Интеллектуальные развлечения. Интересные иллюзии, логические игры и загадки.

Добро пожаловать В МИР ЗАГАДОК, ОПТИЧЕСКИХ
ИЛЛЮЗИЙ И ИНТЕЛЛЕКТУАЛЬНЫХ РАЗВЛЕЧЕНИЙ
Стоит ли доверять всему, что вы видите? Можно ли увидеть то, что никто не видел? Правда ли, что неподвижные предметы могут двигаться? Почему взрослые и дети видят один и тот же предмет по разному? На этом сайте вы найдете ответы на эти и многие другие вопросы.

Log-in.ru© - мир необычных и интеллектуальных развлечений. Интересные оптические иллюзии, обманы зрения, логические флеш-игры.

Привет! Хочешь стать одним из нас? Определись…    
Если ты уже один из нас, то вход тут.

 

 

Амнезия?   Я новичок 
Это факт...

Интересно

Остров сокровищ в озере Миндемойя на острове Манитулин в озере Гурон – самый большой в мире остров в озере на острове в озере.

Еще   [X]

 0 

Позорная история Америки. «Грязное белье» США (Вершинин Лев)

НОВАЯ КНИГА от автора бестселлера «Русские идут!», разоблачающая кровавую «американскую мечту». Вся правда о преступном и позорном прошлом США. Американская история без прикрас.

Как «денежные мешки», сколотившие состояния на контрабанде и работорговле, спровоцировали «Американскую революцию» и «Войну за независимость», чтобы после победы оставить народ «у разбитого корыта» (оказалось, что жить при «свободе» куда дороже и беспросветнее, чем при «тирании»). Знаете ли вы, что бунтов, погромов, карательных операций, грязи и крови в американской истории гораздо больше, чем в российской? Какими методами Соединенные Штаты захватывали чужие земли? И как долго простоит «дворец демократии», возведенный на рабстве и геноциде?

Эта книга проливает свет на самые темные и грязные страницы американской истории, которые обычно замалчивает и перевирает «свободная пресса». Этот бестселлер не оставляет камня на камне от парадного фасада «американской мечты», выставляя на всеобщее обозрение «грязное белье» США.

Год издания: 2015

Цена: 164 руб.



С книгой «Позорная история Америки. «Грязное белье» США» также читают:

Предпросмотр книги «Позорная история Америки. «Грязное белье» США»

Позорная история Америки. «Грязное белье» США

   НОВАЯ КНИГА от автора бестселлера «Русские идут!», разоблачающая кровавую «американскую мечту». Вся правда о преступном и позорном прошлом США. Американская история без прикрас.
   Как «денежные мешки», сколотившие состояния на контрабанде и работорговле, спровоцировали «Американскую революцию» и «Войну за независимость», чтобы после победы оставить народ «у разбитого корыта» (оказалось, что жить при «свободе» куда дороже и беспросветнее, чем при «тирании»). Знаете ли вы, что бунтов, погромов, карательных операций, грязи и крови в американской истории гораздо больше, чем в российской? Какими методами Соединенные Штаты захватывали чужие земли? И как долго простоит «дворец демократии», возведенный на рабстве и геноциде?
   Эта книга проливает свет на самые темные и грязные страницы американской истории, которые обычно замалчивает и перевирает «свободная пресса». Этот бестселлер не оставляет камня на камне от парадного фасада «американской мечты», выставляя на всеобщее обозрение «грязное белье» США.


Лев Рэмович Вершинин Позорная история Америки. «Грязное белье» США

   © Вершинин Л.Р., 2015
   © ООО «Яуза-пресс», 2015

Предисловие

   Писатели-фантасты по мере сил пытаются угадывать, каким быть грядущему. Это трудно. Но историкам, работающим с прошлым, не легче, хотя в их распоряжении есть памятники и документы. Пожалуй, даже сложнее, когда есть письменные свидетельства – «мысль изреченная есть ложь», что уж говорить о печатном слове. Общее место – сетовать на переписывание истории, но историю начинают переписывать с самого рождения. И для того, чтобы разобраться в свидетельствах и описаниях, историку необходимо много раз просеять самые-самые «устоявшиеся» и самые «бесспорные» свидетельства через сито здравого смысла. Работа для детектива – найти настоящее прошлое… или для врача – поставить верный диагноз.
   Лев Вершинин не детектив и не врач. Но он одновременно и историк, и писатель-фантаст. К моему глубокому сожалению, новых фантастических книг он давно не пишет. К моей искренней радости, он не оставляет историю – и опыт писателя-фантаста позволяет ему говорить с читателем о реальном легко и свободно.
   Эта книга по сути зеркальная к книге «Русские идут». Две великие страны, две великие Империи – США и Россия. Говоря о великом государстве, по воле судьбы и геополитики являвшемся и нашим дружественным соседом, и союзником, и соперником, и, чего уж греха таить, врагом – велико искушение скатиться в фарс. Воскликнуть подобно юмористу «Да они ту-у-упые!» и сорвать аплодисменты.
   Куда сложнее попытаться разобраться. Честно, без фантазий и передергиваний. Понять, как рождались Соединенные Государства Северной Америки. Какими болезнями страдали. А в постановке диагноза, и это я вам говорю не как писатель, а как врач – очень важно знать, чем пациент болел в детстве. Исцелился ли он от этих болезней – или несет их в себе, притерпевшись и приспособившись, но щедро награждая ими окружающих…
   То, что история всех, без исключения, стран мира содержит в себе события жестокие, кровавые и бесчестные – ни для кого, наверное, не секрет. Конечно, всем свойственно идеализировать свой народ и свою страну, спрашивая с соседей по полной мере, но если всерьез заглянуть в историю – мало не покажется никому.
   Но есть и отличия.
   Страны «Старого Света», включая и Россию, вынужденно учились сосуществовать друг с другом. Воюя и завоевывая территории, включая в себя новые земли, порой заселенные народами иной веры и культуры, любая европейская страна уже имела опыт сосуществования с этим, «чужим» народом. Это где-то там, далеко-далеко, за морями и горами, жили «люди с песьими головами» и прочие дикари, которых и за людей-то считать было смешно. С теми, кто рядом, поневоле приходилось договариваться, общаться, торговать. Знать чужих богов и чужие обычаи. Понимать, что плохо ли, хорошо ли, но жить рядом придется – даже после войны.
   Европейская колониальная экспансия выпустила из котла перегретый пар. Дала Европе возможность эксплуатировать «недочеловеков» по полной программе, успокаивая себя тем, что «Джентльмен к западу от Суэца не отвечает за то, что он делал к востоку от Суэца». У России никогда не было «заморских колоний», Россия шагала по земле – и любая новая территория становилась частью России, какой бы народ ее ни заселял.
   Североамериканские Штаты стали первым и, пожалуй, последним исключением из европейской модели колонизации. Уйдя из-под владычества Британской Империи, имея в своем распоряжении девственный, малонаселенный континент, они вполне могли пойти по «русскому пути». Не уничтожая, но принимая в себя, сливаясь воедино и помогая расти. Приобщая к цивилизации, но не размывая и не отвергая чужую культуру.
   Интересная могла бы получиться страна. Интересный мог бы получиться мир! Соединенные Штаты, в которых не были выбиты (порой подчистую) индейские племена. В которых не завозились миллионы чернокожих рабов, хоть и получивших свободу немножко позже русских крепостных, но реально так и оставшихся в черных городах и гетто белых городов. Соединенные Штаты, не присоединившие к себе Гавайи, Техас, Аляску…
   Но это была бы другая страна и другая история.
   В реальности все пошло по-иному.
   И вот как это было, нам и рассказывает историк. Рассказывает, никого не приукрашивая и не черня, все как было. Рассказывает языком писателя, так увлекательно, что читается книга как детектив или фантастика. Увы, это не фантастика, это правда, а преступники в этом детективе редко получают по заслугам.
   В общем, прочтите. Обязательно прочтите. Вам многое станет понятнее не только в прошлом, но и в дне сегодняшнем.
   А я, писатель-фантаст, особенно благодарен Льву за его исторические книги, в том числе и эту. Ибо только узнав прошлое по-настоящему, без лака и дегтя, можно попытаться угадать будущее. Будущее, в которое мы идем все вместе, будущее, которое обязательно наступит. И от того, что мы сегодня будем знать о прошлом, зависит, каким оно будет.
Сергей ЛУКЬЯНЕНКО

Часть I
Белое и белое

Глава 1
Задолго до CNN

   Обратил внимание: на фоне дикого потока лжи, изливаемой нынче на всех, несогласных с тем, что Америка есть благо, «цивилизованными СМИ свободного мира», история знаменитой Бостонской Бойни, случившейся 5 марта 1770 года, приобретает особую актуальность…

Тирания vs Демократия

   Событие это известнейшее, материалов тьма, посему не стану лишний раз повторять высокие слова о «стремлении граждан английских колоний в Северной Америке к свободе и демократии». Кому интересно, найти легко. Однако слова словами, а реально все, как и положено, началось с денег. В первой половине XVIII века у Лондона по разным причинам до американских колоний не доходили руки, так что реальной властью на местах стали фактически не губернаторы, а лидеры, скажем так, групп по интересам, объединяющихся для того, чтобы совместно оказывать политическое влияние на местные органы самоуправления. Чиновники, присланные из метрополии, очень быстро понимали, что играть под дудку этих «солидных людей», как они себя называли, выгодно, а пытаться с ними бороться – напротив, чревато, да и бесполезно.
   Лицом этих групп («Девять лояльных» и «Клуб бостонского комитета» в Бостоне, «Верноподданные» в Нью-Йорке) были политически активные адвокаты, врачи и просвещенные ремесленники, мечтавшие когда-нибудь добиться права заседать в королевском парламенте, а «фундаментом» – крупные купцы-оптовики, крутившие миллионные обороты на практически узаконенной контрабанде. Ничего удивительного, что когда Лондон, наконец, взялся за наведение порядка, «неформалы» практически сразу ушли в оппозицию. Уже в 1765-м, сразу после принятия в Лондоне «Акта о гербовом сборе», нью-йоркские «политические группы», забыв о традиционной региональной вражде, объединились в организацию «Сыны Свободы», к которой вскоре начали присоединяться и другие города, в первую очередь, естественно, портовые. Деньги у «солидных людей» имелись, следовательно, не было недостатка и в правозащитниках, причем очень многие из официально считающихся «несогласными» и «диссидентами» действовали из самых светлых побуждений, вдохновленные идеями Века Просвещения, а денежные дотации воспринимали наивно и восторженно, как манну небесную. Что, разумеется, более чем устраивало оптовиков, предпочитавших держаться в тени.
   Писали в парламент, писали королю, порой чего-то добивались, чаще нет, а параллельно раскручивали агитацию против «насилий метрополии» по месту жительства. В 1767-м, по инициативе бостонского «крестного отца», богатейшего купца Джона Хэнкока, державшего чуть ли не треть порта, несколько общественников накатали и разослали по колониям «циркулярное письмо», очень красиво и правильно обосновывающее необходимость и законность объединения колонистов для «борьбы с тиранией». По ходу дела учиняли террор над чиновниками, пытавшимися, согласно королевским указам, хоть как-то бороться с контрабандой и злоупотреблениями. Над ними издевались, их бойкотировали, их жен травили и оскорбляли, порой особо упрямых даже били на улицах «неизвестные грабители в полумасках».
   В конце концов, когда поток жалоб в Лондон дошел до правительства, в мае 1768 года в бостонскую гавань вошел и встал на рейде, следя за порядком и выборочно останавливая для досмотра снующие туда-сюда посудины, 50-пушечный корабль «Ромни». Эта крыша казалась солидной, и таможня осмелела. 10 июня был задержан, обыскан и конфискован за очевидную контрабанду лучший шлюп самого Хэнкока. А на следующий день какой-то морячок с «Ромни», решив снять девочку в одном из портовых пабов, был с ходу обвинен в «непочтении к американским дамам». Словно по сигналу, в городе начались погромы и избиения. Потрепанным и до крайности перепуганным таможенникам пришлось, спасая себя и семьи, бежать из города в крепость на острове под защиту армии. Это уже ни в какие ворота не лезло, и Лондон решил сделать топ ногой.

Анижедети

   В первых числах октября в Бостоне высадилась морская пехота. Порт и пакгаузы были взяты под охрану, по городу зашагали патрули. В итоге всего за полтора года уровень контрабанды упал втрое, а таможенные сборы, напротив, выросли на 67 %, и основную часть контингента вывели. Несколько подразделений осталось, но это было уже не совсем то, на патрули сил не хватало, так что «солидные люди» оживились. Вновь начались волнения «простых, честных американцев»; вскоре таможеннику без охраны стало опасно появляться на улице, но, в отличие от прежних времен, под раздачу попали и чиновники других ведомств. Воздействовали по-всякому, от тривиального «насрать под дверью» до подливания чего-то типа касторки в молоко. У некоего Элиотта Спенсера, всего лишь писаря, одну за другой отравили трех собачек, принадлежавших его дочерям. А затем дошло и до крови.
   Поздним вечером 22 февраля 1770 года несколько подростков от 9 до 15 лет, работавших мальчиками на побегушках в конторе купца Джона Миллера, младшего компаньона того самого Хэнкока, затеяли бить стекла в доме таможенника Эбенизера Ричардсона. Типа, чтобы прохладился. Некоторые историки называют это «своеобразным политическим протестом», ну и Бог с ними, для нас же важно, что в эту ночь случилось непредсказуемое. Обычно чиновники в таких случаях либо старались отсидеться (одному против стайки, хоть и подростков, страшновато, тем паче что детки портовые, бедовые, с ножиками), либо выскакивали с палкой. Но так уж вышло, что под один из кирпичей подвернулась беременная жена домовладельца, камень сильно разбил бедняге голову, она лишилась чувств и у мужа, решившего, что овдовел, сдали нервы. Резвящаяся детвора получила в оборотку выстрел из дробовика, после чего разбежалась, оставив на мостовой одного из своих, Кристофера Сейдера, «молодого парня около одиннадцати лет», истекшего кровью. На следующий день юристы Хэнкока попытались погнать волну о «детоубийстве», однако судья, выслушав показания Ричардсона и врача, засвидетельствовавшего, что молодая дама мало того, что пострадала, так еще и на грани выкидыша, дело возбуждать не стал. Мученика не получилось. Но по логике сюжет дошел до момента, когда мученики были настоятельно необходимы. А когда «солидным людям» что-то необходимо, они это покупают.

Смертники Свободы

   5 марта 1770 года, спустя 11 дней после «детоубийства», некий Эдвард Джерриш, «человек молодой и горячий», по странному стечению обстоятельств должник мистера Брэдли, еще одного компаньона Хэнкока, крепко подвыпив, начал хамить часовому, охраняющему таможню. Солдат, как положено, оскорбления игнорировал, так что хулиган, наскучив, ушел, но через пару часов вернулся уже с дружками. На сей раз в часовых полетели не только оскорбления, но и камни, и в конце концов, когда Джерриш попросту начал хватать одного из солдат за грудки, тот ударил его стволом мушкета. На крики потянулась толпа, – вполне возможно, подготовленная, общим числом едва ли не в сотню душ, все под хмельком. Ситуация быстро накалялась. Уже звучали и призывы к расправе, и в конце концов часовые, бросив свои будки, которые «мирные демонстранты» уже пытались опрокинуть, отступили к лестнице таможни, прижавшись спинами к запертым дверям.
   Вот в такой обстановке дежурный офицер, капитан Томас Престон, принял решение принимать хоть какие-то меры если и не по обузданию толпы, то хотя бы для спасения своих подчиненных. Собрав несколько солдат, он велел им примкнуть штыки и двигаться на усиление к часовым, поставив задачу спасти товарищей от расправы и защитить здание таможни от разгрома, а позже явился на место событий и сам. Толпа, тем временем, насчитывала уже «от 300 до 400 человек». Она накачивала сама себя, к тому же еще и некие люди, так и оставшиеся «неизвестными», раздавали «храбрым защитникам свободы Бостона» склянки с виски «для обогрева». Уже в сумерках в солдат полетели не только снежки и камни, но и невесть откуда взявшиеся «колеса и железные палки», – и в какой-то момент, когда начались травмы (странно, что не раньше), прозвучал первый выстрел. А вслед за ним и еще. Стреляли не залпом, в общем, почти не целясь, просто, чтобы отогнать, – и таки отогнали, но трое хулиганов были убиты наповал, еще один парнишка, похоже, даже не участник бучи, был смертельно ранен рикошетом, а пятая жертва скончалась через две недели.

Банду Престона под суд!

   Наутро началась истерика. Уже 7 марта по городу ходили плакаты, наспех изготовленные местными художниками, – естественно, «очевидцами массовых убийств», – изображающие хорошо одетых, приличных людей, расстреливаемых войсками, выстроенными в правильные шеренги. Как позже выяснилось, координатором массового изготовления всех этих наглядных пособий был молодой гравер Поль Ривир, спустя несколько лет сыгравший видную роль на старте Войны за независимость, а пока что всего лишь активный «патриот», находившийся, кстати, в самой гуще скандала у таможни. Опасаясь провокаций, власти вывели войска из центра города на островной замок в гавани, но это никого не успокоило. Похороны «мучеников Свободы», в том числе и шпаненка Сейдера, которого почему-то десять дней не спешили предать земле (?!), вылились в совершенное безобразие под тяжелым хмельком и лозунгами типа «Нет тирании!». Резко вошли в моду «патриотические пирушки», где всех желающих покричать о «справедливом суде и скорой казни убийц» поили совершенно бесплатно и от пуза.
   В итоге капитан Престон и его солдаты были взяты под стражу. Отдавать служивых людей на съедение по политическим соображениям в те времена считалось непозволительным, но то, что суд должен быть открытым и гласным, а приговор строго соответствовать преступлению, власти понимали. Поступить иначе означало бы подтолкнуть «умеренных» в стан «патриотов». Проблема заключалась с том, что ни один из «юристов Бостона» не соглашался защищать подсудимых. Все понимали, что выиграть дело не так уж сложно, но жить, а тем паче делать карьеру в Бостоне после этого будет затруднительно. Взялся за дело только Джон Адамс, довольно известный лойер из городка Престона, считавшийся одним из видных «патриотов». Его отговаривали, и сам он тоже понимал, чего это может стоить, но, как позже писал в мемуарах, «даже если бы моя репутация была испорчена, казнь бедных солдат впоследствии стала бы пятном на этой стране, не менее грязным, чем казни ведьм в былые времена. К тому же я рассчитывал доказать властям, что размещение гарнизонов в мирное время чревато нежелательными инцидентами, и мне это удалось, что было оценено по заслугам, и таким образом, я, поступив по-христиански, был еще и вознагражден общественным доверием».
   Жизнь показала, что он не прогадал: действительно, публичное обоснование нежелательности пребывания военных в городе было в итоге признано более целесообразным, чем показательная расправа с солдатиками, и на политической деятельности лойера его поступок, несмотря на кратковременную обструкцию, никак не сказался, напротив, позже он даже стал вторым президентом США.

Иного не дано!

   Впрочем, это было позже. Пока же Адамсу удалось подобрать команду (еще двух юристов). Чтобы приглушить страсти, суд отложили на несколько месяцев, а присяжных, вопреки обычаю, избрали не из местных. В конце октября состоялся первый суд, над командиром, – и, к огромному неудовольствию публики, капитан Престон был оправдан, поскольку доказал, что не приказывал открывать огонь (доказать это было несложно, поскольку он в момент выстрелов пребывал в крайне неудобном месте, чтобы отдавать такую команду). Спустя месяц судили солдат. Адамс строил защиту на утверждении, что подсудимые бесспорно подверглись «беспричинному и жестокому нападению толпы уличных подростков, негров, цветных, ирландских пьяниц и прочего сброда», и имели полное право сопротивляться. Выяснять, утверждал он, следует только степень угрозы: если в опасности была жизнь, солдаты невиновны, а если нет, то виновны разве что в неумышленном убийстве. Жюри, выслушав показания свидетелей, согласилось с защитником. Шесть солдат были оправданы, еще двоих, стрелявших несколько раз, чуть было не признали виновными, но Адамсу все же удалось добыть доказательства, позволившие оправдать и их (пятый погибший, по имени Патрик Карр, незадолго до смерти дал официальные показания на дому, в присутствии священника, а тот передал их адвокату).
   Но все это уже не имело ровным счетом никакого значения. В конце концов, никто ни лично капитану Престону, ни бедным служивым зла не желал. Главное, что появился повод. По всем колониям, от Вермонта до Джорджии, полетели красочные, в основном, естественно, анонимные описания трагедии типа классического бестселлера «Полное и правдивое описание ужасной бойни и резни, испытанных мирными и добропорядочными гражданами славного города Бостона от рук бесчеловечных солдат 29-го полка, который вместе с 14-м полком ныне попирает права добрых верноподданных Его Величества Короля Георга». А то и круче. Просвещенное общество читало, ужасалось злодеяниям тирании и проникалось мыслью, что так жить нельзя.
   Начало, короче говоря, было положено, – а что было дальше, известно так хорошо, что и говорить о том нет никакой надобности. Помяну лишь, что в 1858 году, когда ни одного свидетеля событий уже не было в живых, в Бостоне начали отмечать День Мучеников Свободы, а в 1888-м был установлен памятник жертвам резни, на фронтоне которого перечислены славные имена всех шестерых, включая, разумеется, и Кристофера Сейдера. Учиться на их примере много десятилетий наставляли детвору. Нынче, правда, о суде (но не о предыстории сюжета) уже рассказывают все более и как есть. Хотя отголоски старой версии, гласящей, что «капитана Престона и его солдат осудили за убийство», типа, как насчет иракских ОМП, с которыми когда-то, – бывает, бывает, – слегка ошиблись…

Глава 2
Мы, американский народ

Генеральная репетиция

   А сейчас вернемся на век назад и поговорим о событиях, связанных с именем Натаниэля Бэкона. Дело было, правда, еще в эпоху колониальную, то есть скорее к Англии относится, чем к Соединенным Штатам, которым еще только предстояло возникнуть полный век спустя. Однако, с другой стороны, именно этот сюжет будущие отцы-основатели Империи Добра, – в частности, сам Томас Джефферсон, голова из голов, – считали примером для подражания и вообще первым случаем, когда «американский народ заявил о себе как об отдельной от англичан нации, исполненной чистого патриотизма, добродетели и любви к свободе». А это, согласитесь, уже кое-что.
   К тому же в самом сюжете таится некая будоражащая душу загадка. Задолго до нынешних времен толерантности и взаимного согласия, отношение к Бэкону странным образом объединяло несоединимое. Самые твердокаменные, прошлого еще поколения коммунисты США, типа Герберта Аптекера, считали его «чудесным, ярчайшим примером объединения всех угнетенных, белых и черных, в борьбе с колониальным гнетом Англии». Спустя поколение в ту же дуду дудел идеолог «новых левых» Теодор Аллен, указывавший, что «выступление народа против буржуазии, начавшись как результат расхождений в «индейском вопросе» между элитными и неэлитными плантаторами, превратилось в гражданскую войну, в которой вооруженный рабочий класс, черный и белый, дрался плечом к плечу за отмену рабства». И вместе с тем, что интересно, примерно в том же ключе высказывались и закоренелые консерваторы, даже расисты вроде Ника Салливана, рассматривавшие Бэкона как «самого великого патриота и демократа Америки до Вашингтона». Уже любопытно. Получается, что какой-то конфликт между группами каких-то плантаторов, чего-то не поделивших по «индейскому вопросу», каким-то непонятным образом перерос в совместную вооруженную борьбу белых и африканских рабочих против рабства, да еще и против гнета Англии. Странно. Непонятно. Будем разбираться…

Мы в Город Изумрудный идем дорогой трудной

   Вирджиния, самая, как говорили тогда, «царственная» колония Англии в Северной Америке, по праву считалась славным местечком. Не холодно и не жарко, аккурат между будущим Севером и будущим Югом, но все-таки больше Юг. Населена была не хмурыми сектантами-разночинцами, как чуть севернее, а людьми свободомыслящими, ни Бога, ни себя не забывающими, в немалой степени дворянами. Занимался тамошний люд в основном сельским хозяйством, в социальном смысле делясь на «джентльменов», – около 1000 семей, – потомков первых поселенцев, прогнавших индейцев с берега и владевших большими и богатыми плантациями близ моря, где трудились чернокожие невольники, и «народ», численностью раза в четыре больше. «Народ», в свою очередь, распадался на «сквайров» (плантаторов победнее), фермеров и безземельную мелюзгу – в основном из отбывших семилетний срок «кабальных слуг» («белых рабов»), то ли сосланных из метрополии на каторгу, то ли оплативших трудом переезд. Ну и еще полезно для понимания дальнейших событий знать, что управлялась Вирджиния, как положено, своей Ассамблеей, но губернатора, поскольку колония считалась коронной, назначали из Лондона, а правом голоса обладали только свободные белые мужчины, владевшие землей или иной собственностью, вроде мастерской или судна. Но главное, конечно, землей, поскольку мастерские были в основном на плантациях, а корабли плантаторам же и принадлежали.
   В общем, поначалу такой порядок дел был даже справедлив, но по мере роста колонии белых свободных «лишенцев» становилось все больше, и они все настойчивее поговаривали о том, что неплохо бы получить право голоса. Не политики ради, политика мало их волновала, а потому что к 1674 году на повестку дня вышел «индейский вопрос», которого раньше как бы и не было. В отличие от суровых сектантов Новой Англии, считавших краснокожих еле-еле животными и спровоцировавших туземцев вести себя соответственно, а затем вырезавших «дьяволов» подчистую, в Вирджинии царило согласие. Девятнадцать небольших местных племен, проиграв войну 1644–1646 годов, жили, не нарушая договор, лояльно служили английской короне, платили дань пушниной и даже помогали колонистам в войнах с более далекими, «немирными» племенами.
   Так было много лет, но теперь привычный мир нарушился. Летом 1675 года цены на табак падали (голландцы интриговали вовсю), сильная засуха сократила урожай маиса на три четверти, и «народу», и «джентльменам» приходилось затягивать пояса, а тут еще с севера, из Массачусетса шли нехорошие слухи о взбесившихся индейцах, берущих штурмом и выжигающих целые города. То есть о знаменитой «войне короля Филиппа». Это, конечно, было далеко, но у страха глаза велики, а к тому же ситуация давала возможность решить остро волнующие всех вопросы. Короче говоря, большая группа фермеров, обитающая по соседству с лояльными индейцами, потребовала отменить договор, прогнать их, неважно, что лояльные, и распределить возделанные земли, поскольку «это даст добрым подданным дополнительный доход». Того же требовали и бывшие кабальные слуги, не имеющие заработка и мечтающие о своей земле, тем паче уже ухоженной, поскольку средств на самостоятельную очистку участков и постройку домов не имели.
   Власть в лице губернатора, пожилого джентльмена по имени Роберт Беркли, такие настроения не поощряла, как «противоправные», а провести соответствующие законы через Ассамблею «народ» не мог, поскольку «малых плантаторов» было немного, а мелюзга не имела права избирать и быть избранной. Вопрос сделался актуален, но «джентльмены» добра от добра искать не собирались, – и в какой-то момент фермеры решили брать дело в свои руки по северным стандартам. Начались пограничные стычки, – белые явочным порядком занимали индейские угодья. Затем дело дошло до убийств, а в июле 1675 года и до крупного конфликта. Преследуя воинов из «немирного» племени доик, укравших свинью и побивших сторожа плантации, отряд виргинской милиции по ошибке пересек границу Мэриленда и – опять-таки, по ошибке – атаковал поселок ни в чем не виновных саскеханоков, своих союзников. Индейцы оказали сопротивление и прогнали почему-то нагрянувших белых. Возможно, зря, поскольку сопротивление рассматривалось как «грех и нарушение Божьего права».
   Разозленные виргинцы, объединившись с милицией Мэриленда, вернулись в августе, уже огромной по тем временам армией, – 1100 человек окружили форт саскеханоков, пятерых главных вождей выманили на переговоры и без лишних церемоний повесили, а затем атаковали укрепление, но взять не смогли и решили удушить «чертей» блокадой. Но опять просчитались: когда голод стал невыносим, осажденные под покровом ночи покинули городок и неслышно проскользнули через оцепление, убив по дороге пятерых часовых, по одному за каждого вождя. Могли и больше, но не захотели. Однако договора больше не существовало: саскеханоки встали на тропу войны.

Парень без предрассудков

   Все эти события, понятное дело, обострили политическую ситуацию в Вирджинии. «Народ» требовал или указа губернатора о войне с индейцами, или права голоса для всех, чтобы вотировать войну через Ассамблею. И как раз в этот момент на авансцене появился всего лишь года полтора как приплывший из Англии молодой сквайр Натаниэль Бэкон по прозвищу «Junior», поскольку был и Бэкон-старший – один из столпов колонии, богач и член государственного совета Вирджинии. Он, собственно, и пригласил молодого кузена, дела которого в Англии шли плохо, перебраться за океан, тем паче что его сестра, соответственно, тоже кузина англичанина, была замужем за самим губернатором, мистером Уильямом Беркли, и тот гарантировал свояку хороший прием. Так оно и вышло: немедленно по прибытии Натаниэль купил по дешевке две небольшие, но очень хорошие плантации в престижном районе у моря, нашел надежного компаньона, Уильяма Бёрда, и получил от губернатора выгодную, далеко не всем достававшуюся лицензию на право ведения пушной торговли с индейцами. А затем, – очень понравившись мужу кузины умением красиво говорить и толково советовать, – стал и членом госсовета Вирджинии. Искушенный политик, губернатор, видимо, полагал, что молодой человек, в колонии чужой и всем ему обязанный, станет его надежным сторонником.
   И ошибся. Юноша был птичкой совсем иного полета, и амбиции его, как очень скоро выяснилось, пределов не имели. Практически сразу он ушел в оппозицию Беркли по «индейскому вопросу». Губернатор, исходя как из инструкций Лондона, так и из собственных взглядов, стоял на том, что любая «враждебность» краснокожих, неважно, что послужило ее причиной, должна быть наказана, так что карательные экспедиции против саскеханоков одобрял и поддерживал, а к их просьбам о мире не прислушивался. Вместе с тем, утверждал он, аборигенов, соблюдающих договоры, лояльных короне и «смиренно принимающих несправедливость судьбы», трогать не следует, торговать с ними должно более или менее честно и столкновений за землю не провоцировать. «Я бы хотел, – писал он, – сохранить тех индейцев, которые ежечасно в нашей власти, чтобы они служили нашими шпионами, помощниками и проводниками», предлагая построить вдоль границы несколько небольших фортов, которые исключили бы возможность вторжения с земель, где жили «немирные» индейцы. «Джентльмены», как уже говорилось, были с губернатором заодно. А вот «народ» на такое «миролюбие» роптал.
   Pro forma людей не устраивало неизбежное, при решении строить форты, повышение налогов, но на деле все было куда проще. Кому-то хотелось расширить свои фермы до ранга плантаций, кому-то просто обзавестись фермой, а кого-то, безденежного, бесило, что за свои меха «краснокожие черти» требуют плату, вместо того чтобы с радостью отдавать их даром. В связи с чем «народ» сходился во мнении, что индейцев, мирные они или нет, следует попросту перебить, а их имущество поделить по-честному, «согласно заповедям Божьим». Очень скоро в вожди «народа» выдвинулся Бэкон, индейцев хотя и увидевший впервые совсем недавно, но возненавидевший сразу; сам он этого не отрицал. На тех, кто считал причиной тот факт, что в стычке с саскеханоками погиб один из его работников, даже сердился. «Хардинг, – заявил он на одном из сходов, – был выпивоха и богохульник, его гибель меня ничуть не огорчила, однако я уверен, что сокрушить, а лучше без предрассудков, полностью искоренить всех индейцев было бы делом угодным Господу и полезным для всех простых людей».
   Щедрый, красноречивый и храбрый, Junior очень быстро стал популярен в среде поселенцев пограничья, вполне согласных с его программой «окончательного решения» индейской проблемы, а ощутив за собой реальную силу, бросил вызов и самому губернатору Беркли. Для начала аккуратно попробовав старика на прочность тайным предложением «поддерживать во всем честно и усердно», если его и Бёрда компания получит «меховую монополию», – то есть, в сущности, бюджет колонии. Естественно, Беркли послал «вождей народа» куда подальше, для начала отказав «наглецу Нату» в чине офицера колониальной милиции, в связи с тем, что он «своеволен и не уважает власть». А чуть позже, в марте 1676 года, вообще ударил ниже пояса, проведя через Ассамблею решение о проверке лицензий и отборе их у «виновных в контрабанде». Естественно, Бэкон с напарником оказались в числе лишенцев, – и естественно, честолюбивый и обидчивый Junior был взбешен, поскольку удар был двойным, и по амбициям, по планам, и по кошельку.

Именем народа

   В мае 1676 года «лояльное» племя оканичи сообщило губернатору, что поблизости от их селения появились саскеханоки, и получило в ответ уничтожить «немирных» своими силами. Поселенцам отправляться в поход было запрещено, однако Бэкон – это было первым его официальным актом неподчинения – созвал недовольных таким решением, выставил им несколько бочек виски, а затем, естественно, избранный «генералом», двинулся в земли оканичи, где нежданных гостей, изможденных и голодных, встретили удивленно, но очень приветливо. Их накормили, дали отдохнуть, а пока они отдыхали, гостеприимные хозяева сделали все сами. Внезапно атаковав лагерь саскеханоков, оканичи убили около 30 воинов, еще десяток замучили у столба пыток, а прочих (человек двадцать) подарили Бэкону. Рабов Junior, конечно, принял с благодарностью, однако возвращаться назад не спешил: у него были совсем иные планы. Позже его люди честно рассказывали, что «по слухам, у дикарей скопилось пушнины на тысячу фунтов стерлингов, и было несправедливым оставлять в их руках такое богатство». В общем, за день до предполагаемого ухода, во время прощального пира, люди Бэкона, как не без гордости написал он в докладе, «набросились на мужчин, женщин и детей снаружи, обезоружили и уничтожили их всех».
   Укрепленный городок, правда, взять не смогли, да и не пытались, но добычи и рабов набрали достаточно и без потерь, – по словам Джереми Уитта, «не убив ни одного враждебного индейца, но убив, обобрав и обратив в рабство множество дружественных», вернулись домой, где были встречены «народом» как герои. С точки зрения губернатора, конечно, это было совсем не так, – Беркли расценил действия Бэкона как «мятеж» (а современные историки именно с этого момента исчисляют начало «восстания»), но от заявлений старого джентльмена «народному генералу», ставшему самой популярной фигурой в Вирджинии, не было ни холодно ни жарко. Напротив, он сам перешел в атаку на Беркли и чиновников колонии, обвиняя их в «любви к индейцам» и «ненависти к честным белым людям», – в связи с чем, дескать, «ни один мужчина не смел убивать индейцев, даже враждебных… пока я не разрубил этот узел, что заставило людей смотреть на меня как на своего друга». Это, конечно, была ложь чистой воды, индейцев и раньше стреляли почем зря, но люди, естественно, верили каждому слову «нашего Ната». Сомневавшихся били. Кое-кому подпустили красного петуха. А сам «народный генерал» тем временем уже позволял себе намекать и на то, что в Лондоне не знают, кому пристойно быть губернатором, так что решать это следует не английским чиновникам, но «народу, большинством голосов», а следовательно, необходимо отменить «несправедливое установление 1670 года», лишающее права голоса «свободных белых людей, не владеющих землей».
   Ничего удивительного, что Бэкон, хоть и объявленный «нарушителем закона и мятежником», легко победил на выборах в Ассамблею, первая сессия которой должна была начаться 5 июля 1676 года. Активнейшее участие в кампании, вовсю пиаря супруга среди женщин и убеждая их уговорить мужей голосовать только за «народного генерала», который «с Божьей помощью убил множество индейцев и убьет еще больше», принимала и леди Бэкон, – к слову сказать, на этом основании считающаяся нынче «основательницей американского феминизма». Совсем уж на всякий случай, – хотя сомневаться в успехе не было никаких оснований, – Junior 5 июня, в день выборов, приказал своим вооруженным сторонникам захватить избирательный участок в графстве Энрико, от которого он баллотировался. А после подсчета голосов, вместо того чтобы, как положено было, отправить в столицу колонии своих доверенных лиц со списками и опечатанными бюллетенями, двинулся на Джеймстаун во главе вооруженного до зубов отряда ополченцев, заявив, что хочет лично проследить за окончательным подсчетом и, если понадобится, сместит «негодяя Беркли, который, Бог свидетель, определенно стремится украсть у народа мою победу».

В борьбе обретешь ты право свое

   Первый блин, однако, вышел комом. Поход полусотни людей с мушкетами изобразить «законным действием народа» не получилось. 7 июня на окраине Джеймстауна Бэкон и его люди были задержаны спешно созванной милицией. Всерьез рассерженный Беркли, созвав ассамблею, поставил вопрос о судьбе «мятежника и нарушителя закона». Дело пахло петлей, и ею бы, видимо, кончилось, прояви Junior хоть сколько-то гонора типа того, что выказывал в своем кругу. Он, однако, были смиренен, как овечка, во всем каялся, пав на колени, целовал руку губернатору, называя его «любимым дядюшкой», клялся на Святом писании, что никогда больше не будет, – и таки вымолил прощение. Более того – миловать так миловать, – был утвержден депутатом и вновь назначен членом Госсовета. После чего уехал домой, а полторы недели спустя, 23 июня, вернулся в Джеймстаун уже во главе 500 вооруженных сторонников.
   На сей раз, понятно, город он легко захватил, самого губернатора пленил, и 30 июня, на 5 дней раньше «законного» срока, открыл первую сессию нового созыва Ассамблеи, вошедшую в историю под названием «Ассамблея Бэкона». Подавляющим большинством голосов были утверждены знаменитые «Декларация народа Вирджинии» и еще более знаменитый Акт VII, восстановивший избирательное право «свободных белых людей, не имеющих недвижимости». А также, вернее, еще до того, Акт I и Акт II, объявившие все ранее заключенные договоры с индейцами недействительными, а все их земли, «в первую очередь, должным образом возделанные», и все «запасы пушнины, а также иные полезные припасы» собственностью колонистов. Против Акта VII не выступил никто, его поддержал даже Беркли, присутствовавший на сессии в кандалах, а вот Акты I и II вызвали споры. «Джентльмены» и бывший губернатор настаивали на том, что так поступать с «лояльными» индейцами все-таки неблагородно и Лондону это придется не по вкусу. Однако Бэкона несло. Прислушиваться к поверженным оппонентам он не собирался. На его стороне была сила, и поэтому за него голосовали даже «джентльмены». Единственное, чего «народному генералу» все-таки не удалось, – поскольку ни одно из обвинений не подтвердилось, – это привлечь «любимого дядюшку» к суду за махинации с налогами, протекцию друзьям и «преступный сговор с индейцами». В конце концов, Беркли пришлось не только оправдать, но и отпустить домой, поскольку на границе, откуда ушли почти все вооруженные мужчины, стало неспокойно и старик, согласно закону, имел право защищать свою семью.
   Теперь вся власть была в руках «храброго Натаниэля». Официально объявить себя губернатором, нарушив тем самым уже и королевские полномочия, он, правда, все же не рискнул, – главой колонии был провозглашен его сторонник Уильям Драммонд, занимавший этот пост до Беркли, но снятый за взятки. Не стал «народный генерал» и, как вообще-то следовало бы, уведомлять о событиях Лондон. Более того, ввел практику выдачи патентов на плавания в метрополию только самым доверенным людям, в которых был уверен. Зато, чего и следовало ждать, мгновенно начались кампании против индейцев, причем первыми жертвами «народной власти» стало вообще ни в чем не виноватое, издавна дружественное колонистам племя памунки, исправно поставлявшее «белым братьям» вспомогательные отряды во всех их войнах с окрестными племенами. Действовала «народная армия» с уже привычной жестокостью, не ограничивая себя правилами, присущими «джентльменам», тем более что памунки за несколько лет до того по приказу Беркли сдали мушкеты «на хранение» в Джеймстаун и получали их только для участия в походах. Потрясенные, ничего не понимающие индейцы бросились за помощью к тому, кого по-прежнему считали Большим Справедливым Вождем, – к старому Беркли, и тот, как умел, разъяснил им ситуацию, в ответ на что краснокожие предложили ему любую помощь, какая потребуется. Предложение было с благодарностью принято, – старик искал любую возможность вернуться к власти, как сам он потом объяснял, «во имя порядка на земле и восстановления воли Его Величества». Тем паче что уже к концу июля вокруг него опять начали собираться люди, в основном, конечно, «джентльмены», недовольные засильем в колонии «невежд, смутьянов и наглецов» Бэкона, ко всему еще и присматривавшихся к их плантациям.
   Их, правда, не так много, но тут появляется письмо из Лондона, куда экс-губернатор успел сообщить о смуте еще в самом ее начале: король, естественно, возмущен и в ответе, признавая Беркли единственным законным главой колонии, предоставляет ему чрезвычайные полномочия. Это всего лишь слова, но по тем временам эти слова значат очень много, тем паче что у Беркли сохранилась и королевская печать, которую он накануне ареста успел спрятать, отговорившись, что выкинул в реку. И слово становится делом: собрав по сусекам около сотни «джентльменов», губернатор именем короля подписывает обращение к «белым рабам», объявляя, что все кабальные слуги сторонников Бэкона, если они убегут от своих хозяев и поддержат «королевское дело», получат свободу. Кроме того, «благим и угодным его величеству делом» объявляется грабеж хозяйского имущества, две трети которого объявлялись «королевским штрафом», а треть – долей бывших невольников.

Белая армия, черный барон

   В итоге за считаные дни под знамя губернатора сбегаются не менее пяти сотен кабальников, в том числе и матросы всех трех военных судов колонии, – разумеется, вместе с кораблями и пушками. Бэкон, естественно, всерьез встревожен, – индейские земли и пушнина, конечно, очень хорошо, но его людям не нравится то, что творится дома, а мнение людей надо учитывать, и ему приходится возвращаться в Джеймстаун. В это время, примерно в середине августа, в его озабоченную голову приходит, казалось бы, совершенно фантастическая идея. «Народный генерал» пишет письма ассамблеям соседних колоний – Мэриленда и Южной Каролины, – призывая их примкнуть к «народному делу», а если Лондон откажется удовлетворить их требования, совместными усилиями «объявить в Америке независимую от англичан, во всем от них отличную американскую нацию». В устах коренного, всего пару лет как в Новом Свете не прожившего англичанина это, конечно, звучит странно, – но такое уже случалось: веком раньше, обидевшись на короля Испании, мешавшего им беспредельничать с индейцами, уже пытались объявить себя «независимой нацией», а своего лидера Гонсало Писарро «королем всех Америк» перуанские конкистадоры.
   Кончилось это, правда, плохо, да и у Бэкона не лучше. «Джентльмены», правившие по соседству, с индейцами дружили, закон уважали и на «безумные письма» даже не ответили, вместо того известив мистера Беркли: мол, считаем только вас, сэр, законной властью Вирджинии. Зато 7 сентября к Джеймстауну подошли силы лоялистов, не менее 600 мушкетов, при трех пушках и, что еще страшнее, королевской печати и королевской грамоте. Но вместо штурма мудрый Беркли предлагает амнистию всем мятежникам за исключением, естественно, Бэкона, Драммонда и еще двух «неисправимых преступников». И тут, хотя город хорошо укреплен, а пушек на стенах почти дюжина, «народ» открывает ворота и сдает столицу без боя, а большинство радостно переходит на сторону губернатора, встав в очередь за грамотами о прощении. Всем прочим Беркли, предупредив о неизбежных последствиях, позволяет уйти, развернув знамена. Ему «не нужно кровопролития», ему «нужно торжество закона и власти короля».
   Теперь загнанным в угол оказался Junior. Оставшиеся с ним 150–200 сторонников – не сила, он это понимает. Теоретически еще не поздно покаяться, шанс на помилование высок, тем паче есть друзья и есть кому заступиться, – в особом письме Беркли намекает, что готов ограничиться высылкой смутьяна в Англию, даже дав право продать имущество. Однако Бэкон, судя по всему, уже не мог развернуться. Да и не из тех был. Ни смириться с поражением, ни идти на компромисс он не желает. Напротив, отвечает ударом на удар: за подписями «народного губернатора Драммонда» и «народного генерала» Бэкона, – со ссылкой, конечно, на «королевскую волю» (что уже само по себе государственная измена), – выходит в свет прокламация, призывающая восстать белых рабов. На сей раз, принадлежащих сторонникам «изменника Беркли», то есть большинству «джентльменов». Всем, кто откликнется, обещают уже не только свободу, но и землю, и право голоса. Более того, аналогичная (правда, только насчет свободы) прокламация обращена и к чернокожим рабам (Бэкон, не считавший индейцев людьми, к африканцам, как ни странно, относился мягче).
   Спустя пару дней такой же указ подписывает и Беркли, но Junior успел раньше, и в его армию вступают сотни новых рекрутов. 19 сентября Бэкон вновь осаждает Джеймстаун, но вместо штурма выставляет в поле перед воротами рабов-индейцев, держащих на поводках жен и защитников, пригрозив, что «честь дам будет поругана». Драки, впрочем, опять не получается: как ранее люди Бэкона, лоялисты уходят за реку с развернутыми знаменами, и на этот раз уходит большинство; к мятежникам присоединяются считаные единицы. Той же ночью «народный генерал» отпраздновал триумф, приказав сжечь Джеймстаун, «оплот греха и тирании», дотла, объявил, наконец, себя губернатором, и… И вдруг, 26 октября, молодой и полный сил, умер. То ли от дизентерии (скорее всего), то ли от яда (чему конспирологи уже три века ищут доказательства – но безуспешно). И это – в самом зените успехов – ломает хребет мятежа.

Консенсус

   Сразу после смерти Бэкона все поползло по швам, словно бунт держался только на его незаурядной харизме. Практически тотчас началось дезертирство: кто-то уходил домой, многие – «за речку», в стан лоялистов, где одумавшихся не наказывали. Джон Ингрэм, избранный новым «генералом народа», не умел ни сплотить, ни воодушевить людей, тем более что уже никто, – кроме, разве что, бывших рабов, – не знал, за что, собственно, воюет. А отряды Беркли все чаще форсировали Тайдуотер и наносили удары по бестолково бродящим на берегу Чесапиского залива группам мятежников. Об индейцах и говорить не приходится, они нападали едва ли не ежедневно. В конце концов, не выдержал и Ингрэм: тайно связавшись с Беркли, он договорился в обмен на помилование разоружить еще подчинявшихся ему бунтарей. Около сотни отказавшихся подчиниться были объявлены вне закона, и на них началась «королевская охота», завершившаяся под Рождество, когда примерно 80 чернокожих и менее 20 кабальных слуг, еще бродивших по лесам, попали в засаду и под дулами пушек были вынуждены сложить оружие. В конце января 1677 года 70-летний губернатор вернулся в сожженную столицу колонии, где не осталось ни одного не разграбленного дома; как писала в Лондон его супруга, «из-за негодника Ната все придется строить заново, потому что восстановить что-то нет никакой возможности».
   К общему удивлению, Беркли, слывший человеком незлобивым, проявил в отношении мятежников крайнюю жесткость, в основном конфискуя собственность, но и вешая – на эшафот пошли 23 человека (очень много по тем временам и местам), в том числе несколько «джентльменов» и даже бывший губернатор Драммонд. Устоявшаяся в Штатах версия гласит, что такое зверство не осталось безнаказанным: король Карл II, выслушав доклад следственной комиссии, якобы заявил: «Этот старый дурак предал смерти больше людей за шалости в пустыне, чем я здесь за убийство моего отца», и приказал с позором отозвать старого губернатора. Это, однако, легенда, не имеющая никаких подтверждений, зато сохранилось личное письмо Беркли его величеству с просьбой о возвращении в Англию в связи с возрастом и недомоганиями, а также королевская грамота с благодарностью «сэру Уильяму за его примерный, верноподданный и многолетний труд».
   В успокоившейся же колонии все пошло по накатанной колее. Акты «Декларации народа Вирджинии» были пересмотрены, те, что касались индейцев, отменены, но толку для краснокожих в том было мало, – за несколько месяцев художеств Бэкона большинство их было либо перебито, либо ушло куда подальше от безумной колонии, а вслед за ними ушли и соплеменники, порабощенные «народным генералом», но освобожденные Беркли. Так что вожделенные земли достались колонистам, и «малые плантаторы» стали плантаторами нормальными, а безземельная мелкота, в том числе и кабальные, поддержавшие «королевское дело», обзавелась фермами, в связи с чем никого не напрягла и отмена Акта VII – о праве голоса для всех свободных, независимо от собственности, – ведь теперь собственниками были все. Кроме, разве что, двух-трех сотен негров, вставших на сторону Беркли, – им пришлось довольствоваться свободой, отчего, кстати, процент вольных негров в Вирджинии стал и остался большим, нежели в соседних колониях. Короче говоря, согласно классической формулировке Филиппа Д. Фонера, «Это славное восстание завоевало ряд демократических прав для народа (…) Ни одна из этих демократических реформ не была сохранена после поражения восстания, но память о них продолжала жить. Бэкон был поистине народным вождем, «факельщиком Революции» и первым архитектором человеколюбивых принципов народа Соединенных Штатов».

Глава 3
Капитан Сорвиголова

   Короче говоря, при проклятом колониализме верхи с низами очень не ладили. Но уж после обретения долгожданной Свободы, казалось бы, должны были поладить. По крайней мере, именно так и никак иначе полагали «владельцы независимости», добившиеся всего, чего хотели. А получилось не так.

За что боролись?

   Редко вспоминают, хотя и особого секрета не делают, что союз республик Северной Америки, с французской помощью (и только благодаря ей) добившийся в 1783 году независимости от Великобритании, при всех красивых лозунгах Века Просвещения был, мягко говоря, не демократичен. «Владельцы независимости», – крупные купцы-оптовики Новой Англии и плантаторы Юга, включая и тех, кто стоял в стороне от борьбы или даже стоял на стороне короля, но в последний момент успел вспрыгнуть на подножку, – добившись ухода от королевских налогов и всяческих сковывающих бизнес пережитков, считали, что все сделано. Предприниматели, хорошо нагревшие руки на производстве вооружений и поставках армии, получили «благодарственные субсидии» от государства, простившего предосудительные случаи продажи товаров параллельно и англичанам. В элиты бывших колоний влились экс-пираты, по итогам войны ставшие почтенными каперами с длинным списком побед (в смысле захватов английских судов).
   Расхватав по дешевке (деньги-то были) земли, конфискованные у лоялистов, а также массово скупив (в основном за виски) солдатские сертификаты на право получения земли, новые хозяева колоний, отныне ставших суверенными штатами, перепродавали землю мелкими участками тем же бывшим солдатам, которые, проспавшись, соображали, что сделали глупость. Обращать хоть какое-то внимание на всякую мелочь, пусть даже эта мелочь вытянула на себе вся тяготы семилетней, кровавой и изнурительной войны, тем более делиться с мелочью плодами победы, никто и не думал. На первых порах решили даже «забыть» о долгах уже не нужной континентальной армии. Правда, пришлось вспомнить. Уже в июне 1783 года, вскоре после победы, ветераны, уразумев, что получили от вожделенной независимости, по словам французского поэта Френо, «лишь славу и голод», зарычали, – и после похода армии на Филадельфию, остановленного только авторитетом обожаемого всеми Вашингтона, конгрессу пришлось раскошелиться, выплатив воинам Республики часть того, что им по праву причиталось. Однако после этого армию, на всякий случай, распустили, а остатки долга так и забыли вернуть.
   В целом «мясо революции» с удивлением обнаружило, что жизнь Раем, мягко говоря, не стала. А вот наоборот, – да. «Владельцы независимости» активно играли с Англией, гнавшей в бывшие колонии потоки товаров по демпинговым ценам на условиях долгосрочного кредита. Счета спекулянтов росли, но местные мануфактуры увядали, как и торговля сельхозпродуктами с островами Вест-Индии, где теперь янки облагали пошлинами, как иностранцев. Бремя налогов росло не по дням, а по часам, фермерам приходилось закладывать участки, а затем, в связи с невозможностью выплачивать даже проценты, терять их. Протесты снизу до верхов, увлеченных своими играми, не доходили, требования – снизить проценты по долгам, отменить тюремное заключение за долги, провести денежную реформу, короче говоря, «отрегулировать» ситуацию – даже не рассматривались. Вернее, кое-где, в штатах, где у власти были плантаторы, не чуждые феодальных представлений о чести и долге, или владельцы фабрик и мастерских, некоторые уступки «регуляторам» были сделаны, эмиссия бумажных денег проведена, и ситуация, хотя и осталась напряженной, несколько смягчилась. Но в Массачусетсе, Нью-Йорке, Нью-Гэмпшире, самых-самых «оплотах свободы» и «провозвестниках демократии», где власть прочно держали в руках олигархи, – банкиры, оптовики, посредники и прочая крупная живность, ни о каких уступках никто и слышать не хотел, а вместо законов об эмиссии и смягчении в вопросах о долгах были проведены законы о «взыскании долгов в твердой валюте». В связи с чем и жить полноправным гражданам, не входящим в кружок «владельцев независимости», стало совсем невмоготу.

Жил отважный капитан…

   А люди между тем все понимали. Завоевав независимость, они сознавали, что нагло обмануты, и это им не нравилось, и в конце концов, в Массачусетсе тэрпэць урвався. Начались собрания недовольных, где за пивом мужики рассуждали, что красивыми словесами о свободе и справедливости сыт не будешь, семьи голодают, дальше так жить нельзя и надо бы что-то делать. По ходу посиделок формировались общества «регуляторов», понемногу устанавливавшие связи между собой, затем начались многолюдные сборы и военные тренировки. Короче говоря, обстановка накалялась всерьез. Не хватало только вожака, но и за этим дело не стало, – один из терпил, фермер Даниэль Шейс, точно так же, как и прочие, доведенный до крайности, имел и опыт командования, и авторитет дай Бог каждому. Информации о нем я нашел не так уж много, но дядя был из бывалых. Не просто ветеран, а из тех, кто записался в ополчение 19 апреля 1775 года, сразу после известия о стычках «Сынов свободы» с «красными мундирами» в Лексингтоне и Конкорде, а боевое крещение и лычки сержанта получивший за храбрость в бою при Банкер-Хилл, первом серьезном сражении Войны за независимость. Служил храбро, исправно, выслужил лейтенанта, затем капитана, прославился в знаменитом сражении при Саратоге, был на виду у ведущих военачальников, вплоть до самого Вашингтона, а от Лафайета даже получил за героизм именную золотую саблю. Теперь он, успев потерять ферму, проиграть все иски и даже посидеть в тюрьме, был доведен до белого каления, и нет ничего удивительного, что именно его на общем сходе «регуляторов» избрали «главным тренером» будущей «армии справедливости», то есть фактически лидером и главнокомандующим.
   Впрочем, браться за оружие фермеры не торопились, надеясь, что военные игры и митинги сыграют свою роль без лишних обострений. Однако ни на одну из петиций власти штата не подумали даже дать ответа. Они ничего не видели и ничего не слышали, зато время от времени арестовывали наиболее горластых активистов, обещая судить их за «государственную измену», а потом и повесить. В конце концов, в середине сентября 1786 года напряженность дошла до кульминации. После долгих проволочек была назначена сессия Верховного суда штата в Спрингфилде, на которой предполагалось принять окончательное решение о «силовом» взыскании долгов, а также предъявить обвинения арестованным «регуляторам». Насколько можно понять, губернатор Боуден сознательно вел дело к взрыву, чтобы, спровоцировав выступление фермеров, раз навсегда его подавить. В город были введены отряды милиции под командованием генерала Уильяма Шепарда, взявшие, в частности, под охрану и главный арсенал штата, на который, по данным властей, очень рассчитывали смутьяны, – и когда утром 26-я судейская коллегия прибыла в Спрингфилд, наводненный милиционерами Шепарда (800–900 штыков при одном полевом орудии), туда же вступили отряды «регуляторов», численностью до 1200 бойцов. Вооружены, правда, они были гораздо хуже милиции, но зато готовность их к драке сомнений не вызывала, – и после того, как фермеры, не обращая внимания на призывы разойтись, строем промаршировали по городу, судьи, открыв заседание, тут же проявили разумную осторожность, приказали генералу не шуметь, закрыли сессию и поспешно убрались восвояси.

За землю, за волю, за лучшую долю!

   Итог дня «регуляторы» достаточно справедливо оценили как свою победу. В общем, схватившись с Шепардом и победив, они могли бы зажечь всю Новую Англию, но Шейс полагал, что лучше обо всем договориться по-хорошему. Власти, однако, думали иначе. Рапорт Шепарда о «великолепном успехе», правда, был принят холодно, – штатом руководили не идиоты, и ситуацию они оценили верно. Спустя несколько дней комиссией под руководством специально прибывшего в Спрингфилд генерала Нокса, главы военного ведомства США, было отмечено, что «смутьяны», дойди дело до схватки, пожалуй, одолели бы правительственные войска, тем паче что, хотя те были намного лучше вооружены, очень многие в их рядах сочувствовали «мятежникам», вполне понимая, какими мотивами они руководствовались. «Милиционеры, – пишет историк Джонатан Смит, – прекрасно понимали, что против них стоят такие же фермеры, ремесленники и рабочие, как они сами, а посланы на подавление они людьми чужими, купцами, адвокатами и прочей знатью, многие из которых во время войны с англичанами были, в лучшем случае, нейтральны. Поэтому призывы бунтовщиков вызывали у них живейшее сочувствие, и трудно сказать, мог ли рассчитывать Шепард на повиновение большинства подчиненных». По ходу обсуждения доклада Нокса, особо подчеркнувшего, что дело закончилось хоть как-то только «благодаря патриотизму и благоразумию предводителя [то есть Шейса], смирявшего буйные страсти», власти Массачусетса приняли решение не идти ни на какие уступки и вызвать в Спрингфилд федеральные войска. Нокс, хотя и выразив «понимание нужд местных фермеров», такую позицию поддержал, отметив, что любые уступки подадут плохой пример населению других штатов, тоже требующему отмены долгов и внимательно следящему за событиями в Массачусетсе.
   «Мое твердое убеждение заключается в том, – писал он, – что все вопросы должны быть решены и улажены, но нынешние беспорядки следует либо прекратить грозным ультиматумом, либо подавить грубой силой, чтобы не ставить под угрозу порядок на всем континенте». Еще более жесткую позицию занял, как и следовало ожидать, губернатор Боуден. На его взгляд, «никаких спорных вопросов не существовало, долг есть долг, и он должен быть погашен». В подписанной им прокламации «всех радетелей беззакония» предупреждали, что власти не остановятся «перед самыми строгими мерами для подавления нынешних волнений и любых восстаний, где бы они ни происходили». Соответственно отреагировало и «высшее общество»: оптовики Бостона мгновенно собрали сумму, необходимую для набора «волонтеров» (не милиции!) из портовой рвани, отправив подкрепления в Спрингфилд под командованием генерала Линкольна. Параллельно попытались действовать и пряником. «Регуляторам» в целом никто и ничего не обещал, но с Шейсом работу вели нешуточную. В начале января 1787 года генерал Роберт Патнэм, знавший лидера мятежников лично и высоко его ценивший, направил «моему доброму капитану» секретное письмо, убеждая его «уйти от этих людей, беспутных гуляк и грубиянов, предоставив их самим себе». Взамен лидеру «регуляторов» предлагалось полное помилование. «Это, поверьте мне, мой храбрый друг, – писал Патнэм, – единственный верный путь спасения. Если вы явитесь с повинной, а вас не помилуют, я готов поручиться собственной жизнью. Пусть тогда меня повесят в вашей камере, но такое невозможно. Скажу больше, множество достойных джентльменов готовы немедля собрать сумму, нужную для выплаты ваших долгов, выкупа вашей фермы и полного ее обустройства». К удивлению властей штата, Шейс ответил на предложение вежливым, но категорическим отказом.

Вперед продвигались отряды…

   Теперь всем было ясно, что «горячей фазы» не избежать. Мятежники, к тому времени уже успевшие организоваться, сформировав в городке Вустер «Комитет связи», – что-то типа единого центра, установили контакт практически со всеми графствами штата. Тотчас по получении известия о наборе в Бостоне «головорезов-наемников» и выступлении Линкольна на Спрингфилд, возник и «Военный комитет», естественно, во главе с Шейсом, за подписью которого было издано воззвание с призывом к «немедленному вооруженному выступлению, дабы защитить и сохранить не только права, но также жизнь и свободу народа». В документе несколько раз подчеркивалось, что «регуляторы» не хотели и не хотят гражданской войны, но не потерпят «неуважения своих прав». Всем, готовым сражаться за «настоящую свободу», предлагалось в трехдневный срок собраться и прибыть в Вустер, имея при себе оружие и запас провизии на 10 дней. В создавшейся ситуации единственным шансом на победу была «раскрутка» восстания, а следовательно, захват арсенала в Спрингфилде, после чего толпа ополченцев превратилась бы (благо ветеранов хватало) в готовую к любым событиям армию. Однако о намерениях бунтовщиков стало известно властям, внезапности не получилось, и 25 января 1787 года «регуляторы» после длительной и очень ожесточенной стычки были отброшены от цели огнем артиллерии. Спустя два дня в Спрингфилд подоспели и «волонтеры» Линкольна, с ходу (как докладывал он в Бостон, «оставив милицию генерала Шепарда охранять арсенал, ибо на большее она не решается») двинувшиеся на север, куда отвел свои отряды капитан Шейс. Особой уверенности в успехе, судя по тексту письма («Возможно, мы сумеем одержать верх над Шейсом и его силами…»), у него не было. Что и понятно: население штата слишком откровенно сочувствовало «регуляторам», и у губернатора на столе лежал ворох петиций с протестами против «пагубной войны, беспорядков, кровопролития и опустошения в отношении храбрых, имеющих заслуги людей, всего лишь отстаивающих свои законные права».
   Все было так сложно, что Линкольн, невзирая на совершенно конкретные инструкции, на всякий случай направил Шейсу еще одно письмо, вернее, два, – одно, как и Патнэм, личное (опять про суммы и ферму), второе – для всех, предлагая сложить оружие в обмен на полную амнистию. Предложение вновь было отвергнуто. От имени всех «регуляторов» Шейс ответил, что «все добрые граждане и фермеры Массачусетса готовы сложить оружие и предстать перед судом, но только если будут удовлетворены справедливые требования, изложенные в предыдущих наших петициях». К письму прилагалось пухлое разъяснение, подготовленное несколькими сочувствовавшими фермерам юристами и, в общем, доказывающее соответствие их претензий закону. Как полагает Орвиль Галь, «именно появление адвокатов, готовых безвозмездно оформить требования бунтовщиков, стало основанием указа командиру волонтеров о немедленном наступлении». К тому же ни для кого не было секретом, что ополчение «регуляторов» растет, а Шейс активно тренирует пополнение. В связи со всем этим Линкольн, незадолго до того согласовавший с Шейсом перемирие «до окончания изучения в Бостоне петиции», нарушив договоренность, бросил свои отряды на север и, пройдя форсированным маршем более 50 километров, атаковал лагерь повстанцев близ Петершэма. Удара не ожидал никто, «регуляторы» дрались отчаянно, но проиграли и в основном разбежались кто куда, однако Шейсу все же удалось увести основное ядро своих войск за границу Массачусетса, в Вермонт.

Будем жить, ребята!

   Вот это уже был, действительно, удар. Но далеко не финал, что все прекрасно понимали. Сразу после «победы» Нокс направил Шепарду в Спрингфилд крайне неспокойное послание, требуя максимально усилить охрану арсенала, а Линкольн поставил перед подчиненными задачу любой ценой задержать Шейса. Был опубликован и распространен список «главных преступников», за которых – «живыми или мертвыми» – предлагалось солидное вознаграждение от властей и «приз от некоторых состоятельных патриотов». Вместе с тем власти понимали, что перегибать палку не стоит: силами милиции учинять репрессии не получилось бы, а «волонтеров» фермеры ненавидели, и попытка использовать их в качестве карателей, против чего они не возражали, могла спровоцировать взрыв. К тому же брожение распространялось, «регуляторы» появились в Коннектикуте, Вермонте и Нью-Йорке, где их отродясь не бывало, и ни в марте, ни в апреле покончить с мелкими отрядами повстанцев, атакующими места расположения «волонтеров», не удалось. В конце марта губернатор Боуден, успевший за месяц до того сообщить в Филадельфию о полной победе, вынужден был признать, что «в пограничных графствах дух восстания по-прежнему силен». Линкольну приходилось лавировать. В его приказах категорически запрещалось «проявлять впредь жестокость», предписывалось «быть отныне уважительным с дамами», а также «обеспечить безопасность пленным, даже взятым на поле боя, а тех, кто обязуется не принимать далее участия в смуте, впредь до суда, распустить по домам под честное слово».
   Оценив все это, многие повстанцы, устав от безнадежной борьбы, выходили из леса и присягали, однако были и такие, кто и в мае уступать не собирался. «Их дело было правым, но безнадежным, – пишет Уильям Дайер. – Они боролись за свои права так же стойко, как те фермеры-бойцы, которые сражались против англичан у моста в Конкорде, да если говорить начистоту, они и были теми самыми фермерами, сделавшими Америку независимой». Это, однако, было уже мужеством отчаяния: в Бостоне вербовали все новых и новых «волонтеров», постепенно отводя ненадежную милицию, и шансов у бунтовщиков не было никаких. После объявления властями о начале суда над «чертовой дюжиной негодяев» – командиров армии Шейса, плененных в стычках, в Спрингфилд, к изумлению очень многих, приехал из Вермонта сам Капитан, потребовав судить его вместе с подчиненными. В просьбе не отказали: вожаков, включая Шейса, приговорили к смертной казни через повешение, около двух сотен активистов «предательского мятежа» получили более мягкие меры наказания. Правда, рядовых повстанцев, присягнувших, что впредь бунтовать не станут, в соответствии с гарантиями Линкольна, распустили, не наказывая.

Казнить нельзя помиловать

   Далее началась политика. «Владельцы независимости» были напуганы не на шутку, по свидетельству месье Оттона, французского поверенного, они даже не скрывали «крайней озабоченности», и почти все, в том числе и самые-самые демократы, – кроме Томаса Джефферсона, считавшегося, да и бывшего, крайним радикалом, – настаивали на «самых жестких мерах». Лучше всех выразил общие настроения элиты США всеобщий кумир Вашингтон. «Если не хватает силы, чтобы справиться с ними, и воли, чтобы их примерно наказать, – писал он Мэдисону, – какая гарантия, что достойному человеку вообще обеспечены жизнь, свобода и собственность?» Вместе с тем далеко не глупцы, «достойные люди» сознавали и необходимость умеренности. В связи с чем, усмирив первые порывы, от кнута отказались, с позиции силы пойдя на уступки. На федеральном уровне, – под сильным давлением южных джентльменов – было принято решение созвать специальный конвент для принятия новой конституции, против чего ранее многие «владельцы независимости», и без того довольные положением дел, протестовали, а также усилить вытеснение индейцев, чтобы самым буйным искателям справедливости было где искать землю, и так далее.
   Не без сопротивления, но все-таки сделала полшага назад и элита Массачусетса. Вместо в доску своего Боудена, одно имя которого бесило простонародье, губернатором стал Джон Хэнкок, тоже свой в доску, но считавшийся справедливым. Затем провели внеочередные выборы в законодательную ассамблею, состав которой расширился за счет депутатов от западных графств, ранее не имевших права голоса. Что позволило провести важные поправки к законодательству – слегка снизить налоги, отсрочить выплаты процентов по долгам, сократить полномочия губернатора, – то есть, в общем, показать, что многое из того, ради чего, собственно, и бунтовали «регуляторы», сделано. В рамках «нового курса» объявили и амнистию участникам, выпустив из тюрем активистов, в том числе и помилованных руководителей восстания. Включая, разумеется, Шейса, против которого, – при том, что повесить его требовали многие, – лично никто ничего не имел…

Глава 4
Самогонщики

   Итак, после Войны за независимость США между «владельцами независимости», состригшими все купоны, и биомассой, вытащившей эту независимость на своем горбу, возникло, мягко говоря, недопонимание. Первые были довольны решительно всем, вторые – о, глупцы! – полагали, что уж теперь-то, когда проклятые англичане не действуют на нервы и не лезут в кошелек, а Шейс показал, что с народом шутки плохи, жизнь должна стать, если и не лучше, то, по крайней мере, не хуже. Как минимум, в смысле налогов и поборов, с неприятия которых, собственно, тяга к независимости и возникла. Поначалу, в общем, так считала и власть, тоже учитывая опыт ситуации с Шейсом, и несколько лет подряд сохранявшая все льготы и привилегии, доставшиеся в наследство от Британии. А затем жизнь взяла свое.

Во всем виноват Рыжий

   В 1789-м, после ратификации Конституции США, выяснилось, что новое государство по уши в долгах, и деньги непонятно откуда брать. Французские кредиты, в связи с началом событий в Париже, уже не светили, внутренние займы потребностей не перекрывали, да и погашать их было нечем, – общая цифра дефицита достигла чудовищной по тем временам суммы в 99 миллионов долларов, и было необходимо искать выход. Впрочем, у Александра Гамильтона, первого в истории США секретаря казначейства, план был. Человек умный, холодный и жестокий, – очень, кстати, похожий на Чубайса и даже тоже рыжий, – лидер федералистов, считавших, что центр – все, штаты – вторично, а народ – быдло, он предложил Конгрессу свести долги штатов в единый государственный долг, доверив погашение федеральному правительству и предоставив ему для этого соответствующие полномочия. «Владельцы независимости», держатели облигаций и главные кредиторы государства, понимали, в чей карман пойдут деньги, в связи с чем не возражали.
   Летом 1790 года программа была одобрена, и Гамильтон засучил рукава. Полагая, что связи с Англией следует не рвать, а, напротив, укреплять (он вообще был сторонником чего-то типа федерации с бывшей метрополией), «Рыжий» резко снизил пошлины на импорт (до тех пор – основная статья пополнения бюджета) и принялся вводить внутренние налоги. В первую очередь, акциз на спиртное, заявив, что это не просто налог, а «налог на роскошь», и в марте 1791 года, опираясь на поддержку крайних демократов, полагавших, что «чем дороже будет виски, тем меньше народ будет пить и тем больше просвещаться», протолкнул идею через Конгресс. Народ, естественно, взвыл. Но если на побережье нововведение выразилось разве что в некотором повышении цен и ухудшении качества продукта, то в «глубинных» районах, считавшихся тогда «дальним Западом», ситуация была куда хуже.

И немедленно выпил

   Тамошние фермеры при англичанах пользовались льготами, положенными «пионерам фронтира», в частности, имели право беспошлинно гнать самогон «для собственного употребления, но без права вывоза на продажу», и пользовались этим правом весьма активно. К тому же в горных районах «дальнего Запада», за Аппалачами, наличные деньги были диковинкой, там царил натуральный обмен, и виски играл роль всеобщего эквивалента. Да и продавать спиртное (пусть уже и с налогом) на Восток было выгоднее, чем зерно, поскольку перевозить его по граммам было куда удобнее. А вдобавок ко всему нововведение было явно несправедливым, щадящим владельцев крупных спиртогонных предприятий Востока, но ущемляющим интересы мелких самогонщиков. Дело в том, что правительство предлагало на выбор один из двух способов оплаты: можно было уплатить за год вперед конкретную сумму, купить патент и жить спокойно, а можно было платить с галлона, по факту. «Короли виски» с Востока, производя и продавая много, естественно, покупали патент, а вот западной мелочи, гнавшей огненную воду от случая к случаю, естественно, приходилось платить с галлона, что на круг выходило вдвое больше и лишало конкурентоспособности. Возникла даже мысль, что «Рыжий», связи которого с «владельцами независимости» секретом не были, намеренно стремится разорить малый бизнес ради укрепления бизнеса крупного, – и хотя доказать верность этой догадки документально никому не удалось по сей день, но и опровергнуть тоже. Хотя пытались – ради оправдания одного из «отцов независимости» – многие.
   В любом случае, «короли виски» введением акциза были довольны и всячески его поддерживали, зато терпилы встретили инициативу центра с куда меньшей радостью, чем за 20 лет до того бостонские купцы налог на чай. А центр вдобавок еще и не шел на компромиссы, раз за разом отказывая «дальнему Западу» в его просьбах: не выделялись (дефицит же!) деньги на укрепление границы, где шла очень неудачная для поселенцев Северо-Западная индейская война, категорически запрещалось продавать зерно и виски напрямую испанцам во Флориду, минуя посредников с побережья. Сами понимаете, что проблема огненной воды в такой ситуации стала не причиной дальнейших событий, но спусковым крючком.

По-простому

   Протесты начались сразу, – в первую очередь в Пенсильвании. Как и положено, поначалу без лишних обострений, с обсуждений вопросов «Кто виноват?» и «Что делать?» на местных конвентах, судебных исков, а когда стало ясно, что суды на другой стороне, массированной пропагандой саботажа. Поток петиций и ходатайств, подписанных, в том числе и весьма видными персонами, заставил Конгресс и Гамильтона чуть-чуть отступить, снизив сумму налога на 1 %, но для основной массы самогонщиков это выглядело, да и было, насмешкой. Ненасильственные настроения «дальнего Запада» иссякали. 11 сентября 1791 года некий Роберт Джонсон, сборщик налогов, слывший человеком неподкупным и до жути принципиальным, был обмазан смолой, обвалян в перьях и вывезен из городка, где пытался исполнять служебный долг, с напутствием: «Против тебя лично, Боб, мы ничего не имеем, но скажи «Рыжему», что его мы вымажем не смолой». Бедняга оказался первым, но далеко не последним, мытарей били по всему краю – в Пенсильвании, Мэриленде, Вирджинии, Джорджии и обеих Каролинах, – так что по итогам 1791-го и первого квартала 1792 годов в федеральный бюджет не поступило ни цента. Над городками взвились знамена с надписью «Ни цента налогов без представительства».
   То есть события шли аккурат по еще незабытым лекалам предыстории Войны за независимость, и это очень напрягало центр. Гамильтон требовал от Конгресса ввести в «мятежные районы» войска, и Конгресс не особо возражал, но генеральный прокурор Эдмунд Рандольф, изучив вопрос, наложил запрет, поскольку, по его мнению, «юридически речь шла не о мятеже, а о пока еще законной форме протеста». В зоне протестов тоже так считали. В августе 1792 года в Питсбурге состоялся второй съезд протестантов, в отличие от первого, годом ранее, прошедший красиво и с участием юристов, но по настроениям куда более радикальный. Лидеры ассоциации «Минго Крик», взявшей в свои руки управление протестами, вели речь уже о «продолжении Революции, которую у народа украли», а по итогам возникли, как когда-то, «корреспондентские комитеты» (что-то типа органов параллельной власти на местах), «народные суды» (чтобы рассматривать, справедливы ли претензии мытарей) и «командования» местной милиции, ставшей очень похожей на отряды «Сынов свободы» при старом режиме.

Трубы горят

   Теперь «Рыжий» кричал о «мятеже» уже благим матом. Летела на хрен вся его финансовая программа. В сентябре на Запад поехала специальная комиссия казначейства, разбираться и объяснять людям, что к чему, но мероприятие вылилось в комедию: Джордж Клаймер, глава делегации и доверенное лицо босса, мало того, что пытался запугивать тамошних лидеров, чего суровые пионеры не терпели, так еще и ездил по краю в маске (чтобы не опознали и не обидели), быстро став посмешищем на всем «дальнем Западе». Соответственно, доклад его был выдержан в истерических тонах: дескать, мятеж, бунт, война, британские шпионы, угроза республике и так далее, и тому подобное. Это уже насторожило самого Джорджа Вашингтона, финансовому чутью Гамильтона доверявшего абсолютно, а мятежей не терпевшего, – и в итоге «Рыжий» получил полномочия подготовить меры по приведению ситуации в порядок. С его подачи главным налоговым инспектором для «дальнего Запада» был назначен генерал Джон Невилл, получивший самые широкие полномочия. Назначение протестанты сочли вызовом, и справедливо: мало того, что бравый вояка, человек очень богатый и влиятельный, имел на руках немалое количество облигаций, а плюс к тому еще и владел несколькими спиртогонными заводами на побережье, он еще и имел твердую репутацию «предателя». Поскольку долгое время защищал интересы пионеров, а потом развернулся на 180 градусов, получив от «Рыжего» солидные налоговые льготы.
   Его ненавидели, бойкотировали, хамили в лицо. Он ненавидел в ответ, бомбардируя Филадельфию депешами о том, что «мятеж выходит из-под контроля и, бесспорно, подготовлен англичанами». Насчет англичан, конечно, врал, но вот остальное становилось все более близко к тексту: подчиненным Невилла уже было опасно выходить на улицу даже за покупками. В газетах края появились – за подписью «Том Тинкер» (личность автора по сей день неведома) – едкие, очень популярные статьи, угрожающие (как когда-то в Бостоне за чай) всем «изменникам», кто станет платить «беззаконный побор». Если кто-то все же платил, его сараи и склады горели. В июне 1793 года жизнь вышла на грань фола: толпы демонстрантов жгли чучела Невилла, вешали его изображения, а в ночь на 22 ноября группа неизвестных, ворвавшись в дом Бенджамена Уэллса, одного из местных заместителей столичного гостя, под дулом пистолета заставила его сдать печать и написать заявление об отставке. Это уже превышало всякие рамки: сам президент Вашингтон объявил, что всякий, кто хотя бы назовет два-три имени нападавших, дав следствию ниточку, получит несусветную награду – 10 000 долларов, – но желающих не нашлось.

Пьянству – бой!

   Позже, когда все уже кончилось, оппоненты Александра Гамильтона открыто обвинили «Рыжего» в том, что дальнейшие события прямо спровоцированы им ради укрепления власти федерального правительства. Сам он это, естественно, отрицал, но, как писал в мемуарах конгрессмен Уильям Финдли, «с лукавой и надменной улыбкой человека, считающего себя Господом». Как бы то ни было, в мае 1794 года по инициативе главы казначейства были выписаны повестки, обязывающие 60 злостных неплательщиков с «дальнего Запада» прибыть в Филадельфию для рассмотрения дел в федеральном суде. Требование было совершенно неисполнимо: на такое путешествие фермеры не имели ни времени, ни денег, да и оставлять семьи без мужчины во время войны с индейцами было совершенно невозможно. Однако неявка автоматически делала их уголовными преступниками «государственного значения». На сегодняшний день – после публикации трудов Уильяма Ходжленда и Сэмюэла Моррисона – нет сомнений в том, что это была провокация: уже после выдачи повесток их начали обсуждать, в итоге разрешив решать вопросы в местных судах, без выезда, однако опубликовали эту поправку много позже, в виде оправдания. А повестки, тем временем, шли на места, – уже с подразделениями федеральной милиции. 15 июля произошла первая стычка волонтеров «Минго Крик» с людьми Невилла, которые, столкнувшись со стрельбой, отступили, а 16 июля отряд протестантов, – вернее, уже повстанцев, – числом около 30 человек попытался взять штурмом укрепленное поместье Боуэр Хилл, резиденцию Невилла. В перестрелке погиб один из фермеров, Оливер Миллер, а остальные, не выдержав ответного огня, отошли к форту Катч, куда стягивались основные силы «Минго Крик», – более 600 человек во главе с «генералом» – майором Джеймсом Макфарлейном, ветераном и героем Войны за независимость.
   Неудивительно, что следующий день – 17 июля – выдался бурным и горячим. Поместье было осаждено, несколько человек, в том числе родственники Невилла оказались в плену, где их, впрочем, ничем не обидели, после чего, выпустив из укрепления женщин и детей, волонтеры, еще не знавшие, что сам Невилл, на всякий случай, покинул поместье еще раньше, начали штурм. А кончилось все некрасиво: когда стало ясно, что запас боеприпасов иссякает, осажденные выбросили белый флаг и попросили о переговорах с «генералом», но стоило Макфарлейну выйти на открытое пространство, его застрелили, как позже писалось в рапорте, «в надежде, что бунтовщики, потеряв командира, утратят пыл». Надежда, однако, не оправдалась. Взбешенные «Минго Крик» пошли на открытый приступ, под огнем, потеряв двух товарищей, ворвались в поместье и сожгли его дотла, однако защитники, не переходя в рукопашную, подняли руки и уцелели все, кроме одного истекшего кровью солдата, – после чего были разоружены, слегка побиты и отпущены с миром.

Перепой

   Похороны «генерала», торжественно проведенные на следующий день, взвинтили и так уже раскаленный добела «дальний Запад» окончательно. Умеренные лидеры, желавшие только уладить вопрос с налогами, уже не могли контролировать ситуацию. Бал правили радикалы, требующие «полноценного вооруженного сопротивления». 26 июля «Минго Крик», возглавленные Дэвидом Брэдфордом, естественно, тоже ветераном и героем, перехватили почтовый дилижанс (еще одно «преступление против государства») и вскрыли письма, выяснив имена «доносчиков и предателей». После чего Брэдфорд объявил о созыве ополчения, назначив местом сборов поле Брэддок, неподалеку от Питсбурга. И люди откликнулись. 1 августа в назначенном месте собралось более 7000 человек, едва ли не две трети мужчин «дальнего Запада», – в основном бедняки, не имевшие ни земли, ни винокурен. Речь шла уже не об акцизе, а обо «всех обидах, которые богатые, сговорившись между собой, наносят бедным, отобрав у них независимость и права». Звучали предложения идти на Питсбург – «Содом зла», «покончить с богатеями и сжечь все дотла», кто-то призывал атаковать федеральный Форт-Файет и разжиться в тамошнем арсенале оружием, включая пушки, а некоторые выступающие даже призывали «сделать, как во Франции», похвально отзываясь о гильотине. Тон задавал сам Брэдфорд, по ходу речи несколько раз сравнив себя с Робеспьером. В какой-то момент над толпой взвился флаг с шестью полосами и был брошен клич о независимости в союзе с Испанией, Англией или «хотя бы и Дьяволом, потому что сам Дьявол не способен оскорбить честных людей хуже, чем господа из Филадельфии». Толпа ревом поддержала эти речи.
   Хоть как-то удержать ситуацию в рамках удалось только благодаря быстроте реакции питсбургского истеблишмента. На поле Брэддок срочно отправилась делегация самых уважаемых «умеренных», доложившая собравшимся: «предатели» (авторы доносов) изгнаны из города без права вернуться, а возмущение «порядочных граждан» вполне справедливо. Но все-таки независимость – самая последняя крайность, идти на которую без переговоров с властями не стоит. В итоге ситуация слегка смягчилась. Толпа все же вошла в город, промаршировала по улицам и сожгла амбары, принадлежавшие самым известным сторонникам центра, однако тем и ограничилась. Две недели спустя, 14 августа, на съезде делегатов шести графств «дальнего Запада» была принята петиция – длиннющий список требований мятежников, – составленная комитетом, сформированным как из умеренных лидеров, так и из вожаков крайней демократии.

Шоковая терапия

   О дальнейшем историки спорят поныне. Точно известно, что Вашингтон – еще до схода на поле Брэддок – собрал кабинет для решения вопроса, что делать дальше, потребовав от каждого письменно изложить свое мнение. Эти бумаги сохранились и свидетельствуют о том, что все присутствовавшие вслед за «Рыжим» потребовали подавить мятеж железом и кровью, без всяких переговоров, и только госсекретарь Эдмунд Рэндольф высказался в том смысле, что людей, в самом деле, довели, а значит, поговорить необходимо. В результате президент, сославшись на отсутствие единогласия, направил к повстанцам комиссаров для обсуждения ситуации, параллельно объявив мобилизацию. А вот было ли это маскировкой истинных намерений или национальный герой в самом деле хотел решить дело миром, наверняка не может сказать никто. Во всяком случае, Гамильтон тотчас начал сливать в газеты материалы под общим названием «Талли», повествуя общественности о «страшных насилиях, убийствах, глумлении над дамами и грабежах, царящих на западе Пенсильвании», и доказывая, что «без применения военной силы гибель Республики от рук английских агентов неизбежна». Он писал ярко, факты выдумывал лихо, со ссылками на «свидетелей», и многие ему верили. Причем не только обыватели, но и лица, облеченные властью. 4 августа 1794 года министр юстиции дал заключение о том, что «западная Пенсильвания пребывает в состоянии мятежа», 7 августа Вашингтон «с глубочайшим сожалением» объявил о «необходимости применения военной силы» и взял командование на себя. А 21 августа «комитету Запада» были изложены окончательные условия: беспрекословно прекратить все волнения, полностью подчиниться требованиям центра и провести всенародный поименный референдум о согласии с этими требованиями. Всем, кто согласится, была обещана амнистия.
   После долгих споров комитет (радикалы все же были в меньшинстве) условие принял, но результаты референдума 11 сентября оказались, скажем так, неоднозначны: в городах основная часть голосовавших заявила о подчинении законам США, но глубинка выступила категорически против, после чего решение о введении в штат федеральных войск было принято окончательно. С подачи Гамильтона, президент объяснил всем, кто умолял не спешить, что, «если не показать силу, насилие оживет снова», а спустя несколько дней федеральная армия – 12 950 штыков и сабель, больше, чем любая из армий эпохи Войны за независимость, – вступила в пределы Западной Пенсильвании. Что интересно, мобилизация шла со скрипом: даже в спокойных графствах люди не хотели быть карателями, так что призыв получился добровольно-принудительным, не без стычек и даже арестов. Однако, как бы там ни было, вторжение началось. Карлайл, считавшийся центром радикалов, поднявших даже над ним знамя независимости, был занят без боя 29 сентября, активистов протеста взяли под арест, по ходу дела убив в стычках несколько особо упрямых пионеров. Продвигаясь на запад, президент принял 9 октября в Бедфорде капитуляцию большинства вождей «Минго Крик», а затем вернулся в Филадельфию, оставив заместителем Гамильтона в качестве «политического советника», однако запретив устраивать военно-полевые суды, конфискации и показательные казни, чего очень хотел и на чем настаивал «Рыжий».

Похмелье

   К концу октября все было кончено. Ополчение «Минго Крик» рассыпалось, большинство вожаков, включая Брэдфорда, понимая, что кому-кому, а им после спичей о Робеспьере и гильотине пощады не будет, бежали на запад, к фронтиру, а из нескольких сотен арестованных под суд в Филадельфию увезли 10 человек, объявив в розыск еще двадцать четыре «подозреваемых в измене». При рассмотрении дела, однако, обвинения в связях с Англией не подтвердились, так что 8 подсудимых отделались разными сроками за «участие в беспорядках» и «подстрекательство к неповиновению». К повешению приговорили только двоих – Филиппа Уигла (избиение фининспектора и сожжение его дома) и Джона Митчелла (нападение на почтовую карету). Однако оба были помилованы президентом Вашингтоном, один – «за заслуги в годы войны», второй – «поскольку был послушным орудием в руках негодяя Брэдфорда». Несколько сотен приговоров к разным срокам и разным суммам штрафа были вынесены и судами Пенсильвании.
   Вместе с тем, как ни злился Гамильтон, итогом событий стали некоторые выводы, которых «Рыжий» никак не ожидал. Несмотря на успех центра, стало ясно, что народ к смирению не готов и чересчур перегибать палку не стоит, – даже налог на виски на «дальнем Западе», хотя и усмиренном, по-прежнему собирали с большим трудом, не более чем на 20 % от того, что предполагали. Начались подвижки к компромиссу между центром и регионами. Многие «федералисты», шедшие до сих пор за Гамильтоном, отошли от него, как от опасного радикала, согласившись не ущемлять права штатов, но и многие «антифедералисты», напуганные «полем Брэддок», пришли к выводу, что бороться с правительством лучше мирными средствами. По общему согласию, было установлено, что имел место всего лишь Whisky Rebellion, то есть бунт из-за водки, и ничего более, а также, что «право народа на восстание» не абсолютно, даже если для восстания есть причины, – и с этого момента началось формирование Республиканско-демократической партии, политического оппонента «федералистов». Позже, придя к власти, ее кандидат Томас Джефферсон отменил и пресловутый, никакой пользы бюджету не приносящий налог.

На посошок

   А еще до того, всего через месяц после завершения «похода на Запад», известная актриса и драматург Сьюзен Роусон в содружестве с композитором Александром Рейналем написала пьесу «Добровольцы» – о героическом восстании пионеров «дальнего Запада», как писал рецензент, «ветеранов, храбро защищавших американскую мечту». На премьере, состоявшейся 25 января 1795 года в Филадельфии, разумеется, присутствовал весь бомонд во главе с Джорджем Вашингтоном и миссис Мартой, первой леди. По свидетельству Икебода Кемпбелла, мемуариста, «и генерал, и его супруга, а с ними и вся публика, не пропуская ни одной реплики, приветствовали особо удачные сцены рукоплесканиями. Но более всего восхищались при появлениях главного негодяя – хитреца в огненно-рыжем парике, и вовсе не обращая внимания на явное неудовольствие сидящего в одной с ними ложе мистера Гамильтона».

Глава 5
Немец-перец-колбаса

Деньги нужны всегда

   В 1797 году, аккурат когда Вашингтон ушел на покой, сдав штурвал Джону Адамсу, резко осложнились отношения с Францией. Той самой, благодаря которой независимость бывших колоний стала былью. Вернее, не совсем той самой, поскольку помощь шла все-таки под флагом с лилиями, но зато республиканской, идейно и социально куда более близкой. Причина охлаждения была проста: США (глупо их осуждать), став государством, действовали в своих государственных интересах, которые настоятельно требовали приведения в порядок отношений с бывшей метрополией. Что и было осуществлено в рамках т. н. «договора Джея», предусматривавшего, в частности, прекращение поставок французам. Естественно, Париж обиделся. Дипломатические связи были разорваны, на морских путях начались осложнения, и вопрос о вероятности войны понемногу вышел на первый план.
   Правда, во Францию поехали специальные представители решать вопрос полюбовно, но идея слегка повоевать, да еще и в союзе с англичанами, Конгрессу пришлась по душе, и «владельцы независимости», не дожидаясь финала переговоров, решили начать подготовку. Были выделены деньги на укрепление ВМФ, воссоздан упраздненный после войны корпус морской пехоты, приняты меры по формированию нормальной армии. Началась и перестройка портовых укреплений. В общем, за дело взялись всерьез, а поскольку от уехавших в Европу товарищей не было ни слуху ни духу, поползли слухи, что Директория приняла решение о вторжении в США, и срочно понадобились деньги. Большие. Так что, весной 1798 года Конгресс вотировал введение чрезвычайного налога, ни много ни мало 2 000 000 долларов. Сумма по тем временам – огромная (чтобы было понятно, 200–250 долларов считались тогда неплохим годовым доходом), и вот тут возникли сложности.
   Проблемы, собственно, не было, и тем не менее проблема была. И заключалась она, во-первых, в том, что без согласия местных ассамблей центр собирать «чрезвычайный» налог права не имел, а ассамблеи на такую новацию согласия не давали. Ибо, по действовавшим правилам, «чрезвычайные» налоги были «домашними». То есть прямыми. А следовательно, должны были взиматься не с доходов, а с имущества, то есть «домов, исходя из количества комнат, экипажей, рабов и других признаков состояния». Иными словами, чем богаче гражданин, тем больше ему следовало платить в общак, который полагалось собрать по разверстке в каждом конкретном штате. Но на юге все было ясно и понятно: плантаторы платят побольше (по количеству рабов), фермеры сильно поменьше, а «белая плесень» вообще от уплаты освобождалась. На севере же, где народ был в основном небогатый, а основные «признаки состояния» сосредоточились в руках абсолютного меньшинства, получалось так, что именно этому абсолютному меньшинству придется серьезно раскошелиться.

Кто заплатит за удачу?

   А не хотелось. В связи с чем «владельцы независимости» (благо в ассамблеях заседали именно они, а своя рука владыка), договорившись с правительством, начали «равнять возможности». Как грибы после дождя появились новые «признаки состояния», порой причудливее некуда, типа «количества и размера застекленных окон» (отчего позже налог так и назвали «оконным») или «количества простыней и вышитых подушек». Иными словами, «делиться по-честному» предлагалось уже даже не откровенной бедноте, с которой взять было нечего, а тому слою, который нынче принято называть «средним классом». То есть тем самым кое-как сводящим концы с концами массам, которые мало того, что вытянули на себе все тяготы войны за независимость, но и более того, желая порядка и стабильности, помогли «владельцам независимости» прижать к ногтю и парней Шейса, и пограничных «самогонщиков». А это было чревато.
   Дело в том, что хозяева жизни все-таки сознавали, что творят. Повоевать на море и за морем, – тем паче в союзе с Британией, в победе которой сомнений не было, – они совершенно не возражали, но французский десант в Америку казался вполне реальным, а явление носителей «Свободы, Равенства, Братства» могло спровоцировать беспорядки. При том, что во Франции у власти давно уже стояли не Робеспьеры, экспортная риторика Парижа насчет «Мир хижинам, война дворцам!» никуда не делась, – напротив, использовалась вовсю. А насчет отношения к себе «низов» у «владельцев независимости» – да еще и с введением новых поборов, – никаких иллюзий не было. Конечно, и Шейса, и «самогонщиков» из Пенсильвании удалось умиротворить, но ведь только с помощью тех, кого сейчас предполагалось ограбить. В связи с чем мало кто сомневался: ежели что, солдат под красно-бело-синим знаменем по-братски встретят не только «шейсы», но и тысячи, если не десятки тысяч ушедших во внутреннее подполье, но всегда готовых зарычать.
   Короче говоря, без юридической подготовки чинить беспредел было опасно. Ассамблеи нажали на Конгресс, и весной 1798 года были приняты четыре закона. Сперва «О натурализации» (срок ожидания гражданства подняли с 5 до 14 лет) и «Об иностранцах» (все неграждане были объявлены «подозрительными» и могли быть арестованы, посажены в тюрьму или депортированы во внесудебном порядке). А чуть позже «Об агентах врага» и «О подстрекательстве», согласно которым любые «ложные, скандальные или вредоносные» речи, а также «любое сомнение в действиях правительства США, выраженное устно или письменно, публично или приватно», карались огромным штрафом или тюрьмой. Уровень «ложности, враждебности и вредоносности», естественно, определяли правительственные агенты.

Стояли звери около двери

   Вот теперь, заручившись поддержкой Ее Величества Фемиды, можно было собирать камни, – т. н. «домашний налог» стал реальностью, и началось. От дома к дому пошли «оценочные комиссии», считающие все, вплоть до мисок, пар обуви и даже дворовых собак, тоже определенных инструкциями как «признаки состояния». Чему народ не обрадовался до такой степени, что очень скоро новелла получила прозвище «кипятковый налог» – в честь приличных мэмс, встречавших оценщиков горячей водой, а то и чем-то, куда более вонючим. Причем везде. Но особенно роптали и хмурились т. н. «немецкие графства» Пенсильвании – четыре округа, где кучно обитали выходцы из Голландии и Северной Германии. Простые небогатые работяги, плохо говорившие, – если вообще говорившие, – по-английски, они жили замкнуто, по «божьим заповедям», честно платили налоги, честно воевали с англичанами за независимость, и новые законы шокировали их беспредельно. Им не нравилось, что теперь, – автоматом, как иммигранты в первом поколении, – они попадают в категорию «подозрительных», но на эту высокую политику они бы еще могли бы закрыть глаза, а вот чрезвычайные поборы их чрезвычайно раздражали. Тем более что «оценочные комиссии» в их округах формировались из «достойных граждан, говоривших по-английски», при том, что очень многие из «достойных граждан» были известны как бывшие «тори», то есть лоялисты, в годы войны пассивно поддерживавшие Англию. А поскольку мужики были суровые, без сантиментов, недовольство могло бы вылиться во что угодно, если бы не появился толковый и уважаемый лидер.
   Говоря о Джоне Фрисе, следует, прежде всего, отметить, что сам он немцем вроде бы не был (информации мало), но замкнутые херры, чужаков не жалующие, его очень уважали, – а это само по себе говорит о многом. Да и прочие детали биографии соответствуют. Дядя уже в изрядных летах, под полтинник, что тогда полагали почти старостью, в прошлом бочар, но к описываемому времени разъезжий аукционщик с достойной репутацией. Плюс (это вызывало особые симпатии) выучившийся бойко говорить по-немецки и по-голландски. К тому же отличился в Войне за независимость, командуя ротой пенсильванских добровольцев, а позже браво участвовал в подавлении «виски-бунта», но не потому что не сочувствовал им (как раз сочувствовал), а потому что искренне считал всякие вооруженные акции против правительства вредными. Короче говоря, как позже объяснял сам Фрис, в заваривавшуюся кашу он полез для того, чтобы не дать людям наделать глупостей, а как-то организовать протест против инициативы властей, которую сам полагал «пагубной, вредной и беззаконной».

Это наш зуб!

   Нетрудно понять, что достойный, уважаемый человек, к тому же англоязычный и более-менее разбиравшийся в законах, в тавернах, где собирались малограмотные диссиденты, очень скоро стал признанным вожаком, после чего начал по максимуму переводить протест в сколько-то конструктивное русло, организуя встречи с оценщиками и выдвижение требований в рамках закона, лишь в крайнем случае аккуратно намекая на возможные последствия. Власти, однако, сдержанность не оценили, выписав ордер на арест «зачинщика», после чего Джон перешел на нелегальное положение, а страсти опять накалились, вплоть до того, что в округах к концу февраля появились небольшие отряды вооруженных мужчин в форме Континентальной армии, под угрозой оружия выгонявшие оценщиков из городков.
   И страсти накалялись. 6 марта довольно большая толпа, зарядившись доброй дозой эля и бабахнув куража ради из пушки, под посвист флейт развернула знамена и двинулась в городок Квакертаун, захватила таверны, где квартировали эксперты, и устроила им взбучку. В общем, не сильную, – только одного, самого наглого, стукнули прикладом по спине, да еще пару раз пальнули в воздух, но перепугались «представители правительства» изрядно. А 18 и 25 марта на встречах «делегатов», обсудивших, что следует делать в сложившейся ситуации, требования «немецких графств» были оформлены и в письменном виде, и выглядели эти требования предельно скромно: всего-то убрать из комиссий тех оценщиков, которым население не доверяет, поменяв их на достойных доверия. Естественно, составил сей документ Фрис, сам его, однако, не подписавший, поскольку, полагая такую сдержанность необходимой, лично «оконный налог» категорически не признавал.

   Правительство, однако, надменно молчало, петицию никто не то что обсуждать, но даже и принимать не собирался, электорат в ответ закипал все больше, и к началу апреля стало ясно, что ни собрать налог, ни хотя бы провести оценку имущества в «немецких графствах» не получится. Более того, у оценщиков начались серьезные проблемы и в других графствах Пенсильвании, причем там, поскольку «орднунга» не было, «людей правительства» просто били, заставляя подать в отставку. И многие подавали. А кто поупорнее, писали в Филадельфию, требуя принять меры, – однако отряды судебных приставов, приезжавшие брать под арест активистов и восстанавливать порядок, сталкивались с десятикратно превышавшими их числом вооруженными толпами, не дававшими своих в обиду или вызволявшими арестованных из СИЗО. В городке Вифлееме дело вообще дошло до потасовки, и только вмешательство спешно примчавшегося Фриса спасло гостей из Филадельфии от расправы. После чего, 5 апреля, – по приказу лично президента Адамса, – в «мятежных» округах был объявлен режим АТО, и за дело взялась армия, быстро рассеявшая толпы протестующих. Оценщики наконец получили возможность оценивать, а самые засветившиеся активисты и лидеры, включая, разумеется, и Фриса, оказались за решеткой.

Самый справедливый суд в мире

   Со следствием не мешкали. Уже 11 апреля 1799 года начался суд, и вступительная речь председателя – Джеймса Иределла, одного из лучших юристов США, – изумила всех. Многословно и цветисто восхвалив «настоящую свободу», царящую в Штатах, златоуст сперва растер в порошок Францию, где «идеалы свободы грубо искажены», затем призвал присяжных к «бдительности, бдительности и еще раз бдительности» и, подчеркнув, что любой иностранец «является источником угрозы, если не доказал обратного», подвел черту: Конгресс в такое время не обязан считаться с законами – вернее, вправе принимать любые законы, – а его действия могут быть поставлены под сомнение только врагами, с которыми следует расправляться жесточайшим образом, иначе «законная власть рухнет». После чего стало ясно: арестованным шьют не участие в массовых беспорядках, что, в принципе, имело место, и даже не «по предварительному сговору», чему тоже имелись доказательства, но конкретную «политику» по статье «шпионаж и государственная измена», а это уже подразумевало длинные сроки и виселицу для «зачинщиков». То есть сценарий процесса, включая будущий приговор, то есть указание расправиться с буйными плебеями в пример всем прочим, чтобы никому впредь неповадно было, был написан заранее, в самых верхах.
   В сущности, обвинению предстояло натянуть сову на глобус, ибо никаких доказательств чего-то большего, нежели «массовые беспорядки», не было. Кроме разве что «французских» (трехцветных) кокард, украшавших шляпы некоторых протестантов, все было чище чистого. Например, «крамольный» протокол февральского совещания куда-то делся (его нашли только лет двадцать спустя), да и трупов или хотя бы покалеченных в ходе «мятежа» не случилось (сами же оценщики под присягой подтвердили, кто крику было много, но рукоприкладства практически не случалось). Что же касается лично Фриса, то в ходе перекрестного допроса выяснилось, что именно он убеждал толпу успокоиться, не брать в руки оружия, и более того, помогал оценщикам убраться подобру-поздорову. Исходя из чего, защита и настаивала на том, что диссиденты всего лишь стремились заявить о своем недовольстве законом и добиться назначения других оценщиков, которым они доверяли, а большинство осложнений случилось просто из-за незнания подзащитными английского, а оценщиками – немецкого.
   Но тщетно. Ни квалификация адвокатов, ни их красноречие не могли отменить тот факт, что суд решал вполне конкретную задачу, а потому все действия диссидентов (их называли исключительно «мятежниками») – угрозы оценщикам, «походы» на Квакертаун и Вифлеем, требования к судебным исполнителям убираться восвояси – рассматривались в максимально сгущенных тонах. «Явным признаком измены» власти объявили даже разговоры о предвзятости обвинения, пригрозив вводом войск и огнем на поражение по «сборищам более пяти мужчин», – и в итоге вердикт жюри присяжных оказался вполне предсказуемым: «Да, виновен, снисхождения не заслуживает», так что 14 мая, в день оглашения приговора, никто не сомневался в том, что Фрису, и не только ему, отвесят «вышку». Однако накануне защите удалось раздобыть доказательства личной неприязни двух заседателей к подсудимым, а пренебречь этим нюансом, не рискуя вовсе уж потерять лицо, власти не могли. И дело пошло по новому кругу, уже не в Филадельфии, а в тихом Норристаунке, где начальник тюрьмы, жалевший подсудимых, взял за правило выпускать их по утрам на подработки, под честное слово, которое никто, даже те, кому светила петля, и не подумал нарушить.

Делу венец

   11 сентября пошло по второму кругу. Поначалу с определенной тенденцией к смягчению, не потому, что доказательств измены не было (это мало кого волновало), а просто за скандальный повод уцепились оппоненты президента Адамса и «хозяев жизни» – демократы-либералы Томаса Джефферсона, – и резонанс решили как-то смягчить. Единственное, что теперь требовали от Фриса и «немцев», это признать введение «оконного налога» законным, а себя виновными, и дать обязательство не требовать возвращения денег на том основании, что войны с Францией так и не случилось. Однако от такого приличного предложения подсудимые категорически отказались, и в конце концов, – еще раз повторю, при полном отсутствии улик (в связи с чем 20 подсудимых были оправданы вчистую, а пятеро, признанные «участниками сговора», получили небольшие сроки), – Джона Фриса и двух его соратников все же приговорили к повешению. А судья Томас Чейз, сочтя необходимым объяснить изумленным людям причину столь сурового решения, официально заявил, что «Лица, позволяющие себе громко и неприлично осуждать самое лучшее, самое мягкое правительство в мире, высказывая сомнения в законности его решений, должны пострадать в пример всем остальным».
   Впрочем, 21 мая 1800 года, за три дня до приведения приговора в исполнение, президент Адамс подписал помилование и амнистию всем приговоренным, пояснив, что «проучить этих мелких людей было бы полезно, однако не следует сдавать козырь на руки большим людям», то есть Джефферсону. Что было, в общем, здраво, но нисколько не помогло: немецко-голландские общины Новой Англии беспредела не простили, и федералисты проиграли выборы с позором: м-р Адамс оказался даже не на втором месте. Новое же руководство, встав у руля, провело через Конгресс закон о недопущении впредь введения центральными властями «чрезвычайных» налогов без консультаций с властями штатов.
   В общем, как ни парадоксально, «диссиденты» немножко победили. На долгие шесть десятилетий, аж до начала Гражданской войны, претензии федерального центра на исполнение любого его каприза были пресечены, и «маленькие люди» Пенсильвании оценили это по достоинству: оставшиеся 18 лет жизни Джон Фрис прожил в почете и уважении, как подобает народному герою. Вот только добиться возвращения народу незаконно отобранных денег ему так и не удалось, – хотя судился с правительством, что называется, до самыя смерти. У других, тоже требовавших реституции незаконно отобранного – плантаторов и бизнесменов, – высудить компенсации как-то получилось, а вот обитатели «немецких графств» так и остались на бобах. И когда Джон Фрис скончался, не то чтобы вовсе в нищете, но близко к тому, выяснилось, что многолетнюю тяжбу он вел на свои деньги, заложив все, что имел.

Глава 6
Арифметические большевики

   А теперь, дорогие друзья, давайте скажем себе, что все описанное можно списать на издержки роста. Типа, «молодая демократия» утрясала прорехи, не сразу строилась и шероховатости были неизбежны. Зато потом… Вот, стало быть, и посмотрим, что потом. Героическую трагедию мы уже видели, трагифарс тоже, стало быть, нет причин не посетить и театр легкого абсурда…

Дом согласия

   Многократно подтверждено: стоит честным, принципиальным и неподкупным борцам за свободу и против тирании слова дорваться до власти – и вот тут-то начинается самое оно, причем, чем кристальнее борцы, тем жутче. Английские колонии Северной Америки исключением не были, скорее, наоборот. Так что баптистскому проповеднику Роджеру Уильямсу, можно сказать, еще повезло: он не только сам сумел, избежав вполне вероятного костра или петли, в 1636-м дать ноги подобру-поздорову из пуританского Массачусетса, но еще и увел свою паству на «пустынные» земли близ Красного Острова. А там уже, честно купив у местных индейцев аж за 24 одеяла немного земли, основал поселок Провиденс. Два года спустя другой пастор, Джеймс Коддингтон, привел туда же еще одну группу вольнодумцев, не поладивших с официозным вольнодумием, и столь же честно, за восемь топоров и зеркало, купил у краснокожих еще немного земли, вслед за чем заложил сразу два поселка – Покассет и Ньюпорт. Поскольку принципы преподобного Уильямса – «Свобода и веротерпимость!» – преподобный Коддингтон вполне разделял, жили городки мирно и дружно, меж собой ладили, индейцев не обижали (впрочем, те вскоре ушли с побережья, сохранив – редкий случай – о белых людях самые лучшие воспоминания), а затем понемногу начали и объединяться.
   Уже в 1643 году упорный Роджер Уильямс, съездив в Лондон, добился приема у короля и согласия его величества на учреждение новой колонии, «Остров Род и плантации Провидения». Была выписана и Хартия, утверждавшая вольности колонистов по схеме «плати налоги и спи спокойно», а ровно через двадцать лет, в 1663-м, все до конца обсудив и согласовав, жители четырех объединившихся поселков провозгласили основание новой, зависимой только от его величества колонии. Райского местечка, где царила полная веротерпимость, а принудительный труд, вне зависимости от цвета кожи, согласно закону от 18 мая 1652 года, был запрещен, в связи с чем большую часть рабов накануне вступления закона в силу срочно продали соседям, а прочим выделили участки земли в аренду. Торговать невольниками, правда, продолжали, бизнес есть бизнес, но держать на своей территории – ни-ни, только транзит, а выручку щедро жертвовали на благотворительность и просвещение. А еще следует отметить, что землю в 1662-м переделили по-честному, чуть ли не поровну между семьями, записав в Уставе, что фермы, как гарантия свободы, не отчуждаемы от владельцев, а все, кто владеет землей, как соль и столпы этой земли, имеют право избирать и быть избранными. Ну и зажили.

Серые паспорта

   Жизнь в колонии была, надо сказать, неплоха, во всяком случае, намного спокойнее и справедливее, чем у соседей, поэтому население росло достаточно быстро, – в основном за счет ирландцев-католиков, которых везде щемили, а в свободомыслящем Род-Айленде ничуть. Правда, лишней земли не было, но «нелишней» хватало, так что мигранты были вполне довольны, получая участки в долгосрочную, фактически наследственную аренду на вполне справедливых условиях. По ходу дела поучаствовала колония и в Войне за независимость, причем Акт о Суверенитете подписала еще 4 мая 1776 года, за два месяца до всем известной Декларации, к которой потом просто присоединилась – уже как независимое государство. Еще раньше, тоже первой из всех, полностью отказалась от рабства, запретив, – невзирая на все выгоды – ввоз и транзит чернокожих. А поскольку тяготы войны Род-Айленд минули, получила от суверенитета все выгоды, ничего при этом не потеряв. Так было и дальше. Самый маленький штат считался самым спокойным, самым дружелюбным, самым удобным для жизни. Туда ехали охотно, и оттуда никого не гнали. Правда, в какой-то момент земля под новые фермы кончилась, но зато росли города, множились заводы и фабрики. И вот тут-то, наконец, возникли сложности. До сих пор мироустройство было прочным, привычным и надежным: фермеры – владельцы земельной собственности, «стоимостью не менее 134 долларов и 7 центов», а значит, и полноправные избиратели – с арендаторами, что черными, что белыми, вполне находили общий язык. Но теперь все изменилось. То, что вполне устраивало арендаторов (они платили налоги и служили в милиции, вполне удовлетворяясь правом взамен заседать в суде присяжных и наличием специального Суда для Споров, защищавшего их имущественные права), увы, никак не подходило жителям разросшихся в города поселков. К тому же «понаехавшие», прибывшие кто из Европы, а кто из менее вольнодумных штатов, были расистами до мозга костей, чего в Род-Айленде отродясь не бывало, и начались проблемы. А поскольку суд, куда избирали только «старожилов», владевших землей или на земле трудившихся, выносил вердикты, не глядя на цвет кожи, мигранты, которых к 1840 году было уже около 50 % населения, ощущали себя ущемленными.
   Проблема, в общем, была похожа на ту, что мучила тогда же Англию: «гнилые местечки» (фактически деревни, а то и вовсе фермы) имели больше мест в Законодательном собрании, нежели промышленные города. И точно так же, как в Англии, появились теоретики, объяснявшие «понаехавшим», что это неправильно. Уже в 1833-м некий Сет Лютер, плотник-самоучка из Провиденса, проживший к тому времени в Род-Айленде лет пять, опубликовал «Адрес о Праве на свободу голосования», осуждая «всевластие «грибных лордов», пережитков феодализма, «мини-аристократов картофеля». Возмущаясь тем, что «12 тысяч трудовых людей в Род-Айленде, не имея земли, не могут голосовать, а пять тысяч имеющих землю – могут», он призывал всех «честных неимущих белых мужчин» – и рабочих, и арендаторов – не платить налоги и не служить в милиции штата. Среди работного люда его идеи нашли отклик, среди владельцев предприятий, уловивших шанс повысить свою политическую значимость, понятно, тоже, среди вполне довольных жизнью «старожилов» на селе – не очень, но идея, родившись, уже не сошла на нет, и в штате началось движение за, сами понимаете, гражданские права.

Васисуалий

   Поскольку всем было ясно, что лидером должен стать «старожил», иначе ничего не выйдет, активисты выдвинули на первый план некоего Томаса Уилсона Дорра, потомка сразу двух уважаемых «старых семей», Дорров и Алленов. По профессии юриста, ни секунды в жизни, однако, не работавшего, поскольку доходы семьи (он был младшим и слегка не в себе, его жалели и баловали) позволяли ему посвящать жизнь размышлениям о судьбах человечества. Общественная деятельность ему, пылкому радикалу типа Валерии Ильиничны, нравилась, однако в «законных» рамках парню, слывшему придурковатым, ничего не светило, так что возглавить массы, по предложению бизнесменов, предпочитавших держаться в тени, он согласился охотно. А согласившись, быстро набрал популярность (говорить умел) и подвел под требования «понаехавших» теоретическую базу, согласно которой тот факт, что «40 % белых мужчин не имеют права голоса, противоречит Конституции, ст. IV, гл. 4 («Соединенные Штаты гарантируют каждому штату республиканскую форму правления»)». Однако несколько обращений в суд были проиграны: Фемида неуклонно отвечала, что если не республика, то монархия, а Род-Айленд, согласно Хартии 1663 года, был не монархией, а именно республикой, находившейся в зависимости от монархии, каковая прекратилась в 1776-м, а значит, никаких претензий быть не может. А по всем вопросам изменений следует добиваться, как положено, через Законодательное собрание.
   В конце концов, страсти начали накаляться. В штате развернулось движение за реформу, возникла «Ассоциация за права избирателей». Весной 1841 года тысячи «неграждан» маршем прошли по Провиденсу под барабанный бой. Однако в связи с тем, что на власть демонстрация никакого впечатления не произвела, они провели перепись сторонников реформ и в октябре провели «Народный Конвент», разработавший проект новой конституции, не предполагающий земельного ценза для «свободных белых мужчин», проживших в штате «не менее года плюс один день». Никакой юридической силы бумажка, ясен пень, не имела, но это мало кого волновало. Вернее, все-таки волновало: Законодательное собрание приняло «Статут почетного гражданства», предоставлявший право голоса всем, имеющим какую-то, уже не обязательно земельную, собственность на те же 134 доллара 7 центов, – и только. Вполне понятно, что подавляющему большинству «понаехавших» это не пришлось по нраву, и «угнетенные» начали поговаривать о том, что в борьбе обретешь ты право свое, так что или референдум, или восстание. Против референдума – привычное для Род-Айленда дело – власти не возражали, однако участвовать-то в референдуме могли только «старожилы», так что идею реформ благополучно зарубили на корню. И тогда Дорр провел «народный» плебисцит, предъявив властям 16 000 бюллетеней «за», при том, что всего «понаехавших» в штате было тысячи на три меньше. Разницу «народный лидер» объяснил тем, что за его проект втайне голосовали и многие «старожилы», но этому никто не поверил, тем паче, что никто из «старожилов» и не подтвердил. Это, однако, «понаехавших» не волновало, – ведь их, как ни крути, было намного больше, чем «картофельных аристократов», – и они были настолько уверены в себе, что отказались от требования Дорра включить в «Народную конституцию» пункт о праве голоса для негров-арендаторов. Которых ненавидели вдвойне, – и как «обезьян», и как «старожилов».

Заварушка

   Короче говоря, в апреле 1842 года в штате параллельно прошли выборы губернатора по двум версиям – «народа» и организации «Закон и Порядок». На первых, естественно, победил Дорр, потребовав от законного губернатора Сэмюэля Уорда Кинга или принять «народную конституцию», или освободить место для победителя от «арифметического большинства свободных белых мужчин». Кинг отказался и обратился к президенту Джону Тайлеру за помощью, однако Вашингтон уклонился: там были свои соображения. Тем не менее в штате было объявлено военное положение. Но остановить события уже было невозможно. 3 мая сторонники Дорра со всего штата вступили в Провиденс, заняли здание Законодательного собрания и провели сессию, приняв присягу своего лидера и постановив сформировать «народную милицию». Однако через два дня в столицу вошла милиция официальная, приведенная сторонниками «Закона и Порядка», город разделился на две половины, каждая из которых зорко наблюдала за действиями соперников.
   Менее устойчивым оказался, как и следовало ожидать, Дорр, – 19 мая его отряды атаковали арсенал Провиденса, защитников которого (о, ирония судьбы!) возглавляли отец и дядя лидера «понаехавших», – Салливан Дорр и Кроуфорд Аллен, активисты «Закона и Порядка». Что еще интереснее, палили по атакующему «народу», в частности, и вооруженные негры, – использовав лютый расизм «понаехавших», законная власть издала обращение к «чернокожим братьям», объявив, что пришло время объединяться всем «старожилам», и гарантировав, что внесет в «старую добрую Хартию» право голоса для всех, чьи предки «жили в штате и дорожат его идеалами», так что ополчение «старожилов» мгновенно удвоилось в числе. Потерпев поражение, «народная милиция» отступила в городок Чепачет, а Томас Дорр, объявив «всеобщую мобилизацию», помчался в Вашингтон, нашел там у некоторых радикалов понимание, но не нашел помощи, – и вернулся в Чепачет, к «армии большинства», где и назначил на 4 июля вторую сессию «народного» Законодательного собрания. Однако «Закон и Порядок» были настороже. Начались стычки, прогремели выстрелы. Утром 4 июля отряды «Милиции Хартии» – не менее 2500 штыков, – легко одолев «дорристов» близ деревни Вунсокет, вошли в Чепачет, быстро и довольно жестко подавив сопротивление. Убитых было очень немного, но раненых хватало, а три сотни взятых в плен пошли под суд, Дорру же, за поимку которого была назначена колоссальная награда в 5000 долларов, вновь пришлось бежать.
   Позже, жалуясь на «зверство и жестокости господ», некий свидетель и участник событий писал, что «вопреки всякой человечности, нас, 8 невинных белых граждан, желавших всего лишь справедливости, связав и отказав в повозках, гнали пешком 16 миль по жаре, грубо браня, пугая штыками и угрожая побоями. Моего соратника Пэдди даже ударили. Я слышал еще, что кого-то из другой партии несчастных, проявившего неповиновение, поставили к стенке, завязав глаза, и произвели залп холостыми. С нами такого ужаса не случилось, но я готов присягнуть, что нам не позволили передохнуть в дороге, не давали воды целый день, до самого Гринвилла, а накормили вообще только на следующий день, уже в тюрьме». Особо, по словам мемуариста, возмутила пленных «наглость чернокожих, проявлявших самую зверскую жестокость, сквернословивших, угрожавших прикладами и с издевкой говоривших, что нам, белой грязи, нечего делать в Род-Айленде».

Красота по-американски

   Прошли суды, многих бунтовщиков оштрафовали, кое-кому определили сроки, от года до пяти, некоторых, особо буйных, даже лишили права проживания в штате. А затем, в начале 1843 года, состоялись выборы, проведенные «хартистами» и вошедшие в историю как «чудовищные». Многие мемуаристы, а вслед за ними и историки, утверждают, что проходили они в обстановке террора, – «везде бродили патрули милиции, работодатели запугивали работников увольнениями, землевладельцы угрожали арендаторам расторжением договоров». Вполне возможно, так оно и было, но, как бы то ни было, в итоге победили кандидаты от «Закона и Порядка», не слишком преуспевшие в городах, однако поддержанные большинством арендаторов. А победив, сразу же провели закон, согласно которому право избирать предоставили всем, платившим налоги «не менее одного доллара», однако избираться по-прежнему могли только «свободные обладатели собственности стоимостью не ниже 134 долларов и 7 центов». Особо забавно, что избранные от «понаехавших» депутаты первым делом (их ведь было больше) отменили старинные, еще XVII века штрафы за пьянство, богохульство и сквернословие, а затем, несмотря на протесты фермеров, и уже данное чернокожим «старожилам» право голосовать (вновь негры получили его очень не скоро).
   Что касается Томаса Дорра, то он какое-то время скрывался в Бостоне, бедствовал, поскольку семья отказалась присылать деньги, попытался зарабатывать адвокатурой, но проиграл три иска подряд и потерял репутацию, мыкался по дешевым гостиницам, страдая от депрессии, а потом, получив письмо отца с требованием «ответить за свои прегрешения под угрозой лишения наследства», осенью 1843 года вернулся в Провиденс. Был арестован, предстал перед судом, который намеревался превратить, как он писал, в «поле героической битвы титана с произволом». Однако не преуспел. Жюри игнорировало политические спичи, рассматривая только вопрос о нарушении закона, а здесь у подсудимого не было никаких аргументов в свою защиту, так что приговор оказался суровым: пять лет одиночного заключения и пожизненная каторга. Тут, правда, включилась семья, полагавшая, что «бедняжка Том наказан достаточно», засуетились бывшие «дорристы», быстро набиравшие влияние, и уже в 1845-м Дорр – «во имя гуманности и гражданского согласия» – был освобожден. Правда, уже в состоянии помешательства средней степени. Так что, к печали восторженно встретивших его поклонников, активного участия в общественной жизни больше не принимал. В 1851-м его восстановили в гражданских правах, в 1854-м – опять «во имя согласия» – приговор задним числом отменили, заменив «двумя годами уже отбытого заключения», а через пару месяцев он умер. Не знаю, было ли ему, живущему безвыходно (только прогулки по парку) в имении отца, известно о деле «Лютер против Уэбстера» – безуспешной попытке «дорристов» добиться признания законности своих действий в Верховном суде, – но совершенно точно, никакого участия ни как юрист, ни как участник событий он в этом деле не принимал. Впрочем, узнай Томас Уилсон Дорр от какого-нибудь доброго волшебника, что в далеком 1988 году его имя будет официально внесено в список законных губернаторов штата Род-Айленд, ему, наверное, было бы приятно…

Часть II
Белое и черное

Глава 7
Банды Нью-Йорка (1)

Ехать надо!

   Все началось с огораживаний. Тех самых, когда «овцы съели людей», а кого не съели, оказались в старой доброй Англии лишними, и сбрасывать их, поскольку Остров сухопутных войн не вел, а флот поглотить всех не мог, было категорически некуда. Бывшие вольные йомены, став бродягами, переполняли страну, и никакие законы о бродяжничестве, никакие работные дома и виселицы проблему не решали. Поэтому, в отличие от того же Мадрида, рассматривавшего колонии, в основном, как сырьевую базу плюс дополнительный источник наполнения бюджета, для Лондона новые земли были спасением от назревавшего и уже не раз прорывавшегося социального взрыва. Туда можно было выдавить и мешающих строить дивный новый мир идеалистов – квакеров, «чистюль»-пуритан и прочую идейно заряженную живность – и просто «лишних людей», переизбыток которых делал нормальную жизнь ненормальной. К тому же новые земли, подаренные вельможам из королевского окружения, нуждались в заселении, и вопрос об организации выезда вышел на уровень государственной программы, под которую власти готовы были снимать с потенциальных эмигрантов все претензии, вплоть до уголовных. А вот тут имелись сложности. Если сектанты, народ сметливый и не вовсе уж нищий, а то и вовсе зажиточный, побившись лбом об стенку, рано или поздно все понимали правильно, складывали вещички, нанимали суда и отправлялись в Америку на свой кошт, то помянутых «лишних людей» следовало как-то стимулировать и подталкивать. Ибо в высоких материях они ничего не смыслили, были тяжелы на подъем, пугливы, да еще и без гроша за душой.
   И началась работа с массами. По английским работным домам, по трущобам, по каторжным отвалам, – а затем и по континенту, где громыхала Тридцатилетняя война и жить становилось невыносимо, – пошли вербовщики, не менее языкатые и красноречивые, чем армейские капралы, заманивавшие рекрутов. И люди клевали на их рекламу круче. Наниматься на войну, где убивают, было все-таки страшновато, а тут нищим крестьянам рассказывали о тучных землях, где работать одно удовольствие, а потом еще и свой участок дадут. А разоренным мануфактурами ремесленникам рисовали картины сказочного будущего в краю, где нет ничего и они своим ремеслом озолотятся. А уголовникам, натурально, объясняли, что пять-семь лет на «химии», – и на свободу с чистой совестью. И все это, разумеется, под сколько угодно кружек чего покрепче. О минусах – жутких условиях переезда в скученных трюмах, где не всякий и выживал, гиблом климате, сложностях с индейцами, нюансах колониального статуса кабальных и так далее, – естественно, умалчивали. А если норма набора не выполнялась или попадался упрямец с заказанной профессией, человека вполне могли и просто похитить, и стражники, получив мзду, ничего не замечали. Так что поток «кабальников» в Новый Свет с каждым годом набирал обороты, и объявления типа «Продается партия молодых, здоровых работников. Ткачи, столяры, сапожники, кузнецы, каменщики, пильщики, портные, каретники, мясники, мебельщики. Без каторжных и католиков. Цены разумные. Можно в обмен на пшеницу, хлеб, муку» в газетах Бостона, Чарльстона, Нью-Йорка и прочих филадельфий были делом обычным, рутинным и никого не удивлявшим.
   

комментариев нет  

Отпишись
Ваш лимит — 2000 букв

Включите отображение картинок в браузере  →