем охотничьи патроны 12-го калибра, сохраняли восхитительный запах сгоревшего пороха еще долгое время.
   В середине марта Эрнест продолжал по-прежнему задирать нос. Он выступил на собрании колледжа Оук-Парк и выдал все, на что был способен. На первой странице издания «Трэпез» под редакцией Эдвина Уэллза крупным шрифтом было выделено то, что он, несомненно, сказал в шутку.
   «Семнадцатилетний лейтенант Эрнест Хемингуэй, недавно возвратившийся из итальянского полевого госпиталя при американском Красном Кресте, а до этого проходивший службу в итальянской армии, в прошлую пятницу поделился своими впечатлениями об Италии на собрании колледжа.
   Стайн, как его прозвали, сохранил свою прежнюю повествовательную манеру в стиле Ринга Ларднера, что делало его статьи столь интересными для нашего издания несколько лет назад. Вначале он рассказал о своем жизненном опыте в тихом секторе Лоуэр-Пиав, а затем о большом наступлении на фронте в Италии.
   Особенно интересно прозвучал его рассказ об итальянской дивизии под названием «Ардити».
   «Эти люди, – рассказывал он, – содержались в итальянских исправительных учреждениях. Они совершили проступки, такие, как убийство или поджог, и были освобождены при условии, что будут служить в этой дивизии, используемой правительством в качестве ударной части.
   Вооруженные только револьверами, ручными гранатами и короткими обоюдоострыми ножами, они шли в атаку, зачастую раздетые по пояс. Обычно их потери в бою составляли около двух третей».
   В тот день, о котором рассказывал лейтенант Хемингуэй, их привезли на грузовиках, и весь полк распевал песню, за которую любым другим грозило бы три месяца тюремного заключения. Хемингуэй исполнил для аудитории эту песню на итальянском, а затем перевел ее. Через несколько часов после начала наступления на вражеские позиции лейтенант Хемингуэй увидел раненого капитана, которого принесли в полевой госпиталь для оказания помощи.
   Он был ранен в грудь, но продолжал воевать, заткнув раны сигаретами. По пути в госпиталь он забавлялся тем, что кидал ручные гранаты в пустые окопы, лишь для того, чтобы посмотреть, как они взрываются. Это демонстрирует боевой дух этих людей.
   В то время, когда лейтенант Хемингуэй получил ранение, он проходил службу в 69-м пехотном полку. Он и несколько итальянцев находились на наблюдательном передовом посту. Дело было ночью, но враг, вероятно, заметил их, поскольку дал залп из полевого миномета. В то место, где они находились, попала мина. Это не что-нибудь, а целый галлон взрывчатого вещества вперемежку с кусками металла.
   «Когда эта штуковина рванула, – вспоминал лейтенант Хемингуэй, – мне показалось, что я полетел куда-то в оглушительно кровавую бездну. Я подумал, что пришел конец, а затем почувствовал удар о землю. После я пришел в себя. Мешки с песком придавили мне ноги, и вначале я был несколько расстроен тем, что не ранен. Другие солдаты отступили, оставив меня и еще нескольких воинов умирать. Один из оставшихся вдруг начал стонать. Я понял, что он жив, и приказал ему заткнуться. По-видимому, австрийцы были полны решимости окончательно уничтожить этот наблюдательный пост. Они запустили осветительные ракеты, а их прожектора пытались нащупать нас.
   Я подобрал раненого солдата и начал пробираться назад к окопам. Как только попытался встать, почувствовал, что мое колено стало мокрым и липким. Я понял, что меня зацепило. До того как мы достигли окопов, их прожектор высветил нас, и они начали вести обстрел из пулемета. Я получил еще одну пулю в бедро. Было такое ощущение, что в меня попал снежок, настолько твердый и запущенный с такой силой, что свалил меня с ног. Мы продолжили свой путь, но, как только добрались до окопов и уже собирались запрыгнуть в них, еще одна пуля настигла меня, на этот раз в ступню. Мы оба кувырком скатились на дно окопа, и когда я снова пришел в себя, уже находился в блиндаже. Два солдата решили, что я ненадолго потерял сознание. Я возразил им, и мне удалось убедить их в том, что они были не правы».
   Так лейтенант Хемингуэй скромно поведал нам историю события, за которое он был представлен к высшей награде итальянского правительства. В дополнение к его медалям, одну из которых ему вручил лично король Италии, лейтенант Хемингуэй захватил австрийский автоматический револьвер, противогаз и свои изорванные осколками мины брюки. К тому же он пришел на встречу в полевом обмундировании.
   Проходя обучение в колледже Оук-Парк, он всегда выделялся на любых мероприятиях. Он работал в составе редакции «Трэпез» в течение двух лет и был одним из редакторов в последний год учебы. Всегда проявляя интерес к спорту, он внес свой весомый вклад в футбольные победы, а также возглавлял команду по легкой атлетике».

   Повествуя об этих событиях, Эрнест нередко просто дурачился, хотя, по-видимому, его воспринимали всерьез. Однако в то время он испытывал постоянно растущее чувство угнетенности из-за неясности своего будущего. Наши родители питали определенные надежды, что удовлетворение его мечты попасть на фронт преподало ему урок и что сейчас он неожиданно проявит глубокий интерес к благоразумной жизни. Но стилем жизни Эрнеста стала постановка и достижение целей всегда настолько трудных, что это было вызовом всем и вся.
   Не все раны Эрнеста были чисто физическими. Как сотни тысяч солдат ранее и сейчас, он испытал психическое потрясение. Его изводила бессонница, он не мог спать, если в комнате не горел свет. Своему другу Гаю Хайкоку он рассказал об ощущениях во время взрыва мины. «Я почувствовал, как моя душа или что-то вроде этого выходит из моего тела, как если бы кто-то за уголок вытаскивал шелковый носовой платок из моего кармана. Она полетала вокруг, потом возвратилась и вошла внутрь. Я снова возвратился к жизни».
   Старший бармен, персонаж произведения «Там, где чисто, светло», знал кое-что об этом чувстве.
   «Если горит свет, то мне не страшно засыпать. Я знаю, что моя душа покинет меня, как только наступит темнота», – говорил Ник Адамс.
   В те первые месяцы все домашние проявляли к Эрнесту самое искреннее уважение как к национальному герою. В доме он занял комнату на третьем этаже. Крутой подъем давался ему тяжело, но это, вероятно, помогало укреплять и разрабатывать раненое колено. В своей комнате он держал военные сувениры, фотографии из Европы, карты, униформы, ружья, штыки, медали, ручную гранату и секретную бутылку, которая шла по кругу, когда приходили друзья. В редкие и незабываемые моменты мне позволяли вместе со всеми подняться по гулкой лестнице на третий этаж. Я с благоговением наблюдал, как Эрнест и его друзья обращались с ружьями, прицеливались из окон, фотографировались и задавали вопросы. Кроме австрийской ракетницы, он привез австрийский карабин Маннлихера с затвором прямого заряжания.
   – Это снайперская винтовка, – сказал он мне. – Я убил снайпера, который, спрятавшись на дереве, стрелял из нее по нашим солдатам.
   Поскольку я был еще маленьким, меня сбивало с толку то, что он рассказывал эти чудесные истории, только когда вокруг были его друзья. Но он дал мне сверкающую медаль с портретом короля Виктора-Эммануила, висевшую на красно-зеленой ленте. И долгое время я отказывался выходить из дому, если на моей рубашке не была приколота эта медаль. Я был единственным из детей, которых я знал, чей брат побывал на войне в Италии, и у меня была медаль, доказывающая это. В те дни я не знал, что единственными американскими частями в Италии вплоть до окончания войны были подразделения Красного Креста.
   Подлинные военные награды Эрнеста, серебряная и бронзовая медали, хранились в отороченной бархатом шкатулке в его комнате наверху. Серебряная медаль была вручена ему королем Италии. Он показывал их только друзьям, которые видели другие трофеи. Позднее Эрнест отдал ее местной, необычайно красивой девушке.
   Эрнест со своей девушкой Катрин Лонгуэлл часто отправлялись на байдарке по реке Дэс-Плэйнес.
   «Мы проходили на веслах по нескольку миль, – рассказывала она мне много лет спустя, – а в другое время мы приходили ко мне домой, читали написанные им рассказы и ели маленькие итальянские булочки, захваченные им из города».
   Той весной, в один из воскресных дней, большая группа итальянских друзей Эрнеста зашла в наш дом. Во главе нее был ветеран Манфреди, с которым он познакомился в Милане во время войны. Огонь для приготовления пищи разожгли в двух местах на улице Айова-стрит рядом с нашим двором. Спагетти и мясные шарики готовили на открытом воздухе ради праздника в честь лейтенанта Эрнесто и мисс Лонгуэлл. Бросалось в глаза изрядное количество красного вина, и Эрнест сделал все возможное для успокоения наших родителей. Он напомнил им о том, что они оба совершали путешествия по Европе, а его друзья были приучены к традициям Старого Света. Отец отказался принять этот душевный настрой, но Эрнест и Катрин безмерно наслаждались весельем.
   Когда мое благоговение четырехлетнего младшего брата перед Эрнестом превысило все допустимые границы, я стал настоящим проклятием. Однажды мне было приказано идти вниз, прочь от ружей со щелкающими затворами и сверкающих клинков. Эрнест разговаривал с Джеком Пентекостом, другом детства и одним из членов отряда Красного Креста в Италии. Они оба сурово посмотрели на меня, и Эрнест произнес:
   – Иди-ка вниз, братишка, а не то мы засунем тебя в машину для битья.
   – А что это такое? – с дрожью в голосе спросил я.
   Они наперебой начали рассказывать о чудесной европейской машине, в которой маленьких мальчиков хлещут ремнем до крови. Там лопасти вращаются со всех сторон, и никто не устает от порки, кроме маленьких мальчиков. Несомненно, была еще масса всяких ужасных подробностей, но я уже скатился вниз, подальше от этого кошмара, и ничего не слышал.
   Наша семья и друзья Эрнеста скоро перестали обращать внимание на его ежедневное времяпрепровождение. Это не уняло бунтарский настрой Эрнеста найти самого себя в окружении атмосферы многострадального терпения, которое некоторые семьи испытывали по отношению к трудновоспитуемым молодым людям. Наш отец перешел от восхищения военными подвигами Эрнеста и приобретенным им жизненным опытом к ворчливому беспокойству о его здоровье.
   Во время учебы в колледже Эрнеста часто беспокоили боли в горле. Полагали, что это, возможно, было вызвано инфекцией, занесенной в миндалевидные железы, почти вырванные концом палки, когда он был ребенком. Боли в горле стали постоянной неприятностью. В конце концов отец показал его своему другу со времен учебы в медицинском колледже, доктору Уэсли Гамильтону Пэку, специалисту в области лечения глаз, ушей, носа и горла. Тот аккуратно удалил эти железы, но сразу после операции Эрнест получил серьезную инфекцию горла.
   Многие годы, подобно дедушке Хемингуэю с его раной, полученной от артиллерийского снаряда, Эрнест мрачно иронизировал по этому поводу.
   – Я чуть не умер, когда мне выдрали эти железы. Это все после того, как я выжил на этой чертовой войне, – говорил он.
   За сорок лет, прошедших после операции, он страдал от болей в горле больше, чем любая оперная звезда.
   Первое послевоенное лето на Уоллун-Лейк стало чудесным для меня, потому что Эрнест был рядом. Удовольствие в этой компании было полностью односторонним. Как-то ранним утром, вскоре после переезда в коттедж, пока остальные еще спали, я вышел во двор. Вдруг из-под крыльца донеслись странные звуки. Тихонечко я распластался на земле и заглянул под пристройку. Прямо на меня смотрели два больших кролика бельгийской породы с рыже-белым окрасом. Они показались мне настоящими чудовищами, когда мы обменялись испуганными и изумленными взглядами.
   Не было загадки в том, как они попали туда. Они были с фермы Бэкона, где мы покупали молоко, яйца и кукурузу. Семья Бэкон выпускала своих кроликов из клеток, чтобы они жили на естественном корме во фруктовом саду.
   Я отошел от того места и прогулялся до пляжа. Скоро до меня донесся приглушенный выстрел ружья Эрнеста. Я подумал, что он подстрелил их обоих, возможно даже с одного выстрела. Я точно не был уверен, но выглядело убедительно.
   – Я думаю, что мой брат подстрелил двух кроликов с одного выстрела.
   – Где это было? – хотел знать мистер Бэкон.
   – Прямо у нашего дома, первое событие за сегодняшнее утро.
   В тот день произошла ссора между Эрнестом и Бэконами. После за кроликов надлежащим образом заплатили. Ни в то время, ни после я совершенно не понял, почему меня сурово отругали. Голос Эрнеста звучал низко и был холодным от злости.
   – Ты понял меня, малыш? – Он пристально смотрел на меня, и я кивнул. – Если ты когда-нибудь еще раз скажешь кому-нибудь то, что ты где-либо видел, слышал или догадался, что я что-то сделал, если ты только посмеешь, я сотру тебя в порошок, понял? – Он показал свои кулаки, и я снова кивнул.
   Много лет прошло, прежде чем он полностью изменился. Одну-единственную вещь я действительно понял в то первое послевоенное лето. Эрнест был в возбужденном состоянии, и пребывание в кругу семьи не приводило его в равновесие.

Глава 3

   То первое лето, проведенное в Северном Мичигане после пребывания наедине с самим собой на границе жизни и смерти, было временем его личного триумфа и унижения, временем неистового душевного напряжения, волнения. Эрнест совершал в одиночестве пешие прогулки по лесам. Наслаждался благоуханием сосновых иголок и свежескошенного сена, любовался лежащей в листьях папоротника только что пойманной им форелью и звуками коровьих колокольчиков, далеко разносящихся в спокойном вечернем воздухе. Он был подобен зверю, вернувшемуся в места, где он вырос, и убедившемуся, что все осталось таким, каким он сохранил в своей памяти.
   Строгие родительские ограничения остались в прошлом, хотя мать и отец полностью не осознали этого факта. Эрнест, бывший лейтенант Красного Креста, был наделен особой индивидуальностью. Как бывший корреспондент газеты и офицер, участвовавший в военных сражениях и получивший ранения, Эрнест жил более глубокой внутренней жизнью, нежели его друзья. Он иногда пребывал в дурном настроении, словно еще не решив, как с этим бороться. Он еще раз выступил перед группой граждан в Петоски с воспоминаниями о своем военном опыте. Перед этим он оделся в итальянскую униформу, а затем разрешил себя сфотографировать. Но уже не было того безграничного энтузиазма, как в первые дни после возвращения домой. Больше всего он любил встречаться со старыми друзьями, ходить на рыбалку. Он старался держаться подальше от людей, которые лично не испытали всего того, через что ему не так давно пришлось пройти самому.
   Тем летом, в перерывах между рыбной ловлей, Эрнест много писал. Он излагал на бумаге то, что казалось ему важным. Когда лето подошло к концу, он решил остаться и еще на некоторое время посвятить себя этой работе. Раньше он никогда не оставался в Мичигане осенью, когда было лучшее время для охоты, и ему не терпелось насладиться прекрасными осенними штормами, охотой на шотландских куропаток и приближением настоящей зимы на одиноком озере. Практически все из того, что он надеялся получить от уединения, у него было, когда остальная семья уехала в Оук-Парк.
   Осенними месяцами в Уиндмере Эрнест много времени работал над своими записями. Но ничто из того, что он написал за те лето и осень, не имело успеха. По той или иной причине каждую рукопись возвращали. Это вдвойне ввергало его в уныние, тем более что наши родители не одобряли выбранный им путь. К счастью, у него были симпатизирующие ему друзья в Петоски. С помощью Эдвина Пэйлторпа Эрнест повстречался с Ральфом Коннэблом, главой сети магазинов «Вулворт» в Канаде. Коннэбл планировал взять с собой молодого Пэйлторпа в Торонто, чтобы обучать своего сына, а когда возникли сложности, Эрнеста стали рассматривать как альтернативный вариант. Это заинтересовало Эрнеста, особенно если бы Коннэбл согласился представить его кому-нибудь из редакции «Торонто стар», где ему хотелось устроиться на работу.
   Итак, зимой 1919 года Эрнест и Дач оба прибыли в Торонто, где мистер Коннэбл представил Эрнеста Грегори Кларку, редактору статей в журнале «Уикли стар». Кларк объяснил, в приобретении каких статей газета заинтересована, как за это платят и как нужно подготавливать материал. Это была работа свободного журналиста. В этом качестве Эрнест подготовил газетные варианты статей под своим именем и продал достаточно материала, теперь уже ощутив, что он способен зарабатывать на жизнь. За ту зиму и весну он продал пятнадцать публикаций на общую сумму сто пятьдесят долларов. Статьи публиковались в течение весны, лета и осени. Авторская независимость и зарабатывание денег за свой труд прибавили ему уверенности. Нельзя сказать, что это было замечательно. Но это было лучше, чем пытаться продать журналам то, от чего они в конечном итоге отказывались.
   Однако весной 1920 года Эрнесту вновь сильно захотелось побывать в Северном Мичигане, половить форель на натуральную наживку и перехитрить ее на муляже насекомого. Ему было особенно приятно побывать в местах, где, куда ни кинь взор, ты не увидишь ни одного человека. Весна была его самым любимым временем года.
   Так он снова вернулся к рекам и бурлящим потокам, лесам и дикой жизни в северной части мрачного полуострова. В это лето его совершеннолетия он открыто выступил в споре против родителей. Обычно в таких поединках все сводилось к ничьей. Обе стороны признавали взаимное непонимание. На поверхности все выглядело гладко. Но в глубине творилось далеко не то же самое, и каждая сторона это осознавала.
   Наши родители строили свою жизнь и жизнь своих детей на основе морали Викторианской эпохи, в которой они выросли. Были правила, которые нельзя было нарушить, и надежды, которые обязательно должны были сбыться. Индивидуальность с ее особыми потребностями стояла на втором плане. Если порядок вещей каким-то образом нарушался, самой мудрой линией поведения считалось изящное и благородное притворство, которое именовалось «искуплением». И делалось это в соответствии с законом, церковной моралью и мнением общества.
   Мать была честным человеком, но могла темпераментно на что-то реагировать и иногда могла настолько увлечься рассмотрением одной стороны проблемы, что забывала о том, что может существовать и другая сторона. Вероятно, ситуация в Уоллун-Лейк тем летом была бы совершенно иной, если бы у отца не было необходимости возвращаться в Оук-Парк и посвящать своим пациентам большую часть времени. Однако ведущие к расколу отношения, сложившиеся за предыдущие годы, нашли свой выход.
   Недооценка семьей начинающих художников и писателей всегда была обычным явлением. Эрнест был единственным из тех, кого я знал, кто, уже показав свой талант, мужество, юмор и искреннюю привязанность к своей семье, был официально изгнан из дому после своего двадцать первого дня рождения. Матери и отцу удалось это успешно провести с достойной внимания солидарностью. Они не только сделали это, но и поздравили друг друга с победой, когда все закончилось.
   Когда семья прибыла на Уоллун-Лейк в первую неделю июня того лета, Эрнест находился у друзей в Хортонс-Бэй. Поскольку он был безработным, – а занятие журналистикой родители не считали работой, потому что заработок был маленьким, – они ожидали от него помощи в обустройстве быта в коттедже. Он находился недалеко, и это было самое малое, что молодой человек мог сделать, по мнению наших родителей, но он не выразил желания. Требовалось-то совсем немногое. Вместе с тем, халатность Эрнеста была не слишком серьезной. Его раздражало то, что семья не считала работой его писательское творчество.
   Вначале отец довольно осторожно реагировал на жалобы матери. 11 июня он писал ей: «Дорогие мои в Уиндмере! Надеюсь, что Эрнест приедет помочь вам…» 13 июня: «Сегодня после полудня я напишу Эрнесту. Надеюсь, что он уже приехал и помогает вам…» 16 июня: «Сегодня с утренней почтой я получил письмо от Эрнеста. Он предполагает скоро приехать и встретиться с вами. Он ожидает приезда Джека Пентекоста. Говорит, что они вместе с Биллом работали очень напряженно все время с момента его приезда. Надеюсь, моя посылка с соленым миндалем уже пришла к вам. А также консервные ножи. Все шторы, возвращенные от мисс Фишер, я аккуратно сложил на твоей кровати. Все лежит ровно и накрыто покрывалом…» 17 июня: «У меня был неотложный вызов в Борден. Это здорово поможет в погашении счета за молоко в этот сезон. Я высылаю кипу изданий «Юфс компанионс», нашим девочкам будет что почитать. Эрнест написал, что нашел мои резиновые сапоги. Он привезет их в Уоллун, как только будет возможность. Положи их под кровать, чтобы случайно не проколоть. Я буду очень удивлен, если они до сих пор не протекают…» И 19 июня: «…Я рад слышать, что прибыли те вещи из компании «Гам уорд», которые ты забыла внести в перечень. Ты так и не подтвердила тот первоначальный список, который я отослал тебе на следующий день после твоего отъезда… Мне будет приятно узнать, что Эрнест уже приехал к вам. У нас все еще стоит прекрасная прохладная погода. Буду рад, если у вас такая же».
   28 июня наш отец был все еще занят своей практикой в Оук-Парк, пытаясь на расстоянии улаживать дела в Уиндмере, хотя это было нелегко. Он писал: «Мои дорогие Грэйси, Урсула и Санни! Настоящим подтверждаю получение всех ваших добрых писем, пришедших сегодня, чтобы освежить мои воспоминания о чудесном месте под названием Уоллун-Лейк. Спасибо за описание местного колорита, от кроликов до катания на байдарке и чудесного сада за лодочным сараем. У меня есть план распорядиться насчет всех кроликов. Попроси Эрнеста взять ружье и перестрелять их. Пусть он также сделает посадки рядом с ореховыми деревьями в Лонгфилде. Если он не справится, то я все сделаю сам, когда приеду. Что касается навоза, если это создает проблему, то используйте его полностью на удобрение. Что случилось с диким котом и многочисленными собаками Бэкона? У нас здесь стоит страшная жара. В субботу было 92, в воскресенье 94, а сейчас, в три часа дня, 96 градусов по Фаренгейту. Я написал доктору Пот-тоффу и надеюсь получить от него любезный ответ через несколько дней. Ни о чем не беспокойтесь, устраивайте дела по своему усмотрению. Я начинаю собирать все те многочисленные вещи, которые вам совершенно необходимы, и с удовольствием их доставлю при первой же удобной возможности. Байдарку тщательно покройте лаком. Я страстно мечтаю совершить прогулку по Уоллун. Я думаю, мне следует написать письмо Уорренам и попросить кого-нибудь из вас доставить его, так оно не пролежит целую неделю в его почтовом ящике в Бойн-Сити. Если будет необходимость устроить сенокос до того, как я приеду, то начинайте без меня. Прошлой ночью я выслал вам много газет и сегодня отправлю еще… Вчера я нарвал большой пучок редиски в саду Лестера и отнес матери для воскресного обеда. Она была замечательной. Сейчас с деревьев катальпа осыпаются лепестки цветов, и газон под ними словно покрыт снегом… Слишком жарко даже для того, чтобы приготовить спагетти. Пью крепкие напитки и ем крекеры с имбирным печеньем. Я получил открытку от Теда Брамбека из Вандербилта. Он пишет, что вместе с Эрнестом уехали на озеро Блэк, а когда вернутся, то вместе приедут к вам на Уоллун. В воскресенье вечером звонил дядя Тайли Хэнкок. У него все замечательно, но он страшно расстроен тем, что Эрнест ему давно не пишет и он до настоящего времени не получает от него чехол для удочки… Я думаю, он был бы не против приглашения на озеро. Поступайте так, как считаете нужным…»
   2 июля отец поручил доктору Поттоффу заботу о своих пациентах, а сам на две недели отправился в Уиндмер. Пока он находился там, конфликт быстро назревал. Усталый и осознающий то, что он никакими способами не получит ответы на все жизненные вопросы, отец был встревожен. Его сбил с толку отказ Эрнеста остепениться. Он боялся думать о том, к чему может привести дальнейшее независимое поведение.
   Возвратясь после нелегкого отпуска в Оук-Парк, он послал матери письмо, датированное 18 июля: «Я написал Эрнесту и отослал ему чек, как мы и договаривались. Я посоветовал ему поехать вместе с Тедом в Траверс-Сити и найти хорошо оплачиваемую работу. Это, по крайней мере, сократит его расходы на проживание. Я также очень искренне надеялся, что после достижения совершеннолетия он станет более внимательным к другим людям и не будет использовать язвительные слова». 21 июля: «Сегодня Эрнесту исполняется двадцать один год, и я надеюсь, что он прекрасно проведет этот день. Письма от него еще не было, но я уверен в том, что он произвел опрыскивание согласно твоему письму от прошлого четверга, так что я выслал ему пять долларов за работу и еще пять в честь дня рождения. Надеюсь, сейчас он напишет мне хорошее письмо…» 22 июля: «…Отсутствие вестей от Уорренов причиняет мне сильное беспокойство. Если Эрнест принес ему письмо, которое я написал и вручил ему в день моего отъезда, то не о чем тревожиться… Я полагаю, Эрнест пытается нас рассердить, чтобы получить в лице Брамми свидетеля того, как мы будем радоваться, если ему придется уехать от нас. Я писал ему о том, что хочу видеть его более независимым, более почтительным к семье и занятым делом, хочу, чтобы он устроился на работу в Траверс-Сити. Послание для него я вложил в этот конверт. Ты его прочитай и передай ему. Будь мужественной, моя дорогая! Мы все заняты делом, а скоро он успокоится и будет страдать от потери своих друзей, оттого, как быстро он их всех растерял. Ему будет необходимо заняться чем-то новым… Прочитай письмо, которое я написал для Эрнеста! Если он уехал, то запечатай его, наклей марку и отправь ему!»
   25 июля: «…С последней почтой прошлым вечером я получил одно твое письмо в большом конверте и другое, написанное в четверг вечером, после ужина в честь дня рождения Эрнеста. Я надеюсь, что он вместе с Биллом вернулся в Бэй, а ты прочитала и отослала ему письмо, в котором я написал ему о том, чтобы он держался подальше от Уиндмера до тех пор, пока его не пригласят назад. Ты, несомненно, устроила ему приятное времяпровождение…»
   26 июля: «Моя дорогая Грэйси! Я только что получил твое письмо, написанное в субботу, двадцать четвертого числа, и мне очень жаль тебя. Я надеюсь, ты вручила письмо Эрнесту, которое я прислал для него. В нем я советовал ему уехать отсюда, начать работать. Он должен держаться подальше от Уиндмера до тех пор, пока его снова не пригласят вернуться. Это серьезное оскорбление, которое он и Тед Брамбек должны принять за то, что они так вели себя все это время. Конечно, я допускаю, что они вернулись назад в Бэй, когда приехал Билл Смит, как раз через день после чудесного ужина двадцать первого июля, о котором ты писала. С горечью в сердце я получил письмо от Уоррена. Оно доказало то, что Эрнест не передал Уорренам послание, которое я написал в день моего отъезда и попросил Эрнеста доставить его Уорренам в тот же вечер. Я только ответил на вопросы, и Уоррен поймет то, что я хотел сказать, и у нас не будет разногласий. Мне бы так хотелось, чтобы Эрнест проявил некоторую скромность и лояльность по отношению к тебе и не продолжал пьянствовать со своим дружком Тедом. Я снова напишу ему в Бэй, и если он все еще в Уиндмере, то скажи, что в Бэй для него пришла почта. Я также напишу Теду в Бэй и сообщу ему, что это уж слишком для тебя – развлекать его и дальше в Уиндмере, а потом потребую, чтобы он и Эрнест не возвращались в Уиндмер до того, как ты сама их пригласишь. …В такую жару здесь невозможно работать, но еще тяжелее узнавать о том, что ты страдаешь от таких оскорблений, послуживших причиной разрыва семейного круга.
   А ведь для него и его друзей было столько всего сделано. … Я буду продолжать молиться за Эрнеста, за то, чтобы он воспитал в себе чувство большей ответственности, ибо в противном случае Господь ниспошлет ему еще большие страдания, чем у него были до сих пор».
   28 июля: «Мои дорогие в Уиндмере! Сегодня от вас не было писем, но я получил от Эрнеста очень конкретное письмо с отречением. Он очень странный молодой человек, не понимающий, что его мать и отец сделали для него гораздо больше, чем любой из его близких друзей. Несомненно, он должен поплатиться за это. Я не придаю никакого значения его заявлениям о том, что он не сделал ничего предосудительного в Уиндмере. Он говорит, что Брамми был там по твоей личной просьбе и он покрасил для тебя дом, вырыл мусорные ямы, мыл посуду и выполнял все, что требуется от «наемного рабочего». Пусть будет так. Лишь бы сейчас они были подальше и не приносили тебе боль. В своем письме он сообщил, что потерял свою записную книжку, когда рыбачил на ручье Спринг, а в ней были деньги, полученные по чеку, который я прислал ему, и сам отцовский чек. Он получил второй отцовский чек на сумму два доллара. Он не сказал мне ничего хорошего. Он не внял моим благоразумным советам, в которых я был уверен, и лучше для него и Брамми держаться подальше от Уиндмера до тех пор, пока ты сама не пригласишь его обратно. А между строк я читал, что он больше вообще не желает ничего слышать от меня. Я надеюсь, что в этом не будет необходимости. Он не ответил на вопрос об их поездке, о которой я говорил с ним. Я не допущу, чтобы его несдержанное письмо принесло мне раздражение, и выдержу паузу, прежде чем написать ему снова. Когда я перечитывал черновики, меня не покидало чувство уверенности в том, что я написал именно то, что ты хотела от меня. В своем письме он сообщил, что прошлым воскресеньем в Петоски видел всех своих друзей из семьи Коннэбл из Торонто. Сказал ли он тебе, доставил или нет то письмо Уорренам вечером после моего отъезда?»
   30 июля: «С необычайным облегчением я наконец узнал о том, что Эрнест уехал. Надеюсь, он будет теперь далеко, и сейчас ты сможешь получить то, в чем так нуждаешься в это лето. Его последний поступок послужил концом отношений, так будет всегда. О, если бы он наедине с самим собой мог испытывать раскаяние. Я рад, что Урсула провела несколько дней в Марджори-Бампс. Надеюсь, она не увидит Эрнеста… Если бы те большие мальчики со здравым смыслом отнеслись к той добровольной работе по покраске, они завершили бы ее давным-давно… Ты лучше приобрети все необходимые материалы. Я вижу, что мальчики не знают, как работать с материалами. Я беспокоюсь за то, что ответил тебе Тед, когда ты высказала свой ультиматум. Последнее письмо от Эрнеста, полученное мной, не требует ответа. Это после того, как я передал ему свое послание через тебя. Оно написано в гневе и исполнено выражений, недостойных джентльмена и сына того, кто сделал для него абсолютно все. Мы сделали слишком много. Он должен заняться делом и избрать свой путь, а одинокие страдания пусть будут тем средством, которое смягчит его железное сердце эгоиста…»
   С течением времени заживляются душевные раны. 27 августа наш страдающий отец писал из Оук-Парк: «…Сегодня я получил чудесное письмо от Эрнеста, написанное вчера в Петоски. Он пишет о том, что ловил рыбу вместе с Сэмом Ники, прекрасно провел время, и рыбалка была замечательной. Несомненно, он чувствует, что поступил совершенно несправедливо в Уиндмере. Я никоим образом не обсуждал с ним случившееся. Я рад, что он остыл и снова написал своему отцу, который всегда будет любить его и будет продолжать молиться за то, чтобы он был честным, неэгоистичным, по-христиански деликатным джентльменом, а также преданным по отношению к тем, кто любит его. Он решил продолжить рыбалку до конца сезона, я полагаю, что до первого сентября. Он собирался ловить осетра. Так что я надеюсь, ты совершишь поездку в Бэй к началу недели…»
   И далее:
   «Это был идеальный день для сбора урожая. Я страстно желал побродить по полям, насладиться жизнью на открытом воздухе. Я получил такое прекрасное письмо от Уоррена. Скоро он планирует приехать и помочь мне вспахать… Составь список того, что мне нужно привезти для тебя. Это случится не ранее пятнадцатого числа, а может быть, чуть позже. Мне еще предстоит принять роды у трех женщин, после чего я смогу приехать. Мой старый друг Питер будет завтра весь день у меня. Он поможет почистить ковры и привести в порядок дом. Я завершил приготовление уксуса для маринада на следующий год, получилось целых двадцать четыре кварты. Он прекрасный и острый. Он доставит радость нашим знакомым. Я уверен, ты торжествуешь по поводу полного равноправия для женщин и утверждения девятнадцатой поправки. В старом добром Теннесси ловко все провернули».
   Мать еще не была полностью готова к примирению со своим своенравным сыном. Однако 2 сентября отец написал: «… Я был рад получить твое письмо этим утром вместе с копией того, что ты написала Эрнесту. Это настоящий шедевр. Я буду всегда высоко ценить его, как правильную концепцию действий матери в жизни семьи. Будь мужественна, моя дорогая, я верю, ты оправишься после этих летних потрясений. Это длительный период в жизни семьи, и мы должны самоотверженно преодолеть его. По сравнению со многими твоими и моими знакомыми в море нашей жизни было относительно мало штормов, ты только остановись и посчитай свои благодеяния».
   Позже от Эрнеста пришло еще одно письмо, и отец уже не был уверен в том, что правильно оценил происшедшие события. 15 сентября он писал: «Мои дорогие Грэйси и Лестер! Мне сегодня было очень приятно получить ваше письмо, отосланное в понедельник утром… У нас тоже стоит прекрасная погода… Девочки отлично успевают в школе… Я продолжаю свои молитвы за Эрнеста и верю, что Господь смягчит его сердце и любовь снова объединит всех нас. Если ты ошибочно винила его в чем-то, обязательно попроси у него прощения, даже если он сотворил много ошибок. Потому что ложные обвинения перерастают со временем в еще большую горечь и разлучают многих дорогих друзей и родственников…»
   А 19 сентября отец чувствовал большую натянутость в отношениях со своей отсутствующей женой, нежели с Эрнестом. «…Чудесное назидание. Я так хотел, чтобы ты тоже была со мной. Многие спрашивают, когда ты собираешься вернуться. Мисс Имхофф желает, чтобы ты дала свои рекомендации насчет контральто в церковный квартет. Прошлой ночью я написал Эрнесту и надеюсь, что ты пригласишь его помочь упаковать вещи. Он сильней меня и сможет сделать все, что необходимо. Проникнись к нему любовью, моя дорогая, он наш мальчик, и мы всегда должны любить и прощать друг друга… Я, безусловно, не могу понять, кто именно тебе предложил: «Некоторая очень ответственная персона присмотрит за нашими девочками и домом». Так что мне следует оставаться дома, пока ты не приедешь. Я попросил надежного человека порекомендовать «очень ответственную персону», и мне ответили, что «в природе такого зверя не существует»…»
   Вот так образовался и закончился серьезный конфликт в наших семейных отношениях. Спустя годы я был удивлен, когда мне показали длинное письмо об официальном позорном изгнании Эрнеста из семейного летнего дома, написанное матерью к его дню рождения. Глядя на все эти эмоции и взаимные обвинения, можно подумать, что были совершены какие-то ужасные смертные грехи.
   Однако на самом деле мать сильно отругала его за отсутствие учтивости и обвинила в том, что он не имеет высокооплачиваемой работы, перечислив все занятия, которые он сменил со времен, когда она помнила его дорогим маленьким мальчиком. Она занесла в список некоторые банальные действия, по ее мнению достойные порицания, и приказала ему покинуть Уиндмер и не возвращаться до особого приглашения. Во время церемониального обеда по случаю двадцать первого дня рождения Эрнесту было передано, словно почетному гостю, письмо с просьбой покинуть родные пенаты подобру-поздорову.
   Именно этот раскол дал возможность Эрнесту в последующие годы написать так правдиво о том, что он знал об этом, включая реакцию наших родителей на эту стрессовую ситуацию. Не будь этого раскола, он не достиг бы этого. Те из его читателей, которым всегда с трудом удавалось понять, как он мог говорить такие вещи, смогут осознать многое из того, что происходило в те летние послевоенные дни.
   Я знаю, что, когда Эрнесту было пять лет, между ним и родителями существовали противоречия, но у меня также нет на это ответов. Я полагал, что они повели себя глупо, не пойдя на рыбалку и не выяснив отношений по типу «ты сказал» и «я сказал».
   Для меня кульминацией лета стал день, когда Эрнест съел сырого бекаса. Все началось однажды на пляже прямо перед коттеджем.
   – Я такой голодный, что съел бы даже скунса, – сказал Эрнест.
   Тед Брамбек посмотрел назад в сторону деревьев:
   – Ни одного скунса не видать. Зато есть бекас. Наши сестры хихикнули.
   – Ну ладно, бекас так бекас, – сказал Эрнест.
   – Ты не съешь бекаса, – произнес Брамбек.
   – Съем без проблем. Сырым.
   – Держу пари, ты не сделаешь этого!
   – Сделаю!
   Несколькими минутами позже стайка небольших птиц взмыла вверх над берегом. Над спокойной водой прогремел выстрел. Одна птица упала в воду. Скоро Эрнест очистил ее и начал дикое представление с хрустом, чавканьем и низкими гортанными звуками, пока от птицы не осталось несколько аппетитных косточек, а выигранное пари было торжественно занесено в будущую коллекцию. Пух и сломанные перья бекаса рассыпались на песке под высокой американской лиственницей. Это было доказательством правдивости того, что рассказали наши сестры. Мать была в ужасе. И дело не в том, что эта легкая закуска была такой «нецивилизованной». Это было понято как издевательство над ее недовольством тем, что Эрнест опустошает семейные запасы и в то же время бездельничает.
   В октябре, после того как мать вместе со мной возвратилась в Оук-Парк, у отца появилась возможность снова съездить в Уиндмер. Он написал, что «видел Эрнеста, собирающего яблоки в саду у миссис Чарльз. У него все в порядке. Сейчас Билл Смит не может двигаться из-за вывиха лодыжки. Они планируют приехать на следующей неделе, если Билл поправится…».
   Но хотя с длительной взаимной враждой было покончено, жизнь в родительском доме совершенно Эрнеста не устраивала. Той осенью он и Билл добрались до Ниар-Норт-Сайд в Чикаго, где у обоих были друзья. Эрнест нашел Билла Хорна, который зарабатывал деньги торговлей машинным оборудованием. Он знал, что Эрнест хотел стать писателем. Они вместе снимали меблированную комнату в течение нескольких месяцев и регулярно питались в находившемся через квартал ресторане под названием «Китсос», которым владела пара греков с такой же фамилией. Билл Хорн вспоминал: «Там можно было выбрать хороший бифштекс, картофель фри и кофе за шестьдесят пять центов, как мы обычно и поступали». Прилавок, стулья, витрина и планировка этого маленького ресторана позже стала известна читателям во всем мире. Это заведение послужило прототипом для ресторана из произведения «Убийцы».
   Затем Эрнест и Билл переехали к мистеру Смиту и его жене, владевшим большой квартирой на Дивижн-стрит. Семья Смит проводила летнее время в Хортонс-Бэй, а раньше Эрнест дружил с Кейт, младшей сестрой Смита. У Смитов было много друзей в писательском мире. С помощью Смита Эрнесту удалось встретиться с Шервудом Андерсоном.
   В квартире Смита Эрнест также познакомился с Хэдли Ричардсон, на которой он женился следующим летом. Хэдли была высокой, с красивой фигурой девушкой, походившей на англичанку. Многие годы она играла на фортепьяно. Той зимой она приехала из Сент-Луиса навестить Кейт.
   «В тот момент, когда она вошла в комнату, – вспоминал потом Эрнест, – у меня возникло сильное чувство. Я понял, что она та самая девушка, на которой я женюсь».
   Той зимой Эрнест получил работу в редакции «Кооперейтив коммонвелт», прочно стоящей на ногах, но подозрительной. Вначале он был первым помощником редактора и выполнял много работы по подготовке статей, ориентированных на общественный интерес. У него был опыт работы в двух газетах «Стар», и подготовка материала шла легко. Это была его первая работа в Чикаго с оплатой пятьдесят долларов в неделю, что было неплохо. Это давало ему возможность писать для себя. Он писал главные статьи для «Торонто стар». Его публикации для журналов все еще не находили сбыта, но он постепенно приобретал опыт. Ему только что исполнился двадцать один год.
   Самое главное, он был финансово независимым от наших критически настроенных родителей. В течение прошлой зимы он мог оплачивать жилье, вполне обеспечивать себя и даже мог откладывать небольшие суммы денег.
   Удачное трудоустройство не продлилось и нескольких месяцев, он снова начал искать работу. Работа в «Коммон-велт» становилась все более неприятной по мере того, как он начал понимать, что в организации происходит что-то неладное.
   Сбережения накапливались медленно, но время летело быстро, а у него были большие планы, которыми он хотел заняться. В апреле он написал отцу, тогда во Флориде лишившемуся своих сбережений в деле, которое оказалось аферой в сфере недвижимости. Он написал, что итальянские лиры, которые он скупал по 3.50, поднялись до 5. Он мог продать с выгодой. Но ему были нужны лиры, и он скупал их. Он хотел поехать в Италию в следующем году. Он надеялся, что ему предоставят отпуск, но пришлось опять заниматься однообразным механическим трудом. Он решил покончить с рутиной, отправившись на некоторое время в Италию осенью.
   После возвращения в Европу Эрнест хотел найти работу, которая покрывала бы его затраты и позволяла путешествовать. Он торговался по мелочам с сотрудниками «Торонто стар». И в то лето 1921 года многие дела пошли как надо.
   Летом того года Эрнест и Хэдли решили пожениться. Но им не хотелось ажиотажа и формальностей, которые бы стали неизменным сопровождением церемонии в ее родном городе. У Эрнеста были серьезные намерения отправиться в Хортонс-Бэй, а Хэдли нравилась идея провести некоторое время после венчания в Северном Мичигане.
   Потребовалась довольно четкая организация для извещения всех друзей и родственников о предстоящем событии и проведения немедленных приготовлений для переезда. Плюс обычная в таких случаях суматоха с цветами и сопутствующими церемонии мелочами. Некоторые участники брачной вечеринки уже находились в Мичигане, когда стало известно о предстоящем празднике. Для большинства из них это означало отдых от работы в течение нескольких дней и путаницу с размещением на квартирах друзей в Хортонс-Бэй.
   Друзья прекрасно справились с переездом, но в новоиспеченной семье царила неразбериха, достойная особого внимания. Закрытие коттеджа на зимний сезон всегда вызывало большие хлопоты. Невозмутимой, но неорганизованной матери было трудно с многочисленными детьми и измученным отцом, который демонстрировал свое старание изо всех сил, торопясь и хватаясь за все сразу, а потом долго выражал свое недовольство. Предстоящей подготовкой к знаменательному событию и немедленному переезду в Оук-Парк сразу после торжества занимались все члены семьи Хемингуэй. Все потому, что Эрнест и Хэдли собирались провести свой медовый месяц в Уиндмере.
   Это была действительно прекрасная свадьба. О ней все так говорили. В конце того лета большие вязы, растущие по обеим сторонам дороги через Хортонс-Бэй, стояли все в пыли от проезжающего транспорта. Свадебная церемония состоялась 3 сентября около четырех часов после полудня прямо за складом. Одинокий белый шпиль маленькой методистской церкви виднелся сквозь деревья через дорогу.
   Семья заняла свои места впереди. В воздухе стояло волнующее благоухание цветов и духов, когда органист из епископальной церкви в Петоски начал играть свадебный марш из «Лоэнгрина». На улице ярко светило солнце. Через западные окна золотые полосы света пронзали полумрак церковной кафедры.
   Хэдли была подобна ангелу, когда она во всем своем свадебном великолепии и ниспадающей белой фате приближалась к алтарю. Затем подошел Эрнест, герой войны, мой личный кумир, но его ноги двигались из стороны в сторону, впрочем, как и вперед. Казалось, что его тяжелые брюки из белой саржи тряслись от сильной дрожи. Я увидел впервые нескрываемый трепет, и это сбило меня с толку. Затем неожиданно молодожены встали с колен, и вибрирующие звуки органа заполнили церковь. Все вокруг повскакали с мест, смеясь и поздравляя друг друга, и торопились выйти на лужайку для фотографирования. Я с облегчением увидел, что Эрнест пришел в себя и его дрожь унялась.
   Потом у Дилвортов ели огромный восхитительный пирог, и казалось, что, пока его разрежут, пройдет вечность. В саду было сделано множество фотографий, каждый улыбался и старался не щуриться от солнечного света. Уже в сумерках отец усадил нас в туристский автомобиль «форд», и мы отправились на юг. Когда мы добрались до Оук-Парк к вечеру следующего дня, Эрнест засел за свою пишущую машинку и подготовил заявление для прессы:

   «Третьего сентября 1921 года Эрнест Миллер Хемингуэй, первый лейтенант итальянской армии во время мировой войны, сын доктора и миссис Кларенс Хемингуэй из Оук-Парк, обвенчался в Хортонс-Бэй, штат Мичиган, с мисс Хэдли Ричардсон из Сент-Луиса, штат Миссури. Молодые люди отдали предпочтение простой брачной церемонии в сельской местности и проведут свой медовый месяц в Уиндмере, на Уоллун-Лейк, в штате Мичиган. Это летний дом семьи Хемингуэй. Маленькая белая церковь в Хортонс-Бэй была украшена массой болотных лилий. После церемонии в Пайнхарст-Коттедж был накрыт стол для свадебного пиршества. Присутствовали Катрин Фостер Смит из Чикаго, Рут Брадфилд и миссис Д. Чарлз из Сент-Луиса, Роланд Ашер, сестра невесты, Джордж Брейкер из Сент-Луиса, Уильям Смит, Д. Эдгар из Сент-Джозефа, штат Миссури, Уильям Хорн-младший из Йонкерса, штат Нью-Йорк, Хоуэлл Гриффитс Дженкинс из Чикаго и Артур Мейер. Последние трое были на службе в Италии вместе с женихом. Джордж Брейкер сделал подарок невесте, поскольку профессор Ашер отсутствовал. Среди других гостей были Ральф Коннэбл с сыном из Торонто, Эдвин Пейлторп и Луман Рамсдел из Петоски, штат Мичиган, доктор и миссис Кларенс Хемингуэй, Урсула и Кэрол Хемингуэй, Лестер Хемингуэй из Оук-Парк. Из Италии пришло много телеграмм от людей, занимающих высокое общественное положение. В этой стране лейтенант Хемингуэй получил особые почести и награды по случаю окончания войны. Молодая пара планирует провести зиму в Италии».

   Эрнест и Хэдли переехали в маленькую квартиру на Ниар-Норт-Сайд в Чикаго. Наши родители питали слабую надежду на то, что его жена будет тем человеком, в котором он нуждался все это время, и поможет ему приспособиться к жизни в предместьях Чикаго. Но в конце той осени новобрачные оставили свою квартиру и переехали в Торонто. Отец помогал им со сбором багажа. Я помню, как он спустился вниз к машине, в которой находился я, и мне стало понятно, что произошло нечто неприятное. Он швырнул несколько коробок на заднее сиденье и сел за руль. Там он просидел некоторое время, недоуменно качая головой.
   – Ох уж эти молодые, – пробормотал он, – ты не знаешь, в чем они готовят яйца? Я даже не буду говорить.
   Машина ворвалась в поток транспорта с большей скоростью, чем обычно.
   После нескольких месяцев, проведенных в Европе, в Чикаго возвратился Шервуд Андерсон. Он сыпал анекдотами и сплетнями о литературной жизни на другом континенте и вручил Эрнесту несколько рекомендательных писем. В качестве ответного жеста Эрнест и Хэдли пришли на квартиру Андерсона в один из последних вечеров перед отъездом, принеся целый рюкзак консервированных продуктов как подарок признанному писателю, снова вернувшемуся в родной город. Всем вокруг было очень приятно, и Андерсон вспоминал об этом многие годы спустя, когда они уже больше не видели друг друга.
   Перед отъездом Эрнесту пришлось стать участником еще одной церемонии. Она была посвящена награде, которая долгое время шла к своему герою. В конце ноября с ним связалось итальянское консульство в Чикаго. На торжестве, где присутствовали друзья и местные ветераны военных событий в Италии, генерал Диас официально вручил ему серебряную медаль за отвагу на войне. После его приветствовали тостами и хорошими пожеланиями. На всех, даже на нашего отца это произвело сильное впечатление.
   После медового месяца в Уиндмере была значительная задолженность за молоко и другие фермерские продукты. Кроме того, у него ожидалась потребность в деньгах в ближайшем будущем. Договорились о том, что отец погасит счета за молоко в обмен на ружье. Поэтому отец решил проверить ружье Эрнеста модели «Марлин». Раздался короткий, полный отчаяния крик. Отец повернулся ко мне с выражением учителя, объясняющего урок.
   – Посмотри сюда. – Он поднял ствол разобранного ружья вверх. – Я учил Эрнеста обращаться очень аккуратно с этим ружьем. Он допустил попадание чего-то постороннего в канал ствола, а затем попытался прочистить его выстрелом… Сейчас его придется полностью растачивать. Он получил медали за воинскую доблесть, но испортил такое хорошее оружие.
   В конце концов были урегулированы отношения с «Торонто стар», и Эрнест вместе с Хэдли могли отправиться в Европу, как они хотели, правда, без гарантированной зарплаты. Взамен Эрнест должен был отправлять материал почтой. Ему платили за объем статей, публикуемых в газете, и покрывали затраты на подготовку публикаций. Подразумевалось, что это будет их финансовой поддержкой на протяжении первых нескольких недель. Они будут жить весьма умеренно, пока не доберутся и не обоснуются в Париже. Согласно договоренности со «Стар», газета избавила себя от всяких рисков. Но это дало Эрнесту полную свободу действий в работе над своими произведениями всякий раз, когда он не трудился над специальными статьями для «Стар», ради денег на пропитание. С итальянскими лирами и другими сбереженными средствами замысел оказался рентабельным. Жизнь в Европе была недорогой, особенно если у тебя были доллары для обмена. Эрнест и Хэдли восхищались надежностью обязательств банка и строили планы как можно скорее поехать во Францию.

Глава 4

   Отправиться в послевоенную Европу с очаровательной женой, имея кипу рекомендательных писем и достаточно денег на несколько месяцев недорогой жизни, было воплощением мечты молодого автора. Эрнест уже считал себя писателем, так же как и корреспондентом газеты. Описание событий в Шарлеруа во время его медового месяца раскрывало его именно с этой стороны. Высказывания могли принадлежать только Эрнесту или его близким друзьям. Он исписал стопы бумаги. И хотя в тот момент ему удавалось продавать статьи только газетным изданиям, дела шли прекрасно. С любовью Хэдли и ее энтузиазмом он имел достаточно причин для самоуверенности.
   Париж стал их первым пристанищем в первые полтора года жизни в Европе. Они путешествовали налегке, оставив большую часть своего имущества в Оук-Парк. Наш практичный отец настоял на том, чтобы отослать им посылку с продовольствием. А мать, по-своему еще более практичная, сделала им подарок в виде чека. В Нью-Йорке они встретили друзей и получили другие прощальные подарки. Затем они взошли на борт старого французского лайнера «Леополдина».
   Вояж через Северную Атлантику в середине декабря был нелегок из-за сильных ветров и холода. Но это было забавно. Хэдли с ее игрой на фортепьяно пользовалась большой популярностью. Эрнест провел три боксерских раунда с Генри Кадди, боксером среднего веса из Солт-Лейк-Сити, который тоже направлялся в Париж для участия в серии боев. Рассказывали, что Хэш заботилась об Эрнесте как о настоящем чемпионе, во время поединков она обтирала его губкой и ободряла в перерывах между раундами. На одном из матчей на борту судна Эрнесту поступило предложение. Кадди, пораженный его великолепной техникой, настойчиво рекомендовал Эрнесту профессионально заняться боксом во Франции. Эта похвала доставила Эрнесту особое удовольствие.
   Когда борт парохода коснулся пристани в Виго, Эрнест написал домой о своих впечатлениях о гавани, о больших косяках тунца, выпрыгивающего на шесть с лишним футов из воды, преследуя сардин. Он рассказывал, как произошла встреча с китом, недалеко от мыса Финистер, и отметил, что в гавани Виго во время войны неоднократно прятались немецкие подводные лодки. А еще Хэш говорила по-французски с тремя аргентинцами. Они были просто без ума от нее.
   Они сошли на берег в Ле-Харв и приехали в Париж за три дня до Рождества. В отеле «Джакоб» они сняли апартаменты, а Эрнест дополнительно снял маленькую комнату на четвертом этаже. Там он мог работать совершенно уединенно. Обустроившись наконец, они оба слегли от простуды и воспаления миндалин.
   В первую неделю января Эрнест написал, что они с нетерпением ожидают переезда в небольшую квартиру на улице Кардинала Лемуана. Там Хэдли могла играть на фортепьяно и работать над некоторыми произведениями Скрябина. Париж взволновал ее, она полюбила его жизнь. В своих восторженных письмах нашей семье она с восхищением описывала целые обеды, за которые нужно было заплатить всего семь или восемь франков, это около шестидесяти центов, и завтраки, состоящие из отменного кофе с горячим молоком и рогаликами, которые были еще дешевле.
   В то время Париж был снова настоящим раем для художников и писателей, как это всегда неожиданно случалось на протяжении нескольких веков. После каждой войны и повсеместно прогрессирующей инфляции Париж становился особенно привлекательным для личностей, желавших вести недорогой образ жизни и занимавшихся изящными искусствами или мечтавших о таком занятии.
   Американцы и англичане, жившие в то время в Париже, скоро перезнакомились друг с другом, как будто они находились в Сохо или Грин-Виллидж. С помощью их друга Шервуда Андерсона, уже известного и хорошо публикуемого писателя Среднего Запада, Эрнест и Хэдли были хорошо информированы о выдающихся личностях еще до своего приезда.
   Они скоро встретились и подружились с Сильвией Бич, владевшей книжным магазином «Шейкспиар энд компани». С помощью рекомендаций Андерсона они познакомились с Гертрудой Стайн, Элис Токлас, Эзрой Паундом, Льюисом Галантиром и некоторыми другими серьезными людьми, а также со многими шарлатанами и дилетантами.
   Во время первых трех месяцев пребывания в Европе Эрнест совершил непродолжительную поездку в Швейцарию. Он привез оттуда достаточно материала и вскоре отправил несколько толстых конвертов с уже подготовленными статьями. В конце марта его попросили из офиса в Торонто отправиться в Геную для подготовки репортажей о европейской экономической конференции. Это обернулось работой в течение двух месяцев и способствовало дальнейшему укреплению его репутации в газете, в которой его статьи под собственным именем начали появляться ежедневно. Редакция газеты «Стар» повысила его статус до иностранного корреспондента и начала платить семьдесят пять долларов в неделю плюс затраты на подготовку материала.
   

комментариев нет  

Отпишись
Ваш лимит — 2000 букв

Включите отображение картинок в браузере  →