Интеллектуальные развлечения. Интересные иллюзии, логические игры и загадки.

Добро пожаловать В МИР ЗАГАДОК, ОПТИЧЕСКИХ
ИЛЛЮЗИЙ И ИНТЕЛЛЕКТУАЛЬНЫХ РАЗВЛЕЧЕНИЙ
Стоит ли доверять всему, что вы видите? Можно ли увидеть то, что никто не видел? Правда ли, что неподвижные предметы могут двигаться? Почему взрослые и дети видят один и тот же предмет по разному? На этом сайте вы найдете ответы на эти и многие другие вопросы.

Log-in.ru© - мир необычных и интеллектуальных развлечений. Интересные оптические иллюзии, обманы зрения, логические флеш-игры.

Привет! Хочешь стать одним из нас? Определись…    
Если ты уже один из нас, то вход тут.

 

 

Амнезия?   Я новичок 
Это факт...

Интересно

Человеческий мозг способен хранить от 1 до 7млн. мегабайт информации.

Еще   [X]

 0 

Кот, который читал справа налево (сборник) (Браун Лилиан)

В мире изящных искусств кипят нешуточные страсти. И репортеру Джиму Квиллеру приходится распутывать клубок кровавых убийств – при помощи своих знаменитых усов и… сиамца Као Ко Куна, в просторечии Коко. По ходу расследования «сыщики» обзаводятся очаровательной подружкой – сиамской кошечкой Юм-Юм.

Год издания: 0000

Цена: 109 руб.



С книгой «Кот, который читал справа налево (сборник)» также читают:

Предпросмотр книги «Кот, который читал справа налево (сборник)»

Кот, который читал справа налево (сборник)

   В мире изящных искусств кипят нешуточные страсти. И репортеру Джиму Квиллеру приходится распутывать клубок кровавых убийств – при помощи своих знаменитых усов и… сиамца Као Ко Куна, в просторечии Коко. По ходу расследования «сыщики» обзаводятся очаровательной подружкой – сиамской кошечкой Юм-Юм.


Лилиан Джексон Браун Кот, который читал справа налево (сборник)

   © Lilian Jackson Braun, 1966
   © Lilian Jackson Braun, 1967
   © Мочалов Л., перевод на русский язык, 1998
   © ЗАО ТИД «Амфора», 2006
* * *

Следствие ведут… коты
Очаровательное криминальное чтиво для всей семьи

   Лилиан Джексон Браун родилась в 1916 году и начала сочинять в двухлетнем возрасте. Все ее детские произведения заканчивались трагически. Придумывая истории из школьно-скаутской жизни, она проливала столько слез, что мама не раз рекомендовала начинающей писательнице попробовать переключиться на смешные сюжеты. У Браун не получалось. Как ни странно, начало книгам, над которыми теперь хохочет Старый и Новый Свет, а именно «Кот, который…», положило трагическое событие. В середине 1960-х Браун обзавелась мужем, успешной карьерой в сфере рекламы, квартирой на 10-м этаже высотного дома и первым в своей жизни котом, сиамцем Коко. Браун души не чаяла в питомце, а тот, казалось, умел читать ее мысли. Идиллия была нарушена смертью двухлетнего Коко: он выпал из окна. До убитой горем Браун дошли слухи, что его вытолкнул кто-то из соседей. Хозяйка была безутешна, потеря кота превратилась в настоящую трагедию. Ей начали сниться кошмары, в которых близкие падали с большой высоты. Чтобы как-то справиться со стрессом, Браун написала свой первый детективный рассказ. Повествование в нем велось от лица (или, точнее, морды) сиамского кота. Рассказ попал в «Эллери Куинс мистерии магазин», и редактор заказал Браун продолжение «котовасии». Вскоре были опубликованы «Кот, который читал справа налево», «Кот, который играл в слова» и «Кот, который проходил сквозь стены». В 1966 году «Нью-Йорк таймс» назвала Браун «открытием года» среди детективов. Однако на этом серия прервалась и возобновилась лишь восемнадцать лет спустя, в 1986 году. Дело в том, что спросом стали пользоваться кровавые истории, и элегантные кошачьи детективы не выдержали конкуренции. Только когда климат на рынке изменился, по инициативе мужа Браун, которому попалась одна из ее рукописей, серия возобновилась и с тех пор пользуется неизменным успехом. Вниманию армии поклонников кошек и загадочных детективных историй были предложены: «Кот, который нюхал клей», «Кот, который гулял под землей», «Кот, который разговаривал с привидениями», «Кот, который жил роскошно», «Кот, который дружил с кардиналом», «Кот, который сдвинул гору», «Кот, который там не был», «Кот, который гулял по чуланам», «Кот, который приезжал к завтраку», «Кот, который улыбался» и прочие «коты». На сегодня серия состоит из двадцати восьми книг и трех сборников рассказов. Пенсионерка Браун проживает сейчас в Северной Каролине с мужем, Коко IV и еще одним сиамцем по имени Питти Синг и продолжает писать книги.
   Как уже было отмечено, в сюжетах Браун делает ставку не на кровь и насилие, а на таинственные истории, которые под силу разгадать лишь таким загадочным, обаятельным и мудрым существам, как кошки. «Мальчик» Коко отличается от всей своей кошачьей братии тем, что у него шестьдесят усов вместо обычных сорока восьми. «Девочка» Юм-Юм очаровательна, как и положено девочке, и имеет привычку красть все подряд – в том числе сердца. Кроме того, оба сиамских создания имеют врожденный нюх на раскрытие преступлений. Действие практически всех детективов происходит в местечке Мускаунти, расположенном «в четырехстах милях к северу откуда угодно», в городке Пикакс.
   Джим Квиллер – фигура в своем городе популярная: его еженедельные колонки в местной газете в рейтингах не уступают печатающимся там же гороскопам. Вероятность его брака с директрисой местной библиотеки Полли Дункан широко обсуждается не только среди обитателей Пикакса, но среди поклонников «Кот, который…». Бывший криминальный репортер, Квиллер не может обойти стороной такие происшествия, как, например, таинственное исчезновение туриста-одиночки неподалеку от города. Теряющаяся в догадках общественность склоняется к выводу, что в деле замешаны пришельцы. Коко, просидев несколько часов на крыльце коттеджа и понаблюдав за звездами – или за чем-то еще, – приводит Квиллера к трупу, и тут начинается серьезное расследование («Кот, который считал звезды»).
   Добавим, что в США по следам серии были выпущены книга рецептов («Кот, который… Книга рецептов»), книга загадок («Кот, который… Книга загадок»), справочник-путеводитель («Кот, который… Путеводитель»), а также пародия «Кот, который убил Лилиан Джексон Браун». Последняя у поклонников Браун успехом не пользуется.

Кот, который читал справа налево

Один

   В приемной он взял верстку очередного номера и просмотрел первую полосу. Он прочитал прогноз погоды (теплой не по сезону), узнал тираж газеты (427 463), а также издательский девиз: «С прибоем к прибылям!»
   Он прочитал передовицу о судебном разбирательстве по делу об убийстве и заметку о предвыборном марафоне, в которой он обнаружил две типографские ошибки. Из следующей заметки он узнал, что попытка Музея искусств получить заем в миллион долларов не увенчалась успехом, но детали он пропустил. Он не стал читать сообщение о котенке, попавшем в дренажную трубу, зато прочел кое-что другое: Полицейский Набс Гуд убит в перестрелке. Расследование Стриппера Фейда зашло в тупик.
   Через застекленную дверь до Квиллера доносились знакомые звуки – треск пишущих машинок, веселый щебет телетайпов, перезвон телефонов. От всего этого его пышные с проседью усы стали топорщиться, и он пригладил их костяшками пальцев. В отделе городских новостей царила суматоха.
   Он заметил, что хотя звуки и были обычными, но обстановка казалась какой-то странной. Жалюзи опущены. Столы чистые, без пятен и царапин. Скомканная копировальная бумага и изрезанные газеты, которым следовало бы валяться на полу, сложены в проволочную корзину для мусора. Пока он обескураженно созерцал все это, незнакомый звук достиг его ушей, звук, который не вписывался в шум любой городской комнаты. Он заметил мальчика-переписчика, который затачивал желтые карандаши при помощи какой-то небольшой воющей штуковины. Квиллер в изумлении уставился на нее. Электрическая точилка карандашей! Он никогда не мог даже подумать, что дойдет до такого! Это напомнило ему о том, как долго он был не у дел. Другой мальчик, в теннисных туфлях, вылетел из отдела городских новостей и сказал:
   – Мистер Квиллер? Вы можете войти…
   Квиллер последовал за ним в отдельную комнатку, где молодой главный редактор, улыбаясь, приветствовал его искренним рукопожатием:
   – Итак, вы Джим Квиллер! Я много слышал о вас.
   Квиллер поинтересовался:
   – Как много и что именно?
   Его карьера до «Прибоя» была полна причудливых и неожиданных поворотов: обзор спортивных новостей, полицейская хроника, военный корреспондент, победитель конкурса «Журналистский трофей», автор книги на тему городских преступлений. Потом были эпизодические работы для небольших газетенок, а затем долгий период безработицы или работы, недостойной даже упоминания.
   Главный редактор сказал:
   – Я помню, как прекрасно вы проявили себя во время конкурса «Журналистский трофей». В то время я был еще неопытным репортером и большим вашим поклонником.
   По возрасту и манере поведения редактора Квиллер узнал в нем представителя нового поколения репортеров – людей, которые слишком хорошо знают, чего хотят, и к изданию газеты относятся скорее как к точной науке, а не как к творчеству. Квиллер же привык работать с редакторами другого типа – допотопными крестоносцами.
   – Имея за плечами такое богатое прошлое, – сказал редактор, – вы, возможно, будете разочарованы, ведь место в нашем отделе – это все, что мы можем сейчас предложить. Соглашайтесь, а там, может, подвернется что-нибудь получше.
   – Значит, я могу поработать здесь, пока не подвернется что-нибудь получше? – спросил Квиллер, глядя собеседнику прямо в глаза. У Квиллера уже был унизительный опыт подобного рода. Сейчас задача заключалась в том, чтобы найти верный тон и расположить к себе редактора.
   – Само собой разумеется. Как у вас дела?
   – Пока все хорошо. Самое главное для меня – вернуться в газету. Я часто злоупотреблял хорошим отношением к себе, пока не поумнел. Вот почему я хотел прийти сюда. Незнакомый город, полная жизни газета – новый стимул. Я думаю, что справлюсь.
   – Безусловно! – отозвался редактор. – И вот какую работу я имел в виду. Нам необходим сотрудник, пишущий об искусстве.
   – Статьи об искусстве! – Квиллер вздрогнул и мысленно представил себе заголовок: Ветеран-криминалист на вернисаже.
   – Вы смыслите что-нибудь в искусстве?
   Квиллер честно ответил:
   – Я не отличу Венеру Милосскую от статуи Свободы.
   – Это как раз то, что нам нужно. Чем меньше вы знаете, тем более свежей и оригинальной будет ваша точка зрения. В нашем городе искусство сейчас переживает подъем, и нам необходимо освещать как можно больше событий. Наш критик пишет заметки об искусстве дважды в неделю, но нам нужен еще один опытный корреспондент, который бы выискивал различные истории о самих художниках. Тут материала хоть пруд пруди. В наши дни, как вы, возможно, знаете, художников развелось больше, чем кошек и собак.
   Квиллер разгладил усы костяшками пальцев.
   Редактор благодушно продолжал:
   – Темы для заметок выбирайте по собственному усмотрению, а полученные материалы будете отдавать ответственному секретарю. Мы хотим, чтобы вы окунулись в жизнь художников, чаще встречались с ними, заводили полезные для газеты знакомства.
   Квиллер мысленно представил очередной заголовок: Журналист среди богемы. Но ему нужна была работа. Нужда боролась с совестью.
   – Ну, – сказал он, – я не знаю.
   – Это приятная, чистая, знакомая вам работа. Вы будете для разнообразия встречаться с приличными людьми. Вы, должно быть, уже пресыщены общением с бродягами и нищими.
   Вздрагивающие усы Квиллера как бы говорили: «Какого-черта-нужна-такая-приятная-чистая-привычная-работа?» Однако их владелец сохранял дипломатическое спокойствие.
   Тут редактор взглянул на часы и встал:
   – Почему бы вам не подняться наверх и не обсудить все это с Арчи Райкером?
   – Арчи Райкер? Что он здесь делает?
   – Он ответственный секретарь. Вы знаете его?
   – Много лет назад мы вместе работали в Чикаго.
   – Отлично! Он разъяснит вам все подробности. Ну, я надеюсь, вы решитесь работать в нашей газете.
   На прощание редактор протянул руку и поощрительно улыбнулся.
   Квиллер опять прошел через отдел городских новостей – мимо рядов белых рубашек, голов, склоненных в задумчивости над пишущими машинками, мимо неизменной девушки-секретарши. Она была единственным человеком, бросившим на него любопытствующий взгляд, и Квиллер сразу продемонстрировал свои полные шесть футов два дюйма, втянул в живот лишние десять фунтов, которые давили на пряжку ремня, и провел рукой по волосам, пытаясь привести их в порядок. Он гордился своими волосами – на три черных приходился только один седой, как и в усах.
   Он нашел Арчи Райкера восседающим в комнате, заставленной письменными столами, пишущими машинками и телефонами, – все окрашено в цвет зеленого горошка.
   – Забавно, не правда ли? – извиняющимся тоном произнес Арчи. – Считается, что этот цвет благотворно влияет на глаза. Сейчас все очень изнежены. Что касается меня, то я этих штучек не люблю.
   Отдел публицистики был выделен из отдела городских новостей без всякой необходимости. Спокойствие и безмятежность стояли в воздухе подобно туману. Все сидящие в отделе казались лет на десять старше, чем сотрудники из отдела городских новостей, да и сам Арчи пополнел и полысел со времени их последней встречи.
   – Джим, я очень рад тебя видеть, – сказал он. – Что, наборщики все еще перевирают твою фамилию?
   – Да, никак не усвоят, что я не Киллер, а Квиллер – добрая шотландская фамилия.
   – Я смотрю, ты до сих пор не избавился от своих пышных усов?
   – Это моя единственная память о войне. – Квиллер аккуратно пригладил их рукой.
   – А как твоя жена, Джим?
   – Ты имеешь в виду мою бывшую жену?
   – О, я не знал, извини.
   – Ладно, не будем об этом… Так что это за работу вы мне предлагаете?
   – Для тебя – пустяковое дело. Ты успеешь сделать воскресную заметку, если начнешь работать сегодня.
   – Я еще не решил, что берусь.
   – Ты согласишься, – сказал Арчи. – Эта работа как раз для тебя.
   – Ты имеешь в виду то, что обо мне говорят в последнее время?
   – А ты не будь слишком разборчивым. Плюнь на все и спокойно работай.
   Квиллер тщательно приглаживал усы.
   – Я могу попытаться. Нужно оформиться официально?
   – Как хочешь.
   – Будут какие-нибудь указания?
   – Да. – Арчи Райкер достал лист розовой бумаги из хитроумного скоросшивателя. – Что тебе сказал босс?
   – Ничего не сказал, – ответил Квиллер. – Кроме того, что он хочет иметь материал о художниках – материал, вызывающий у читателей интерес.
   – Да, он прислал предложение-напоминание о том, чтобы мы собрали материал об одном парне, Кэле Галопее.
   – Ну и что?
   – Босс обычно использует цветовой код. Голубая бумага обозначает, что информация предназначается для личного пользования. Желтая – случайные, эпизодические советы. А эта, розовая, означает: работай, парень, работай, и побыстрее.
   – И что такого срочного с этим Кэлом Галопеем?
   – Ситуация складывается таким образом, что тебе лучше не знать подоплеку. Просто сходи к этому Галопею с холодной головой, познакомься лично и напиши что-нибудь интересное. Ты же знаешь все эти штуки, не мне тебя учить.
   – Где я могу его найти?
   – Наверное, нужно позвонить ему в офис. Он коммерческий художник, возглавляет весьма преуспевающее агентство, но в свободное время пишет маслом детские портреты, которые пользуются большим успехом. Ребятишки с кучерявыми головками и розовыми щечками выглядят так, словно их вот-вот хватит удар, но люди, кажется, покупают эти картинки. Слушай, ты не хочешь пообедать? Мы могли бы сходить в пресс-клуб.
   Усы Квиллера вздрогнули от волнения. Когда-то пресс-клубы были его жизнью, любовью, увлечением, домом, вдохновением.
   Пресс-клуб находился на другой стороне улицы, напротив нового главного управления полиции, в прокопченной кирпичной крепости с решетчатыми окнами, крепости, которая когда-то была тюрьмой. Каменные ступени, изрядно стертые от времени, хранили следы февральской, не по сезону, оттепели. В холле вся мебель и деревянные панели, покрытые толстым слоем пыли, тускло отливали красным.
   – Мы можем поесть в баре, – сказал Арчи, – или подняться в столовую. Там у них даже скатерти есть.
   – Давай поедим здесь, внизу, – ответил Квиллер В баре было сумрачно и шумно. Но здесь велись очень важные, часто весьма откровенные разговоры. Квиллер хорошо знал, что именно в такой атмосфере зарождаются слухи, закручиваются целые сюжеты. Любые вопросы решались здесь за кружкой пива и гамбургером.
   Они нашли два свободных места за стойкой бара и были встречены барменом в красном жилете и с заговорщической улыбкой на лице, которая говорила о том, что ее владелец обладает какой-то секретной информацией. Квиллер вспомнил, что самые большие гонорары он получил за истории, услышанные именно от барменов.
   – Шотландское виски с содовой, – заказал Арчи.
   Квиллер попросил:
   – Двойной томатный сок со льдом.
   – Том-том со льдом, – сказал бармен. – Если хотите, добавлю перчику, чтобы было покрепче. А может быть, лимона?
   – Нет, спасибо.
   – Я всегда делаю такой коктейль для моего друга мэра, когда он к нам заходит. – Улыбка бармена теперь была покровительственной.
   – Нет, спасибо.
   Рот бармена скривился в недовольной гримасе, и Арчи сказал ему:
   – Это Джим Квиллер, наш новый сотрудник. Он еще не понял, что ты большой мастер. Джим, это Бруно. Он умеет делать поистине изысканные напитки.
   Позади Квиллера раздался скрипучий голос:
   – А я предпочитаю поменьше изысканности и побольше ликера. Эй, Бруно, сделай-ка мне мартини и выбрось свой мусор. Никаких оливок, долек лимона, анчоусов или маринованных томатов.
   Квиллер обернулся и увидел сигару, которая казалась непропорционально большой по отношению к худощавому молодому человеку, курившему ее. Из нагрудного кармана выглядывала черная лента, очевидно от фотоэкспонометра. Молодой человек был шумный, самоуверенный и явно нравился сам себе. Понравился он и Квиллеру.
   – Этого клоуна, – сказал Арчи, – зовут Одд Банзен. Он из фотолаборатории. Одд, это Джим Квиллер, мой старый друг. Мы надеемся, он станет нашим новым сотрудником.
   Фотограф проворно протянул руку:
   – Рад с вами познакомиться, Джим. Вы любите сигары?
   – Я предпочитаю трубку, но все равно спасибо.
   Одд с интересом изучал роскошные усы Квиллера:
   – Этот кустарник и в кулаке не поместится. А вы не боитесь лесного пожара?
   Арчи сказал Квиллеру:
   – Ту черную ленту, которая торчит из кармана мистера Банзена, мы используем, чтобы сечь его. И все же он полезный человек. У него больше информации, чем в любом архиве. Может быть, он расскажет тебе что-нибудь о Кэле Галопее.
   – Конечно, – сказал фотограф. – Что вы желаете узнать? У него восхитительная жена: ее размеры тридцать четыре – двадцать два – тридцать два.
   – Кто он вообще, этот Галопей? – спросил Квиллер.
   Одд Банзен быстро взглянул на дым от сигары:
   – Коммерческий художник. Руководит большим рекламным агентством. Он сто́ит несколько миллионов. Живет на Холмах Потерянного озера. Прекрасный дом, большая студия, в которой он рисует, два плавательных бассейна. Два, вы понимаете? Когда ему недостает воды, один из них он, наверное, наполняет коньяком.
   – Какая у него семья?
   – Двое или трое детей. Роскошная жена. Галопей владеет островом в Карибском море, ранчо в Орегоне и двумя-тремя заводами. Имея деньги, можно купить все. И он вовсе не скуп при всем своем богатстве. Он хороший парень.
   – А что за картины он пишет?
   – Классные! Что надо! – сказал Одд. – У меня у самого есть одна его работа, висит в гостиной. После того как я сфотографировал жену Галопея на последнем благотворительном балу, он подарил мне картину. Парочка ребятишек с кудрявыми головками. Ну а сейчас я должен поесть. В час дня мне нужно быть на собрании правления.
   Арчи допил виски и сказал Квиллеру:
   – Поговори с Галопеем и выясни насчет возможности немного пофотографировать, а затем мы пошлем Банзена. Он наш лучший сотрудник. Может, ему удастся сделать несколько цветных снимков.
   – Та розовая карточка давит на тебя, не так ли? – сказал Квиллер. – Какая связь между этим Галопеем и «Дневным прибоем»?
   – Я еще не все выпил, – ответил Арчи. – Хочешь еще томатного сока?
   Квиллер пропустил вопрос мимо ушей.
   – Арчи, ответь мне прямо только на один вопрос. Почему эту работу предложили мне? Из всех сотрудников – именно мне?
   – Потому что во всех газетах такие порядки. Спортивного обозревателя назначают театральным критиком, а журналиста, пишущего на религиозную тему, посылают в ночной клуб. Ты знаешь все это не хуже меня.
   Квиллер кивнул и печально пригладил усы. Затем сказал:
   – А что с тем критиком по искусству, который уже работает на вас? Если я возьмусь за эту работу, мне придется с ним сотрудничать? Или, может быть, с ней?
   – Это парень, – ответил Арчи. – Он пишет критические обзоры, ты же будешь заниматься прямыми репортажами и собирать материал для статей из жизни художников. У вас не будет никаких причин для конфликтов.
   – Он работает в нашем отделе?
   – Нет, он никогда не приходит в офис. Свои заметки он пишет дома, наговаривает на диктофон и отправляет пленку сюда с посыльным два раза в неделю. А нам приходится его муру расшифровывать. Он толстый, неприятный человек.
   – Почему он держится особняком? Что, не любит цвет зеленого горошка?
   – Спроси что-нибудь попроще. Такова его договоренность с центральным офисом. У него заключен совершенно особый контракт с «Прибоем».
   – А что это вообще за парень?
   – Одиночка. Очень самоуверенный тип. С ним трудно ужиться.
   – Прекрасно. Сколько ему лет?
   – Он среднего возраста. Можешь себе представить, любой компании он предпочитает общество своего кота. Множество людей полагает, что все его заметки пишет именно кот, – может быть, они и правы.
   – А статьи он пишет хорошие?
   – Он так думает. – Арчи заерзал на стуле. – Ходят слухи, что «Прибой» хорошо застраховал этого парня.
   – Чем так ценен критик по искусству?
   – У него, несомненно, есть черточка, которую так ценят газеты, – любовь к полемике. Его рубрика собирает сотни писем в неделю, не сотни – тысячи!
   – Какого типа письма?
   – Бывают сердитые, бывают сахарные, бывают истеричные. Одни читатели его терпеть не могут, другие считают величайшим знатоком искусства, и они постоянно бранятся друг с другом. Он умудряется держать в напряжении весь город. Знаешь, что показали последние исследования? Его рубрика по искусству привлекает больше читателей, чем отдел спортивных новостей! Мы оба знаем, что это ненормально.
   – В вашем городе, должно быть, полно поклонников искусства, – заметил Квиллер.
   – Тебе вовсе не обязательно разбираться в искусстве и любить его. Тут достаточно любить запах крови.
   – Из-за чего разгорелся весь этот сыр-бор?
   – А кто его знает!
   – Я могу понять, когда спорят из-за спорта или политики, однако искусство это всего лишь искусство, разве не так?
   – Я тоже так раньше думал, – ответил Арчи. – Когда я только пришел в газету, то наивно полагал, что искусство представляет определенную ценность – для красивых людей с красивыми мыслями. Что и говорить, я быстро расстался с этой иллюзией! Искусство стало массовым. В этом городе оно стало самым блестящим капризом и прихотью после карточной игры, и любой может поиграть в него. Сейчас наши сограждане покупают картины вместо бассейнов.
   Квиллер помешивал лед в стакане с томатным соком и размышлял о подоплеке дела, которое ему поручила газета.
   – Кстати, как зовут того критика? – спросил Квиллер.
   – Джордж Бонефилд Маунтклеменс Третий.
   – Повтори еще разок, пожалуйста!
   – Д. Б. М. Третий.
   – Невероятно! Он всегда ставит под статьями все три своих имени?
   – Все три имени, все восемь слогов, все двадцать шесть букв плюс номер! Дважды в неделю мы пытаемся втиснуть его имя в столбец стандартной ширины, и это никогда у нас не получается! И он не разрешает никаких аббревиатур, ни дефисов, ни сокращений.
   Квиллер кинул на Арчи быстрый взгляд:
   – Ты не очень его жалуешь, а?
   Арчи пожал плечами:
   – Я могу обращать на него внимание, могу и не замечать. На самом деле я никогда не видел этого парня. Я видел только художников, которые приходили к нам в отдел, сгорая от желания дать ему в зубы.
   – Д. Б. М. Третий! – Квиллер в изумлении покачал головой.
   – Даже одно его имя порой приводит в бешенство некоторых наших читателей, – сказал Арчи. – Они хотели бы знать, кто он такой.
   – Продолжай, продолжай, мне начинает нравиться моя будущая работа. Шеф сказал, что это будет прекрасная, чистая работа, и я начал уже было опасаться, что мне придется работать в компании с кучей святых.
   – Не позволяй ему надуть тебя. Все художники в этом городе ненавидят друг друга, все поклонники искусства разделились на два лагеря. Кроме того, все здесь играют грубо. Это очень похоже на футбол, только больше грязи. Ругань, нападки из-за угла, двойная игра. – Арчи спустился с табурета. – Ладно, давай-ка отведаем сандвич с говядиной и кукурузой.
   Кровь нескольких поколений шотландских гвардейцев, которая текла в жилах Квиллера, начала понемногу закипать. Его усы почти улыбались.
   – Хорошо, я берусь, – сказал он. – Я берусь за эту работу.

Два

   Он испытал пишущую машинку цвета зеленого горошка, напечатав: «Большинство убийств совершается после полуночи». Затем позвонил в гараж редакции и заказал машину для поездки на Холмы Потерянного Озера.
   Роскошный особняк Галопея находился в пятнадцати милях от города, и, добираясь до него, Квиллер ехал по спокойным предместьям мимо побуревших после зимы ферм с небольшими пятнами снега на промерзлой земле.
   У него было достаточно времени для того, чтобы обдумать свое интервью с Кэлом Галопеем, и ему было интересно, сработает ли опять «метод Квиллера». В былые времена он прославился особым подходом к людям, который состоял, с одной стороны, из понимания и сочувствия, а с другой – из профессионального любопытства и профессиональной же напористости. Все это позволяло с одинаковым успехом добиваться доверия пожилых леди, юных преступников, симпатичных девушек, директоров колледжей и жуликов.
   Тем не менее перед встречей с Галопеем он чувствовал себя несколько неуверенно. Прошло немало времени с тех пор, как он брал интервью в последний раз, и художники не были его специальностью. Он подозревал, что они разговаривают на каком-то таинственном языке. С другой стороны, Галопей был руководителем рекламного агентства и мог запросто перехватить информацию, размноженную на ксероксе и подготовленную его отделом по связям с общественностью. Усы Квиллера вздрогнули.
   Он привык составлять в голове первые строки интервью – Квиллер редко их использовал, но все равно делал это полезное домашнее задание.
   Сейчас, по дороге на Холмы, продумывая разговор с Галопеем, он решил, что можно начать статью так: «Когда Кэл Галопей в конце рабочего дня снимает деловой костюм руководителя агентства, он забывает об ожесточенной борьбе в мире рекламы и расслабляется…»
   Нет, это банально.
   Он попробовал опять: «Миллионер, руководитель рекламного агентства, имеющий прекрасную жену (34–22 – 32) и два плавательных бассейна (согласно легенде, один наполнен шампанским), признается в том, что живет двойной жизнью. За писанием детских портретов скрывается…» Нет, это отдает «желтизной».
   Квиллер припомнил свое недолгое пребывание в журнале «Новости» и предпринял очередную попытку составить зачин в стиле, который оказался удачным в одной давней публикации: «В галстуке и сшитой на заказ итальянской спортивной рубашке, красивый, седой, ростом шесть футов два дюйма, царь рекламной империи проводит свое свободное время…»
   Квиллер предположил, что человек такого уровня должен быть высоким, седым и производить глубокое впечатление. Возможно, его украшает зимний загар.
   «В голубом галстуке, подчеркивающем его карибский загар…»
   Дорога на Холмы внезапно закончилась массивными железными воротами в стене из булыжника, производившей впечатление неприступной и дорогой.
   Квиллер притормозил и осмотрелся в поисках сторожа.
   Почти тотчас из динамика у ворот раздался вежливый голос:
   – Пожалуйста, высуньтесь из машины, загляните в отверстие в стене у ворот слева от вас и отчетливо произнесите свое имя.
   Он опустил стекло в машине и сказал:
   – Квиллер из газеты «Дневной прибой».
   – Спасибо, – пробормотал динамик.
   Створки ворот раздвинулись, и корреспондент, въехав во владение Галопея, покатил по дороге, которая петляла между высокими соснами. Она привела к зимнему саду: голыши, булыжники и вечнозеленые растения, арочные мостики, перекинутые через замерзшие пруды. В этом окружении, холодном, но живописном, стоял дом, построенный, судя по всему, в минуту вдохновения. Он был современен по стилю, с мягким изгибом линии крыши и стеной из непрозрачного стекла, похожего на рисовую бумагу. Квиллер пересмотрел свое мнение насчет сшитой на заказ итальянской спортивной рубашки. Галопей, должно быть, гуляет вокруг своей стоящей миллионы пагоды в шелковом кимоно.
   Около входной двери, которая, казалось, была вырезана из слоновой кости, Квиллер заметил нечто напоминающее дверной звонок и направился к нему. Однако не успел он коснуться пальцем кнопки, как окружающая ее панель засветилась сине-зеленым светом и изнутри донесся звон колокольчиков. Звон сопровождался лаем собаки, а может, даже двух или трех. Последовала резкая команда, собаки замолчали, и дверь быстро открылась.
   – Доброе утро. Квиллер из газеты «Дневной прибой», – представился корреспондент кудрявому розовощекому молодому человеку в вязаной кофте и хлопчатобумажных штанах.
   Не успел он спросить: «Дома ли ваш отец?» – как молодой человек дружелюбно сказал:
   – Входите, сэр. Возьмите ваш пропуск. Он протянул неясный моментальный снимок чрезвычайно усатого лица, удивленно выглядывающего из окна машины.
   – Да это же я! – изумленно воскликнул Квиллер.
   – Сфотографированы около ворот перед тем, как вы въехали, – сказал молодой человек с явным удовольствием.
   – Похож на привидение, не так ли?
   – Да. Позвольте мне взять ваше пальто. Надеюсь, вы не имеете ничего против собак. Они дружелюбные и любят посетителей. Вот эта собака – мать. Ей четыре года. Это щенки из ее последнего помета. Вам нравятся голубые терьеры?
   Квиллер ответил:
   – Да.
   – Сейчас все хотят иметь йоркширцев, но мне нравятся кэрри голубые. У них прекрасная шерсть, не так ли? Добрались без проблем? Легко нас нашли? У нас еще есть кошка, но она сейчас беременна и все время спит. Кажется, пошел снег. Или мне показалось? Нет, пошел. В этом году на лыжах так и не удалось покататься.
   Квиллер, который гордился своим умением брать интервью не делая записей, мгновенно осмотрел дом: из белого мрамора, с бассейном для рыбок и тропическим деревом высотой около четырнадцати футов. Стеклянная крыша на высоте двух этажей. Гостиная, пол в которой устлан чем-то похожим на шкуру енота. Камин в блестящей черной стене, возможно из оникса. Он также заметил, что на рукаве у парня дыра и он носит теплые вязаные носки. Поток болтовни не иссякал:
   – Вы не хотите посидеть в гостиной, мистер Квиллер? Или, быть может, хотите пройти прямо в студию? В студии даже удобнее, если вы не возражаете против запаха. У некоторых людей аллергия на скипидар. Вам кока-колу или что-нибудь другое? Аллергия – забавная штука. У меня аллергия на хитин. Это мне прямо нож острый, потому что я обожаю омаров.
   Квиллер все ждал случая спросить: «Дома ли ваш отец?» Вдруг молодой человек сказал:
   – Секретарь доложил мне, что вы хотите собрать материал о моих картинах. Пойдемте в студию. Вы хотите задать мне вопросы или предпочтете, чтобы я сам рассказал о себе?
   Квиллер моргнул.
   – Честно говоря, я предполагал, что вы постарше.
   – Я необыкновенный парень, – сказал Галопей без улыбки. – Мне еще не было двадцати одного года, когда я сделал свой первый миллион. Сейчас мне двадцать девять. У меня, кажется, талант делать деньги. Вы верите в талант? В действительности все это туманно. Вот моя фотография, когда я женился. В моей жене есть что-то восточное, не правда ли? Ее сейчас нет дома. По утрам у нее урок живописи, но вы увидите ее после ленча. Мы проектировали дом, следуя ее замечаниям. Не хотите ли кофе? Я позвоню экономке, если вы не против. Надо признать, я выгляжу по-мальчишески и всегда буду выглядеть так. В студии у меня есть бар, может, выпьете чего-нибудь покрепче?
   В студии витал запах краски. Одна стеклянная стена выходила на белое замерзшее озеро. Галопей щелкнул выключателем, и дымчатая штора развернулась от потолка до пола, затеняя комнату от яркого света. Потом коснулся другой кнопки, и дверца бара плавно отъехала в сторону, открывая взору такое изобилие ликеров, которое не снилось и бару пресс-клуба.
   Квиллер сказал, что предпочитает кофе, и Галопей передал заказ через переговорное устройство за латунной решеткой, врезанной в стену. Он достал из бара и протянул Квиллеру бутылку старинной формы.
   – Этот ликер я привез из Южной Америки, – сказал он. – Здесь вы такой не купите. Возьмите его с собой. Как вам нравится вид из окна? Потрясающий, не правда ли? Это искусственное озеро. Один только ландшафт обошелся мне в полмиллиона долларов. Хотите пирожное? Это все портреты моей работы, на стене. Они вам нравятся?
   Стены в студии были увешаны картинами в рамах – портреты мальчиков и девочек с кудрявыми головками и щечками цвета красных яблок. Всюду, куда ни смотрел Квиллер, были красные яблоки.
   – Снимите картину, – велел Галопей, – и заберите ее с собой. Большие продаются за пятьсот долларов. Возьмите одну большую. У вас есть дети? У нас две девочки. Это их фотографии в стереошкатулке. Синди восемь лет, а Сюзи – шесть.
   Квиллер внимательно изучил фотографию дочерей Галопея. У них, как и у их матери, были миндалевидные глаза и классически прямые волосы.
   – Почему вы рисуете только детей с кудрявыми головками и розовыми щечками? – спросил Квиллер.
   – Вам непременно нужно прийти на бал Святого Валентина в субботу вечером. У нас отличный джазовый оркестр. Вы знаете о том, что будет бал? Это ежегодный бал в День святого Валентина, в нашем Клубе искусств. Мы все будем в костюмах, изображающих известных любовников. Хотите пойти? Можете не переодеваться в маскарадный костюм, если эта идея вам не по душе. Два билета стоят двадцать долларов. Пожалуйста, позвольте преподнести вам два билета.
   – Вернемся к вашим полотнам, – сказал Квиллер. – Мне очень интересно, почему вы специализируетесь именно на детях? Почему не на пейзажах?
   – По-моему, неплохо бы описать бал в вашей рубрике, – сказал Галопей. – В клубе это самое большое событие в году. Я председатель клуба. И кстати, моя жена очень фотогенична. Вы любите искусство? Все, кто имеет какое-либо отношение к искусству, будут там.
   – Не исключая Джорджа Бонефилда Маунтклеменса Третьего, я полагаю, – заметил Квиллер тоном, в котором ясно прозвучали иронические нотки.
   Не меняя своей однообразной манеры, Галопей сказал:
   – Это мошенник! Едва только этот мошенник покажет свою физиономию в фойе нашего клуба, его сразу вышвырнут вон. Надеюсь, вы с ним не близкие друзья. Я с такими типами не знаюсь. Он ничего не смыслит в искусстве, только делает вид. А ваша газета позволяет ему распинать признанных художников. Ему дали возможность растлить саму атмосферу искусства в городе. Пора вам поумнеть и избавиться от него.
   – Я новичок в этой области, – вставил Квиллер, улучив момент, когда Галопей остановился, чтобы передохнуть. – И я не специалист.
   – Ваш критик просто жулик. Он представил Зою Ламбрет как великую художницу. Вы когда-нибудь видели ее хлам? Это обман. Сходите в галерею Ламбретов, и вы поймете, что я имею в виду. Ни одна уважаемая галерея не взяла бы ее работы, поэтому ей пришлось выйти замуж за простого бухгалтера, который занялся рэкетом в искусстве. Я действительно имею в виду рэкет. А вот и Том с кофе.
   Мальчик-слуга в измазанных штанах и наполовину расстегнутой рубашке с грохотом водрузил поднос на стол, бросив на Квиллера недружелюбный взгляд.
   Галопей сказал:
   – Не отведать ли нам сандвич с кофе? Уже почти настало время для ленча. Что бы вы хотели узнать о моих картинах? Не стесняйтесь задавать вопросы. Вы не делаете пометок?
   – Я бы хотел узнать, – опять начал Квиллер, – почему вы специализируетесь на детских портретах?
   Художник погрузился в глубокомысленное молчание, первый раз с момента пребывания Квиллера в доме. Затем он ответил:
   – По-моему, у Зои Ламбрет связь с Маунтклеменсом. Интересно бы узнать, как ей удалось его заарканить. Я могу предположить… Но это не для печати. Почему бы вам не разобраться в ситуации? Вы можете упрочить свое положение, собрав компрометирующий материал на Маунтклеменса. Затем вы могли бы занять место критика по искусству.
   – Я не хочу… – начал Квиллер.
   – Если ваша газета не разберется с этим безобразием и не покончит с ним как можно быстрее, вам же это и отольется. Я бы не возражал против запеченной сосиски к кофе. Хотите запеченную сосиску?
   Около шести вечера Квиллер влетел в теплое лакированное убежище пресс-клуба, где он договорился встретиться с Арчи Райкером. Арчи хотел перехватить что-нибудь покрепче по пути домой. Квиллер нуждался в объяснениях.
   Бруно он кратко приказал:
   – Томатный сок. Без лимона, без перца, – и обернулся к Арчи: – Спасибо, приятель. Спасибо за радушную встречу.
   – Что ты имеешь в виду?
   – Это что, была шутка посвящения?
   – Не понимаю, о чем ты.
   – Я говорю о задании проинтервьюировать Кэла Галопея. Отличная шутка. Или ты всерьез дал мне такое задание? Этот парень – крепкий орешек.
   Арчи ответил:
   – Теперь ты знаешь, что такое художники. Так что же случилось?
   – Ничего не случилось. Ничего, что я мог бы использовать в своем материале, – и мне понадобилось шесть часов, чтобы выяснить это. Галопей живет в своем несуразном доме размером со здание муниципальной школы, только в японском стиле. И там полно всяких новомодных штучек. Отделка – сплошное сумасбродство. Одна стена сделана из стеклянных трубок, которые висят наподобие сосулек. Они колышутся, когда проходишь мимо, и звучат, словно ксилофон, который не мешало бы настроить.
   – А что такого? Надо же ему как-то тратить свои деньги.
   – Надо, надо. Но подожди, я еще не закончил. Полюбовался я на весь этот шик, и тут появляется сам Кэл Галопей, в толстых вязаных носках и трикотажной рубашке, в которой зияет огромная дыра на локте. И он выглядит максимум на пятнадцать лет.
   – Да, я слышал, что он молодо выглядит, молодо для миллионера, – сказал Арчи.
   – Это совсем другое. Он не перестает похваляться своими деньгами, ранчо в Орегоне и щенками голубого кэрри. После ленча появилась его жена, и тогда я испугался, что его великодушие выйдет за рамки приличий.
   – Ты вызываешь во мне зависть. Что у вас было на ленч? Страусовые языки?
   – Хот-доги, приготовленные мальчиком-слугой с обаянием гориллы.
   – Поел на дармовщинку и еще жалуешься? На что?
   – На Галопея. Он не отвечал на мои вопросы.
   – Отказался отвечать на них? – удивился Арчи.
   – Он проигнорировал их. Ты не можешь припереть его к стене. У него мысли скачут от прогрессивного джаза и примитивных масок, которые он собирал в Перу, до беременных кошек. Я куда продуктивнее пообщался с пропускным пунктом, чем с этим чудо-парнишкой.
   – А ты вообще узнал хоть что-нибудь?
   – Конечно, я видел его картины. И выяснил, что в субботу вечером Клуб искусств дает бал. Думается, мне стоит туда пойти.
   – Что ты думаешь о его картинах?
   – Они немного однообразны. Все те же щечки, румяные, как спелые яблоки. Но я сделал открытие. На всех своих картинках Кэл Галопей рисует самого себя. Я думаю, что он очарован собственным обликом. Кучерявые волосы, как яблоко румян.
   Арчи сказал:
   – Согласен, из этого не состряпаешь материала, которого ждет шеф. Это скорее похоже на еще одну сказку из «Тысячи и одной ночи». Но нам все-таки придется подготовить статью. Ты помнишь цвет карточки-напоминания? Розовый!
   Квиллер помассировал усы:
   – Единственный прямой ответ на свой вопрос я получил, когда упомянул Джорджа Бонефилда Маунтклеменса Третьего.
   Арчи поставил стакан.
   – Что же сказал Галопей?
   – Он взорвался. Контролировал себя, но взорвался. По существу, он сказал только то, что Маунтклеменс обладает недостаточной эрудицией, чтобы судить об искусстве.
   – Так и следовало ожидать. Год назад у Галопея была персональная выставка, и наш критик разделал ее под орех. Читателям это понравилось. Их черные сердца радуются, когда преуспевающий человек, умеющий делать деньги, в каком-нибудь другом деле терпит неудачу. Но для Галопея это оказалось очень болезненным ударом. Галопей обнаружил, что за свои деньги он может купить все, кроме положительной прессы.
   – Сочувствую бедняге. А как насчет других газет? Они тоже критикуют его работы?
   – У них нет в штате критиков. Кроме славной пожилой леди-репортера, которая дает в газету материал об открытии выставок и пишет обо все на свете. Но они делают это осмотрительно.
   Квиллер сказал:
   – Очевидно, Галопей – плохая мишень для шуток.
   – Да, и ты даже не предполагаешь, насколько прав, – ответил Арчи, пододвигая свой стул к Квиллеру. – После того случая он пытается обанкротить «Прибой». Он отозвал почти всю свою рекламу и отдал другим газетам. Это причиняет ущерб, особенно с тех пор, как он стал контролировать почти все городские агентства, рекламирующие модную одежду и еду. Он даже пытался настроить против нас других рекламодателей. А это пахнет серьезными убытками.
   На лице Квиллера появилось выражение недоверия.
   – И я должен был написать заметку, которая польстила бы этому подонку, чтобы рекламный отдел получил обратно его рекламу?
   – Честно говоря, это бы помогло. Это немного нормализовало бы ситуацию.
   – Мне это не нравится.
   – Не надо на меня давить, – начал оправдываться Арчи. – Просто напиши занимательную историю об интересном парне, который дома носит уютный старенький свитер, ходит босиком, держит кошек и собак и на ленч ест хот-доги. Ты знаешь, как это делается.
   – Это не по мне.
   – Я не прошу тебя лгать. Просто пиши избирательно. Это все. Не пиши о стеклянных сосульках, искусственном полумиллионном озере и поездках в Южную Америку. Сделай акцент на индюшачьей ферме, его любимой жене и горячо обожаемых дочурках.
   Квиллер поразмыслил над этим:
   – Полагаю, это и называется практическим подходом к работе.
   – Это помогает оплачивать счета.
   – Это не по мне, – снова повторил Квиллер. – Но если ты тоже завязан, я посмотрю, что тут можно сделать. – Он поднял стакан с томатным соком: – Так, Галопей, или все о’кей!
   – Не остри. У меня выдался нелегкий денек.
   – Я бы хотел почитать какие-нибудь критические обзоры Маунтклеменса. Их можно достать?
   – Они все есть в нашей библиотеке, – ответил Арчи.
   – Я хотел бы посмотреть материалы, в которых он пишет о художнице по имени Зоя Ламбрет. Галопей намекнул о возможной тайной связи между миссис Ламбрет и Маунтклеменсом. Ты знаешь что-нибудь об этом?
   – Я просто отдаю в печать его материалы. Я не подсматриваю сквозь занавески в его окна. – И Арчи, прощаясь, хлопнул Квиллера по спине.

Три

   Квиллер надел свой лучший костюм и отправился на бал святого Валентина в Клуб искусств, который, как он узнал, назывался «Кисть и резец». Клуб образовался сорок лет назад и тогда находился в задней комнате бара, где незаконно торговали спиртными напитками. Сейчас он занимал верхний этаж лучшего отеля. Не имевшие средств к существованию молодые люди, принадлежавшие к богеме и основавшие это братство, теперь стали пожилыми, солидными и богатыми. Они-то и входили в довольно обширный список действительных членов клуба.
   Сразу по прибытии на бал Квиллер обнаружил роскошную комнату отдыха, гостиную и очень большой бар. Игровая комната, отделанная панелями из дорогого дерева, предлагала любые развлечения – от метания дротиков до домино. В танцевальной комнате столы были покрыты красным и белым полотном; оркестр что-то тихо наигрывал.
   Квиллер отыскал столик Галопея, где его встретила Сандра Галопей, одетая в белое вышитое шелком кимоно. Ее подчеркнутые макияжем миндалевидные глаза буквально заворожили.
   – Я боялась, что вы не сможете прийти, – сказала она, надолго задержав его руку в своей.
   – Приглашение было настойчивым, миссис Галопей, – ответил Квиллер. Затем неожиданно для самого себя наклонился и слегка коснулся усами ее руки.
   – Зовите меня, пожалуйста, Сэнди, – сказала она. – Вы пришли один? На бал любовников?
   – Да, я изображаю Нарцисса.
   Сэнди весело воскликнула:
   – Люди из вашей газеты такие остроумные!
   «Она эмоциональна, возвышенна и восхитительна, – решил Квиллер, – а нынче еще и очаровательна и весела, впрочем, как и все жены в отсутствие своих мужей».
   – Кэл – распорядитель бала, – сказала она, – он носится взад-вперед, так что сегодня мы сможем составить пару. – Глаза у нее при этом были шаловливые. Затем Сэнди, перейдя на официальный тон, представила остальных сидевших за ее столом. Все они были членами комитета, который возглавлял Кэл, объяснила она многозначительно. Мистер и миссис Ригз или Бигз были в костюмах французской эпохи. Невысокие, полноватые супруги по имени Бахвайтер, заметно скучавшие, были одеты крестьянами. Там была также Мэй Сислер, репортер, ведущая рубрику по искусству в другой газете. Квиллер отвесил ей братский поклон, отметив про себя, что ей уже лет десять как пора на пенсию.
   Мэй Сислер протянула ему костлявую лапку и сказала тоненьким голоском:
   – Ваш мистер Маунтклеменс очень непослушный мальчик, но вы производите впечатление славного молодого человека.
   – Благодарю вас, – сказал Квиллер. – Никто не называл меня молодым человеком вот уже двадцать лет.
   – Вам понравится ваша новая работа, – предсказала она. – Вы познакомитесь с очаровательными людьми.
   Сэнди близко наклонилась к Квиллеру и сказала:
   – Вы так романтично выглядите с этими усами. Я просила Кэла отрастить усы, чтобы он выглядел хоть немного солиднее, но он отклонил мое предложение. Он выглядит сущим младенцем. Вы согласны со мной? – Она мелодично рассмеялась.
   Квиллер сказал:
   – Да, это правда. Он действительно выглядит молодо.
   – Я полагаю, что это какая-то задержка в развитии. Через несколько лет люди будут принимать его за моего сына. И как я это перенесу? – Сэнди одарила Квиллера лукавой улыбкой. – Вы не собираетесь пригласить меня потанцевать? Кэл – ужасный танцор. Он думает, что он виртуоз, но на самом деле на танцплощадке он настоящий увалень.
   – А вы сможете танцевать в этом костюме?
   Белое кимоно Сэнди в талии было перетянуто широким черным поясом. В ее прямые черные волосы была вплетена белая шелковая лента.
   – О, конечно! – Она сжимала руку Квиллера, пока они шли к центру зала. – Вы знаете, что означает мой костюм?
   – Нет, – ответил Квиллер.
   – Кэл одет в черное кимоно. Мы представляем собой юных любовников в зимнем ландшафте.
   – Каких любовников?
   – О, вы должны знать, это известное творение японского графика Судзуки Харунобу.
   – Прошу прощения, но я становлюсь совершеннейшим тупицей, когда разговор касается искусства.
   Квиллер чувствовал, что может быть спокоен относительно произведенного впечатления. Танцуя фокстрот, он вел Сэнди весьма искусно и особенно поразил ее, сделав несколько замысловатых па.
   – Вы замечательный танцор, – сказала она. – Нужна очень хорошая координация, чтобы танцевать фокстрот и ча-ча-ча. Но надо что-то сделать с вашими познаниями в искусстве. Хочешь, я буду твоим домашним учителем? – сказала она, переходя на «ты».
   – Я не знаю, могу ли я позволить себе содержать такого учителя, – сказал он. Сэнди залилась смехом. – Что ты можешь сказать о маленькой пожилой леди из другой газеты? Она разбирается в искусстве?
   – Во время первой мировой войны ее муж рассказывал всем, что он художник, – ответила Сэнди. – Я подозреваю, что это и делает ее «крупным специалистом».
   – А чем занимаются остальные люди, сидящие за нашим столом?
   – Ригз скульптор. Он лепит какие-то жилистые, истощенные фигурки, которые выставлены в галерее Ламбретов. Они похожи на кузнечиков. Другая пара, Бахвайтеры, известны как поклонники творчества Пикассо. Когда они в костюмах, их невозможно различить. – Сэнди наморщила очаровательный носик. – Я терпеть не могу эту интеллектуалку. Ее муж преподает живопись в художественной школе, а сейчас его работы выставлены в галерее Вестсайда. Он пишет весьма изящные акварели, и, кроме того, он вегетарианец. – Потом она нахмурилась: – Я надеюсь, что журналисты – народ попроще. Когда Кэл сказал мне… О, я, наверное, слишком много говорю. Давай лучше потанцуем.
   Очень скоро Квиллер потерял свою партнершу, потому что ее пригласил вежливый молодой человек хулиганского вида, в разорванной рубашке. Лицо его показалось Квиллеру знакомым.
   Позже, уже сидя за столом, Сэнди сказала:
   – Это был Том. Он из нашей прислуги. Полагают, что свою фамилию, Стэнли, он позаимствовал из пьесы Теннесси Уильямса. Его подружка ходит где-то тут, одетая в розовый домашний халатик. Том грубый, невоспитанный человек, но Кэл считает, что у него есть талант, и поэтому послал его в художественную школу. Кэл помешан на благотворительности. Ты ведь собираешься написать о нем, да?
   – Если смогу набрать для этого достаточно материала. У Кэла очень сложно взять интервью. Возможно, ты сможешь помочь мне?
   – Мне нравится эта мысль. Ты знаешь, что Кэл занимает должность председателя Государственного совета по искусству? По-моему, он хочет стать первым профессиональным художником, попавшим в Белый дом. Скорее всего, он туда попадет. Ничто не сможет остановить его. – Сэнди сделала паузу, а затем задумчиво продолжила: – Тебе следовало бы написать статью о старике за соседним столиком.
   – Кто он такой?
   – Его зовут дядюшка Вальдо. Сейчас он рисует животных, а до этого был мясником. До семидесяти лет он никогда не держал кисти в руках.
   – Где я мог о нем слышать? – спросил Квиллер.
   – О, конечно, каждый старик думает, что он Моисей, но дядюшка Вальдо действительно талантлив, даже если Джордж думает иначе.
   – Кто такой Джордж?
   – Как кто? Ваш драгоценный критик по искусству.
   – Я еще с ним не встречался. Что он собой представляет?
   – Он? Подонок. Вот что он собой представляет. То, что он написал о персональной выставке дядюшки Вальдо, совершенно бессердечно.
   – Что он написал?
   – Что дядюшке Вальдо следует идти обратно на мясной рынок, а коров и кроликов предоставить детям, которые рисуют их с большим воображением и достоверностью. Еще он заявил, что на своих полотнах дядюшка Вальдо забил больше домашнего скота, чем на мясном рынке во время своей работы там. Все были просто вне себя от негодования. Редактора завалили письмами, а бедный старик перенес это очень тяжело и прекратил писать. Это просто преступление! Он рисовал такие очаровательные примитивы. Я полностью понимаю его внука, который работает водителем грузовика… Он пришел в редакцию газеты и угрожал избить Джорджа Бонефилда Маунтклеменса, и я не осуждаю его. Ваш критик – совершенно безответственная личность.
   – Он когда-нибудь писал рецензии на работы твоего мужа? – поинтересовался Квиллер с самым невинным видом.
   Сэнди пожала плечами:
   – Он написал несколько ожесточенных и злобных откликов на работы Кэла только потому, что Кэл – коммерческий художник и его работы пользуются успехом. Маунтклеменс классифицирует коммерческих художников как маляров, красящих дома или клеящих обои. В действительности Кэл может писать гораздо лучше любого из тех прыщавых и слюнявых ребятишек с претензией на художественность, которые зовут себя абстрактными экспрессионистами. Ни один из них не смог бы нарисовать даже стакан с водой. – Сэнди нахмурилась и сидела молча, пока Квиллер не сказал:
   – Когда ты улыбаешься, ты выглядишь гораздо привлекательнее!
   Она тут же громко рассмеялась:
   – Только посмотрите! Разве это не кошмар? Кэл танцует с Марком Антонием!
   Квиллер посмотрел в направлении, указанном Сэнди: в середине зала Кэл Галопей, одетый в черное японское кимоно, в медленном фокстроте вел рослого римского воина. Лицо у Марка Антония было бесцветным, но приятным.
   – Это Батчи Болтон, – сообщила Сэнди. – Она преподает скульптуру в школе искусств – сварка металла и тому подобное. Она пришла с подругой – вместе снимают комнату, – как Антоний и Клеопатра. Разве это не умора? Батчи сама сварила свой панцирь. Он очень похож на крылья грузовика.
   Квиллер спросил:
   – Газета может прислать сюда фотографа? Хотелось бы иметь картинки с вашего праздника.
   Сэнди несколько раз быстро вздернула брови и ответила:
   – Предполагалось, что Зоя Ламбрет это организует, но я думаю, она способна хорошо разрекламировать только саму себя.
   – Я позвоню в фотолабораторию, – сказал Квиллер, вставая. – Посмотрим, может, они смогут прислать человека.
   Полчаса спустя Одд Банзен, рабочий день которого заканчивался в двадцать три ноль-ноль, прибыл с висящим на шее фотоаппаратом и неизменной сигарой в зубах.
   Квиллер встретил его в фойе словами:
   – Постарайся сделать хороший снимок Кэла и Сандры Галопей.
   Одд возмутился:
   – Ты будешь мне указывать? Они просто обожают видеть свои фото в газете.
   – Попытайся сфотографировать всех по парам. Они одеты как известные любовники – Отелло и Дездемона, Лолита и Гумберт Гумберт, Адам и Ева.
   – Да ты с ума сошел, – воскликнул Одд Банзен, проверяя камеру. – Как долго тебе придется торчать тут, Джим?
   – Ровно столько, сколько нужно, чтобы узнать, какой костюм завоюет главный приз, и позвонить в газету.
   – Почему бы нам не встретиться в баре пресс-клуба и не пропустить чего-нибудь покрепче на ночь? Я буду свободен после того, как сделаю фотографии бала.
   Возвратившись за столик Галопея, Квиллер был представлен женщине, облаченной в потрясающее вечернее платье, вышитое бисером.
   – Миссис Даксбери, – объяснила Сэнди, – самый крупный коллекционер в городе. Тебе следует написать статью о ее коллекции. Это Англия, восемнадцатый век, – Гейнсборо и Рейнольдс.
   – Мистер Квиллер, – сказала миссис Даксбери, – я не горю желанием увидеть статью о моей коллекции до тех пор, пока это не будет полезно именно для вас в вашем новом положении. Честно говоря, я чрезвычайно рада видеть вас сегодня тут, среди нас.
   Квиллер поклонился:
   – Спасибо. Это абсоллютно неизвестная область для меня.
   – Я надеюсь, что ваше присутствие здесь означает, что «Дневной прибой» наконец образумился и уволил Маунтклеменса.
   – Нет, – ответил Квиллер, – мы просто работаем вместе, каждый в своем направлении. Маунтклеменс по-прежнему будет писать критические отзывы.
   – Какая жалость! Все мы надеемся, что ваша газета все-таки избавится от этого ужасного типа.
   Со стороны сцены донесся звук фанфар, возвещающий начало вручения призов за лучший костюм, и Сэнди сказала Квиллеру:
   – Мне нужно найти Кэла для присуждения призов и торжественного шествия. Ты уверен, что не можешь задержаться подольше?
   – Прошу прощения, но мне нужно готовить материал о бале. Не забудь, что ты собиралась помочь мне написать статью о твоем муже.
   – Я позвоню тебе и приглашу к себе на ленч, – сказала Сэнди, нежно приобнимая корреспондента на прощание. – Это будет забавно.
   Квиллер отошел к стене и, когда были оглашены имена победителей конкурса, быстро записал их. Когда он искал телефон, у него за спиной раздался женский голос, мягкий и тихий:
   – Это не вы новый корреспондент «Дневного прибоя»?
   Усы Квиллера дрогнули. Женские голоса иногда действовали на него подобным образом, а этот и вовсе был похож на ласкающие пальчики.
   – Меня зовут Зоя Ламбрет, – сказала женщина. – И я боюсь, что с треском провалила мое задание. Предполагалось, что я должна известить прессу о проведении бала, но это совершенно выпало у меня из головы. Я сейчас готовлюсь к персональной выставке и очень много работаю, если вы примете такое неубедительное извинение. Надеюсь, вы тут не чувствовали себя брошенным. Вы собрали необходимую информацию?
   – Да, кажется. Миссис Галопей присматривала за мной.
   – Я это заметила, – сказала Зоя, слегка поджав прелестно очерченные губы.
   – Миссис Галопей была очень любезна.
   Глаза Зои блеснули.
   – Пожалуй.
   – Вы не в маскарадном костюме, миссис Ламбрет?
   – Да, муж не захотел прийти сегодня, а я просто заскочила на несколько минут. Мне бы хотелось, чтобы вы посетили галерею Ламбретов как-нибудь на днях и познакомились с моим мужем. Муж и я хотим быть вам полезны.
   – Да, помощь мне нужна. Для меня это совершенно неосвоенная территория, – сообщил Квиллер и лукаво добавил: – Миссис Галопей предложила мне свои услуги по повышению моей квалификации в области искусства.
   – О Боже! – воскликнула Зоя тоном, в котором сквозило легкое недоумение.
   – Вы этого не одобряете?
   – Ну… Простите, но Сандра отнюдь не самый большой знаток в этой области. Рано или поздно вы увидите, что художники напоминают кошек. – Большие карие глаза Зои с обезоруживающей искренностью взглянули на Квиллера, и он моментально утонул в них. – Мне бы не хотелось, чтобы вы пошли по ложному пути, – продолжала Зоя. – Большинство работ, которые выдают сейчас за истинное искусство, на самом деле просто дешевка, даже самые лучшие из них. Вы должны учитывать склонности и привязанности ваших советчиков.
   – Что бы вы мне предложили?
   – Приходите и посмотрите галерею Ламбретов, – проворковала она.
   Квиллер поправил ремень и в очередной раз принял решение сбросить несколько лишних фунтов веса – начиная с завтрашнего дня. Затем он предпринял очередную попытку отыскать телефон.
   Торжественный марш закончился, и гости разбрелись кто куда. По клубу распространился слух, что на вечере присутствует репортер из «Дневного прибоя» и его можно узнать по неповторимым усам. И как следствие этого, Квиллеру пришлось перезнакомиться почти со всеми членами клуба, выслушать искренние пожелания всего самого хорошего и немало нареканий в адрес Джорджа Бонефилда Маунтклеменса. Те, кто торговал предметами искусства, не упускали случая сделать рекламу своим галереям; художники упоминали о грядущих выставках, простые смертные приглашали Квиллера прийти и осмотреть их собственные коллекции в любое время, и если он захочет, то вместе с фотографом.
   Среди тех, кто приветствовал корреспондента, был Кэл Галопей.
   – Приходите как-нибудь к нам на обед, – приглашал он. – Приходите всей семьей.
   Вечеринка незаметно превратилась в попойку. Наибольшая кутерьма происходила в игровой комнате, куда Квиллер проследовал вместе с толпой. Комната была битком набита веселящимися гостями, стоявшими плечом к плечу, и места едва хватало на то, чтобы поднять стаканы с «хайболом». В центре внимания был Марк Антоний. Он стоял на стуле. Без шлема Марк Антоний оказался женщиной с пухлым лицом, коротко подстриженными волосами, уложенными тугими волнами.
   – Вперед, ребята! – орала она. – Покажите, на что вы способны!
   Квиллер протиснулся в комнату. Он увидел, что толпа сконцентрировалась на игре «дартс». Игроки пытались поразить мишень – нарисованного на деревянном щите человека в натуральную величину, с тщательно выписанными анатомическими подробностями.
   – Вперед, ребята, – говорила нараспев женщина-воин. – Удовольствие стоит всего цент. Каждому одна попытка. Кто хочет поиграть в игру «Убей критика»?
   Квиллер решил, что на сегодня с него достаточно. Его усы улавливали смутное беспокойство, витавшее в воздухе. Он осторожно пробрался к выходу, позвонил в редакцию и передал собранный материал, а затем присоединился к Одду Банзену в баре пресс-клуба.
   – Маунтклеменс, должно быть, наркоман, – сказал он фотографу. – Ты читаешь его заметки?
   – Еще чего! – воскликнул Одд. – Я только просматриваю фотографии и проверяю, чтобы мне их вписали в платежку.
   – Кажется, он является источником множества проблем. Тебе известно что-либо о ситуации в Музее искусств?
   – Я знаю, что в гардеробе у них работает приятная пташка, – ответил Одд. – А на втором этаже выставлено несколько обалденных скульптур обнаженной натуры.
   – Интересно, но я имел в виду не это. Руководству музея не удалось получить грант в миллион долларов от некоторых фондов, и в результате директор был уволен. На сегодняшней тусовке я узнал, что, по слухам, причиной этого был критик по искусству из «Дневного прибоя».
   – Я в этом не сомневаюсь. В фотолаборатории он всегда поднимает все вверх дном. Он звонит нам и сообщает, какие фотографии должны быть сделаны к его заметкам. А нам приходится идти на выставки и фотографировать заказанное. Вы бы видели тот хлам, который нам приходится снимать! Я на прошлой неделе дважды возвращался в галерею Ламбретов и так и не смог сделать снимок, который не стыдно было бы напечатать.
   – А в чем проблема?
   – Намалевано что-то черное и темно-синее. Мой снимок выглядит как угольный ящик на фоне темной ночи, а босс думает, что это моя вина. Старик Маунти всегда придирается к нашим фотографиям. Если бы мне когда-нибудь подвернулась возможность, я бы с радостью разорвал его рецензии у него на глазах.

Четыре

   Джордж Бонефилд Маунтклеменс Третий сделал критический обзор работ Франца Бахвайтера. Квиллер помнил это имя. Бахвайтер, тихий, незаметный мужчина, сидевший за столиком Галопея, муж общественной деятельницы и вегетарианец, писал, по оценке Сэнди Галопей, изящные акварели. Две фотографии полотен этого художника иллюстрировали статью. Квиллер подумал, что они выглядят довольно сносно. Это были парусники. Ему всегда нравились парусники. И он начал читать.
   Каждый постоянный посетитель художественных галерей, который способен оценить утонченное искусство, обязательно должен посетить персональную выставку Франца Бахвайтера в этом месяце в галерее Вестсайда, – писал Маунтклеменс. – Художник, который специализируется на акварелях и преподает в художественной школе изящных искусств, представил на выставке удивительную коллекцию полотен.
   Даже дилетанту совершенно очевидно, что в прошлом году художник усердно трудился. Все картины помещены в рамки отличного качества, боковые стороны рам превосходно состыкованы, а углы вымерены с поразительной точностью.
   Коллекция также выгодно отличается своим разнообразием. Там имеются широкие рамы, узкие рамы и рамы среднего размера, отделанные золотыми листьями, серебряными листьями, из ореха, вишни, из черного дерева. Одна из самых лучших рам, представленных на выставке, отделана каштаном. Картины художника расположены очень удачно. Но особой похвалы заслуживает грунтовка холста, структура и цветовые оттенки которой выбраны со вкусом и воображением. Свои замечательные рамы художник заполнил парусниками и другими предметами, которые отнюдь не умаляют ценности самих холстов.

   Квиллер опять взглянул на фотографии картин, и усы его протестующе вздрогнули. Парусники были приятные, действительно очень приятные. Он сложил газету и вышел из кафе. Оставшуюся часть дня он провел в Музее искусств.
   Городской художественный музей размещался в здании, отделанном мрамором и соединившем в себе черты греческого храма и итальянской виллы. В утренних лучах солнца белое и величественное здание сверкало бахромой тающих сосулек.
   Квиллеру удалось устоять против искушения пройти сразу на второй этаж, чтобы посмотреть на скульптуры обнаженной натуры, рекомендованные ему Оддом Банзеном. Но он все же завернул в гардероб, чтобы мельком глянуть на «приятную пташку». Там он обнаружил длинноволосую девушку с мечтательным лицом, неторопливо передвигавшую плечики на вешалке.
   Уставившись на его усы, она сказала:
   – Это не вас ли я видела вчера на балу?
   – Это не вас ли я видел в розовом домашнем халатике?
   – Мы завоевали приз. Том и я.
   – Знаю. Бал удался на славу.
   – Скучновато, я думала, будет повеселее.
   В вестибюле Квиллер обратился к одетому в униформу смотрителю, на лице которого было типичное для сторожей музеев выражение подозрительности, недоверия и свирепости.
   – Где я могу найти директора музея? – спросил Квиллер.
   – Как правило, по воскресеньям его не бывает, но минуту назад я видел, как он проходил через вестибюль. Возможно, он пошел упаковывать свои вещи. Вы знаете, он уходит от нас.
   – Это плохо. Я слышал, что он хороший человек. Сторож сочувственно покачал головой:
   – Все политика… и еще этот любитель грязных сплетен из газеты. Это он во всем виноват. Я рад, что работаю на гражданской службе… Если вы хотите поговорить с мистером Фархором, загляните в его офис – вниз по коридору и затем налево.
   В административном крыле музея было по-воскресному тихо. Ноэль Фархор, директор согласно табличке на двери его кабинета, был, очевидно, один.
   Квиллер прошел через приемную и оказался в отделанном панелями офисе, украшенном предметами искусства.
   – Простите, – сказал он. – Вы мистер Фархор? Человек, рывшийся в выдвижном ящике стола, судорожно отпрянул назад, словно его поймали на месте преступления. Квиллер никогда не видел более хрупкого человека. На первый взгляд Ноэль Фархор казался слишком молодым для занимаемой им должности, однако нездоровая худоба придавала ему вид старика.
   – Прошу прощения за вторжение. Меня зовут Джим Квиллер, я из газеты «Дневной прибой».
   Челюсти Ноэля Фархора с клацаньем сомкнулись. Одно веко судорожно дернулось.
   – Что вы хотите? – резко спросил он.
   Квиллер дружелюбно ответил:
   – Я хотел просто представиться. Я новый корреспондент «Дневного прибоя» и новичок в области искусства. Пытаюсь войти в курс дела.
   Он протянул руку и пожал дрожащую, вялую ладонь Фархора.
   – Если вы решили заняться этим делом в надежде исправить ситуацию, – холодно сказал директор, – то уже слишком поздно. Непоправимое свершилось.
   – Боюсь, что не понимаю вас. Я только что приехал в этот город.
   – Садитесь, мистер Квиллер. – Фархор сложил руки на груди и остался стоять. – Полагаю, вам известно, что музей не получил грант в миллион долларов.
   – Я слышал об этом.
   – Этот грант поспособствовал поступлению очередных пяти миллионов от частных лиц и промышленности, что помогло бы нам приобрести в собственность государственную коллекцию доиспанского мексиканского периода и пристроить новое крыло к зданию музея, но ваша газета полностью разрушила эти намерения. Ваш критик постоянными насмешками и нападками представил музей в таком невыгодном свете, что фонд отказал нам в гранте. – Фархор говорил твердым голосом, несмотря на видимую дрожь, охватившую его. – Нет необходимости упоминать, что этот провал плюс нападки Маунтклеменса на меня лично как администратора вынудили меня подать заявление об уходе.
   – Это очень серьезно, – пробормотал Квиллер.
   – Просто невероятно, что один человек, да еще ничего не смыслящий в искусстве, может безнаказанно порочить все начинания города в этой области. Но здесь ничего уже нельзя сделать. Я даже не хочу терять время на разговоры с вами. Я уже написал письмо вашему издателю, требуя, чтобы этого Маунтклеменса остановили до того, как он разрушит наше культурное наследие. – Фархор опять взялся за свои папки. – Теперь мне необходимо кое-что сделать, а потом разобрать бумаги.
   – Прошу прощения, что помешал вам. Не зная всех фактов, я не смогу их должным образом прокомментировать.
   – Я уже изложил вам факты. – Тон, которым Фархор произнес эти слова, положил конец беседе.
   Квиллер обошел несколько этажей музея, но думал он не о картинах Ренуара или Каналетто. Древняя культура ацтеков также не смогла захватить его внимание. Только древнее оружие расшевелило его чувства – острые кинжалы, немецкие охотничьи ножи, булавы с гвоздями на конце, испанские стилеты и рапиры. И тут его мысли внезапно вернулись к критику, которого ненавидели буквально все.
   На следующий день рано утром Квиллер явился в редакцию. В архиве, находившемся на третьем этаже, он попросил папку с критическими обзорами Маунтклеменса.
   – Вот, пожалуйста, – сказал библиотекарь, подмигивая ему. – Когда вы закончите работать с этими материалами, кабинет первой медицинской помощи вы найдете на пятом этаже, – в том случае, если понадобится что-нибудь сердечное.
   Квиллер просмотрел критические обзоры за прошедший год. Он обнаружил нудный разбор кучерявых ребятишек Кэла Галопея («конфетное искусство») и жестокие слова, высказанные по адресу примитивных зверьков дядюшки Вальдо («возраст не может заменить талант»). Кроме того, Квиллер нашел раздел, посвященный частным коллекционерам, правда без упоминания имен. Им предъявлялось обвинение в том, что они не столько хлопочут о сбережении предметов искусства, сколько уклоняются от уплаты налогов.
   Маунтклеменс припас несколько сильных выражений и для металлических скульптур Батчи Болтон, которые ему напоминали доспехи, поизносившиеся во время провинциальных постановок Макбета. Критик был шокирован массово производимыми работами третьесортных художников, сравнивая их творческий процесс с производственным конвейером автомобильного завода в Детройте. Он приветствовал маленькие пригородные художественные галереи, которые стали общественными центрами и вытеснили клубы игры в бридж и кружки по выпиливанию, хотя и выразил сомнение в их художественной значимости. И он поносил Музей искусств: его программу развития, постоянную экспозицию, директора и цвет униформы смотрителей. Абсолютно все.
   Тем не менее в статьях были и восторженные отзывы о произведениях Зои Ламбрет, но многословные тирады были слишком насыщены профессиональными терминами. «Сложность красноречивой динамики в органической структуре… внутренние субъективные побуждения, выраженные в сострадательной манере…»
   Там также была заметка, не имеющая никакого отношения ни к изобразительному искусству, ни к скульптуре. Предметом обсуждения были кошки (Felis domestica) как произведение искусства.
   Квиллер вернул папку в архив и отыскал в телефонной книге необходимый адрес. Он хотел выяснить, почему произведения Зои Ламбрет с точки зрения Маунтклеменса были такими хорошими, а по мнению Кэла Галопея – такими плохими.
   Галерею Ламбретов он нашел на окраине финансового района города. Размещалась она в старом здании, затерянном среди многоэтажных офисов. В витрине были выставлены всего два полотна в обрамлении тридцати ярдов серого бархата. На одном из полотен были изображены разбросанные по темно-синему фону черные треугольники. Другое представляло собой таинственную смесь из толстых мазков насыщенных коричневых и бордовых тонов. Тем не менее казалось, что из этого хаоса проступает чей-то загадочный лик, и Квиллер почувствовал на себе взгляд пары глаз, уставившихся на него из глубины полотна с явно ощущаемой жестокостью.
   Он открыл дверь и нерешительно шагнул внутрь. Галерея была узкой и длинной, довольно роскошно меблированной – как гостиная, в бескомпромиссном современном стиле. На мольберте Квиллер заметил очередное скопище треугольников, на сей раз серых, разбросанных на белом фоне. Они понравились ему больше, чем те, что были выставлены в витрине. Художник подписался «Скрано». На постаменте стояло сооружение из водосточных труб, скрепленных велосипедными спицами. Оно называлось «Предмет № 017».
   Когда он входил в мастерскую, где-то звякнул колокольчик, и Квиллер услышал шаги на винтовой лестнице в дальнем конце галереи. Эта металлическая конструкция, окрашенная в белый цвет, напоминала огромную скульптуру. Квиллер увидел изящные ботинки, затем ноги в узких брюках и наконец целиком – кудрявого, высокомерного, с правильными чертами лица владельца галереи. Квиллер с трудом мог представить Эрла Ламбрета мужем сердечной и женственной Зои. Мужчина был болезненно суетлив и выглядел несколько старше своей жены.
   Квиллер представился:
   – Я новый репортер из газеты «Дневной прибой». Миссис Ламбрет пригласила меня посетить вашу галерею.
   Мужчина состроил гримасу, которая должна была, видимо, изображать улыбку, и прикусил зубами нижнюю губу.
   – Миссис Ламбрет говорила мне о вас, – сказал он, – и я надеюсь, что Маунтклеменс сообщил вам, что это ведущая галерея города. В самом деле, эта галерея единственная, достойная упоминания.
   – Я еще не встречался с Маунтклеменсом, но знаю, что о работах вашей жены он отзывается наилучшим образом. Я бы хотел посмотреть некоторые из них.
   Владелец, неподвижно стоящий с руками за спиной, кивнул в направлении коричневого прямоугольника, висевшего на стене:
   – Это одно из последних полотен миссис Ламбрет. Оно обладает несомненной художественной ценностью.
   Квиллер безмолвно и внимательно изучал картинку. Ее поверхность напоминала шоколадный торт, обильно покрытый сахарной глазурью. Он провел языком по губам. Так как Квиллер уже видел одно полотно Зои, ему легче было различить где-то в глубине водоворота пару глаз. Мало-помалу вырисовывалось женское лицо.
   – Она использует много краски, – сделал вывод Квиллер. – Должно быть, полотно сохнет очень долго?
   Владелец опять прикусил нижнюю губу и сказал:
   – Миссис Ламбрет использует все средства для того, чтобы захватить зрителя и чувственно пленить его еще до своего выступления. Ее художественная речь всегда отличается завуалированностью мысли, и это принуждает аудиторию принять непосредственное участие в интерпретации.
   Квиллер отсутствующе кивнул.
   – Она великий гуманист, – продолжал Ламбрет. – К сожалению, здесь представлена только незначительная часть ее полотен. Практически всю коллекцию Зоя готовит для персональной выставки, которая состоится в марте. Тем не менее самые яркие и значительные полотна вы видели в витрине.
   Квиллер вспомнил состоящие из множества мазков глаза, которые он видел перед тем, как войти в галерею, – глаза, полные таинственности и жестокости. Он спросил:
   – Зоя всегда рисует женщин в этом стиле?
   Ламбрет дернул плечом:
   – Когда миссис Ламбрет пишет, она никогда не следует какому бы то ни было образцу. Она обладает разносторонним талантом и большим воображением, и полотна в витрине отнюдь не должны вызывать у человека какие-либо ассоциации. Это набросок кота.
   – О! – только и нашел что сказать Квиллер.
   – Вы заинтересовались личностью Скрано? Это один из самых значительных художников современности. Одно его полотно вы видели в витрине, а другое – вот тут, на мольберте.
   Квиллер украдкой бросил взгляд на серые треугольники, разбросанные по белому фону. Окрашенная поверхность полотна была мелкозернистой, с почти металлическим отблеском; треугольники были резко очерчены.
   – Похоже, – сказал репортер, – что он зациклился на треугольниках. Если перевернуть вот этот, то получится три парусника в тумане.
   – Символизму, – ответил Ламбрет, – следует быть очевидным. Скрано в этих полотнах с треугольниками выражает либидо, полигамную природу человека. Полотно в витрине носит характер кровосмешения.
   – Ну хорошо, я понял, что таинственные глаза – это только мои домыслы, – сказал Квиллер. – Я надеялся, что обнаружил несколько парусников. А что о Крано говорит Маунтклеменс?
   – С-К-Р-А-Н-О, – поправил его Ламбрет. – В работах Скрано Маунтклеменс усмотрел интеллектуальное мужество, которое выходит за границы обсуждения художественной выразительности и фокусирует внимание на чистоте концепции и идеализации обстановки.
   – Стоит он довольно дорого, я полагаю.
   – Скрано обычно использует пять фигур.
   – Потрясающе! – воскликнул Квиллер. – А что вы можете сказать о других художниках?
   – Их значимость в искусстве гораздо меньше.
   – Я нигде не вижу бирок с ценами.
   Ламбрет поправил покосившуюся картину.
   – Трудно ожидать, что галерея такого уровня, как наша, будет вывешивать цены, как в магазине. Для всех наших основных выставок мы готовим каталоги, а то, что вы видите здесь сегодня, – это неофициальная презентация работ группы художников.
   – Я очень удивился, узнав, что ваша галерея расположена в финансовой части города, – заметил Квиллер.
   – Большинство наших потенциальных и постоянных клиентов – деловые люди.
   Квиллер обошел по кругу всю галерею и решил оставить вопросы на потом. Многие полотна представляли собой беспорядочные кляксы и капли краски кричащих цветов. Некоторые состояли исключительно из волнистых линий. Также там было огромное полотно размером шесть на восемь футов, на котором крупным планом была изображена красная зевающая пасть. Увидев ее, Квиллер инстинктивно отшатнулся. На постаменте стоял металлический шар яйцеобразной формы под названием «Безымянное». Рядом располагались продолговатые фигуры из красноватой глины, чем-то напоминающие кузнечиков, но определенной формы выпуклости на вполне определенных местах убедили Квиллера в том, что перед ним недокормленные человеческие существа. Две груды искореженного металла выступали под названием «Предмет № 14» и «Предмет № 20».
   Меблировка галереи понравилась Квиллеру больше: ковшеобразной формы кресло, диванчики, словно парящие на изящной хромированной основе, и низкие столики со столешницами из белого мрамора.
   Он спросил:
   – У вас есть полотна Кэла Галопея?
   Ламбрет съежился:
   – Вы, должно быть, шутите. Мы не держим полотна подобного сорта в нашей галерее.
   – Мне казалось, что произведения Галопея пользуются чрезвычайным успехом.
   – Его полотна нетрудно всучить людям, не имеющим вкуса, – сказал владелец галереи. – Но полотна Галопея есть не что иное, как ширпотреб, довольно самонадеянно заключенный в раму. Как предмет искусства они не представляют никакой ценности. Мистер Галопей сделает публике большое одолжение, если забудет о своих притязаниях и сосредоточит все усилия на том, что он умеет делать хорошо, – зарабатывать деньги. Я никогда не спорю с людьми, чье хобби – приятно провести воскресное послеобеденное время за мольбертом, лишь бы они не пытались воображать себя художниками и не влияли отрицательно на вкус публики.
   Квиллер обратил внимание на винтовую лестницу:
   – Наверху у вас находится другая экспозиция?
   – Нет, там размещаются мой офис и мастерская по изготовлению рам. Не хотите ли взглянуть на мою мастерскую? Она может показаться вам интереснее, чем полотна и скульптуры.
   Ламбрет провел его мимо хранилища, где полотна крепились в вертикальных ячейках, и затем вверх по лестнице. В мастерской стоял верстак, заваленный всяким хламом; чувствовался устойчивый запах клея или лака.
   – Кто делает вам рамы? – спросил Квиллер.
   – Очень талантливый мастер. Мы предоставили ему лучшую мастерскую в городе и широкий выбор деревянных планок. – Ламбрет кивнул в сторону планки, лежащей на верстаке: – Вот эта, например, стоит тридцать пять долларов за фут.
   Пристальный взгляд Квиллера обратился в направлении примыкавшего к мастерской офиса, из которого доносился какой-то шум. Он изумленно посмотрел на портрет, косо висевший на стене. Балерина в прозрачном голубом одеянии была изображена в момент прерванного движения – и все это на фоне зеленой листвы.
   – Кажется, теперь я начинаю кое-что понимать, – сказал он. – Это мне действительно нравится.
   – Я рад за вас. Это полотно Гиротто, как вы видите по надписи.
   Квиллер был взволнован.
   – Я видел Гиротто вчера в музее. Должно быть, это образец настоящего искусства.
   – Так оно и будет, когда полотно будет закончено.
   – Вы хотите сказать, что оно еще не завершено?
   Ламбрет нетерпеливо вздохнул:
   – Здесь только половина картины. Она была повреждена. Боюсь, я не смогу предоставить вам возможность увидеть Гиротто в хорошем состоянии.
   Тут Квиллер заметил доску объявлений, сплошь завешанную вырезками из газеты. Он сказал:
   – Я вижу, «Дневной прибой» довольно неплохо отзывается о вашей галерее.
   – У вас в газете отличная рубрика, посвященная искусству, – сказал Ламбрет. – Маунтклеменс знает об искусстве больше, чем кто-либо другой в городе, не исключая самозваных экспертов, и он обладает таким качеством, как честность, непоколебимая честность.
   – Гм, – сказал Квиллер.
   – Без всякого сомнения, вы услышите Маунтклеменса, обличающего всех подряд, потому что он избавляется от шарлатанов и поднимает на новую высоту уровень художественного вкуса в городе. Недавно он оказал городу неоценимую услугу, изгнав из музея бывшего директора Фархора. Новое руководство сумеет вдохнуть жизнь в это умирающее учреждение.
   – Но разве одновременно с этим музей не потерял аппетитный грант в миллион долларов?
   Ламбрет покачал головой:
   – Придет время – будет очередной грант, к тому времени музей заслужит его.
   Тут Квиллер в первый раз обратил внимание на руки Ламбрета и черную каемку под ногтями, что отнюдь не соответствовало его утонченной внешности. Корреспондент сказал:
   – Я обратил внимание на то, что о работах миссис Ламбрет Маунтклеменс отзывается довольно хорошо.
   – Он очень любезен. Многие полагают, что он покровительствует нашей галерее, но ведь мы сотрудничаем только с лучшими художниками.
   – Этот парень, который пишет треугольники, он местный художник? Я, возможно, захочу взять у него интервью.
   Ламбрет слегка побледнел:
   – Достаточно широко известно, что Скрано европеец. В Италии много лет он жил затворником. Полагаю, по политическим мотивам.
   – Как вообще вы узнали о нем?
   – Маунтклеменс представил нашему вниманию его творчество и связал нас с его представителем в Америке, за что мы испытываем к нему огромную благодарность. На Среднем Западе мы единственные владельцы работ Скрано. – Кашлянув, он прочистил горло и гордо добавил: – Полотна Скрано обладают интеллектуальным мужеством, поразительной чистотой замысла.
   – Больше не буду отнимать у вас время, – сказал Квиллер. – Уже почти полдень, а у меня назначена деловая встреча за ленчем.
   Квиллер покинул галерею Ламбретов, задавая себе риторические вопросы: «Как можно отличить плохое искусство от хорошего? Почему треугольники заставляют критика одобрительно аплодировать, а парусники – нет? Если Маунтклеменс – такой замечательный критик, как сказал Ламбрет, и если атмосфера в городе в области искусства такая неблагополучная, почему Маунтклеменс продолжает оставаться в таком неблагодарном окружении? Неужели он настолько бескорыстен, как утверждает Ламбрет? Или Маунтклеменс – чудовище, как в этом уверены все остальные?»
   И тут возник еще один, ключевой вопрос, покачивающий своим изогнутым хвостом: «А существует ли на самом деле человек по имени Джордж Бонефилд Маунтклеменс Третий?»
   В пресс-клубе, где должен был состояться ленч с Арчи Райкером, Квиллер поинтересовался у бармена:
   – Приходил сюда когда-нибудь ведущий рубрики по искусству из «Дневного прибоя»?
   Бруно замер, вытирая стакан:
   – К сожалению, не приходил. Я бы спустил на него Микки.
   – Почему?
   – Только за то, – ответил Бруно, – что он настроен против всего человечества. – Бруно доверительно наклонился над стойкой бара: – Я говорю вам, он здесь для того, чтобы погубить всех художников города. Только посмотрите, что он сделал с этим несчастным стариком, дядюшкой Вальдо! А Франц Бахвайтер во вчерашней газете! Единственные художники, к которым он благоволит, связаны с галереей Ламбретов. Можно подумать, что он ее владелец.
   – Некоторые полагают, что он высококвалифицированный специалист в области искусства.
   – Некоторые думают, что низ – это верх, – улыбнулся Бруно. – Вы только дождитесь момента, когда он начнет охоту на вас, мистер Квиллер. Как только он узнает, что вы позарились на его охотничьи угодья… – Бармен взвел воображаемый курок.
   – Кажется, вы неплохо осведомлены о ситуации в городе в области искусства?
   – Конечно. Я и сам художник. Я делаю коллажи. Может, как-нибудь взглянете на них и дадите критический отзыв?
   – Я получил эту работу всего два дня назад, – объяснил ему Квиллер. – Я даже не знаю, что такое коллаж.
   Бруно одарил его покровительственной улыбкой:
   – Это – целая область искусства. Я отмачиваю наклейки от бутылок из-под виски, режу их на маленькие кусочки, затем расклеиваю таким образом, чтобы получались портреты президентов. Сейчас я работаю над портретом Ван-Бюрена. У меня будет потрясающая персональная выставка. – Тут выражение лица Бруно изменилось. – Может, вы могли бы помочь мне в ее организации? Как вы думаете, смогли бы вы натянуть несколько веревок?
   Квиллер сказал:
   – Не знаю, насколько благосклонным будет отношение к портретам президентов, сделанных из наклеек от бутылок из-под виски, но я попробую разузнать… А теперь как насчет моего обычного, со льдом?..
   – Скоро вы заработаете крапивницу от всех этих томатных соков, – пообещал бармен.
   Когда Арчи Райкер появился в баре, он нашел Квиллера жующим свои усы. Арчи спросил:
   – Как прошло утро?
   – Отлично, – ответил Квиллер. – Сначала я был слегка сбит с толку, отыскивая разницу между хорошим и плохим искусством, а теперь и вовсе перестал что-либо понимать. – Он сделал большой глоток томатного сока. – Тем не менее я пришел к определенному выводу относительно Джорджа Бонефилда Маунтклеменса Третьего.
   – Ну и что же?
   – Фикция.
   – Что ты имеешь в виду?
   – Его не существует. Это легенда, изобретение, концепция, корпорация, прищур издательского глаза.
   Арчи сказал:
   – Так кто же, по-твоему, пишет все эти заметки, которые мы публикуем?
   – Комитет авторов-привидений. Комитет троих. Возможно, мистер Джордж, мистер Бонефилд и мистер Маунтклеменс. Один человек не может быть причиной стольких волнений.
   – Просто ты совсем не знаешь, что такое критики, вот и все. Ты привык иметь дело только с полицейскими и преступниками.
   – У меня есть другая теория насчет этого Маунтклеменса, если тебе не нравится первая.
   – Ну и что же на этот раз?
   – Это феномен века электроники. Рубрика по искусству ведется компьютером, находящимся в Рочестере, штат Нью-Йорк.
   – Что Бруно подсыпал в твой томатный сок? – поинтересовался Арчи.
   – Послушай, я хочу тебе кое-что сказать. Я не поверю в существование Джорджа Бонефилда Маунтклеменса Третьего, пока не увижу его собственными глазами.
   – Хорошо. Как насчет завтрашнего дня или среды? Его нет в городе, но сегодня он возвращается. Мы договоримся с ним о встрече.
   – Назначай на время ленча, и причем здесь. Мы устроимся наверху, там есть скатерти.
   Арчи покачал головой:
   – Он не придет в пресс-клуб. Он никогда не появляется в центре города. Возможно, тебе придется идти к нему домой.
   – Ладно, давай так и сделаем, – сказал Квиллер. – Возможно, я последую совету Бруно и возьму напрокат пуленепробиваемый жилет.

Пять

   После путешествия в мир незамысловатого детского искусства Квиллер вернулся в редакцию в превосходном настроении. Его появление было встречено неестественным молчанием. Перестали стучать пишущие машинки. Головы, до того склоненные над корректурами, внезапно поднялись. Даже зеленые телефоны и те уважительно молчали.
   Арчи сказал:
   – У нас есть новость для тебя, Джим. Мы позвонили Маунтклеменсу, чтобы договориться о встрече с тобой, и он хочет, чтобы ты пришел к нему завтра вечером на обед!
   – Что?
   – Разве ты не собираешься упасть в обморок? Весь наш отдел так и сделал.
   – Я сейчас ясно представил себе заголовок, – сказал Квиллер. – «Критик отравляет суп репортера».
   – Говорят, он отличный повар, – сообщил Арчи, – настоящий гурман. Если тебе повезет, мышьяк он отложит на десерт. Вот адрес.
   В среду в шесть часов вечера Квиллер взял такси, чтобы добраться до Бленхейм-плейс, 26. Дом находился в старой части города, когда-то модной благодаря величественной застройке. В большинстве зданий теперь находились дешевые меблированные комнаты или маленькие полукустарные мастерские. Одну из них, например, занимал мастер, восстанавливающий старинные изделия из фарфора. Квиллер догадался, что он еще и букмекер. Рядом располагались старинная монетная мастерская и цех карнавальных костюмов. Только один гордый и отважный дом не сдавался. Он имел респектабельный внешний вид. При небольшой длине он казался высоким и чопорно викторианским, вплоть до украшенной орнаментом железной ограды. Это и был дом номер двадцать шесть.
   Квиллер обошел парочку местных пьянчуг, что-то искавших у себя под ногами, и по каменным ступеням поднялся к портику, где три почтовых ящика свидетельствовали о том, что в здании размещались жилые квартиры.
   Он пригладил усы, которые ожили от любопытства и ожидания, и позвонил. Что-то щелкнуло, открылась входная дверь, и он вошел в вестибюль, пол в котором был выложен старинным кафелем. Перед ним оказалась еще одна закрытая дверь, которая, также со щелчком, распахнулась сама. Квиллер попал в роскошную, но тускло освещенную прихожую, которая покорила его своей обстановкой. Все дело было в больших золоченых рамах, зеркалах, статуэтках, столике, поддерживаемом золотыми львами, резной скамье, похожей на церковную. Половину пола и лестницу покрывал красный ковер. Откуда-то сверху донесся голос:
   – Поднимайтесь прямо наверх, мистер Квиллер.
   Мужчина, стоящий на верху лестницы, был чрезвычайно высок и элегантно строен. Маунтклеменс был одет в темно-красный бархатный пиджак. Лицо его произвело на Квиллера сильное впечатление. Возможно, оно показалось ему таким вследствие того, что редкие волосы падали на высокий лоб. Его окружало благоухание лимонной кожуры.
   – Прошу простить меня за бесконечные двери и замки, – сказал критик. – Имея такое соседство, как у меня, иначе просто нельзя.
   Он протянул Квиллеру левую руку и провел его в гостиную, не похожую ни на одну из тех, что когда-либо видел Квиллер. Единственным источником света было пляшущее в камине пламя и потайные лампы, направленные на предметы искусства. Глаза Квиллера отметили мраморные бюсты, китайские вазы, множество золоченых картинных рам, бронзового воина и несколько вырезанных из дерева потрескавшихся ангелов. Одна стена комнаты целиком была занята гобеленом, изображающим средневековых дам в полный рост. Над камином висела картина, в которой даже дилетант узнал бы руку Ван Гога.
   – Кажется, моя маленькая коллекция произвела на вас впечатление, мистер Квиллер? – заметил критик. – Или вы в ужасе от моего экстравагантного вкуса? Да, позвольте мне взять ваше пальто.
   – Это просто домашний музей, – сказал Квиллер с благоговейным трепетом.
   – Это моя жизнь, мистер Квиллер. И я признаю без ложной скромности: если она удалась, то благодаря определенной атмосфере.
   Едва ли дюйм темно-красной стены оставался свободным. С обеих сторон к камину примыкали тесно заставленные книжные полки. Остальные стены до потолка были увешаны картинами. Даже на полу было очень мало свободного пространства. На красном ковре располагались стулья необычно большого размера, столик, постаменты, письменный стол и освещенная шкатулка, наполненная маленькими резными фигурками.
   – Позвольте предложить вам аперитив, – сказал Маунтклеменс. – Теперь усаживайтесь в кресло и вытяните ноги. Я не предлагаю перед обедом ничего более крепкого, чем шерри или дюбонне, потому что горжусь своими кулинарными талантами и предпочитаю не парализовывать ваши вкусовые рецепторы.
   – Я терпеть не могу алкоголь, – сказал Квиллер, – так что мои вкусовые рецепторы в отличном состоянии.
   – В таком случае как насчет лимонада или пива?
   Пока Маунтклеменса не было в комнате, Квиллер отметил еще кое-какие детали: диктофон на столе, тихая музыка, доносящаяся из-за ширмы, украшенной в восточном стиле, два глубоких мягких кресла у камина. Между ними стояла мягкая скамеечка для ног. Он опустился в кресло и с удовольствием утонул в мягкой подушке. Откинув голову и положив ноги на скамеечку, он испытал удивительное чувство комфорта. Он уже не хотел ни пива, ни лимонада и почти надеялся, что Маунтклеменс никогда не вернется.
   – Вам нравится музыка? – поинтересовался критик, ставя поднос около локтя Квиллера. – Я считаю, что в это время Дебюсси действует успокаивающе. Вот вам кое-что солененькое к вашему пиву. Вы, я вижу, приземлились в то кресло, в какое и нужно.
   – Это кресло погружает меня в аморфное состояние, – признался Квиллер. – Чем оно обито?
   – Вересковый вельвет, – сообщил Маунтклеменс. – Удивительная материя, еще не открытая учеными. Их одержимость искусственными материалами равносильна богохульству.
   – Я живу в гостинице, где все сделано из пластика. Людей пожилых вроде меня это заставляет чувствовать себя каким-то допотопным существом.
   – Вы могли уже заметить, что я игнорирую достижения современной техники.
   – Странно, – сказал Квиллер. – В ваших критических очерках вы явно благосклонно отзываетесь о современном искусстве, в то время как любая вещь здесь… – Он не смог подобрать верного слова для комплимента.
   – Позвольте поправить вас, – сказал Маунтклеменс. Величественным жестом он указал в сторону двери: – В этом кабинете находятся весьма ценные предметы искусства девятнадцатого века – в идеальных условиях, при оптимальной температуре и влажности. Это мои удачно вложенные деньги, а вот эти полотна, которые вы видите на стене, – мои друзья. Я верю в сегодняшнее искусство как выражение настоящего времени, но жить предпочитаю вместе со зрелостью прошлых времен. По этой же самой причине я пытаюсь сохранить этот старый дом.
   Маунтклеменс, в своем бархатном пиджаке, в итальянских лакированных туфлях на длинных худых ногах и со стаканом темно-красного аперитива в длинных белых пальцах, выглядел элегантно, уверенно, весьма благополучно и… нереально. Его тихий голос, музыка, комфортабельное кресло, тепло огня и полумрак комнаты навевали на Квиллера сон. Ему необходимо было взбодриться.
   – Вы не против, если я закурю? – спросил он.
   – Сигареты в коробке возле вашего локтя.
   – Я курю трубку.
   Квиллер достал трубку, кисет с табаком, спички и приступил к торжественному ритуалу. Когда пламя от его спички осветило темную комнату, Квиллер изумленно посмотрел на книжную полку, увидев там красный огонек. Это было очень похоже на сигнал. Нет, это были два красных огонька! Сверкающие, красные и живые!
   От изумления Квиллер открыл рот, спичка погасла, и красные огоньки пропали.
   – Что это было? – спросил он, как только пришел в себя. – Что-то между книг. Что-то…
   – Это всего-навсего кот, – ответил Маунтклеменс. – Ему нравится отдыхать, прячась за книгами. Эти полки необычайно глубоки, и он любит находить себе убежище там, за книгами по искусству. Из всех книг он предпочитает биографии и отдыхает среди них после обеда.
   – Впервые в жизни вижу кота с полыхающими красным огнем глазами, – сказал Квиллер.
   – Это характерная особенность сиамских котов. Посветите им в глаза, и они тотчас же станут рубиново-красными. А так они голубые, подобно голубому цветку у Ван Гога. Следите за собой, когда кот решит осчастливить вас своим присутствием. Пока он предпочитает одиночество. Он занят, изучая вас. И он уже кое-что про вас знает.
   – Что же он знает? – Квиллер углубился в мягкое кресло.
   – Изучив вас, он узнал: непохоже, что вы производите много шума или делаете резкие движения, и это говорит в вашу пользу. Это все ваша трубка. Кот любит трубки, и он узнал, что вы любите курить именно трубку еще до того, как вы достали ее из кармана. Еще он понял, что вы сотрудник газеты.
   – Как он мог узнать это?
   – Чернила. У него отличный нюх на чернила.
   – А что еще?
   – В данный момент он передает мне сообщение. Он говорит мне, что уже пора подавать первое блюдо, в противном случае он не получит своего обеда до полуночи и останется голодным.
   Маунтклеменс вышел из комнаты и вскоре вернулся с подносом, полным горячих пирожков.
   – Если вы не возражаете, – сказал он, – первое блюдо мы отведаем прямо в гостиной. У меня нет слуг, и поэтому, надеюсь, вы простите меня, если мы обойдемся без формальностей.
   Корочка была слоеной, начинкой служил воздушный заварной крем с частичками сыра и шпината. Квиллер смаковал каждый кусочек.
   – Возможно, вы заинтересовались, – сказал критик, – почему я предпочитаю управляться без слуг. Я патологически боюсь ограбления и не хочу, чтобы посторонние приходили ко мне в дом и узнавали о тех ценностях, которые я здесь храню. Будьте любезны, не упоминайте в городе о моей коллекции.
   – Конечно, если вы этого хотите.
   – Просто я знаю, что такое журналисты. Все они охотники за информацией в силу инстинкта и привычки.
   – Вы хотите сказать, что все мы только сплетники, – дружелюбно сказал Квиллер, наслаждаясь последними кусочками заварного крема и гадая, что же за этим последует.
   – Просто я хочу сказать, что значительная часть информации – достоверной и наоборот – добывается во время дружеских бесед за кружкой пива в баре пресс-клуба. Тем не менее я чувствую, что вам можно верить.
   – Спасибо.
   – Какая жалость, что вы не пьете вино. Я собирался по такому случаю открыть бутылочку «Шато Клоз д’Эстурнель» урожая сорок пятого года. Это превосходное вино, отлично выдержанное, даже лучше, чем вино розлива двадцать восьмого года.
   – Непременно откройте ее, – ответил Квиллер. – Я получу удовольствие, наблюдая, как вы наслаждаетесь этим вином. Честное слово.
   Глаза Маунтклеменса блеснули.
   – Тогда я налью вам стакан виноградного сока. Я держу сок в доме для него.
   – Для кого?
   – Для Као Ко Куна.
   Лицо Квиллера постепенно приняло озадаченное выражение.
   – Это кот, – пояснил Маунтклеменс. – Простите меня, я совсем забыл вас представить. Он просто обожает виноградный сок, особенно очищенный. И не какой-нибудь, а лучшего сорта. В этом деле он знаток.
   – А выглядит как обыкновенный кот, – заметил Квиллер.
   – Удивительное создание. В нем развиты способности для восприятия и оценки определенных эпох в истории искусства. Хотя я не согласен с его выбором, все же признаю его право на независимость. Также он может читать заголовки газет. Это, впрочем, вы еще увидите, когда нам принесут последний выпуск. Теперь, надеюсь, мы готовы к тому, чтобы отведать суп.
   Критик отдернул в сторону темно-красные занавески. Из глубокой ниши на Квиллера пахнуло ароматом омаров. Тарелки с супом, густым и жирным, стояли на изрядно потертом столе, которому, казалось, было несколько сотен лет. Горели толстые свечи в железных подсвечниках. Когда Квиллер уселся в резное кресло с высокой спинкой, он услышал какой-то звук, доносящийся из гостиной. Звук сопровождался горловым урчанием. В нишу пожаловал кот со светлой шерстью, черной мордой и миндалевидными глазами.
   – Это Као Ко Кун, – представил кота Маунтклеменс. – Он был назван так в честь художника тринадцатого века, он и сам обладает достоинством и изяществом китайского художника.
   Као Ко Кун неподвижно стоял и смотрел на Квиллера. Квиллер тоже смотрел на Као Ко Куна. Он видел перед собой длинного, сухого, мускулистого кота с лоснящейся шерстью и выражением невероятной самоуверенности и превосходства в глазах.
   – Если он думает, – сказал Квиллер, – что знает, что я думаю о том, что знаю, о чем он думает, то мне, пожалуй, лучше уйти.
   – Кот просто изучает вас, – сказал Маунтклеменс, – а когда он концентрируется на чем-то, то кажется суровым. Он изучает вас, ваши глаза, нос и бакенбарды. Полученные по всем четырем каналам исследования будут переданы в центральный пункт для синтеза и оценки, и на основании полученного приговора будет ясно, можно ли отнестись к вам благосклонно.
   – Спасибо за разъяснение, – сказал Квиллер.
   – Кот ведет уединенный образ жизни и к чужим относится с недоверием.
   Выждав время, необходимое для изучения гостя, кот прекратил осмотр и беззвучно, без видимых усилий взвился в вертикальном прыжке к высокому потолку комнаты.
   – Вот это да! – воскликнул Квиллер. – Вы видели это?
   Удобно устроившись на полке под самым потолком, Као Ко Кун принял величественную позу и с нескрываемым интересом начал смотреть на происходящее внизу.
   – Для сиамского кота семифутовый прыжок вполне обычен, – сообщил Маунтклеменс. – Коты обладают множеством талантов, в которых отказано человеку, и тем не менее мы пытаемся оценивать их по нашим человеческим критериям. Чтобы понять кота, нужно осознать, что он обладает своими талантами, своей точкой зрения, даже своей собственной моралью. Неспособность кота говорить по-человечьи отнюдь не делает это животное более низким по развитию. К способности говорить коты относятся с презрением. Зачем им говорить, если они могут общаться не используя слова? Между собой коты общаются совершенно свободно и терпеливо пытаются донести свои мысли и знания до человека. Но для того чтобы понять его, нужно расслабиться и стать более восприимчивым.
   Критик говорил совершенно серьезно и даже назидательно.
   – В большинстве случаев, – продолжал он, – общаясь с человеком, котам приходится прибегать к пантомиме. Као Ко Кун использует сигналы, которые нетрудно изучить. Чтобы привлечь к себе внимание, он скребет предметы. Проявляя подозрительность – фыркает. Он трется о лодыжки, когда хочет услужить, и показывает зубы, когда выражает свое несогласие. Он также может задаваться, правда по-кошачьи.
   – Это я уже вижу!
   – Все очень просто. Когда кот, который является образцом изящества и красоты, внезапно принимает надменную позу, морщит морду и скребет свое ухо, он ясно говорит вам: «Сэр, подите-ка вы к черту!»
   Маунтклеменс убрал тарелки из-под супа и принес жареного цыпленка в каком-то темном таинственном соусе. Сверху донесся пронзительный вой.
   – Для того чтобы принять и понять сообщение подобного рода, – заметил Квиллер, – антенна совершенно не нужна.
   – Отсутствие антенны в человеческом организме, – заявил критик, – я рассматриваю как огромный недосмотр природы. Только подумайте, каких высот мог бы достичь человек в области коммуникации и прогнозирования, если бы обладал хоть какими-нибудь простейшими щупальцами, например усами! То, что мы называем сверхчувствительным восприятием, для кота – обычное дело. Он знает, что вы думаете, что вы собираетесь делать, где вы были. Я бы с удовольствием обменял один глаз и одно ухо на полный набор кошачьих усов в хорошем рабочем состоянии.
   Квиллер положил вилку на стол и аккуратно вытер усы салфеткой.
   – Все это очень интересно, – сказал он, кашлянул и наклонился к хозяину дома: – Вы хотите узнать кое-что? У меня есть забавное соображение относительно моих усов. Никому и никогда я этого не говорил, но, с тех пор как я отрастил себе усы, у меня появилось странное чувство, будто я стал восприимчивее к событиям, которые должны случиться в будущем. Вы понимаете, о чем я говорю?
   Маунтклеменс одобрительно кивнул.
   – Я бы не хотел, чтобы об этом судачили в пресс-клубе все кому не лень, – сказал Квиллер. Маунтклеменс согласился с ним. – Мне кажется, что сейчас я вижу все, что меня окружает, более ясно.
   Маунтклеменс понял.
   – Иногда мне кажется, я предчувствую, что должно произойти, и мне удается оказаться в нужном месте в нужное время. Подчас это пугает.
   – Као Ко Кун может то же самое.
   Сверху до них донеслось утробное воркование, кот поднялся, напряженно изогнул спину, широко зевнул и спрыгнул на пол с бархатистым глухим стуком.
   – Взгляните на него, – сказал критик. – Через три-четыре минуты зазвенит дверной звонок: это будет посыльный, доставляющий почту. В данный момент мальчик едет на велосипеде в двух кварталах отсюда, но Као Ко Кун уже знает об этом.
   Кот прошел через гостиную в холл и остановился, словно ожидая чего-то, на верхней ступеньке лестницы. Через несколько минут прозвенел звонок.
   Маунтклеменс попросил Квиллера:
   – Не откажите в любезности, принесите сюда газеты. Кот любит читать их, пока новости еще свежие. А я пока схожу за салатом.
   Сдержанно проявляя свой интерес к происходящему, кот сидел на верхней ступеньке лестницы, в то время как Квиллер спустился, чтобы поднять газеты, брошенные на крыльцо.
   – Положите газету на пол, – инструктировал его Маунтклеменс, – и Као Ко Кун прочитает заголовок.
   Кот немедленно приступил к процедуре чтения. Его нос вздрагивал от нетерпения. Его усы дважды поднялись и опустились. Он склонил голову поближе к сенсационному заголовку, напечатанному шрифтом двухдюймовой высоты, и коснулся носом каждой буквы, выводя слова: «НЕЧАВХС АЦЙИБУ ЙИШДЕШСАМУС».
   Квиллер поинтересовался:
   – Он всегда читает задом наперед?
   – Он читает справа налево, – объяснил Маунтклеменс. – Надеюсь, вы любите салат?
   Это был великолепный салат, на редкость изысканный и в меру острый. Затем подошла очередь шоколадного десерта, и Квиллер почувствовал себя в полной гармонии с миром, в котором художественный критик умеет готовить, как шеф-повар парижского ресторана, а кот умеет читать.
   Позже, когда они пили в гостиной кофе по-турецки из маленьких чашечек, Маунтклеменс поинтересовался:
   – Как вам нравится ваша новая работа?
   – Я встречаюсь со многими интересными людьми.
   – К сожалению, художники в этом городе обладают в большей степени индивидуальностью, нежели талантом.
   – Этот Кэл Галопей – интересная личность.
   – Он шарлатан, – сказал Маунтклеменс. – Его полотна пригодны разве что для рекламы шампуней. Его декоративной жене лучше бы держать язык за зубами, но, увы, для нее сие равнозначно подвигу. А этот его парень – прислуга или протеже, можно назвать его как угодно, – который имеет наглость в двадцать один год претендовать на ретроспективную выставку своих работ! Вы уже знакомы с другими представителями нашей богемы?
   – Эрл Ламбрет, мне кажется, что он…
   – О, это жалкий тип. Абсолютно никаких способностей, однако надеется достичь звезд, держась за тесемки передника своей жены. Его первым и пока единственным достижением была женитьба на художнице. Как он ухитрился вскружить голову такой привлекательной женщине, для меня тайна за семью печатями.
   – Да, она действительно красавица, – согласился Квиллер.
   – И отличный художник, хотя ей еще надо поучиться смешивать краски. Она сделала несколько набросков Као Ко Куна, сумев ухватить всю его таинственность, волшебство, своенравие, независимость, игривость, дикость и преданность – и все это в одной паре глаз.
   – С миссис Ламбрет я познакомился во время прошлого уикенда на бале в «Кисти и резце».
   – Где резвились стареющие подростки, разодетые в маскарадные костюмы?
   – Это был бал в честь Дня святого Валентина. Все были наряжены в костюмы великих любовников прошлого. Первый приз завоевала женщина, скульптор по имени Батчи Болтон. Вы знаете ее?
   – Да, – ответил критик, – и хорошее воспитание удерживает меня от того, чтобы сделать какие-нибудь пояснения. Я полагаю, леди Даксбери также была там, одетая в соболиный мех и шляпку в стиле Гейнсборо?
   Квиллер достал свою трубку и принялся раскуривать. Као Ко Кун вошел в комнату и приступил к исполнению послеобеденного ритуала. В состоянии полной сосредоточенности он обвел длинным розовым языком мордочку, затем хорошенько облизал правую лапу и использовал ее для мытья правого уха. Поменяв лапы, он в точности повторил процедуру с левым ухом. Один раз прошелся по усам, затем по скуле, дважды – по глазу, один раз по бровям, раз по уху и по затылку.
   Маунтклеменс сказал Квиллеру:
   – Вы можете поздравить себя. Когда кот умывается в вашем присутствии, это значит, что он принял вас в свой мир… Где вы поселились?
   – Я собираюсь как можно скорее найти меблированную комнату или квартиру, любую, лишь бы поскорее убраться из гостиницы, покрытой пластиком.
   – Внизу у меня есть свободная квартира, – сказал Маунтклеменс. – Маленькая, но подходящая и довольно неплохо меблированная. Там есть газовый камин и кое-какие второразрядные импрессионисты. Плата будет незначительной. Мне нужно, чтобы в доме кто-то жил. Я много путешествую, составляю каталоги выставок. Работаю в экспертных комиссиях и, при моем сомнительном окружении, рад был бы знать, что в мое отсутствие фасад дома светится признаками жизни. Мне кажется, это неплохая идея.
   – Я бы хотел взглянуть.
   – Несмотря на распространенный слух о том, что я чудовище, – сказал Маунтклеменс самым дружелюбным тоном, – едва ли вы сочтете меня плохим домовладельцем. Вы знаете, что меня ненавидят все, я представляю себе, что молва описывает меня как негодяя, взращенного самим Вельзевулом, да еще и с претензией на художественный вкус. Друзей у меня совсем нет, никаких родственников тоже, за исключением сестры, живущей в Милуоки, которая, впрочем, отреклась от меня. Я что-то вроде отверженного.
   Квиллер сделал своей трубкой понимающий жест.
   – Критик не может позволить себе близко сходиться с художниками, – продолжал Маунтклеменс. – А когда вы держитесь особняком, то неизбежно вызываете к себе чувство зависти и ненависти. Все друзья, какие у меня есть, находятся сейчас в этой комнате, и не надо больше мне никого. Моя единственная цель – владеть и наслаждаться предметами искусства. Я никогда не могу остановиться, я никогда не удовлетворен. Разрешите показать вам мое последнее приобретение. Вы знаете, что Ренуар писал оконные занавески только в один период своей творческой деятельности? – Критик подался вперед и понизил голос, какое-то особенное, приподнятое выражение появилось на его лице. – У меня есть два полотна кисти Ренуара, изображающие оконные занавески.
   Внезапно Као Ко Кун, глядевший на огонь у камина, издал леденящий душу вой. Это высказывание сиамского кота Квиллер не смог истолковать, но больше всего оно было похоже на предзнаменование.

Шесть

   Появление очерка возобновило интерес к картинам дядюшки Вальдо, и плохонькая галерея, где были выставлены его работы, продала все пыльные холсты с изображением кудрявых овечек и убедила старика возобновить свое творчество.
   Читатели прислали редактору отзывы с одобрением очерка Квиллера. Внук дядюшки Вальдо, водитель грузовика, пришел в редакцию с подарком для Квиллера – десятью фунтами домашней колбасы, которую бывший мясник собственноручно приготовил. Сам Квиллер в пятницу вечером привлек внимание посетителей пресс-клуба, когда развернул сверток.
   В баре он встретил Арчи Райкера и Одда Банзена и заказал свой неизменный томатный сок.
   – Вы, должно быть, превосходный знаток этого дела?
   Квиллер поднес стакан к носу и задумчиво вдохнул букет.
   – Простой напиток, – сказал он, – но в нем есть наивное обаяние.
   Дым от сигары мистера Банзена неудачно заглушил букет.
   – Надо думать, эти томаты поступили из… – он сделал маленький глоток и покатал сок языком, – из Северного Иллинойса. Очевидно, томатная плантация располагалась у оросительного канала, получая утром солнце с востока, а после обеда – с запада. – Он сделал второй глоток. – Мое чутье подсказывает мне, что томаты были сорваны утром – во вторник или среду – фермером, чьи пальцы заклеены лейкопластырем. На языке у меня остается привкус ртути и хрома.
   – У вас хорошее настроение, – сказал Арчи.
   – Да, – ответил Квиллер. – Я ухожу из пластикового дворца. Собираюсь снять квартиру у Маунтклеменса.
   Арчи от удивления чуть не выронил свой стакан, а Одд Банзен поперхнулся дымом от сигары.
   – Меблированная квартира на первом этаже. Очень комфортабельная. И плата всего пятьдесят долларов в месяц.
   – Пятьдесят! Что-то здесь не так, – задумчиво сказал Одд
   – Все так. Просто он не хочет, чтобы дом пустовал, когда его нет в городе.
   – Какой-то подвох здесь есть, – настаивал Одд. – Старый Маунти слишком скуп, чтобы отдать что-нибудь просто так. Надеюсь, он не рассчитывает использовать вас в качестве сиделки для кота, пока его нет в городе?
   – Мысль, достойная циничного фоторепортера. Вам не приходило в голову, что он человек иных правил?
   Ему ответил Арчи:
   – Одд прав. Когда наш посыльный идет на телеграф, Маунтклеменс дает ему множество попутных заданий и никогда не платит чаевых. Правда ли, что он собрал полный дом ценных произведений искусства?
   Квиллер неторопливо отпил глоток томатного сока.
   – Он собрал много хлама, но кто знает, представляет ли это какую-нибудь ценность? А кот очень симпатичный. У него длинное китайское имя, сокращенный вариант звучит как Коко. Маунтклеменс говорит, что котам нравятся повторяющиеся слоги.
   – Бред сумасшедшего, – сказал Одд.
   – Это сиамский кот. И голос у него как сирена у кареты «скорой помощи». Знаешь что-нибудь о сиамских котах? Это уникальная порода. Они даже умеют читать.
   – Читать?
   – Он читает газетные заголовки, но только свежие публикации.
   – Что этот суперкот думает о моих фотографиях? – спросил Одд.
   – Согласно Маунтклеменсу, сомнительно, что кот может распознавать рисованные изображения, но он думает, что кот испытывает удовольствие от созерцания картин. Коко предпочитает современное искусство старым мастерам. Моя теория – он чувствует свежие краски посредством обоняния. То же самое со свежей типографской краской на газете.
   – Что представляет собой дом? – спросил Арчи.
   – Старый. Вокруг все приходит в упадок, но Маунтклеменс нежно любит это место. Могут быть взорваны все дома вокруг, но, как говорит Маунтклеменс, от своего дома он никогда не отречется. Ты бы видел, что там внутри! Люстры, резная деревянная обшивка, высокие лепные потолки.
   – Пыльный кошатник, – произнес Одд.
   – Маунтклеменс живет на верхнем этаже, а нижний этаж он разделил на две квартиры. Я занимаю переднюю. Соседняя свободна. Это тихое, приятное место, за исключением моментов, когда кот издает пронзительные звуки.
   – А как тебе понравился обед, которым угостил тебя Маунтклеменс в среду?
   – Если бы вы отведали его стряпню, вы бы простили его за то, что он выражает свои мысли подобно персонажу из пьесы Ноэля Кауэрда.
   – Я не понимаю, как он ухитряется готовить такие блюда со своей рукой?
   – Что вы имеете в виду?
   – Что с ней?
   – У него искусственная рука, – сказал Арчи. – Без шуток! Она выглядит как настоящая, разве только неестественно прямая. Вот почему он надиктовывает свои заметки. Он не может печатать.
   Некоторое время Квиллер обдумывал все это.
   – Я чувствую себя виноватым перед Маунтклеменсом, – сказал журналист после паузы. – Он живет как отшельник. Он считает, что критику не следует близко сходиться с художниками, тем более что искусство – его главное увлечение. Возьми хотя бы это стремление сохранить старый дом.
   – Что он сказал о состоянии искусства в нашем городе? – спросил Арчи.
   – Забавно, но мы почти не говорили об искусстве. Главным образом мы говорили о котах.
   – Видите? Что я вам говорил? – закричал Одд. – Маунти готовит тебя к тому, чтобы ты ухаживал за котом. И не платить при этом чаевых!

   В конце недели закончилась не по сезону теплая для февраля погода. Температура упала, и Квиллер с первой получки купил теплое твидовое пальто, серое в белую крапинку. Большую часть уикенда он провел дома, наслаждаясь своей новой квартирой. В ней была комната с нишей, в которой стояла кровать, была небольшая кухонька и то, что Маунтклеменс назвал бы ambiance[1]. Квиллер назвал это кучей старья. Тем не менее ему там нравилось. Это был его новый дом, кресла были очень удобные, а в газовом камине лежали поленья, имитирующие настоящие. Сверху над камином висела одна из наименее удачных – по версии владельца – картин Моне.
   Единственное, что не очень устраивало Квиллера, так это тускловатое освещение. Казалось, что маломощные лампочки были установлены Маунтклеменсом с целью экономии. В субботу Квиллер сходил в магазин и купил несколько лампочек.
   Накануне он взял в библиотеке книгу, разъясняющую, как следует понимать современное искусство. В субботу после полудня, когда Квиллер боролся уже с девятой главой и жевал мундштук набитой, но незажженной трубки, за дверью раздался повелительный вой. Хотя было совершенно очевидно, что это голос сиамского кота, крик был четко разделен на слоги, ясно выделенные ударением, как если бы он скомандовал: «Дай-те мне вой-ти!»
   Внезапно Квиллер осознал, что послушался приказа немедленно. Он открыл дверь и увидел стоявшего снаружи Као Ко Куна.
   В первый раз Квиллер увидел кота художественного критика при дневном свете, проникавшем через наклонные стекла холла. Свет придавал особый лоск его бархатной неяркой шерсти, богатству оттенков темно-коричневой морды и ушей и невероятной голубизне глаз. Длинные коричневые лапы, прямые и стройные, были немного подогнуты для того, чтобы делать небольшие изящные шажки, на кончиках усов дневной свет преломлялся, образуя разноцветную радугу. Угол наклона ушей, которые он держал словно корону, свидетельствовал о его царственном происхождении.
   Као Ко Кун был необычным котом, и Квиллер находился в величайшем затруднении, не зная, как к нему обратиться. Сахиб? Выше высочество? Внезапно он решил держаться с котом на равных и просто сказал: «Ну, входи». И отступил в сторону, даже не заметив, что сделал это с легким поклоном.
   Прежде чем принять приглашение, Као Ко Кун подошел к порогу и внимательно осмотрел квартиру. Это заняло немного времени. После этого он высокомерно пересек красный ковер и по установленному им самим маршруту произвел осмотр камина, пепельницы, остатков сыра и крекеров на столе, плисового пиджака Квиллера, висевшего на стуле, книги по современному искусству и почти незаметного пятна на ковре. В конце концов, всем удовлетворенный, он выбрал место на полу посреди комнаты, на тщательно отмеренном расстоянии от газового камина, и растянулся в позе, похожей на львиную.
   – Могу я что-нибудь для тебя сделать? – поинтересовался Квиллер.
   Кот оставил вопрос без ответа, но взглянул на Квиллера прищуренными глазами, которые, казалось, выражали удовлетворение.
   – Коко, ты отличный парень, – продолжал Квиллер. – Устраивайся поудобнее. Ты не возражаешь, если я продолжу чтение?
   Као Ко Кун остался в комнате на полчаса, и Квиллер получил удовольствие от того, какую живописную картину они представляли: человек с трубкой и книгой и роскошно выглядевший кот. Квиллер был расстроен, когда его гость поднялся, потянулся, произнес быстрое «прощай» и пошел вверх по ступенькам на свою половину.
   Остаток уикенда Квиллер провел в предвкушении ленча с Сандрой Галопей в понедельник. Он полагал, что сможет разрешить проблему интервьюирования ее мужа и составить себе впечатление о нем, используя его жену и друзей. Сэнди собиралась направить его к нужным людям и пообещала принести фотографии мужа, обучающего детей кататься на коньках, кормящего индюков на ферме в Орегоне и обучающего щенка голубого кэрри различным штукам.
   Все воскресенье Квиллеру казалось, будто его усы передают ему какое-то сообщение. Или они просто нуждались в стрижке? В любом случае их хозяин чувствовал, что предстоящая неделя преподнесет ему какой-то сюрприз. Будет он приятным или наоборот – об этом источник информации не сообщал.
   Наступило утро понедельника, и вместе с ним пришло сообщение с верхнего этажа. Квиллер как раз одевался и выбирал галстук, который бы одобрила Сэнди (темный сине-зеленый из клетчатой шерстяной шотландки), когда заметил на полу сложенный лист бумаги, наполовину просунутый под дверь. Он поднял его. Почерк был неудобочитаемым, словно детские каракули, а сообщение было кратким, с использованием аббревиатур: «Мр. К. ПЖЛ. ОТПР. КАССЕТЫ. А. Р. СОХР. ЗАП. – Д. Б. М.».
   Квиллер не видел своего домовладельца с вечера пятницы. Тогда он перевез вещи из гостиницы и заплатил за новую квартиру за месяц вперед. Неопределенная надежда на то, что Маунтклеменс пригласит его на воскресный завтрак – возможно, яйца по-бенедиктински[2] или омлет с печенкой цыпленка, – улетучилась. Как оказалось, общаться с ним в ближайшее время собирался только кот.
   После расшифровки записки Квиллер открыл дверь и на полу холла обнаружил ожидающие его кассеты. Он доставил их Арчи Райкеру, но про себя подумал, что просьба была странной и отнюдь не обязательной: в редакции «Прибоя» сидело множество курьеров, ожидавших поручения. Арчи спросил:
   – Ну как, очерк о Кэле Галопее продвигается?
   – Сегодня у меня ленч с миссис Галопей. Готова ли газета оплатить за него по счету?
   – Конечно, редакция разорится на парочку баксов.
   – Не подскажешь хорошее место, куда можно было бы сводить ее? Что-нибудь разэтакое?
   – Почему бы тебе не спросить об этом у голодных фотографов? Они постоянно заставляют газету раскошеливаться.
   В фотолаборатории Квиллер обнаружил шесть пар ног, лежащих на письменных столах, столиках, корзинах для мусора и набитых бумагами ящиках в ожидании вызова или момента, пока не высохнут отпечатки в лаборатории.
   Квиллер спросил:
   – Вы не подскажете мне хорошее местечко, куда можно было бы сводить кое-кого для того, чтобы взять интервью?
   – Кто будет платить?
   – «Прибой».
   – Трактир телячьих отбивных! – в один голос ответили фотографы.

   – Отбивной филей там весит фунт! – сообщил один.
   – Пирог с сыром там толщиной в четыре дюйма!
   – Они там еще готовят двойную отбивную из ягненка, размером с подошву моего ботинка!
   Все это Квиллеру очень понравилось.
   Трактир телячьих отбивных размещался в районе консервной фабрики, и характерный запах просачивался в зал, перебивая даже сигаретный дым.
   – О, какое замечательное место! – воскликнула Сандра Галопей. – Как мило с твоей стороны привести меня сюда. Тут так много мужчин. Обожаю мужчин!
   Мужчины ее тоже обожали. Ее красная шляпка, гордо увенчанная черным петушиным хвостом, находилась в центре внимания. Она заказала устриц, каковых, впрочем, в трактире телячьих отбивных не оказалось, поэтому Сэнди пришлось утешить себя бокалом шампанского. С каждым глотком ее смех становился все более резким, резонирующим среди белых кафельных стен трактира, и энтузиазм ее аудитории уменьшался с каждой минутой.
   – Джим, дорогой, ты должен лететь со мной на Карибское море, на мой остров, на следующей неделе, когда Кэл уедет в Европу. У меня собственный самолет. Это будет забавно, не так ли?
   Однако необходимой информации Квиллер так и не смог от нее добиться, а фотографии ее мужа были практически непригодны для использования.
   Отбивная из ягненка действительно была такой же большой, как подошва ботинка фотографа, и… такой же вкусной. Официантки, как больничные сиделки одетые в униформу, пользовались большим успехом, чем ликер. В общем, ленч не удался.
   Вернувшись в редакцию, Квиллер выслушал по телефону поток жалоб по адресу Маунтклеменса и его критического обзора в воскресном выпуске газеты. Специалиста по акварелям он назвал маляром-отделочником в расстроенных чувствах – друзья и родственники художника аннулировали подписку на «Дневной прибой», чтобы наказать газету.
   Определенно, этот понедельник выдался для Квиллера неудачным. В конце бесконечно тянущегося дня он забрел в пресс-клуб, чтобы пообедать, и Бруно, принеся неизменный томатный сок, спросил:
   – Я слышал, вы переехали жить к Маунтклеменсу?
   – Я снял одну из его свободных квартир, – резко ответил Квиллер. – Вам что-то не нравится?
   – Да нет, я думаю, все будет в порядке, пока он не начнет избавляться от вас.
   Затем Одд Банзен с осуждающей гримасой на лице сказал:
   – Я слышал, что старина Маунти уже начал давать тебе поручения?
   Когда Квиллер вернулся домой, у него окончательно испортилось настроение: под дверью его комнаты лежала очередная записка. «Мр. К., – гласила она, – ЗАБЕР. БИЛ. НА САМОЛ. – ЗАБРОН. НА СР. 15:00 НА Н. И. – ИЗН. МОЙ. СЧ… – Д. Б. М.».
   Усы Квиллера ощетинились. Правда, билетные кассы авиакомпании находились через дорогу от «Прибоя» и забрать билет на самолет было, в сущности, небольшой услугой Маунтклеменсу за его великолепный обед. Грубый тон – вот что раздражало его в этой записке. Или это был приказ? Неужели Маунтклеменс думал, что стал боссом Квиллера?
   Следующий день оказался вторником. Билет на самолет был заказан на среду. У Квиллера уже не оставалось времени на раздумья, и, ворча про себя, следующим утром по дороге на работу он зашел и забрал билет.
   Позже, в тот же день, Одд Банзен встретил его в лифте и спросил:
   – Ты куда-нибудь улетаешь?
   – Нет, а почему ты спрашиваешь?
   – Я просто видел, как ты ходил в билетные кассы авиакомпании. Вот я и подумал, что ты улетаешь. – Потом добавил язвительно: – Только не говори мне, что ты опять бегал по поручению Маунтклеменса!
   Квиллер разгладил свои усы костяшками пальцев и попытался не спеша обдумать тот факт, что природное любопытство и природная наблюдательность принесли фотографу интересные новости.
   Когда он вечером пришел домой, под дверью его ждала третья записка. Выглядела она следующим образом: «Мр. К. – ПЖЛСТ. ЗАВТРАК У МН. В СР. 8.30 – Д. Б. М.».
   В среду утром Квиллер с билетом на самолет поднялся по ступенькам и постучал в дверь Маунтклеменса.
   – Доброе утро, мистер Квиллер, – приветствовал его критик, протягивая тонкую белую руку, левую руку. – Надеюсь, вы никуда не торопитесь. На завтрак у меня сегодня блюдо из яиц с приправами и сметаной, оно уже готово, только подогреть, если вы готовы подождать… И еще немного печени цыпленка и копченой свиной грудинки.
   – Из-за всего этого я готов задержаться, – согласился Квиллер.
   – Я накрыл стол в кухне, и мы можем не торопясь выпить компот из ананасов, следя одним глазом за сковородой. Мне очень повезло, на рынке удалось найти нежнейший ананас.
   Критик был одет в шелковые брюки и короткий пиджак в восточном стиле. В воздухе витал аромат лимонной кожуры. Плетеные сандалии Маунтклеменса шлепали по полу, когда он ходил через холл на кухню и обратно.
   Стены коридора были сплошь завешаны гобеленами, свитками папируса и картинами в рамах. Квиллер сделал замечание об их количестве.
   – А также качестве, – внес поправку Маунтклеменс, на ходу касаясь рукой некоторых набросков. – Рембрандт… Гольбейн… Прекрасный Милле…
   Кухня была большой, с тремя высокими узкими окнами. Бамбуковые жалюзи приглушали яркий дневной свет. Квиллер, вглядевшись, увидел сквозь них лестницу снаружи – очевидно, запасной пожарный выход, – ведущую вниз к вымощенному кирпичом внутреннему дворику. В аллее, находившейся за высокой стеной, он заметил крышу стоявшего там фургона.
   – Это ваша машина? – спросил он.
   – Этот чудо-раритет, – ответил Маунтклеменс, пожимая плечами, – принадлежит старьевщику, живущему по ту сторону аллеи. Если бы я держал машину, она должна была бы выглядеть несколько более гармонично, к примеру «ситроен». А пока я трачусь, разъезжая на такси.
   В кухне творилось что-то невообразимое – из-за обилия античных статуэток, современной кухонной утвари и пучков высушенных трав.
   – Я сам сушу свои травы, – объяснил Маунтклеменс. – Как вам нравятся ананасы, маринованные с небольшим количеством мяты? Я думаю, это придает фруктам совершенно новый вкус. Мяту я выращиваю в горшочке на подоконнике – главным образом для Као Ко Куна. Это его идея – сделать игрушку из пучка мяты, положив его в носок и привязав к нему веревку. В момент счастливого озарения мы назвали его Мятной Мышью. Несколько вольная интерпретация образа мыши, но это такой вид допущений, которые не претят его артистическому интеллекту.
   Маунтклеменс левой рукой одновременно поставил в печь два разных блюда.
   – А куда это подевался Коко? – полюбопытствовал Квиллер.
   – Вам следовало бы почувствовать на себе его пристальный взгляд. Он следит за вами, лежа на верху холодильника, единственного снабженного подушкой холодильника к западу от Гудзона. Это его кровать. Он отказывается спать в любом другом месте.
   Аромат свиной грудинки, трав и кофе распространился по кухне, и Коко, лежа на голубой подушке, которая так шла к его глазам, поднял нос, принюхиваясь. То же самое сделал и Квиллер.
   – Что вы собираетесь делать с котом, – спросил он, – когда уедете в Нью-Йорк?
   – О, это действительно проблема, – сказал критик. – Ему жизненно необходимо человеческое внимание. Не будет ли для вас слишком обременительным, если я попрошу вас готовить ему еду, пока я буду в отъезде? Я буду отсутствовать меньше недели. Кормить его нужно только дважды в день, и рацион довольно прост. В холодильнике лежит сырая говядина. Порежьте мясо на небольшие кусочки размером с боб, поместите в кастрюлю с небольшим количеством бульона и подогрейте. Щепотка соли и немного специй не будут лишними.
   – Хорошо, – согласился Квиллер, допивая последний глоток ананасового компота с привкусом мяты.
   – Для того чтобы облегчить себе задачу утром, когда вы торопитесь в редакцию, можете дать ему кусочек pâté de la maison[3] вместо говядины. Перемена блюда будет для него полезна. Вы выпьете кофе сейчас или позже?
   – Позже, – ответил Квиллер. – Хотя нет, я выпью его сейчас.
   – Да, и потом еще один вопрос – относительно его ящика.
   – Что это такое?
   – Его ящик. Стоит в ванной. Он требует совсем немного ухода. Коко – очень чистоплотный кот. Песок для ящика в коробке из-под китайского чая, которую вы найдете на расстоянии одного фута от ванны. Хотите сахара или сливок?
   – Спасибо, только сахар.
   – Если погода будет не очень холодной, кот может немного размяться во внутреннем дворике. Предлагаю вам составить ему компанию. Обычно ему не хватает физической нагрузки, когда он просто бегает по верхнему этажу. Я оставлю дверь моей квартиры приоткрытой, чтобы он мог свободно входить и выходить. Для пущей безопасности я также оставлю вам ключ. Я могу быть вам чем-нибудь полезен в Нью-Йорке?
   Квиллер только что отведал кусочек свиной грудинки, фаршированной печенью цыпленка с приправами, и в знак отрицания благородно мотнул головой. В этот момент он поймал на себе пристальный взгляд Као Ко Куна с холодильника. Кот медленно закрыл один глаз, несомненно ему подмигивая.

Семь

   – У меня есть причина для недовольства.
   – Я знаю, в чем дело. Вчера твою фамилию опять изобразили без «в», но мы это исправили во втором выпуске. Впредь я послежу, чтобы ты был Квиллером, а не Киллером.
   – Но у меня есть еще одна претензия. Я, кажется, не подряжался служить ординарцем вашего художественного критика. Но мне представляется, что он думает именно так. Ты знаешь, что он сегодня вечером уезжает?
   – Я так и думал, – сказал Арчи. – Материала на последних кассетах вполне достаточно для трех столбцов.
   – Сначала я передал тебе от него эти кассеты. Затем забрал из офиса авиакомпании билет на трехчасовой самолет. И сейчас от меня ждут, что я буду менять песочек его коту.
   – Подожди, пока об этом узнает Одд Банзен!
   – Не говори ему! Проныра Банзен и так узнает окольными путями об этом достаточно быстро. Предполагается, что дважды в день я буду давать коту поесть, менять ему воду и следить за порядком в его ящике. Ты понимаешь, о каком ящике я говорю?
   – Могу догадаться.
   – Для меня это в новинку. Я думал, что коты для этих дел всегда бегают во двор.
   – В контракте ничего не говорится о том, что репортеры должны обслуживать туалеты, – возмутился Арчи. – Почему ты не отказался?
   – Маунтклеменс не дал мне такой возможности. Ну он и бестия! Когда я пришел к нему, он усадил меня на кухне и зачаровал свежим ананасом, жареной цыплячьей печенкой и яйцами в сметане. Это был нежнейший ананас. Ну что я мог поделать?
   – Тебе придется выбирать между гордостью и обжорством, иного выхода нет. Разве ты не любишь кошек?
   – Разумеется, я люблю животных. Однако этот кот в большей мере человек, чем многие из моих знакомых. Он заставляет меня испытывать неприятное чувство, будто он знает больше меня, при этом не говоря, что именно.
   Арчи не поверил ему:
   – Вокруг нашего дома все время бродят кошки. Дети приносят их домой. Однако ни одна из них не заставила меня испытывать комплекс неполноценности.
   – Твои дети никогда не приносили домой сиамских котов.
   – Потерпи еще три-четыре дня. Если будет невмоготу, мы пошлем туда печатника со степенью магистра. Уж с котом-то он управится мастерски!
   – Тихо! Сюда идет Одд Банзен, – предупредил Квиллер.
   Еще до того, как фотограф вошел, в воздухе распространился запах сигары и послышался его голос, жалующийся на плохую погоду.
   Одд похлопал Квиллера по плечу и спросил:
   – Это что у тебя на лацканах пиджака? Кошачья шерсть, или ты был на свидании с блондинкой, стриженной под «ежик»?
   Квиллер расчесывал усы соломинкой для коктейля.
   – Мне тут оставаться на ночь. У вас нет желания, парни, перекусить вместе со мной? – предложил Одд. – Я могу потратить на обед целый час.
   – Я составлю тебе компанию, – ответил Квиллер.
   Они нашли столик и ознакомились с меню. Одд заказал бифштекс, сделал комплимент официантке, а затем обратился к Квиллеру:
   – Ну а ты еще не раскусил старину Маунти? Если бы я оскорблял всех подряд, как это делает он, я бы сгорел со стыда или со мной приключилось бы что-нибудь похуже. Как ему удается избегать неприятностей?
   – Вседозволенность критика. К тому же газеты любят скандальных авторов.
   – И как он умудряется добывать столько денег? Я слышал, что живет он очень неплохо. Много путешествует. Ездит на дорогой машине. Он не смог бы позволить себе этого на ту мелочь, которая перепадает ему от «Прибоя».
   – Маунтклеменс не ездит на машине, – возразил Квиллер.
   – Ездит, ездит. Я сам видел его за рулем сегодня утром.
   – Но он сказал мне, что у него нет машины. Он ездит на такси.
   – Может быть, у него и нет своей машины, но за рулем он иногда сидит.
   – И как же, ты думаешь, он управляется с вождением?
   – Запросто. Автоматическая коробка передач. Ты что, никогда не управлял одной рукой? Ты, должно быть, неважный любовник. Я обычно одной рукой управляю, переключаю скорости и ем хот-дог одновременно.
   – У меня тоже есть несколько вопросов, – сказал Квиллер. – Так ли в действительности плохи местные художники, как говорит Маунтклеменс? Или он обыкновенный жулик, как думают художники? Маунтклеменс сказал, что Галопей – шарлатан. Галопей говорит, что полотна Зои Ламбрет – не что иное, как профанация. Зоя считает, что Сэнди Галопей ничего не смыслит в искусстве. Сэнди говорит, что Маунтклеменс безответствен. Маунтклеменс думает, что Фархор как директор музея некомпетентен. Фархор говорит, что Маунтклеменс дилетант. Маунтклеменс сказал, что Эрл Ламбрет трогателен. Ламбрет восхищается вкусом, честностью и последовательностью Маунтклеменса. Так что же… кто прав?
   – Слушай, – сказал Одд, – кажется, мне передают сообщение.
   Голос, бормочущий из системы оповещения, был едва различим из-за шума, царившего в баре.
   – Да, это для меня, – подтвердил фотограф. – Должно быть, что-то случилось.
   Он отправился к телефону, а Квиллер погрузился в раздумья относительно сложностей внутреннего мира искусства.
   Одд Банзен вернулся из телефонной будки. Он был сильно взволнован. Квиллер подумал, что фотограф еще очень молод и прямо-таки загорается в случае какого-либо происшествия.
   – У меня для тебя есть новости, – сообщил Одд, наклонившись над столом и понижая голос.
   – Что случилось?
   – Происшествие по твоей части.
   – Что за происшествие?
   – Убийство! Я сейчас же еду в галерею Ламбретов.
   – Ламбрет! – Квиллер так быстро вскочил, что опрокинул стул. – Кто убит? Только не Зоя…
   – Нет, ее муж.
   – Тебе известно, как это произошло?
   – Сказали, что он заколот. Хочешь поехать со мной? Я сообщил начальству, что ты здесь, и они просили передать, что было бы неплохо, если бы ты освещал это происшествие. Кенден уехал, а оба репортера заняты.
   – Отлично, я еду.
   – Лучше перезвони им и скажи, что согласен. Моя машина на улице.
   Когда Квиллер и Банзен остановились напротив галереи Ламбретов, на улице царила неестественная тишина. Финансовый район обычно пустел после половины шестого, и даже такое происшествие, как убийство, не смогло собрать толпу народа. Пронзительный холодный ветер дул вдоль ущелья, образованного близко стоящими бизнес-центрами, и только несколько дрожащих бродяг мерзли на тротуаре, но и они вскоре ушли. Улица стала совершенно безлюдной. Отдельные голоса звучали в этой тишине необычно громко.
   Квиллер представился полицейскому, стоявшему в дверях. Ценные предметы искусства и роскошная мебель галереи создавали дисгармонию с наводнившими помещение незваными гостями. Полицейский фотограф щелкал камерой перед варварски изувеченными полотнами.
   Банзен увидел инспектора из полицейского участка и Хеймса, детектива из отдела по расследованию убийств. Хеймс кивнул им и ткнул пальцем вверх.
   Квиллер начал было подниматься по винтовой лестнице, но затем отступил, давая дорогу мужчине, искавшему отпечатки пальцев и теперь спускавшемуся в холл. Он разговаривал сам с собой: «Как они смогут пронести тело на носилках по этой лестнице? Им придется опускать его через окно».
   Резкий голос наверху произнес:
   – Поднимайтесь, ребята. Внизу вы будете путаться под ногами. Давайте пробирайтесь.
   – Это Войцек из отдела по расследованию убийств, – сообщил Банзен. – С этим будь начеку.
   Мастерская по изготовлению рам выглядела почти такой же, какой ее запомнил Квиллер, за исключением людей с полицейскими значками, фотоаппаратами и блокнотами. На пороге офиса Ламбрета стоял полицейский, вглядывающийся в каждого входящего. За его спиной Квиллер увидел совершенно разгромленный офис. Тело лежало на полу около письменного стола.
   Квиллер подошел к Войцеку, достал из кармана и раскрыл небольшой блокнот:
   – Убийца известен?
   – Нет, – ответил детектив.
   – Жертвой убийства стал Эрл Ламбрет, директор галереи?
   – Верно.
   – Орудие убийства?
   – Заколот каким-то острым инструментом из мастерской. Острым резцом.
   – Куда был нанесен удар?
   – В горло. Очень чистая работа.
   – Где было обнаружено тело?
   – В его офисе.
   – Кем?
   – Женой убитого, Зоей.
   Квиллер судорожно вздохнул и нахмурился.
   – Имя произносится З-О-Я, – сообщил детектив.
   – Я знаю. Какие-нибудь признаки борьбы?
   – Офис практически перевернут вверх дном.
   – Что насчет акта вандализма в галерее?
   – Повреждено несколько полотен. Разбита статуя. Внизу вы сами можете все увидеть.
   – В какое время все это случилось?
   – Электрические часы на столе остановились в четверть седьмого.
   – В это время галерея была закрыта?
   – Верно.
   – Есть какие-нибудь следы взлома?
   – Парадную дверь мы обнаружили открытой. Миссис Ламбрет не обратила внимания, была ли закрыта дверь, ведущая в аллею.
   – Что-нибудь украдено?
   – Ничего такого, что было бы сразу замечено. – Войцек собрался уходить. – Это все, что нам пока известно.
   – Еще один вопрос. Вы кого-нибудь подозреваете?
   – Нет.
   Внизу, пока Банзен бродил, делая снимки, Квиллер изучал повреждения.
   Два полотна, написанные маслом, были разрезаны по диагонали каким-то острым предметом. Картина в раме лежала на полу, стекло было разбито, как будто его продавил каблук. Скульптура из глины красноватого оттенка, казалось, была специально сброшена с мраморной крышки столика; на крышке виднелись царапины.
   Полотна, написанные Зоей Ламбрет и Скрано, единственные, с которыми детально ознакомился Квиллер во время первого посещения галереи, не были повреждены.
   Он припомнил скульптуру, которую видел во время своего предыдущего визита. Продолговатой формы фигура со случайно на первый взгляд расположенными выпуклостями в конце концов оказалась женской. Табличка, оставшаяся на пьедестале, гласила: «Ева, работа Ригза, глина».
   Лежащую на полу акварель Квиллер на прошлой неделе не видел. Картина напоминала зигзагообразную головоломку из множества цветов – просто приятный для глаза узор. Она носила название «Внутреннее», имя художника было Мэри О.
   Квиллер внимательно изучил полотна, написанные маслом. Они представляли собой волнистые линии, нанесенные широкими мазками на белом фоне. Цвета были самые разнообразные: красный, пурпурный, оранжевый, розовый, – и казалось, что полотна буквально вибрируют, как натянутая струна.
   Квиллер задумался: «Неужели на эти расшатывающие нервы образчики современного искусства находятся покупатели?» Лично он предпочитал своего второразрядного Моне.
   Подойдя ближе, чтобы рассмотреть таблички, он увидел, что одна картина носила название «Пляжная сцена № 3», работа Милтона О. Другая, «Пляжная сцена № 2», – того же автора. В любом случае таблички с названиями были полезны для понимания картин. Картины начали напоминать Квиллеру марево жары и волны, набегающие на горячий песок.
   Он обратил на них внимание Банзена:
   – Посмотри на эти две картины, Одд. Можешь ли ты сказать, что они изображают пляжные сцены?
   – Я бы сказал, что художник был пьян в стельку, – ответил Одд.
   Квиллер отступил на несколько шагов и начал пристально вглядываться в эти полотна. Внезапно он разглядел несколько стоящих фигур. Между красными, оранжевыми и пурпурными полосами располагались белые просветы, которые образовывали контуры женских тел, абстрактных, но узнаваемых. Он подумал: «Женские фигуры в этих белых полосах… Женское тело, изваянное из глины… Нужно еще раз взглянуть на акварель».
   Когда он знал, что ищет, найти уже было нетрудно. В изогнутых цветных линиях, составлявших картину Мэри О., он сумел различить окно, кровать, на которой возлежало тело, похожее на женское.
   Квиллер сказал Одду Банзену:
   – Я бы хотел уйти отсюда и зайти к Ламбретам домой. Может, Зоя захочет поговорить со мной. У нее должны быть фотографии погибшего. Я позвоню в редакцию.
   Передав по телефону все детали дежурному редактору и получив «добро» от редакции, Квиллер втиснулся в малолитражку Одда, и они поехали на Самплит-стрит, 3434.
   Дом Ламбрета был современным, скромно спроектированным зданием, заменившим собой прежние трущобы.
   Квиллер позвонил и подождал у дверей. Большие окна были занавешены портьерами, но все равно было видно, что во всех комнатах горит свет.
   Он еще раз позвонил. Наконец дверь открыла женщина в брюках, ее руки были воинственно уперты в бока. Квиллеру показалось, что он ее уже где-то видел. Выражение ее миловидного лица было весьма суровым.
   – Да? – спросила она вызывающе.
   – Я друг миссис Ламбрет, – представился Квиллер. – Хочу спросить, могу ли я ее видеть и предложить ей свою помощь. Мое имя Джим Квиллер. Это мистер Банзен.
   – Вы оба из газеты. Она не хочет видеть сегодня никаких репортеров.
   – Мы тут с неофициальным визитом. Мы ехали домой и подумали, что смогли бы чем-нибудь помочь. Вы ведь мисс Болтон?
   Из глубины дома донесся тихий, усталый голос:
   – Кто там, Батчи?
   – Квиллер и еще какой-то человек из «Прибоя».
   – Все в порядке. Пусть войдут.
   Газетчики вошли в комнату, обставленную в современном стиле. Мебели было немного, но вся она была превосходного качества. Зоя Ламбрет, одетая в темно-красные брюки и блузку, стояла прислонясь к дверному косяку. Она выглядела изнуренной и смущенной.
   Батчи сказала:
   – Ей следует прилечь и отдохнуть.
   – Все в порядке. Я слишком потрясена, чтобы лежать, – возразила Зоя.
   – Она не хочет принять успокоительное.
   – Присядьте, джентльмены, – предложила Зоя.
   Лицо Квиллера выражало сочувствие. Даже его усы, казалось, выражали скорбь. Он тихо сказал:
   – Нет нужды говорить вам о моих чувствах. Хотя знакомство наше было очень коротким, мне кажется, я потерял близкого человека.
   – Это ужасно. Просто ужасно. – Зоя села на самый краешек дивана, сложив руки на коленях.
   – Я посетил вашу галерею на прошлой неделе по вашему приглашению.
   – Я знаю. Эрл говорил.
   – Просто невозможно представить, какой это, должно быть, шок для вас.
   Батчи прервала его:
   – Я не думаю, что ей следует об этом напоминать.
   – Батчи, я должна об этом говорить, – возразила Зоя. – Иначе я сойду с ума.
   Она взглянула на Квиллера своими широко распахнутыми карими глазами, которые он так хорошо помнил со времени их первой встречи. Теперь они напоминали ему глаза с Зоиных полотен.
   – Это по привычке вы зашли в галерею после закрытия?
   – Совсем наоборот. Я редко туда хожу. Это выглядит непрофессионально – бродить по галереям, где выставлены твои работы. Особенно в нашем случае – муж и жена. Это бы выглядело странно.
   – Галерея произвела на меня впечатление высокопрофессиональной, – сказал Квиллер. – Весьма подходящей для финансового района.
   Батчи с искренней гордостью в голосе произнесла:
   – Это была Зоина идея.
   – Миссис Ламбрет, почему вы сегодня зашли в галерею?
   – Я была там дважды. В первый раз я зашла перед самым закрытием. После полудня я все время провела в магазинах и заехала спросить, собирается ли Эрл остаться в центре на обед. Он ответил, что сможет освободиться не раньше семи вечера, а может, и позже.
   

notes

Сноски

1

2

3

комментариев нет  

Отпишись
Ваш лимит — 2000 букв

Включите отображение картинок в браузере  →