Интеллектуальные развлечения. Интересные иллюзии, логические игры и загадки.

Добро пожаловать В МИР ЗАГАДОК, ОПТИЧЕСКИХ
ИЛЛЮЗИЙ И ИНТЕЛЛЕКТУАЛЬНЫХ РАЗВЛЕЧЕНИЙ
Стоит ли доверять всему, что вы видите? Можно ли увидеть то, что никто не видел? Правда ли, что неподвижные предметы могут двигаться? Почему взрослые и дети видят один и тот же предмет по разному? На этом сайте вы найдете ответы на эти и многие другие вопросы.

Log-in.ru© - мир необычных и интеллектуальных развлечений. Интересные оптические иллюзии, обманы зрения, логические флеш-игры.

Привет! Хочешь стать одним из нас? Определись…    
Если ты уже один из нас, то вход тут.

 

 

Амнезия?   Я новичок 
Это факт...

Интересно

В Персии обязательным подарком на свадьбу были шахматы.

Еще   [X]

 0 

Кот, который проходил сквозь стены (сборник) (Браун Лилиан)

Жизнь Джима Квиллера и Коко окрашивается в новые цвета. Коко обзавелся новой подружкой – очаровательной Юм-Юм. Есть основания полагать, что теперь и Юм-Юм станет помогать Квиллеру разгадывать преступления, тем более что происходят они в «мышеловке» – доме, где проживает вся троица.

Год издания: 2006

Цена: 109 руб.



С книгой «Кот, который проходил сквозь стены (сборник)» также читают:

Предпросмотр книги «Кот, который проходил сквозь стены (сборник)»

Кот, который проходил сквозь стены (сборник)

   Жизнь Джима Квиллера и Коко окрашивается в новые цвета. Коко обзавелся новой подружкой – очаровательной Юм-Юм. Есть основания полагать, что теперь и Юм-Юм станет помогать Квиллеру разгадывать преступления, тем более что происходят они в «мышеловке» – доме, где проживает вся троица.


Лилиан Джексон Браун Кот, который проходил сквозь стены (сборник)

   © Lilian Jackson Braun, 1968
   © Lilian Jackson Braun, 1986
   © ЗАО ТИД «Амфора», 2006
* * *

Кот, который проходил сквозь стены

Один

   Правой рукой он придерживал воротник твидового пальто, одновременно пытаясь поглубже нахлобучить шляпу. Левая покоилась в кармане. Ну и что? Внимание к этому господину могли привлечь скорее великолепные усы и абсолютная трезвость: почти полночь, до Рождества всего девять дней, вышел из пресс-клуба – и ни в одном глазу!
   К тротуару подъехала машина. Мужчина сел на заднее сиденье. Назвал адрес третьеразрядной гостиницы. Левая рука – по-прежнему в кармане.
   – «Мэдфорд мейнор»… – кивнул шофер, включая счетчик. – По Цвингер-стрит или по Центральному бульвару?
   – По Цвингер-стрит, – к радости водителя сказал пассажир. В другой раз он поехал бы по бульвару: так дешевле, но сейчас важнее была скорость. – Я спешу.
   – Газетчик? – обернувшись, понимающе улыбнулся таксист. Пассажир что-то неразборчиво хмыкнул. – Ясное дело, газетчик! Не потому, что из пресс-клуба, тут вечно всякие ошиваются, а по повадке видно. Что-то такое во всех вас есть… Сразу и не сообразишь что, но уж не ошибешься. Я часто подбираю здесь вашего брата. На чай дают – кот наплакал, но хоть поболтать можно, парни неплохие. А то еще вдруг понадобится знакомый в газете, всякое бывает, точно? – И он опять обернулся.
   – Осторожней! – грубовато оборвал пассажир: через Цвингер-стрит зигзагами перебирался пьяный.
   – Вы из «Дневного прибоя» или «Утренней зыби»?
   – Из «Прибоя».
   Машина остановилась на красный свет. Водитель внимательно всмотрелся в лицо журналиста:
   – Ха, да я видел ваше фото в газете! Такие усы не забудешь… Небось ухватили судьбу за одно место?
   – Что-то вроде того.
   Они ехали по довольно мрачному кварталу. Когда-то он считался респектабельным, здесь жила городская элита; теперь же в разваливающихся домах ютились кабаки и меблирашки.
   – Закройте дверцу на замок, – попросил водитель. – Кто только не шляется здесь по ночам. Пьяницы, наркоманы, бродяги – черт-те что! Ну да сами знаете. Одно слово – Хламтаун.
   – Хламтаун? – Впервые за всю поездку журналист проявил интерес к болтовне водителя.
   – Вот так да! – покачал головой шофер. – Газетчик – и не слышал о Хламтауне!
   – Я здесь недавно. – Не вынимая из кармана левой руки, пассажир правой привычным жестом пригладил усы.
   Дальше ехали молча. Добравшись до места, журналист расплатился и вылез (левая рука в кармане). В пустынном вестибюле гостиницы «Мэдфорд мейнор» он поспешно миновал стол задремавшего старика портье, вошел в лифт, где, сгорбившись на табурете, храпел лифтер. Нажал на кнопку шестого этажа. У шестьсот шестого номера правой рукой он нашарил в кармане брюк ключ. Перед тем как включить в комнате свет, осторожно прикрыл за собой дверь. Остановился, прислушался, осмотрелся, медленно поворачивая голову: двуспальная кровать, кресло, заваленный вещами комод, шкаф с распахнутой дверцей…
   – Ладно, братцы, вылезайте, – сказал наконец журналист и плавно вынул руку из кармана. – Я знаю, что вы здесь. Давайте-давайте!
   Под кроватью послышалось какое-то шебуршание. Затрещала рвущаяся материя. Покрывало, спускавшееся до самого пола, заколыхалось, и из-под него высунулись две головы.
   – Попались, негодяи? Опять сидели под матрасом?
   «Негодяи» – пара сиамских котов – окончательно выбрались наружу. Сначала появились головы, одна более заостренная, потом два изящной формы бежевых туловища с шелковистыми коричневыми хвостами – один с загнутым кончиком.
   Журналист вытянул левую руку. На ладони оказался пакет, завернутый в бумажную салфетку с жирными пятнами.
   – Индейка из пресс-клуба! Прошу к столу.
   Черные бархатные носы жадно втянули воздух.
   Коты в унисон заорали.
   – Ш-ш-ш! А то старуха из соседнего номера опять настучит на нас!
   Журналист начал резать индейку перочинным ножом, а коты описывали по комнате неистовые восьмерки, махая хвостами и немузыкально мяукая.
   – Тихо!
   Коты завопили еще громче.
   – Не понимаю, и зачем я ради вас, дикарей, рискую репутацией, таская еду из бара пресс-клуба! А прочие неудобства? У меня весь карман в соусе!
   Требовательные вопли заглушили его голос.
   – Да заткнитесь, наконец!
   Зазвонил телефон.
   – Вот видите! Я же говорил!
   Мужчина поспешно поставил на пол стеклянную пепельницу, полную кусков индейки, и подошел к аппарату.
   – Мистер Квиллер, – сказал администратор извиняющимся голосом, – простите, что снова вас беспокою, но миссис Мейсон из шестьсот четвертого говорит, что ваши коты…
   – Извините, они были голодны. Теперь они успокоились.
   – Если… Э-э… Если вы не возражаете перебраться в номер с окнами во двор… Шестьсот девятнадцатый свободен, и вы могли бы завтра попросить моего сменщика…
   – Это лишнее. Мы уедем отсюда, как только я найду постоянное жилье.
   – Вы ведь не обиделись, мистер Квиллер? Управляющий…
   – Ну что вы, мистер Макилдуни! Котам не место в гостинице. Мы уедем до Рождества… Надеюсь, – тихо добавил он, обводя взглядом мрачную комнату.
   Он живал и в лучших местах, но тогда он был молод, женат, известен и удачлив. Много воды утекло с тех пор, когда его криминальные репортажи печатались в одной из нью-йоркских газет… Сейчас, если учесть количество его долгов и размеры жалованья в редакциях Среднего Запада, «Мэдфорд мейнор» было лучшим, что он мог себе позволить. Единственной роскошью Квиллера была пара нахлебников, чьим дорогостоящим капризам он привык потакать.
   Коты затихли. Большой уплетал индейку, мелко подрагивая от наслаждения кончиком хвоста. Маленькая кошечка сидела чуть поодаль и почтительно ждала своей очереди.
   Квиллер снял пальто, развязал галстук и, чертыхаясь, полез под кровать. Едва они две недели назад поселились в этой гостинице, коты облюбовали себе укромное местечко между рамой кровати, обтянутой материей, и матрасом. Как только они нашли крошечное отверстие, ведущее туда?! С тех пор дыра все увеличивалась и увеличивалась. Квиллер даже написал для «Прибоя» юмористическую заметку: «Узкая щель бросает вызов кошачьей натуре. Расширить ее и протиснуться внутрь для каждого кота – дело чести».
   Кое-как разобравшись с постелью, журналист достал из кармана пальто трубку и несколько конвертов.
   Первый, с коннектикутским штемпелем, распечатывать не стоило: ясное дело, там очередной непристойный намек на необходимость отдавать долги.
   Записку, написанную коричневыми чернилами, из второго конверта он перечитал несколько раз. Понимаешь, этот инженер… Все произошло так неожиданно… Квилл, ты должен понять… Одним словом, свидание накануне Рождества отменяется. Хм, да с такой деликатностью, что впору обидеться.
   Квиллер скрутил записку бантиком и бросил ее в мусорную корзину. Естественно. Она молода, а у него усы и виски начали заметно седеть. И все-таки жаль. Не с кем будет пойти в сочельник на вечер в пресс-клубе – а больше идти некуда.
   Третий конверт содержал сообщение от главного редактора. Шеф напоминал сотрудникам о традиционном ежегодном конкурсе на лучшую статью. Кроме премий общей суммой в три тысячи долларов наличными в роли поощрительных призов выступали двадцать пять мороженых индеек, пожертвованных «Объединенными птицефермами, инкорпорейтед».
   – Которые надеются, что журналисты «Прибоя» будут любить, лелеять и рекламировать их до гробовой доски, – добавил вслух Квиллер.
   – Йау, – сказал Коко, умываясь.
   Теперь индейкой занялась сиамочка. Коко всегда оставлял ей половину – или добрую треть.
   Квиллер провел рукой по шерсти Коко, мягкой, как у горностая, и в который раз восхитился ее окраской: от горчичного цвета до шоколадного. Природа и впрямь постаралась. Потом он зажег трубку и лениво развалился в кресле, закинув ноги на кровать. Что ж, ему пригодилась бы одна из этих денежных премий. Он смог бы отослать пару сотен в Коннектикут, а потом начать покупать мебель. Со своей мебелью одинокому мужчине с двумя котами легче найти жилье.
   До тридцать первого еще достаточно времени, чтобы написать и опубликовать что-нибудь стоящее, тем более редактору отдела не хватило рождественского материала. Арчи Райкер созвал всех сотрудников и сказал: «Ребята, у нас что, нет никаких идей?» Без особой надежды он всматривался в лица собравшихся: упитанных фельетонистов, изможденных критиков, репортера, который писал о путешествиях, хобби, авиации, недвижимости и садоводстве, и в лицо Квиллера – журналиста «широкого профиля». Райкеру отвечали грустные взгляды ветеранов, переживших не один рождественский номер…
   – Чтобы получить премию, – сообщил Квиллер коту, – нужно что-то убойное.
   – Йау, – согласился Коко, вспрыгнул на кровать и взглянул на хозяина, сочувственно моргая.
   Сапфировые при дневном свете, кошачьи глаза в искусственном освещении гостиничного номера казались большими кругами черного оникса с вкраплениями алмаза или рубина.
   – Была бы тема – пикантная, но без особого душка, остальное приложится.
   Квиллер раздраженно хмурился и разглаживал усы мундштуком. Вот Джек Джонти, молодой нахал из воскресного отдела, так он устроился камердинером к Персивалю Даксбери и накатал статью о самом богатом человеке города – «Взгляд изнутри». Почетные горожане отнеслись к этой проделке без особого энтузиазма, но две недели подряд газета расходилась лучше обычного; все говорили, что первая премия Джонти обеспечена. Но Квиллер презирал юнцов, которые недостаток способностей восполняют нахальством.
   – Джек даже писать грамотно не умеет, – сообщил он своему единственному внимательному слушателю.
   Коко продолжал моргать. Он выглядел сонным. А кошечка вышла на охоту. Она встала на задние лапки, исследовала содержимое мусорной корзины, вытащила оттуда скомканную бумагу размером с мышь и притащила добычу Квиллеру. Записка, написанная коричневыми чернилами, оказалась на коленях у журналиста.
   – Спасибо, но я ее уже читал, – сообщил он. – Не трави душу!
   Квиллер пошарил в тумбочке, нашел резиновую мышку и пустил ее по полу. Кошка бросилась за ней, но, обнюхав, выгнула спину и вернулась к мусорной корзине. На этот раз Юм-Юм выудила бумажный носовой платок и принесла его хозяину.
   – Охота тебе носиться с этим хламом! – возмутился он. – У тебя столько хороших игрушек!
   Хлам! У Квиллера зазудело под усами, кровь прилила к лицу.
   – Хламтаун! – обратился он к Коко. – Рождество в Хламтауне! Может выйти потрясающая штуковина! – Он оживился и хлопнул по подлокотникам. – И я наконец выберусь из проклятого болота!
   Работа в отделе «подвалов» считалась теплым местечком для мужчины после сорока пяти, но интервью с художниками, декораторами и мастерами икебаны не вязались с представлениями Квиллера о журналистике. Он привык писать о мошенниках, грабителях и наркодельцах.
   Рождество в Хламтауне! Когда-то ему приходилось работать в районе притонов, и он знал, что нужно делать: перестать бриться, найти какую-нибудь рвань, перезнакомиться с местными забулдыгами в забегаловках и темных переулках, а потом – слушать. Но главная хитрость – сделать статью трогательной, упомянуть о личных трагедиях отбросов общества, затронуть самые тонкие душевные струны читателей.
   – Коко, – объявил Квиллер, – к сочельнику у всех в городе глаза будут на мокром месте.
   Коко, моргая, смотрел Квиллеру в лицо. Потом требовательно мяукнул.
   – Что ты хочешь этим сказать? – поинтересовался Квиллер. – Вода в миске чистая, песок в коробке сухой…
   Коко встал и прошелся по постели. Он потерся мордочкой о спинку кровати, оглянулся на Квиллера, вновь потерся о металлическое украшение спинки, лязгнув клыками.
   – Ты чего-то хочешь? Чего же?
   Кот сонно мяукнул и вспрыгнул на спинку кровати, балансируя, словно канатоходец, прошел по ней из конца в конец, а потом, опершись передними лапами о стену, потерся мордочкой о выключатель. Тот щелкнул, и свет погас. С довольным урчанием Коко свернулся калачиком на кровати, собираясь заснуть.

Два

   Арчи Райкер сидел за столом и лениво просматривал утреннюю почту, кидая бо́льшую часть корреспонденции через плечо в сторону вместительной мусорной корзины.
   Квиллер примостился на уголке редакторского стола и стал ждать, как старый друг отреагирует на его слова. Он знал, что внешне это никак не проявится. На лице Райкера отражалось только начальственное спокойствие. Ни удивления, ни восторга, ни возмущения.
   – Хламтаун? – пробормотал Райкер. – Возможно, из этого что-то выйдет. Как бы ты взялся за это дело?
   – Похожу по Цвингер-стрит, пообщаюсь с людьми.
   Редактор откинулся на спинку стула и скрестил руки за головой.
   – Продолжай.
   – Это острая тема, и я готов вложить в нее душу.
   «Душа» была неизменным паролем в «Дневном прибое». Главный редактор постоянно напоминал сотрудникам о том, что надо вкладывать душу во все, даже в прогноз погоды.
   Райкер кивнул:
   – Босс будет счастлив. Это должно иметь успех. Моей жене тоже понравится. Она ведь целыми днями пропадает в Хламтауне.
   Он сказал это совершенно спокойно. Квиллер был поражен.
   – Рози?! Ты хочешь сказать…
   Райкер по-прежнему невозмутимо крутился на вращающемся стуле.
   – Она пристрастилась к этому пару лет назад и с тех пор просто нас разоряет.
   Квиллер огорченно пригладил усы. Знакомство с Рози длилось уже много лет – с той поры, когда Арчи и он были еще совсем зелеными репортерами в Чикаго.
   – Когда… Как это случилось, Арчи?
   – Однажды она пошла в Хламтаун с какими-то подругами и увлеклась. Да я и сам этим заинтересовался. Только что заплатил двадцать восемь долларов за старую банку от чая – раскрашенная жесть. Жесть – моя слабость: консервные банки, фонарики…
   – О ч-ч-чем это ты? – заикаясь, выговорил Квиллер.
   – О всяком старом хламе. Об антиквариате. А ты о чем?
   – Черт побери, я говорил о наркотиках!
   – Так ты решил, что мы наркоманы?! – возмутился Арчи. – К твоему сведению, Хламтаун – район антикварных магазинов.
   – Но таксист сказал, что там наркоманские притоны!
   – Ты что, не знаешь таксистов? Конечно, район приходит в упадок и по ночам там невесть кто шляется, но днем в Хламтауне полно приличных покупателей вроде Рози и ее подруг. А твоя бывшая разве не водила тебя по антикварным лавкам?
   – Однажды в Нью-Йорке затащила меня на распродажу, но я это старье терпеть не могу.
   – Очень жаль, – сказал Арчи. – Рождество в Хламтауне – неплохая идея, но тебе придется держаться антикварной темы. Босс ни за что не позволит писать о наркотиках.
   – А почему бы и нет? Вышел бы необычный рождественский очерк.
   Райкер покачал головой:
   – Рекламодатели будут против. Читатели становятся прижимистыми, когда нарушают их спокойствие.
   Квиллер презрительно фыркнул. Арчи вздохнул:
   – Почему бы тебе, Квилл, в самом деле не написать про антиквариат?
   – Я же сказал, что ненавижу эти древности!
   – Ты передумаешь, когда придешь в Хламтаун. Пристрастишься, как все мы.
   – Спорим, что нет?
   Арчи вынул бумажник и достал оттуда маленькую исписанную желтую карточку:
   – Вот адреса хламтаунских продавцов. Только потом верни.
   Квиллер прочитал некоторые названия: «Всякая всячина», «Только кресла», «Три сестрички», «Бабушкин сундук»… Ему стало муторно.
   – Слушай, Арчи, я хотел дать что-нибудь для конкурса. Что-нибудь эдакое. Ну что выжмешь из древностей? Разве только получу двадцать пятую мороженую индейку.
   – Возможно, ты будешь приятно удивлен. В Хламтауне полно всяких чудаков. А сегодня там аукцион.
   – Терпеть не могу аукционы!
   – Этот будет презанятным. Пару месяцев назад умер один продавец, и все его имущество пускают с молотка.
   – Если хочешь знать мое мнение, на свете нет ничего скучнее аукционов.
   – Антиквариатом часто занимаются женщины – незамужние, разведенные, вдовушки… Это-то ты должен оценить! Слушай, не валяй дурака! Что это я перед тобой стою на ушах? Это твое новое задание. Вот и займись.
   Квиллер стиснул зубы.
   – Ладно. Дай мне на такси. Туда и обратно!
   Он зашел в парикмахерскую, постригся и подровнял усы – традиционная процедура перед тем, как приняться за новое дело; а ведь собирался подождать до Рождества. Потом поймал такси и поехал по Цвингер-стрит – не без дурных предчувствий.
   Начало улицы было застроено учреждениями, лечебницами и современными жилыми домами. За ними простирался заснеженный пустырь – здесь когда-то были трущобы. Еще дальше тянулись кварталы пустующих зданий с заколоченными окнами – ближайшие претенденты на снос. И лишь потом начинался Хламтаун.
   При свете дня улица выглядела еще хуже, чем прошлой ночью. Многие старинные дома и огромные викторианские особняки были или вовсе заброшены, или превращены в гостиницы, или изуродованы пристроенными витринами магазинов. Водосточные канавы забиты кашей из серого льда и грязи, мусорные баки примерзли к нерасчищенным тротуарам.
   – Этот район – бельмо на глазу города, – заметил таксист. – Давно пора бы его того…
   – Не беспокойтесь, так и будет! – с надеждой откликнулся Квиллер.
   Приметив антикварные магазины, он остановил такси и неохотно вылез. Обвел взглядом мрачную улицу. Рождество в Хламтауне! В отличие от других районов здесь не было праздничных украшений. Над широкой улицей не висели гирлянды, на фонарях не трубили сверкающие херувимчики. Прохожие почти не попадались, машины проносились мимо, шурша шинами, спешили куда-то в другие места.
   Порыв северо-восточного ветра погнал Квиллера к ближайшему магазинчику, вывеска которого утверждала, что тут продается антиквариат. Дверь оказалась запертой, внутри было темно, но журналист, приложив ладони к лицу, стал всматриваться сквозь стекло витрины. Он увидел большую деревянную скульптуру: кривое дерево с пятью обезьянами в натуральную величину, расположившимися на его ветвях. Одна обезьяна держала в лапах крючок для шляпы.
   Другая – лампу. Третья – зеркало. Четвертая – часы. Пятая – подставку для зонта.
   Квиллер, чертыхнувшись, попятился.
   Неподалеку он обнаружил магазинчик под названием «Три сестрички». Лавка была закрыта, хотя табличка в окне настаивала на обратном.
   Квиллер поднял воротник пальто и потер уши перчатками. Он уже жалел, что подстригся так коротко. Следующим на очереди был «Бабушкин сундук», за ним подвальчик под названием «Антик-техника», который выглядел так, словно не открывался вообще никогда.
   Между антикварными магазинами вклинились другие лавки с неизменно грязными окнами. В одной из них – дыре под вывеской «Фрукты, сигары, резиновые перчатки и всякая всячина Попопополуса» – Квиллер купил пачку табака, который оказался сырым.
   Неприязнь к новому заданию все возрастала. Миновав полуразрушенную мужскую парикмахерскую и третьеразрядную лечебницу, журналист добрался до большого углового антикварного магазина. На двери висел замок, а на окне – объявление об аукционе. Квиллер проверенным уже способом заглянул внутрь: пыльная мебель, настенные часы, зеркала, охотничий рог, превращенный в люстру, и мраморные статуи юных гречанок в скромных позах.
   Кроме того, он увидел отражение другого человека, направлявшегося к магазину. Неуверенной поступью этот другой приблизился, и послышался дружеский бас:
   – И тебе нравится эта дрянь?
   Квиллер обернулся и оказался лицом к лицу с забулдыгой, красноглазым и сильно подшофе, но настроенным дружелюбно. На пьянчужке было пальто, явно сшитое из старой попоны.
   – Знаешь, что это? Др-рянь! – повторил незнакомец, пьяно ухмыляясь и разглядывая через стеклянную дверь товары, затем повернулся к Квиллеру и снова произнес, осыпав журналиста мелкими брызгами слюны: – Д-р-р-рянь!
   Квиллер с отвращением отпрянул и вытер лицо платком, но непрошеный собеседник, видно, поставил себе целью с ним подружиться.
   – Не войдешь, – с готовностью объяснил он. – Дверь заперта. Заперли после убийства.
   Возможно, он уловил в лице журналиста проблеск интереса, потому что добавил:
   – Замочили! За-мо-чи-ли!
   Это было еще одно полюбившееся ему словечко, и он проиллюстрировал его, всаживая воображаемый нож в живот собеседника.
   – Сгинь! – пробормотал Квиллер и пошел дальше.
   Неподалеку стоял сарай для экипажей, в котором оборудовали мебельную мастерскую. Журналист попробовал открыть и эту дверь, заранее зная, что ничего не выйдет. И оказался прав.
   У него появилось неприятное ощущение, что все эти заведения – фальшивые, как театральные декорации. Где их владельцы? Где коллекционеры, готовые заплатить двадцать восемь долларов за старую жестянку? Никого, кроме двух детишек в мешковатых комбинезонах, рабочего с ведром, старушки в черном, семенившей по улице с хозяйственной сумкой, и добродушного пьяницы, усевшегося теперь на обледенелый тротуар.
   Квиллер поднял глаза и заметил, как в одном окне что-то будто шевельнулось – в сверкающем чистотой окне выкрашенного в серый цвет небольшого здания со свежей черной отделкой и красивым медным дверным молотком. Строение больше походило на жилой дом, но вывеска ясно гласила: «Голубой дракон. Антиквариат».
   Он медленно поднялся по восьми каменным ступенькам и попробовал открыть дверь, уверенный, что та окажется запертой. Однако, к его удивлению, она открылась, и журналист вошел в холл, очень элегантный и чистый.
   Натертый паркет был покрыт восточным ковром, стены оклеены изящными китайскими обоями. Над полированным столиком с хризантемами в фарфоровой вазе висело зеркало в позолоченной раме, увенчанное тремя завитками. Слышался аромат экзотических благовоний. Стояла мертвая тишина, если не считать тиканья часов.
   Квиллер застыл в изумлении и вдруг почувствовал, что за ним наблюдают. Он резко повернулся, но увидел только арапа – вырезанную из черного дерева фигуру нубийского раба в натуральную величину, с тюрбаном на голове и злыми глазами, сделанными из драгоценных камней.
   Теперь журналист уверился, что Хламтаун действительно нечто фантастическое. Зачарованный за́мок посреди дремучего леса!
   Проход на лестницу преграждала голубая бархатная лента, но двери гостиной были приглашающе распахнуты, и Квиллер с опаской прошел в комнату, полную картин, серебра и бело-голубого фарфора. С высокого лепного потолка свисала серебряная люстра.
   Пол заскрипел, и журналист смущенно кашлянул, давая знать о себе. Тут краем глаза он заметил в одной из витрин что-то синее – огромного фарфорового дракона – и направился к нему, но, сделав шаг, едва не споткнулся о чью-то ногу в вышитом тапочке. Квиллер резко втянул в себя воздух и попятился. В резном восточном кресле восседала женская фигура в длинном синем кимоно из атласа. Тонкая рука держала мундштук с сигаретой. Лицо, похоже, было выполнено из фарфора – бело-голубого фарфора – и увенчано иссиня-черным париком.
   Квиллер перевел дух, радуясь, что не опрокинул манекен, и вдруг заметил, что от кончика сигареты поднимается дымок. Женщина была живой!
   – Вы что-то ищете? – холодно осведомилась она. На лице, похожем на маску, двигались только губы. Большие темные глаза, щедро подведенные темной тушью, безо всякого выражения остановились на журналисте.
   – Нет. Просто смотрю, – ответил Квиллер, судорожно сглотнув.
   – В задней части дома еще две комнаты, а в подвале – картины и гравюры восемнадцатого века.
   Произношение говорило о том, что она человек образованный.
   Журналист изучающе посмотрел на ее лицо, делая в уме заметки для будущей статьи: широкие скулы, впалые щеки, безукоризненная кожа, иссиня-черные волосы, причесанные на восточный манер, запоминающиеся глаза и нефритовые серьги. Ей около тридцати, решил Квиллер, возраст, к которому он был неравнодушен. Журналист расслабился.
   – Я из «Дневного прибоя», – сообщил он самым приятным голосом, на какой только был способен, – и собираюсь написать серию статей о Хламтауне.
   – Я предпочитаю обходиться без рекламы, – сказала женщина, устремив на него ледяной взгляд.
   За все двадцать пять лет работы в газетах он только трижды встречался с тем, чтобы кто-то не хотел видеть свое имя в печати, и во всех трех случаях люди скрывались: первый – от закона, второй – от шантажа, третий – от сварливой жены. Но чтобы владелец коммерческого предприятия отказался от рекламы?! Бесплатной рекламы! Странно…
   – Все остальные магазины, похоже, закрыты, – произнес он.
   – Они открываются в одиннадцать, но антиквары не отличаются особой пунктуальностью.
   Квиллер мимолетно огляделся и спросил:
   – Сколько стоит синий дракон в витрине?
   – Он не продается.
   Женщина поднесла мундштук к губам и изящно затянулась.
   – Вас интересует восточный фарфор? У меня есть бело-голубой кубок эпохи Цин.
   – Нет, я просто ищу материал для статьи. Вы знаете что-нибудь об аукционе в угловом магазине?
   Женщина подавилась сигаретным дымом, и впервые ее уверенность дала трещину.
   – Он назначен на сегодня, на половину второго, – сказала она.
   – Знаю. Я читал объявление. А погибший, что это был за человек?
   Она заговорила тише:
   – Эндрю Гланц. Признанный авторитет среди антикваров.
   – Когда это случилось?
   – Шестнадцатого октября.
   – Неужели вооруженный налет? Не помню, чтобы мне приходилось читать об убийстве в Хламтауне, а я обычно слежу за криминальной хроникой.
   – Почему вы думаете, что это было убийство? – спросила она с осторожным блеском в немигающих глазах.
   – Мне сказал один человек… А в таком районе, знаете…
   – Это был несчастный случай.
   – Автокатастрофа?
   – Нет, упал с лестницы. – Она затушила сигарету. – Я бы не хотела говорить об этом. Это слишком… слишком…
   – Он был вашим другом? – спросил Квиллер сочувственным тоном, благодаря которому в прошлом не раз завоевывал доверие дам и преступников.
   – Да. Но если вы не возражаете, мистер… Мистер…
   – Квиллер.
   – Это ирландская фамилия? – Она явно хотела сменить тему.
   – Нет, шотландская. А ваша?
   – Дакворт.
   – Мисс или миссис?
   Она глубоко вздохнула:
   – Мисс… У меня в другой комнате есть кое-какие вещи из Шотландии. Не хотите взглянуть?
   Хозяйка поднялась. Она оказалась высокой и стройной; длинный голубой шлейф кимоно с шелковой текучестью заскользил между шкафами красного дерева и ореховыми столами.
   – Эти каминные подставки для дров – шотландские, – пояснила хозяйка, – и этот поднос тоже. Как вы относитесь к меди? Большинству мужчин нравится.
   – А это что? – спросил журналист, указывая на кованый металлический герб диаметром чуть меньше метра, с изображением щита, окруженного тремя злобными котами, стоявший в дальнем углу, у стены.
   – Я думаю, украшение от железных ворот. Возможно, с арки над входом в за́мок.
   – Это же герб Макинтошей! – сообразил Квиллер. – Моя мать была из этого рода. – Он удовлетворенно погладил ус.
   – Тогда вы должны купить его, – изрекла мисс Дакворт.
   – Что я с ним буду делать? У меня даже нет постоянного жилья. А сколько он стоит?
   – Я просила двести долларов, но, если он вам нравится, забирайте за сто двадцать пять. Вообще-то столько я за него и заплатила. Лучшего вы не найдете, и его всегда можно продать за ту же цену – или бо́льшую. Тем и хороши древности… – Она подняла тяжелый кусок металла, демонстрируя его достоинства. – Он будет отлично смотреться над камином. Видите остатки чудной старинной красно-голубой раскраски?
   Все больше увлекаясь работой, она оживилась, и ее сильно подведенные глаза заблестели. Сердце Квиллера начало понемногу смягчаться. Эта куколка из бело-голубого фарфора могла бы скрасить канун Рождества в пресс-клубе.
   – Я подумаю, – сказал он, неохотно отводя глаза от герба. – А сегодня я собираюсь писать статью об аукционе. Вы, часом, не знаете, где можно достать фото Эндрю Гланца?
   Ее настороженность мгновенно вернулась.
   – Какую… Какую вы хотите написать статью?
   – Я просто расскажу про аукцион и подобающим образом упомяну о покойном.
   Она заколебалась, подняла глаза к потолку.
   – Если верно то, что вы говорите, мисс Дакворт… Что он был признанным авторитетом…
   – У меня наверху есть несколько снимков. Хотите взглянуть?
   Мисс Дакворт отцепила бархатную ленту, преграждавшую проход.
   – Давайте я пойду первой и успокою собаку.
   На лестнице ждала огромная немецкая овчарка. Она встретила их враждебным рычанием и щелканьем зубов. Мисс Дакворт закрыла собаку в соседней комнате и повела журналиста по коридору, стены которого были увешаны фотографиями в рамках. Квиллеру показалось, что он узнал на них известных людей города. Там было и три снимка погибшего. Гланц читает лекцию, Гланц с директором Исторического музея и просто студийный портрет: молодой мужчина с квадратным подбородком, твердым ртом и умными глазами – хорошее, честное лицо.
   Квиллер взглянул на мисс Дакворт, нервно сжимавшую и разжимавшую руки, и спросил:
   – Вы одолжите мне этот портрет? Я скопирую его и тотчас верну.
   Она грустно кивнула.
   – У вас чудесный дом, – сказал он, увидев краем глаза комнату, где все было из золотистого бархата, голубого шелка и полированного дерева. – Я и не думал, что в Хламтауне есть что-то подобное.
   – Жаль, мало кто покупает старые дома и заботится об их сохранности. Пока единственные, кто так сделал, – это Коббы. У них особняк в этом квартале. Магазин на первом этаже и комнаты наверху.
   – Комнаты? А вы не знаете, они случайно не сдаются?
   – Сдаются, – ответила молодая женщина, опустив глаза. – Есть одна свободная с окнами во двор.
   – Я бы с ними поговорил. Мне как раз нужно жилье.
   – Миссис Кобб – очень приятная женщина. Только не расстраивайтесь из-за выпадов ее мужа – он человек резкий.
   – Ну, меня не так-то легко расстроить. А что с ним такое?
   Внимание мисс Дакворт отвлек шум внизу, в гостиной. Это покупательницы, вошедшие в дом, щебетали восторженно и без умолку.
   – Спускайтесь, – предложила мисс Дакворт Квиллеру, – а я пока выпущу из кухни собаку.
   Внизу среди старинных сокровищ бродили две женщины. Они выглядели и вели себя как обычные домохозяйки из пригорода. Журналист нагляделся на них и в цветочных магазинах, и на любительских выставках. Но одежда этих женщин выбивалась из общего стиля. На одной было мужское кожаное пальто военного образца и мохнатая шляпа, похожая на половую щетку. Другая закуталась в эскимосскую парку, а черно-белые брюки в шахматную клетку заправила в охотничьи сапоги с клетчатой же отделкой.
   – О, какой чудный магазин! – восхитилась «парка».
   – О, у нее есть старый Стьюбен, – вторило ей «мужское пальто».
   – Ах, Фрида, взгляни на этот графин! У моей бабушки был точно такой. Интересно, сколько она за него хочет?
   – Здесь хозяйка высокого полета, но товар хороший. Выказывай поменьше энтузиазма, и она сбавит пару долларов, – посоветовало «пальто» и тихо добавило: – А ты знаешь, что она была подругой Энди?
   – Ты хочешь сказать, того Энди, который…
   «Пальто» кивнуло:
   – Ты ведь знаешь, как он погиб?
   Ее собеседница поежилась от отвращения и скорчила гримасу.
   – Вот и она!
   Когда мисс Дакворт вплыла в гостиную – холодная, надменная, хрупкая, как английский фарфор, – Квиллер решил еще раз взглянуть на герб Макинтошей. Раритет был массивным и грубым. Журналисту захотелось прикоснуться к нему, и, когда рука дотронулась до железа, у Квиллера мурашки побежали по коже. Потом он приподнял герб – и невольно охнул: тут веса чуть ли не пятьдесят килограммов!
   Изящная мисс Дакворт, между тем, подняла украшение для ворот без всякого напряжения.

Три

   Квиллер решил, что пора перекусить, и нашел забегаловку, где кое-как проглотил то, что здесь называли хот-догом – жесткую сосиску в рыхлой булке, плюс напиток, претендовавший на то, чтобы его называли кофе, и кусок совершенно резинового пирога с коркой из папье-маше. Заодно он позвонил редактору, чтобы вызвать фотографа.
   – Я насчет аукциона, – сказал он Арчи Райкеру. – Нужно обязательно заснять эту толпу. Она выглядит просто невероятно!
   – Я же тебе говорил: Хламтаун – красочное место, – напомнил Райкер.
   – Только не присылай Крошку Спунера. Он страшно неуклюж, а здесь много хрупких вещей.
   – Надо предупреждать заранее. Так что возьмешь того, кого найдем. А ты уже купил себе что-нибудь?
   – Нет!!! – рявкнул Квиллер, но почему-то с удовольствием вспомнил о гербе Макинтошей.
   К часу в магазине Эндрю Гланца яблоку негде было упасть.
   Это большое здание построили в двадцатые годы, когда в районе только начали появляться магазины. Под высоким потолком висели медные горшки, птичьи клетки, санки, люстры всех форм и размеров и один стул со спинкой из деревянных реек. Мебель внизу сдвинули, чтобы освободить место для публики. Узкая лестница, покрытая восточными коврами и выцветшими гобеленами, вела на галерею. Развешанные повсюду объявления напоминали посетителям: «Что разбил – то купил», а те бродили по залу и, внимательно щурясь, осматривали товар: переворачивали тарелки, стучали по хрусталю…
   Квиллер пробирался сквозь толпу, мысленно отмечая, о чем говорят вокруг.
   – Посмотрите на эту лошадь-качалку! У меня на чердаке была точно такая, пока муж не сжег ее в камине!
   – Если на донышке человечек с зонтиком посреди моста, то это кантонский фарфор, а если он сидит в чайной – нанкинский. А может, и наоборот…
   – А это что такое? Вышла бы отличная чаша для пунша!
   – Слава богу, я нигде не вижу того шпиля.
   – Вот та самая стремянка!
   – У моей бабушки тоже был мейсенский кувшин, только голубой.
   – Как ты думаешь, они выставят шпиль?
   Назначенный час приближался, и публика стала рассаживаться лицом к подиуму. Квиллер сел с краю, чтобы не проморгать фотографа.
   Да, публика собралась чрезвычайно занятная… Какой-то господин в пальто наподобие индейского пончо держал на руках собачонку в цветастой курточке. Другой был в шапке Санта-Клауса и полосатом шарфе до самого пола. Рядом с Квиллером уселась полная дама, у которой на шее висели две пары очков.
   – Я в первый раз на аукционе, – обратился к ней журналист. – Не могли бы вы что-нибудь посоветовать новичку?
   Дама повернулась. Господь, видно, творил ее с помощью циркуля: расширенные круглые зрачки в круглых глазах на круглом лице. Губы растянулись в полукруглой улыбке.
   – Держите ухо востро, а то еще ненароком купите это зеркало, – усмехнулась соседка и указала на зеркало высотой в добрых четыре метра, в узорной раме, прислоненное к перилам галереи. – Я так боялась опоздать! Была у глазного, а он принял не сразу. А потом закапал мне глаза, и теперь я ничего не вижу.
   – Что это за шпиль, о котором все говорят? – спросил Квиллер.
   Дама поежилась:
   – А вы не знаете о несчастном случае с Энди?
   – Я слышал, что он упал с лестницы.
   – Хуже! – Она болезненно сморщилась. – Давайте не будем говорить о подробностях. Мне просто становится дурно… Я было решила, что вы продавец из пригорода.
   – Нет, я из «Дневного прибоя».
   – Правда? – Она пригладила поседевшие волосы и вперила в него восхищенный взгляд. – Вы собираетесь писать про аукцион? Я Айрис Кобб. У моего мужа здесь тоже магазин.
   – Так это вы сдаете комнату?
   – А вас это интересует? Вам очень у нас понравится! Сплошной антиквариат. – Дама то и дело оборачивалась к двери. – Интересно, пришел ли мой муж? Я совершенно ничего не вижу.
   – Как он выглядит?
   – Такой высокий, приятный, возможно небритый. На нем должна быть красная фланелевая рубашка.
   – Он стоит сзади, рядом с часами.
   Миссис Кобб с облегчением откинулась на спинку стула:
   – Хорошо, что он пришел. Будет покупать сам, и мне не придется беспокоиться.
   – Он разговаривает с человеком в шапке Санта-Клауса.
   – Это Бен Николас. Он снимает у нас комнату и держит магазин под названием «Немного старины». – И с ласковой снисходительной улыбкой добавила: – Он слабоумный.
   – А остальные кто? Вот тот блондин на костылях, весь в белом?
   – Это Рассел Пэтч, реставратор мебели. Всегда ходит только в белом. – Она понизила голос: – Впереди – вот тот худой – Холлис Прантц. У него новый магазин, «Антик-техника». А тот с кейсом – Роберт Маус, поверенный Энди Гланца.
   Квиллер очень удивился. Адвокатская фирма «Тихэндл, Хенсблоу, Бэррис, Маус и Касл» была самой уважаемой в городе.
   – У мистера Мауса есть свои интересы в Хламтауне, – объяснила миссис Кобб. – А иначе…
   Стук молотка прервал все разговоры, и аукционист, в темном деловом костюме, клетчатой рубашке, бабочке и мокасинах, начал распродажу.
   – Сегодня у нас много классных товаров, – объявил он, – и я вижу здесь смышленых ребят, так что действуйте быстро, если хотите что-то купить. Будьте добры, воздержитесь от лишних разговоров, чтобы я всех слышал. Поехали! – Он ударил по кафедре костяным молоточком. – Начнем с отличного кувшина марки «Беннингтон»[1]. Мечта коллекционера! Немного потрескался, но какое это имеет значение? Итак, кто даст пять? Так, слышу… А шесть? Шесть слышу… Я слышу семь? Семь здесь. Восемь вон там. Кто-нибудь даст девять? Только восемь… Продано за восемь!
   Зрители запротестовали.
   – Слишком быстро? Хотите что-то купить – не расслабляйтесь, – отрезал аукционист. – У нас сегодня много вещей.
   – Он молодец, – прошептала миссис Кобб Квиллеру. – Погодите, скоро он совсем разойдется!
   Каждые шестьдесят секунд новая вещь шла на продажу под стук молотка: серебряная чернильница, оловянные кубки, пара фигурок из неглазурованного фарфора, молитвенный коврик, табуретка из слоновой кости… Трое ассистентов бегали взад и вперед по проходам, а грузчики ставили вещи на подиум и тут же снимали их.
   – Теперь у нас отличная печь из цельного железа, – повысил голос аукционист. – Не будем затаскивать ее на подиум: ваши орлиные глаза увидят толстушку у лестницы. Кто даст пятьдесят?
   Все головы повернулись к черному толстому и кривоногому железному чудовищу.
   – Так, пятьдесят есть… Кто даст семьдесят пять? Ну, это же просто красавица… Есть семьдесят пять!.. Я слышу сто? И это еще очень дешево! Что я слышу? Сто десять? Да она стоит в два раза дороже! Сказали сто двадцать… Здесь сто тридцать… Не упускайте свой шанс! Отличная большая печь… Тут поместится даже труп… Сказали сто сорок. Где же сто пятьдесят?.. Продано! За сто пятьдесят. – Аукционист повернулся к ассистенту, который записывал результаты: – Продано Си-Си Коббу.
   Миссис Кобб чуть не задохнулась:
   – Идиот! Да мы никогда не избавимся от нее за те же деньги! Готова поспорить, тут не обошлось без Бена Николаса. Цена росла слишком быстро. Бену не нужна эта печь. Он просто забавлялся. Он всегда так! Он знал, что Си-Си ему не уступит!
   Она обернулась и гневно направила невидящий взгляд в сторону красной фланелевой рубашки и шапки Санта-Клауса.
   Аукционист продолжал:
   – А теперь до перерыва мы выставляем кое-какие канцелярские принадлежности.
   Один за другим последовали справочники, картотечный шкаф, портативный магнитофон, пишущая машинка – предметы, малоинтересные охотникам за антиквариатом. Миссис Кобб нерешительно подала голос и за смешную цену приобрела магнитофон.
   – А вот портативная пишущая машинка… Не хватает одной буквы. Кто даст пятьдесят? Нет желающих? Ладно, сорок. По-моему, не хватает «Ы»… Жду сорока… Хорошо, тридцать… Кто скажет тридцать?
   – Двадцать! – вырвалось у Квиллера.
   – Продано. Продано сообразительному господину с большими усами за двадцать баксов! А теперь сделаем перерыв на пятнадцать минут.
   Квиллер был ошеломлен неожиданной удачей. Он и не собирался участвовать в аукционе.
   – Давайте разомнем кости, – предложила миссис Кобб, потянув его за рукав, как старого знакомого.
   Когда они встали, им преградил дорогу мужчина в красной фланелевой рубашке.
   – Зачем ты купила дурацкий магнитофон? – потребовал он ответа у жены.
   – Со временем узнаешь, – сказала она, вызывающе тряхнув головой. – Это репортер из «Дневного прибоя». Его интересует наша свободная комната.
   – Она не сдается. Не люблю репортеров, – проворчал Кобб и ушел, засунув руки в карманы.
   – Мой муж – самый несносный антиквар Хламтауна, – с гордостью сообщила миссис Кобб. – И очень красив, как вам кажется?
   Квиллер искал ответ потактичнее, как вдруг возле двери раздался грохот, а потом крики и стоны. У входа стоял фотограф «Прибоя».
   Крошка Спунер отличался двухметровым ростом и – вместе со всем оборудованием – двухсоткилограммовым весом. Его тучность усугублялась фотоаппаратами, коробками для объективов, экспонометрами, вспышками, кассетами с пленкой и складными треножниками, которые болтались на ремнях и веревках.
   Миссис Кобб воскликнула:
   – Ах, как жалко! Должно быть, это была севрская ваза на подставке в стиле ампир.
   – Ценная?
   – Около восьмисот долларов.
   – Придержите мое место, – попросил Квиллер. – Я мигом вернусь.
   Крошка Спунер с несчастным видом стоял у дверей.
   – Честное слово, я не виноват, – уверял он Квиллера. – Я и не приближался к этой дурацкой вазе.
   Он огорченно качнул аппаратурой, которая висела у него на шее и на плечах, и треножник ударил по бюсту Марии-Антуанетты. Квиллер обхватил руками холодный мрамор.
   – Ой, – пискнул Крошка.
   Аукционист посмотрел на остатки севрской вазы и приказал грузчикам аккуратно собрать осколки. Квиллер решил, что пора представляться.
   – Мы хотим сделать пару снимков, – сообщил он аукционисту. – Можете спокойно работать. Не обращайте на фотографа внимания.
   Воцарилось неловкое молчание. Кто-то нервно засмеялся.
   – Ладно, неважно, – сказал фотограф. – Вот галерея. Я буду снимать с лестницы.
   – Спокойнее, – предостерег Квиллер. – Разбил – купил.
   Спунер презрительно огляделся:
   – Тебе нужна форма или содержание? Не знаю, что и делать со всей этой ерундой. Слишком много динамичных линий и никакого контраста.
   Он вразвалку направился к лестнице, все его снаряжение заколыхалось, а треножник чудом избежал столкновения с дверцей из кронгласса[2].
   Вернувшись на свое место, Квиллер объяснил соседке:
   – Это единственный в мире газетный фотограф с докторской степенью по математике. Но иногда немного неуклюж.
   – Что вы говорите! – поразилась миссис Кобб. – Но если он такой умный, почему он работает в газете?
   Снова раздался стук молотка, и началась вторая часть аукциона. Наконец выставили самые желанные предметы: английский книжный шкаф, комод стиля «буль» с инкрустацией из бронзы и перламутра, греческую икону семнадцатого века и небольшую коллекцию бенинской бронзы.
   Время от времени полыхала вспышка фотографа; женщины при этом поправляли прически и делали умные лица.
   – А теперь, – возвестил аукционист, – прекрасная пара настоящих французских стульев…
   Вдруг кто-то громко закричал:
   – Берегись!!!
   Грузчик бросился вперед, вытянув руки, и едва успел удержать накренившееся зеркало. Еще миг – и оно, чуть ли не до потолка, рухнуло бы на зрителей.
   Все перевели дух, а у Квиллера вырвалось: «Ух ты!» – и он поискал глазами Спунера.
   Фотограф, свесившись с перил галереи, встретился взглядом с журналистом и пожал плечами.
   Миссис Кобб сказала:

   – Никогда еще не случалось на аукционе столько странного! Просто мурашки по коже! Вы верите в привидения?
   Зрители нервничали и шумели. Аукционист повысил голос и еще больше увеличил темп. Он махал руками, указывал большим пальцем то на покупателей, то через плечо, не глядя, на выставленный предмет, в общем, доводил публику до неистовства.
   – Он вам нужен или нет?! Есть пятьсот… Я слышу шестьсот? Что с вами случилось? Ему же двести лет! Хочу семьсот… Где семьсот? Да я сам куплю за семьсот! Так, так… Забирайте!!!
   Молоток стукнул о кафедру. Возбуждение зрителей дошло до предела.
   Двухсотлетний письменный стол унесли. Все с нетерпением ждали следующего лота.
   Но тут действо прервалось: аукционист завел разговор с адвокатом. Оба выглядели как-то нерешительно. Потом кивнули друг другу и подозвали грузчика. Секунду спустя зал притих. На подиум поставили странный предмет: квадратное основание, на нем медный шар, увенчанный полосой черного металла, заострявшейся кверху наподобие меча, и все это около метра в высоту.
   – Это он! – прошептал кто-то за спиной Квиллера. – Тот самый шпиль!
   Рядом миссис Кобб качала головой, прикрывая лицо руками:
   – О, не следовало им этого делать!
   – Вот, – нарочито медленно произнес аукционист, – архитектурное украшение с крыши, вероятно со старого дома. Шар из чистой меди. Нужно только чуточку отшлифовать. Сколько нам предлагают?
   В публике шушукались.
   – Кровь стынет в жилах, – прошептал кто-то.
   – Я и не думала, что они решатся его выставить.
   – Кто дает цену? Посмотрите, кто дает цену?
   – Ужасная бестактность, просто ужасная!
   – Неужели Энди на самом деле упал на него?
   – А вы не знали? Его просто проткнуло!
   – Нет!!! – возопила миссис Кобб.
   И тут раздался ужасающий треск. С потолка сорвалась бронзовая люстра и рухнула на пол у ног мистера Мауса, адвоката.

Четыре

   В этом здании и находился антикварный магазин Коббов «Древности», окна по обе стороны от входа были украшены цветным стеклом и старинными безделушками.
   Квиллер пришел сюда с миссис Кобб сразу после аукциона, и она оставила его в изрядно обшарпанном холле.
   – Посмотрите пока, что у нас есть в магазине, – сказала она, – а я поднимусь наверх и проверю, в каком состоянии комната. Два месяца подряд мы продавали оттуда вещи, и, возможно, там беспорядок.
   – Она пустовала два месяца? – переспросил Квиллер, посчитав в уме, что с октября. – А кто был вашим последним жильцом?
   Миссис Кобб ответила извиняющимся тоном:
   – Там жил Энди Гланц. Надеюсь, вас это не смутит? Вы не слишком впечатлительны?
   Она поспешила наверх, а Квиллер прошелся по коридору, хотя и несколько запущенному, но изысканно широкому, украшенному резьбой по дереву и изящными газовыми рожками, приспособленными для электрического освещения. Комнаты по обеим сторонам были полны всякой всячины на разных стадиях разрушения. В одной из них журналист увидел убранство старых домов: колонны, камины, выцветшие мраморные плиты, грязные витражи, железные ворота и обломки лестничных перил. Среди всего этого добра толпились покупатели, пришедшие с аукциона, оценивающе прищуривались и напускали на себя безразличный вид. Это были опытные охотники за древностями.
   Затем Квиллер очутился в комнате, заполненной старыми колыбелями, медными кроватями, чемоданами, бидонами, флюгерами, утюгами, книгами и гравюрными портретами Авраама Линкольна. Кроме того, там была лампа, переделанная из какого-то примитивного навигационного прибора, и бар красного дерева с латунной стойкой, явно оставшийся от салуна начала века. За ней стоял мужчина в красной рубашке – небритый, но грубовато красивый. Он враждебно наблюдал за Квиллером.
   Журналист решил не обращать на него внимания и взял с одного из столов книгу. На потрескавшемся кожаном переплете когда-то золотом были вытеснены буквы, стершиеся от времени. Он решил открыть том и найти титульный лист.
   – Не открывайте книгу, – раздался сердитый возглас, – если не собираетесь покупать.
   Усы Квиллера встопорщились.
   – Но позвольте, не прочитав названия, я не могу знать, нужна она мне или нет!
   – К черту название! – оборвал его владелец. – Нравится ее вид – покупайте. Не нравится – держите свои потные руки в карманах. Сколько, по-вашему, протянет такая книга, если каждый дурак станет ее лапать?
   – Сколько вы за нее хотите? – пошел в атаку Квиллер.
   – Нисколько. Я не хочу ее продавать. Во всяком случае, вам.
   Другие покупатели отвлеклись от своих дел и с легким удивлением посмотрели на журналиста, получившего такую отповедь. Он почувствовал в их взглядах сочувствие и воспользовался этим.
   – Дискриминация – вот что это такое! – сердито заявил Квиллер. – Надо бы сообщить об этом куда следует, и пусть вашу лавочку прикроют! И вообще, этот район – крысиное гнездо! Давно пора властям все тут снести!.. Так сколько вы хотите за этот жалкий хлам?
   – Четыре доллара, только заткнитесь!
   – Даю вам три.
   Квиллер бросил деньги на стойку. Кобб аккуратно положил их в бумажник.
   – Что ж, снять шкуру с простофили можно по-разному, – сказал он, обращаясь к завсегдатаям.
   Журналист наконец смог открыть книгу. Это были «Труды преподобного доктора Ишмаэла Хиггинботама, а именно собрание занимательных трактатов, объясняющих некоторые моменты божественной доктрины, разработанной с усердием и чрезвычайной краткостью».
   В комнату влетела миссис Кобб:
   – Вы позволили этому бессовестному заставить вас что-то купить?!
   – Успокойся, старушка, – вмешался муж.
   «Старушка» успела переодеться в розовое платье, причесаться и накраситься и теперь выглядела этакой красоткой пышкой.
   – Пойдемте наверх, – игриво сказала она, дружески взяв Квиллера под руку. – Выпьем по чашечке кофе, а Невежа Кобб пусть лопается от зависти!
   Миссис Кобб стала подниматься по скрипучей лестнице. Ее округлые бедра колыхались, слишком полные коленки то и дело мелькали из-под платья. Квиллера это ни возбуждало, ни отталкивало; скорее ему стало жаль, что не каждая женщина наделена совершенной фигурой.
   – Не обращайте на Си-Си внимания, – бросила хозяйка через плечо. – Он ужасный задира.
   Просторный коридор наверху оказался настоящей выставкой старинных стульев, столов и шкафов. За несколькими открытыми дверями виднелись пыльные жилые комнаты.
   – Мы живем вон там, – указала миссис Кобб на распахнутую дверь, из-за которой доносилась громкая реклама по радио, – а на этой стороне две комнаты поменьше. Бен Николас снимает ту, что окнами на улицу, вам достанется лучшая – она выходит во двор.
   Идя по коридору, Квиллер глянул в окно и увидел во дворе два микроавтобуса, железную кровать, жернов, крыло от автомобиля, пару колес, сломанный холодильник без дверцы и деревянную стиральную машину с прессом для отжимания белья. Все это было покрыто коркой грязного льда и снега.
   – Если с окнами во двор лучше, почему Николас выбрал ту комнату, а не эту?
   – Из той Бен может следить за своим магазином, он в соседнем доме.
   Миссис Кобб провела журналиста в его новое жилище – большое квадратное помещение с четырьмя окнами и пугающим собранием мебели. Взгляду Квиллера предстали старинный кабинетный орга́н из желтого дуба, пара стульев с высокими позолоченными спинками, немножко покосившийся круглый столик, покрытый вышитой шалью (на столике – керосиновая лампа, расписанная розами), унылого вида узорный коврик, сильно потертый от времени, и весьма безыскусное кресло-качалка из ивовых прутьев и древесной коры – отличное обиталище для термитов.
   – Вы ведь любите старые вещи, да? – обеспокоенно спросила миссис Кобб.
   – Не очень, – ответил Квиллер в приступе откровенности. – А это еще что такое?
   Его поразило похожее на электрический стул проржавевшее металлическое кресло с подставкой для ног и подголовником.
   – Это из зубоврачебного кабинета. Очень удобно для чтения: вон та педаль регулирует высоту. А картина над камином – отличный образчик примитивизма.
   Сам удивляясь своему спокойствию, Квиллер взглянул на портрет чьей-то прабабушки в натуральную величину. Одетая в черное, с квадратной челюстью, тонкими губами и холодными, как сталь, глазами, она неодобрительно смотрела в одну точку.
   – Вы еще ничего не сказали о кровати, – с энтузиазмом продолжала миссис Кобб. – Она просто уникальна. Из Нью-Джерси.
   Квиллер обернулся и застонал. Кушетка была выполнена в виде ладьи, форма которой напоминала лебедя: один конец изображал длинную шею злющей птицы, а другой заканчивался хвостом.
   – Это для сибарита, – сухо отреагировал журналист, и хозяйка зашлась в приступе смеха.
   Смежная комната была разделена на три части: маленькую кухоньку, гардеробную и ванную.
   Миссис Кобб сообщила:
   – Си-Си делал кухню сам. У него золотые руки. Вы готовите?
   – Нет, я в основном ем в пресс-клубе.
   – Если не лень носить наверх дрова, то камин почищен. Вам у нас нравится? Обычно я прошу сто десять долларов в месяц, но вы можете жить за восемьдесят пять.
   Квиллер снова оглядел мебель и задумчиво погладил усы. Обстановка выглядела устрашающе, но цена как нельзя лучше соответствовала его финансовым возможностям.
   – Мне понадобится письменный стол, хорошая лампа и место для книг.
   – У нас есть все, что вам нужно, только попросите.
   Он присел на кушетку и нашел ее достаточно прочной. Лишенная ножек, она не представляла искушения для вездесущих котов.
   – Да, я забыл сказать, – спохватился Квиллер, – у меня домашние животные. Пара сиамских котов.
   – Чудесно! Они переловят наших мышей. У котиков будет настоящий пир!
   – Не думаю, что им понравится свежатина. Они предпочитают более цивилизованную кухню.
   Миссис Кобб от души – как-то даже слишком от души – рассмеялась в ответ на его шутку.
   – Как их зовут?
   – Коко и Юм-Юм.
   – О, извините, я на секундочку!
   Хозяйка выбежала из комнаты и, вернувшись, объяснила, что у нее в духовке пирог. По коридору поплыл аромат яблок и специй, усы Квиллера встопорщились.
   Пока миссис Кобб поправляла картины и проверяла, нет ли где пыли, он исследовал «удобства». Ванна была действительно антикварной, с кривыми ножками; ей вполне соответствовали злобно шипящие краны и лабиринт обнаженных труб. Впрочем, холодильник оказался новым, а одна деталь особенно заинтересовала Квиллера – целая стена стеллажей со старинными книгами в гардеробной.
   – Если хотите использовать полки для чего-нибудь другого, мы книги уберем. Их нашли на чердаке. Они принадлежали человеку, который больше ста лет назад построил этот дом. Он был редактором газеты и известным аболиционистом. О, наша обитель – живая история.
   Квиллер заметил на полках Достоевского, Честерфилда, Эмерсона.
   – Нет-нет, переносить их не нужно. Я, может, захочу полистать некоторые.
   – Так вам подходит эта комната? – Ее круглые глаза засияли. – Выпейте чашечку кофе с пирогом и тогда решите.
   Вскоре Квиллер уже сидел на позолоченном стуле за кривобоким столиком и поедал горячий пирог с шипящим расплавленным острым сыром на корочке. Миссис Кобб с удовольствием смотрела, как кандидат в жильцы с энтузиазмом уничтожает последние крошки.
   – Еще чуть-чуть?
   – Не следовало бы, – погладил себя по животу Квиллер, – но так вкусно…
   – Вот и прекрасно! Вам ли беспокоиться о весе! У вас отличная фигура.
   Журналист с аппетитом принялся за второй кусок пирога, а миссис Кобб начала расписывать достоинства проживания в старом доме.
   – У нас есть привидение, – весело объявила она. – Слепая женщина. Она здесь когда-то жила, но упала с лестницы и погибла. Си-Си говорит, что ее привлекают мои очки. Правда-правда. Когда я ложусь спать, я кладу их на ночной столик, а утром они оказываются на подоконнике. Если же прячу в ящик комода, они переносятся на столик… Еще кофе?
   – Спасибо. А они перемещаются каждую ночь?
   – Только во время полнолуния. – Хозяйка задумалась. – Вы помните, сколько странных случаев произошло сегодня на аукционе? Севрская ваза, люстра, большое зеркало, которое стало падать… Странно.
   – Что же тут странного?
   – Как будто дух Энди протестует.
   – И вы в это верите?
   – Не знаю. И да, и нет.
   – А против чего, по-вашему, он протестует?
   Выражение лица Квиллера было очень искренним. Он умел быть искренним и умел разговорить самых скрытных людей.
   Миссис Кобб хихикнула:
   – Аукционист продавал слишком дешево. Вот Энди и…
   – Все антиквары говорят, что с ним произошел несчастный случай. Но один человек на улице сказал мне, что Гланца убили.
   – Нет, наверное, это все-таки несчастный случай. Так решила и полиция. Но…
   Она замолчала.
   – Но… что? Что вы хотели сказать?
   – Ну… Просто как-то странно. С чего вдруг Энди стал настолько неосторожен, что оступился и упал на эту штуку? Он ведь был очень… очень благоразумным молодым человеком, понимаете?
   Квиллер пригладил усы.
   – Мне бы хотелось побольше узнать об Энди, – сказал он. – Но сейчас я, с вашего позволения, отправлюсь за вещами и кошками.
   – Значит, вы поселитесь у нас? – захлопала в ладоши миссис Кобб. – Я так рада! Это просто чудесно – заполучить профессионального писателя! Это придаст дому шик, если вы понимаете, что я имею в виду.
   Она вручила Квиллеру ключ от входной двери и приняла плату за месяц вперед.
   – Мы не утруждаем себя закрыванием остальных дверей, – сообщила хозяйка, – но, если хотите ключ от своей, я вам его найду.
   – Не стоит беспокоиться. У меня нет ничего, что стоило бы держать под замком.
   Миссис Кобб лукаво взглянула на журналиста:
   – Все равно Матильда проходит сквозь двери.
   – Кто?
   – Матильда. Наше привидение.
   Квиллер вернулся в гостиницу и, перед тем как собрать чемоданы, позвонил в фотолабораторию «Прибоя» Спунеру.
   – Как фотографии, Крошка?
   – Неплохо. Сейчас сушатся. Не скажу, чтобы они были очень четкими композиционно. Слишком много несочетающихся форм.
   – Оставь их в ящике стола, я заберу в понедельник. И еще, скажи… только честно: ты…
   – Да не приближался я к этой чертовой посудине. Клянусь! Я только взглянул на нее, и все, а она зашаталась.
   – А люстра и большое зеркало?
   – Эй, не пытайся и это свалить на меня! Правда, я был метрах в шести, когда они начали падать!

Пять

   – Пошли, ребятки. Мы уезжаем из этой богадельни, – объявил журналист.
   Он достал из шкафа коробку из-под мыла с отверстиями для воздуха. Коко уже дважды переносил такое путешествие и легко согласился запрыгнуть внутрь, но Юм-Юм отнюдь не собиралась следовать его примеру.
   – Давай-давай, милая!
   Юм-Юм в ответ сжалась в комок, став тяжелой, как свинец, и вцепилась в ковер восемнадцатью острыми маленькими коготками. Тогда Квиллер достал консервный нож и баночку с голубой этикеткой. Кошка оторвалась от ковра и со страстным урчанием прыгнула на комод.
   – Ладно, сестричка, – сказал журналист, хватая ее. – Это было подло, но у меня нет другого выхода. Откроем цыпленка, когда доберемся до Хламтауна.
   Когда Квиллер с двумя чемоданами и пятью коробками (в четырех были книги) прибыл в дом Коббов, он с трудом узнал свою комнату. Зубоврачебное кресло и орга́н исчезли, но в углу появилась пузатая печь с аукциона. Добавились две лампы: одна для чтения, сильно походившая на маленький кассовый аппарат, другая – напольная, ее ножка некогда была мушкетом. По-прежнему гневно смотрела старуха со стены над камином, и меланхоличный коврик все так же грустил на полу, но зато радовали глаз шведское бюро, большой книжный шкаф без дверец и старомодное кресло – массивное прямоугольное сооружение с откидывающейся спинкой, мягкими черными кожаными подушками и такой же скамеечкой для ног.
   Квиллер открыл коробку из-под мыла. Оттуда выскочила Юм-Юм и бешено заметалась по комнате, успокоилась она только на шкафу. Коко вылез медленно, с оглядкой. Он последовательно и тщательно исследовал помещение: одобрил красные подушки на сиденьях позолоченных стульев, три раза обошел пузатую печь и, похоже, не нашел ей хоть мало-мальского применения, вспрыгнул на каминную полку и обнюхал образчик примитивизма, потерся мордочкой об угол рамы и перекосил картину, после чего изящно улегся между двумя медными подсвечниками.
   – Ах, какая прелесть! – воскликнула миссис Кобб, появившись со стопкой чистых полотенец и куском мыла. – Это Коко? Привет, Коко. Тебе тут нравится, Коко?
   Она близоруко смотрела на кота, водя пальцем у самого его носа, и говорила очень высоким голосом, каким часто говорят с животными и детьми, а Коко этого терпеть не мог. Он чихнул миссис Кобб прямо в лицо, окутав ее легким туманом.
   – Котам здесь понравится, – заключила она, поправляя картину. – Они смогут смотреть на голубей на заднем дворе.
   Она поспешила с полотенцами в ванную и не успела еще вернуться, как Коко мстительно почесался об угол рамы и опять перекосил портрет на целых пять градусов.
   Квиллер откашлялся:
   – Я вижу, вы внесли некоторые изменения, миссис Кобб.
   – Да. Нашелся покупатель на зубоврачебное кресло, и мы его продали. Надеюсь, вы не возражаете. А печку поставили, чтобы заполнить пустой угол. Вам нравится шведское бюро?
   – Мой дедушка…
   – Стол отлично подойдет для вашей пишущей машинки. А как у вас со стиркой? Если хотите, я с удовольствием прокручу ваши вещи в стиральной машине.
   – О нет, миссис Кобб, не стоит беспокоиться!
   – Ну что вы! И пожалуйста, зовите меня Айрис. – Она задернула бархатные шторы с выцветшими золотыми полосками. – Я сшила их из старого занавеса. Си-Си принес его из театра, который собирались сносить.
   – Это вы оклеили стену над кроватью? – указал он на замысловатый узор из пожелтевших страниц старых книг.
   – Нет, это придумал Энди. Он был настоящим книжным червем!
   – Когда я распакую вещи и накормлю котов, – сказал Квиллер, – с удовольствием поговорю с вами об Энди.
   – Может, зайдете ко мне, когда устроитесь? Я буду гладить. – И она добавила: – Си-Си ушел. Кто-то продает столовый гарнитур французской работы.
   Журналист распаковал чемоданы, расставил в шкафу книги, положил голубую кошачью подушечку на любимое место своих питомцев – холодильник – и обратил внимание сладкой парочки на новое местонахождение большого вебстеровского словаря, служившего для заточки когтей. После этого он отправился к Коббам. В просторной кухне Квиллер еще издали заметил гору белья.
   Миссис Кобб усадила его к обшарпанному сосновому столу на стул с сиденьем, сплетенным из тростника.
   – Вы продаете вещи и из своих комнат? – поинтересовался он.
   – Постоянно! В прошлый вторник мы завтракали за круглым дубовым столиком, обедали за вишневым с откидной доской, а ужинали за этим сосновым.
   – Наверное, очень тяжело таскать все это из комнаты в комнату, вверх и вниз по лестнице.
   – К этому быстро привыкаешь. А сейчас мне вообще нельзя поднимать тяжести. Месяца два назад я повредила спину.
   – Как же вы так быстро переставили мебель в моей комнате?
   – Си-Си помог Майк. Это сын бакалейщика. Хороший мальчик. Правда, думает, что все антиквары не в своем уме. И это, конечно, так, – добавила она, лукаво взглянув на гостя.
   – Миссис Кобб…
   – Пожалуйста, зовите меня Айрис. Можно я буду звать вас Джимом?
   – Обычно меня зовут Квиллом.
   – О, чудесно! Мне нравится. – Она улыбнулась пижаме, которую в этот момент гладила.
   – Айрис, мне бы хотелось, чтобы вы побольше рассказали об Энди. Это мне поможет, когда я буду писать об аукционе.
   Она поставила утюг и устремила взгляд в пространство.
   – Он был прекрасным молодым человеком! Хорошим, честным, умным. Он был писателем – как вы. Я восхищаюсь писателями. Вы ни за что не догадались бы, но я сама когда-то изучала в университете английский язык и литературу.
   – А что он писал?
   – В основном статьи для антикварных журналов, но его тянуло и к беллетристике. Когда-нибудь и мне надо будет написать книгу! Такие интересные люди встречаются в нашем деле!
   – А что вы знаете о несчастном случае? Когда это произошло?
   – Однажды поздно вечером, в октябре. – Айрис кашлянула. – Он поужинал с Драконихой у нее…
   – То есть с мисс Дакворт?
   – Да, мы так ее называем. Знаете, она отпугивает людей своей надменностью. Ну, в общем, Энди поужинал с ней и пошел зачем-то на пять минут в свой магазин, он долго не возвращался, и она отправилась его искать. И нашла в луже крови!
   – Она вызвала полицию?
   – Нет. Она прибежала сюда в истерике. Полицию вызвал Си-Си. Копы решили, что Энди упал со стремянки, когда снимал с потолка люстру. Она была хрустальная и валялась, разбитая, на полу. Пять хрустальных веток и много маленьких хрусталиков.
   – И он действительно упал на этот острый шпиль?
   Миссис Кобб кивнула:
   – Вот это мне и непонятно. Энди всегда был так осторожен! В сущности, он ведь был педант. Странно, что он оставил шпиль там, где тот представлял потенциальную опасность. Антиквары вечно что-нибудь себе растягивают и ломают, а с Энди ничего подобного не случалось. Я уже говорила – он был очень осторожен.
   – Может, он немного выпил с мисс Дакворт?
   – Нет, он не пил. Возможно, она хлопнула рюмку-другую, но не Энди. Он был пуританин. Я всегда думала, что из него вышел бы отличный священник, если бы не его увлечение антиквариатом. Он был очень предан делу. Понимаете, призвание, смысл жизни.
   – А он мог покончить с собой?
   – О нет! Энди был не из таких!
   – Никогда не знаешь, что придет людям в голову… Какая-то неприятность…
   – Нет-нет. Кто угодно, но не Энди.
   Квиллер достал из кармана спортивного твидового пиджака трубку и пакетик табака.
   – Вы не против?
   – Курите, ради бога. Может, хотите баночку пива? У Си-Си есть.
   – Нет, спасибо. Я не пью.
   Айрис зачарованно смотрела, как он раскуривает трубку.
   – Жалко, что Си-Си не курит. Так хорошо пахнет!
   Журналист сказал:
   – А может, Энди убил какой-нибудь грабитель?
   – Не знаю…
   – Ну а какие еще могли быть мотивы?
   Айрис налегла на утюг, задумавшись:
   – Понятия не имею… Но скажу вам кое-что, если пообещаете не говорить Си-Си, а то он меня засмеет. Случилось так, что я прочитала в газете гороскоп Энди. В «Дневном прибое» гороскопы лучше, но мы выписываем «Утреннюю зыбь», потому что там больше страниц, а нам надо во что-то заворачивать фарфор и стекло.
   – И что же в «Утренней зыби» написали про Энди?
   – Его знак – Водолей. Там говорилось, что ему надо опасаться обмана. – Она вопросительно взглянула на Квиллера. – Но я прочитала это только после его смерти.
   Журналист хладнокровно попыхивал трубкой.
   – Навряд ли это можно назвать существенным доказательством… А Энди и эта девушка были обручены?
   – Неофициально, и они постоянно то сходились, то расходились, – приподняла брови Айрис.
   – Она очень привлекательна, – заметил Квиллер, вспомнив глаза Драконихи. – А как она отреагировала на смерть Энди?
   – Она была в отчаянии. Да, просто в отчаянии! И это удивило меня, потому что она всегда была холодна как рыба. Си-Си говорит, что Энди успел… ну, вы понимаете… Но я не верю. Энди был слишком порядочным.
   – Возможно, он был более земным человеком, чем вам кажется.
   – Он погиб еще до Дня Всех Святых, а сейчас уже почти Рождество, а Дракониха по-прежнему худа, как палка… Но она изменилась. Стала нервной и подавленной.
   – А что будет с остальным имуществом Энди?
   – Не знаю, этим занимается мистер Маус. Родители Энди живут где-то в северной части штата.
   – А как другие антиквары к нему относились? Его любили?
   Айрис задумалась:
   – Его все уважали, но некоторые считали, что он слишком правильный.
   – Что вы имеете в виду?
   – Как вам объяснить… В нашем деле нужно использовать любую подвернувшуюся возможность. Работаешь изо всех сил, а дохода никакого. Иногда мы едва можем уплатить за дом, потому что Си-Си вкладывает деньги во что-нибудь глупое – как, например, сегодня в эту пузатую печь. – Она вытерла рукавом мокрый лоб. – Так что если видишь возможность сорвать хороший куш, хватаешься за нее… А Энди всегда старался, просто из кожи вон лез, быть чистым и осуждал тех, кто пытался заработать пару лишних долларов. Кому ж такое понравится? Но не печатайте об этом в газете. В целом Энди был чудесным человеком. Таким внимательным, заботливым!
   – Например?
   – Ну, во-первых, он всегда хорошо обращался с Папой Попопополусом, продавцом фруктов. Все остальные просто не обращают внимания на бедного старика… А еще Энн Пибоди. Когда антиквары собирались вместе, Энди всегда беспокоился о том, чтобы Энн присутствовала, даже порой чуть не на руках ее приносил. Энн девяносто лет, а она все еще держит лавочку, хотя за последние четыре года не продала и крупинки соли. – Утюг легко ходил по спортивной рубашке в красно-серую полоску. – Что в нашем деле хорошо, так это то, что не надо носить белые крахмальные рубашки.
   – А у Энди хорошо шли дела? Я имею в виду в финансовом отношении.
   – Думаю, неплохо. Он писал статьи в журналы, читал лекции по антиквариату на вечерних курсах. Каждому из наших приходится подрабатывать на стороне – если нет богатого дядюшки. Вот Си-Си – профессиональный пикетчик. И в то утро, такое холодное, он тоже работал.
   – Где?
   – Не знаю. Он идет туда, куда посылает агентство. Ему работа нравится, да и платят в плохую погоду в полтора раза больше.
   – И у мисс Дакворт есть дополнительный заработок?
   – Я удивился, откуда в Хламтауне такой дорогой магазин.
   – Мне кажется, она хотела быть поближе к своему другу. А место не так и важно: покупатели пойдут на край света за тем, что ищут.
   – Но разве не рискованно держать ценные вещи в таком районе?
   Айрис нахмурилась:
   – Вы совсем как все остальные! Думаете, что район, пришедший в упадок, – рассадник преступности. Это не так! У нас все спокойно.
   Она замолчала, сосредоточившись на воротнике блузки.
   Журналист поднялся:
   – Что ж, пора, пожалуй, заняться делом. Пойду опробую новую машинку. Может, напишу что-нибудь про аукцион.
   – Да, кстати, – вспомнила Айрис, – видите, на тумбочке ампир стоит коробка со старыми ключами? Посмотрите, наверняка один из них подойдет к вашему замку.
   Он заглянул в коробку и увидел связку ключей длиной сантиметров по десять.
   – Нет, я не намерен запираться, – содрогнулся журналист.
   Вернувшись к себе, Квиллер открыл дверь и нащупал выключатель, связанный одновременно с тремя источниками света: лампой для чтения возле кресла, напольной лампой у бюро и раскрашенным розами реликтом на хромом столике. Потом поискал глазами котов – как делал всегда, приходя домой.
   Вот и они – сидят на позолоченных стульях, как король и королева на престоле. Коричневые лапки изящно поджаты под белоснежные грудки, а шоколадные уши словно маленькие короны.
   – А вы, ребятки, выглядите ничего себе, – заметил Квиллер. – Быстро освоились.
   Коко прищурился и сказал: «Йау», а Юм-Юм посмотрела на приятеля слегка раскосыми глазами, словно хотела сказать: «Не понимаю, о чем вы толкуете!» – и что-то промурлыкала. Обычно она издавала пронзительные вопли, но в редкие спокойные минуты произносила только «м-м-м», не раскрывая рта.
   Журналист принялся за работу. Он открыл футляр пишущей машинки, ударил по двум-трем клавишам своего нового приобретения и подумал: «Может, Энди и был благоразумным, любезным, умным и приятным, но с машинкой он обращался неряшливо». Внутри мусор от стирательной резинки, лента изорвана в лохмотья. Более того, недостающей буквой оказалась не малоупотребительная «Ы», а вездесущая «О». Квиллер начал печатать: «Дух п*к*йн*г* Эндрю Гланца н*сился над Хламтаун*м, к*гда б*гатства эт*г* уважаем*г* антиквара пр*давали на аукци*не сливкам г*р*дских любителей древн*стей».
   Он описал эти «сливки»: их нарочито безвкусную одежду, странные разговоры, продуманные выражения лиц, хотя за день не сделал в блокноте ни одной заметки: за двадцать пять лет газетной беготни его память приучилась работать не хуже фотоаппарата.
   И все же статья продвигалась медленно. Стол шатался, нехватка «О» выводила из себя, а от звездочек, которые он вставлял для наборщика, было уже тошно. К тому же его то и дело отвлекало воспоминание о глазах мисс Дакворт. Квиллер знал, что выражал их взгляд. Он означал одно из двух: элегантная антикварша либо близорука, либо… испугана.
   Квиллера насторожило глухое ворчание, исходившее из горла Коко. Вскоре кто-то поднялся по лестнице и зашел в соседнюю комнату. Несколько минут спустя где-то зазвонил телефон. Потом тяжелые шаги снова раздались в коридоре.
   Любопытство оказалось сильнее усидчивости, и журналист подошел к двери, полагая увидеть человека в шапке Санта-Клауса. Но теперь на том человеке была наполеоновская треуголка.
   Мужчина с преувеличенным испугом вскинул руки. И налитые кровью глазки на его круглом безбровом лице широко раскрылись от изумления.
   – Сэр! Вы испугали нас! – сказал он с театральной патетикой.
   – Простите, я не хотел. Я только что переехал. Меня зовут Квиллер.
   – Добро пожаловать в нашу скромную обитель, – ответил мужчина, разводя руками. Вдруг он посмотрел вниз: – А это что здесь у нас?
   Оказывается, Коко последовал за Квиллером в коридор и теперь ласково терся о галоши незнакомца.
   – Никогда за ним такого не замечал. Обычно Коко не ластится к незнакомым людям.
   – Они чувствуют! Да, они все чувствуют! Бен Николас – друг всякой птицы и зверя.
   – А-а, это у вас магазин в соседнем доме! Я работаю в «Дневном прибое» и пишу серию статей о Хламтауне.
   – Прошу вас, удостойте нас своим посещением и напишите несколько добрых слов. Нам нужна реклама.
   – Завтра, – пообещал Квиллер.
   – Тогда до встречи!
   Весело помахав рукой, антиквар отправился вниз, волоча за собой до смешного длинный шарф.
   – Нас ожидает покупатель, – объяснил он. – Мы должны идти.
   «Миссис Кобб оказалась права, – подумал Квиллер, – Бен Николас – сумасшедший. Но коту он явно понравился».
   За дверью снова стало тихо. Журналист легкомысленно принялся писать о вещах ему неведомых (мейсенский гербовик, раннеамериканское дерево, квизальская компотница с шахматным узором), то и дело справляясь в словаре.
   Через некоторое время, когда он двумя пальцами перепечатывал чистовик, ему показалось, будто что-то движется. Он обернулся как раз вовремя, чтобы увидеть, как дверь медленно открывается: приотворилась сантиметров на десять и замерла.
   – Да? Кто там? – требовательно произнес Квиллер.
   Ответа не последовало. Журналист вскочил, подошел к двери и резко распахнул ее. Там никого не оказалось, но в конце коридора как будто что-то мелькнуло. Квиллер надавил пальцами на усталые глаза и всмотрелся в завалы красного дерева, сосны и ореха – ножки, крышки, ящики, сиденья, спинки… Вот что-то мелькнуло снова – за низким постельным шкафом. Кончик коричневого хвоста.
   – Коко! – резко крикнул он.
   Кот никак не отреагировал.
   – Коко, вернись!
   Он знал, что это Коко: кончик хвоста не был загнут.
   Кот не обращал на Квиллера никакого внимания – так он поступал, когда сосредоточивался на каких-то личных делах.
   Журналист двинулся по коридору и увидел, как Коко шмыгнул за кабинетный орга́н. В этих старых домах двери, разбухшие от сырости и многочисленных покрасок, вечно закрываются неплотно или не закрываются вообще; неудивительно, что сиамец выбрался из комнаты.
   Добравшись до мебельной свалки, Квиллер протиснулся между комодом и мраморной полкой и всмотрелся в пространство за орга́ном, куда скрылся Коко.
   – А ну вылезай, нет там для нас ничего интересного!
   Кот вспрыгнул на стул и внимательно принюхался. Потом, словно добравшись до цели, стал, распушив усы, водить носом, точно измерительным прибором, вдоль бруска черного металла, заострявшегося кверху наподобие меча и покоившегося на медном шаре.
   Усы встопорщились уже у журналиста. Вот, значит, как! Коко улизнул из комнаты, чтобы добраться до злосчастного шпиля, купленного мистером Коббом на аукционе! Теперь Коко обнюхивал шпиль, приоткрыв пасть и обнажив клыки. Так он выражал только одно чувство – отвращение.
   Квиллер нагнулся и схватил кота поперек туловища. Тот пронзительно заорал, будто его душили.
   – Миссис Кобб! – крикнул журналист в открытую дверь хозяйской комнаты. – Я передумал! Мне нужен ключ!
   Пока Айрис рылась в коробке, Квиллер теребил усы. В верхней губе появилось характерное покалывание. Так уже несколько раз бывало. Так бывало, когда речь шла об убийстве.

Шесть

   В тот же вечер, чуть позже, Квиллер занялся библиотекой борца за отмену рабства и так зачитался переплетенными в толстый том номерами «Освободителя», что только после полуночи сообразил: завтракать будет нечем. Он надел пальто и последнее свое приобретение – шляпу в черно-белую клетку, с круглыми мягкими твидовыми полями и с щегольским красным пером, самым красным из когда-либо им виденных, а красный цвет Квиллер обожал – и решил посетить магазинчик на углу, примеченный еще днем: объявление обещало круглосуточную торговлю.
   Он запер дверь десятисантиметровым ключом и спустился по скрипучей лестнице. Падал снег – на этот раз совсем не воинственно, а мягко и нежно. Квиллер помедлил на каменных ступенях крыльца, очарованный открывшимся новым видом: стояла тишина, движения на улице почти не было, старые уличные фонари озаряли таинственным огнем причудливые здания, белая крупка припорошила причудливые переплеты окон и дверные косяки, укрыла железные решетки, автомобили, стоящие у поребрика, мусорные бачки.
   В конце квартала на заснеженный тротуар падал свет из витрин бакалейного магазина, аптеки и бара «Львиный хвост». Из «Хвоста» выбрался поздний посетитель и побрел куда-то с неуверенным достоинством, хватаясь рукой за несуществующий поручень. Мимо особняка Коббов продефилировала девица в узких брюках и короткой шубке «под леопарда», заметив Квиллера, она направилась в его сторону. Журналист отрицательно покачал головой. Из своей лавки вышел Бен Николас и угрюмо поплелся в бар, что-то бормоча себе под нос и не обращая внимания на застывшего на крыльце соседа.
   Квиллер поднял воротник и быстрым шагом направился к магазинчику. На тротуаре кучей были свалены рождественские елки по четыре девяносто пять за штуку; внутри царил запах маринада, колбасы и выдержанного сыра. Квиллер взял для себя банку растворимого кофе, сдобную булочку и немного чеддера, а для котов – пару бифштексов, консервированный мясной бульон и два клинышка плавленого сыра; неизвестно, правда, что из этого получится: Коко привык к настоящему рокфору, а его здесь не оказалось.
   На выходе из магазина прямо перед журналистом неожиданно материализовались глаза, которые не давали ему покоя весь вечер. Бело-голубое фарфоровое лицо было мокро от снега, ресницы запорошены снежинками. Девушка молча смотрела на Квиллера.
   – Что ж, как видите, я все еще брожу в этих местах, – сказал он, чтобы прервать неловкое молчание. – Переехал в дом Коббов.
   – Правда? Нет, правда?
   Лицо мисс Дакворт прояснилось, словно проживание в Хламтауне заслуживало всяческого одобрения. Она откинула капюшон – ее иссиня-черные волосы были собраны в узел, как у балерины.
   – Аукцион мне понравился. Пришло много народу, но вас я не видел.
   Она с сожалением покачала головой:
   – Я собиралась, но не хватило смелости.
   – Мисс Дакворт, – решил перейти к делу Квиллер, – я хотел бы в статье отдать должное Энди Гланцу, но знаю о нем слишком мало. Помогите мне. – Было заметно, что предложение ей не по душе. – Я знаю, что вам больно об этом говорить, но Энди, по-моему, заслуживает того.
   Она заколебалась:
   – Вы ведь не будете называть мое имя, правда?
   – Слово чести!
   – Хорошо, – тихо произнесла мисс Дакворт, вглядываясь в лицо Квиллера. – Когда?
   – Чем скорее, тем лучше.
   – Может, зайдете ко мне?
   – Если это для вас не слишком поздно.
   – У меня бессонница, – устало сказала она.
   – Я только занесу домой продукты и сразу же к вам.
   Несколько минут спустя Квиллер спешил к «Голубому дракону» в самом приподнятом настроении, которое лишь частично было связано со статьей об Энди Гланце. Скоро журналист уже сидел на жестком бархатном диване в золотисто-голубом зале и наслаждался ароматом сандаловой пасты для дерева. Агрессивного пса привязали на кухне.
   Хозяйка объяснила:
   – Моим родным этот район кажется опасным, и они настаивают, чтобы я держала на всякий случай Хеплвайта. Правда, иногда он относится к своим обязанностям слишком серьезно.
   – Похоже, мнения относительно Хламтауна резко расходятся, – сказал Квиллер. – Неужели это такой уж криминогенный район?
   – У нас все спокойно, – ответила мисс Дакворт. – Конечно, я принимаю известные меры предосторожности, как любая женщина, которая живет одна.
   Она принесла на серебряном подносе серебряный кофейник, и Квиллер залюбовался ее плавными движениями. В ней было то длинноногое изящество, которое восхищало его в Коко и Юм-Юм. Какую сенсацию она произвела бы на вечеринке в пресс-клубе! На девушке были хорошо сшитые узкие брюки удивительного голубого оттенка и такого же цвета кашемировый свитер, видимо очень дорогой.
   – Вы никогда не работали манекенщицей? – поинтересовался он.
   – Нет. – Она досадливо улыбнулась, словно ей задавали этот вопрос уже сотню раз. – Но я долго занималась современными танцами в Беннингтоне.
   Мисс Дакворт налила ему кофе. Потом, к удивлению Квиллера, взяла хрустальный графин с серебряной наклейкой и плеснула себе в стакан виски.
   Он проговорил:
   – Сегодня днем я снял комнату и сразу же переехал – с двумя квартирантами, сиамскими котами.
   – В самом деле? Вы не очень-то похожи на любителя кошек.
   Квиллер с легкой обидой посмотрел на нее:
   – Они были сиротами, и я сначала усыновил кота, а потом, пару месяцев спустя, взял кошечку.
   – Я бы тоже хотела завести кошку, – призналась мисс Дакворт. – По-моему, они чудесно подходят к древностям. Такие изящные!
   – Вы не знаете сиамцев! Когда они начинают беситься, можно подумать, что налетел карибский ураган.
   – Теперь, когда у вас есть свой угол, вы должны купить герб Макинтошей. Он будет великолепно смотреться над камином. Если хотите, можете взять домой и посмотреть.
   – Он слишком тяжел, чтобы таскать его туда и обратно. Кстати, я очень удивился, когда увидел, как легко вы сегодня утром его подняли.
   – Я сильная. В нашем деле нужна сила.
   – А в свободное время чем вы занимаетесь? Поднимаете штангу?
   Она прыснула:
   – Нет, читаю о древностях, посещаю лекции и хожу на выставки в Исторический музей.
   – Однако вы сильно увлечены антиквариатом!
   Она обворожительно улыбнулась:
   – В старинных вещах есть что-то мистическое. Нечто большее, чем реальная стоимость, красота или происхождение. У предмета, которым веками владели и восхищались другие люди, появляется душа, она притягивает вас и тянется к вам. Словно старый друг, понимаете? Жаль, что я не могу это толком объяснить…
   – Вы очень хорошо объясняете, мисс Дакворт.
   – Мэри, – поправила она.
   – Хорошо, Мэри. Но если вы так любите древности, почему вы не хотите поделиться своей любовью с нашими читателями? Почему запрещаете писать о вас?
   Она заколебалась. И наконец решилась:
   – Я скажу почему. Из-за моей родни. Они не одобряют того, что я делаю: живу на Цвингер-стрит и торгую… старьем!
   – Что же им не нравится?
   – Отец – банкир, а финансисты все довольно консервативны. К тому же он англичанин. Как видите, сочетание просто убийственное. Папа помогает мне деньгами, но с условием, что я не буду позорить семью. Поэтому-то я должна избегать огласки.
   Она снова наполнила чашку Квиллера и налила себе еще виски.
   Он поддразнил ее:
   – Вы всегда так поступаете: гостям – кофе, а себе – виски?
   – Только тогда, когда они совсем не пьют, – широко улыбнулась она.
   – А откуда вы знаете, что я не пью?
   На мгновение стакан задержался у ее губ.
   – Я звонила сегодня отцу, и он посмотрел в картотеке ваши данные. Теперь я знаю, что вы вели криминальную рубрику в газетах Нью-Йорка, Лос-Анджелеса и где-то еще, что вы написали целую книгу о городской преступности и что вы удостоились нескольких журналистских премий. – Она торжествующе скрестила руки на груди.
   Квиллер осторожно спросил:
   – А еще что вы знаете?
   – Что у вас был неудачный брак, вы лечились от алкоголизма, побороли депрессию, что с февраля вы работаете в «Дневном прибое» и с тех пор у вас все в порядке.
   Квиллер покраснел. Он привык вмешиваться в жизнь других, но не любил, когда открывали его собственные тайны.
   – Польщен вашей заинтересованностью, – мрачно произнес он. – Как зовут вашего отца? В каком он служит банке?
   Девушка наслаждалась минутой превосходства. И виски. Она поудобнее расположилась в кресле и скрестила длинные ноги.
   – Я могу вам доверять?
   – Как могильному камню.
   – Персиваль Даксбери. Среднезападный Национальный.
   – Даксбери! Так Дакворт – не настоящая фамилия?
   – Нет, это псевдоним, взятый для работы.
   Надежды Квиллера на сочельник приняли новые очертания: член семейства Даксбери – впечатляющая спутница на вечеринке в пресс-клубе. Но надежды тут же рухнули: член семейства Даксбери ни за что не примет приглашения.
   – Даксбери в Хламтауне! – тихо произнес он. – Это достойно первых страниц!
   – Вы обещали, – напомнила она, напрягаясь.
   – И я сдержу слово, – заверил журналист. – Но объясните, почему вы работаете на Цвингер-стрит? Такой прекрасный магазин должен находиться в престижном районе.
   – Я влюбилась, – призналась она, беспомощно разведя руками. – Я влюбилась в эти чудные старые дома. В них есть что-то необыкновенное, какой-то особый дух… Сначала меня привлекли именно они, гордо, из последних сил сопротивляющиеся неумолимому времени, но, прожив здесь пару месяцев, я влюбилась и в здешних людей.
   – В антикваров?
   – Не совсем. Антиквары преданы своему делу, и даже беззаветно, и я восхищаюсь ими – но в определенных рамках, – нет, я говорю о людях с улицы. Мое сердце тянется к ним: работягам, старикам, иммигрантам, бродягам, особенно к одиноким, – и даже преступникам. Вас это шокирует?
   – Нет, удивляет. Приятно удивляет. Мне кажется, я знаю, что вы имеете в виду. Они – исконные, настоящие. С ними и ты становишься настоящим – умеющим сопереживать человеком.
   – Да, они искренни и не стесняются своих чувств. Из-за них моя прежняя жизнь стала казаться ужасно искусственной и бесполезной… Мне так хочется сделать для них хоть что-нибудь, но не знаю, что я могу. У меня нет своих денег, а отцовские не про меня.
   Квиллер смотрел на нее с жадным восхищением, которое она неправильно истолковала:
   – Вы проголодались? Поищу-ка я чего-нибудь перекусить.
   Когда мисс Дакворт вернулась с крекерами, икрой и копченой лососиной, журналист произнес:
   – Мы хотели поговорить об Энди Гланце. Что это был за человек? Как к нему относились коллеги?
   Виски расслабило ее. Мэри откинула голову и, всматриваясь в потолок, собиралась с мыслями. Ее поза и брюки странно не сочетались с чопорной обстановкой восемнадцатого столетия.
   – Энди многое сделал для Хламтауна, – начала мисс Дакворт. – Он выступал в женских клубах, убеждал владельцев музеев и известных коллекционеров работать на Цвингер-стрит. Он очень серьезно относился к старине.
   – Можно ли назвать его идейным вождем Хламтауна?
   – Я бы на вашем месте так не говорила. Си-Си Кобб, например, считает главой района себя. Он открыл здесь первый антикварный магазин и замыслил превратить Хламтаун в заповедник древностей.
   – Как бы вы описали характер Энди?
   – Честный!.. Честный даже в мелочах. У большинства из нас в сердце таится хоть немного… жульничества. Но не у Энди! И еще у него было огромное чувство ответственности. Как-то ночью мы проезжали с ним мимо дома, предназначенного под снос, и увидели внутри свет. Энди решил узнать, в чем дело, вошел и обнаружил там человека, снимающего водопроводные трубы.
   – Трубы? Это, наверное, незаконно.
   – Брошенные дома являются собственностью города. Так что теоретически это незаконно. Но любой другой на месте Энди просто отвел бы глаза, а вот он никогда не боялся вмешаться.
   Квиллер попытался сменить позу на жестком диване.
   – А другие антиквары разделяют ваше восхищение его честностью?
   – Д-да… И нет, – ответила Мэри. – Они же завистники, даже если кажутся лучшими друзьями.
   – У Энди были настоящие друзья, с которыми он мог поговорить?
   – Миссис Макгаффи. Это школьная учительница на пенсии, Энди помог ей открыть антикварный магазин. Его великодушие проявлялось во многом.
   – Где мне ее найти?
   – «Ноггин, Пиггин и Феркин» в соседнем квартале.
   – Энди ладил с Коббом?
   Она глубоко вздохнула:
   – Энди был прирожденным дипломатом и умел ладить со всеми.
   – Миссис Кобб явно очень любила Энди.
   – Все женщины его обожали. Мужчины, конечно, проявляли меньше восторга. Но обычно так и происходит, правда?
   – А Бен Николас? Они дружили?
   – Они хорошо относились друг к другу, хотя Энди считал, что Бен слишком много времени проводит в «Львином хвосте».
   – Бен пьет?
   – Он любит пропустить рюмку-другую, но никогда не переходит границ. Когда-то Бен был актером. В каждом городе есть хоть один антиквар с театральным прошлым и еще один, который поставил себе цель быть несносным.
   – А что вы знаете о блондине на костылях?
   – Рассел Пэтч работал на Энди, и они очень дружили. Потом неожиданно порвали отношения, и Расс открыл собственный магазин. Я точно не знаю, что между ними произошло.
   – Но ведь самым близким другом Энди были вы? – Квиллер доверительно посмотрел на Мэри.
   Мисс Дакворт порывисто встала и принялась искать мундштук. Нашла, села на диван, прикурила от огонька, предложенного журналистом. Глубоко затянулась один раз, смяла сигарету и вдруг вся съежилась, словно от боли, обхватив колени руками.
   – Мне так его не хватает, – прошептала она.
   Квиллеру захотелось обнять ее, успокоить, но он сдержался и сказал:
   – У вас был шок, и вы все это время живете один на один со своим горем. Нельзя держать его в себе. Почему бы вам не рассказать мне обо всем, что произошло в ту ночь? Может, так будет лучше…
   Его голос был проникновенен и нежен. Глаза мисс Дакворт повлажнели. Справившись со слезами, она проговорила:
   – Самое ужасное то, что мы в последний наш вечер поссорились. Я была раздражена. Энди… сделал нечто… что меня вывело из себя. Он пытался загладить свою вину, но я оттолкнула его.
   – А где вы ужинали?
   – Здесь. Я приготовила мясо по-бретонски, но неудачно. Мясо оказалось жестким, да еще мы повздорили, и в девять вечера он пошел к себе в магазин. Сказал, что ждет клиентов: какая-то женщина из пригорода приведет мужа смотреть люстру.
   – Он сказал, что вернется?
   – Нет. Только холодно попрощался. Но когда он ушел, мне стало так плохо, что я не выдержала и побежала к нему мириться. Вот тогда я и нашла его…
   – Магазин был открыт?
   – Задняя дверь. Я вошла через черный ход с улицы. Не просите меня рассказывать, что я увидела!
   – Но что вы сделали?
   – Не помню. Айрис говорит, что я прибежала к ним и Си-Си вызвал полицейских. Еще она говорит, что отвела меня домой и уложила спать. Я ничего не помню.
   Увлекшись разговором, она не услышала глухого ворчания на кухне – сначала довольно тихого.
   – Мне не следовало рассказывать вам об этом, – произнесла Мэри.
   – Напротив. Хорошо, что вы сбросили с себя эту тяжесть.
   – Вы ведь не будете об этом писать, правда?
   – Не буду.
   Мэри вздохнула и замолчала. Квиллер, попыхивая трубкой, восхищался ее большими, выразительно подведенными глазами. Теперь они потеплели и были поистине прекрасны.
   – Вы оказались правы, – проговорила мисс Дакворт. – Мне стало лучше. Много недель подряд каждую ночь мне снился страшный сон, такой яркий, что я принимала его за явь. Я чуть не сошла с ума! Я думала…
   В этот момент тревожно залаяла собака.
   – Что-то случилось! – вскочила Мэри, ее глаза расширились и застыли.
   – Я пойду посмотрю, – сказал Квиллер.
   Хеплвайт лаял, глядя в заднее окно кухни.
   – В конце улицы полицейская машина, – сообщил журналист. – Оставайтесь здесь. Я узнаю, в чем дело. Есть черный выход?
   Он спустился по узкой лестнице и вышел в отгороженный стеной сад, но на калитке висел замок, и ему пришлось вернуться за ключом.
   К тому времени, когда он наконец добрался до места происшествия, прибыла машина из морга. Мигалки двух полицейских автомобилей отбрасывали голубые отсветы на снег, на лица нескольких прохожих и на фигуру, лежавшую на земле. Квиллер подошел к одному из полицейских:
   – Я из «Дневного прибоя». Что здесь произошло?
   – Обычное дело, – усмехнулся человек в форме. – Перебрал.
   – Знаете, кто это?
   – А как же. У него полный карман кредитных карточек и платиновый идентификационный браслет с бриллиантами.
   Когда тело укладывали на носилки, журналист подошел поближе и узнал пальто.
   В саду его ждала Мэри. Тепло одетая, она тем не менее дрожала мелкой дрожью.
   – Ч-что случилось?
   – Просто пьяница, – ответил Квиллер. – Идите-ка лучше в дом, пока не простудились. Вы дрожите.
   Они поднялись наверх, и журналист прописал обоим горячее питье.
   Мэри грела руки о чашку кофе, а он вопросительно смотрел ей в лицо.
   – Вы говорили мне – как раз перед тем, как пес залаял, – о своем повторяющемся сне.
   Она содрогнулась:
   – Это был кошмар! Я, видимо, чувствовала себя виноватой из-за ссоры с Энди.
   – Что вам снилось?
   – Мне снилось… Мне постоянно снилось, что я толкнула Энди на этот шпиль!
   Квиллер немного помолчал.
   – В вашем сне может таиться истина.
   – Что вы имеете в виду?!
   – Я склоняюсь к тому, что смерть Энди повлекло не случайное падение с лестницы.
   Когда он произнес это, в усах снова возникло знакомое покалывание. Мэри не согласилась:
   – Полиция считает, произошел несчастный случай.
   – А они его расследовали? Они приходили к вам? Они интересовались, кто нашел тело?
   Она покачала головой.
   – Они опрашивали соседей?
   – В этом не было необходимости. Несчастный случай – и все. Но откуда вы взяли, что это могло быть… что-то другое?
   – Один из ваших разговорчивых соседей намекнул… Этим утром…
   – Чепуха.
   – По-моему, для таких слов у него были какие-то основания.
   – Просто легкомысленная болтовня. С чего бы такое говорить всерьез?
   – Не знаю. – Видя, как глаза Мэри раскрываются все шире, Квиллер добавил: – По странному совпадению человека, сказавшего мне это, сейчас везут в морг.
   Он не знал, его ли слова или неожиданно раздавшийся телефонный звонок так подействовали на Мэри, но она словно окаменела. Телефон продолжал трезвонить.
   – Мне ответить? – предложил Квиллер, взглянув на часы.
   Она заколебалась, потом медленно кивнула.
   Он нашел телефон в библиотеке.
   – Алло?.. Алло?.. Алло?.. Повесили трубку, – сообщил журналист, вернувшись в комнату. И, заметив, как бледна Мэри, спросил: – Вам уже так звонили? Были странные звонки? Вы поэтому и не спите ночами?
   – Нет-нет. Я ведь сова, – произнесла она, стряхивая оцепенение. – Мои друзья это знают, и, наверное, кто-то звонил, чтобы… обсудить последний телефильм. Они часто так делают. А услышав мужской голос, повесили трубку. Подумали, что я занята или что не туда попали.
   Она говорила слишком быстро и слишком много объясняла. Квиллера это не убедило.

Семь

   – Проверь два вызова по трупам в Хламтаун. Один – сегодня ночью, другой – шестнадцатого октября, – сказал Квиллер. – Перезвони мне по этому номеру, ладно?
   Ожидая звонка, он заказал бутерброд с ветчиной и стал обдумывать ситуацию. Смерть пьяницы в пальто из старой попоны, возможно, была случайностью, но страх в глазах Мэри выглядел неподдельным и не вызывал сомнений. И то, что она так упорно настаивала на версии о несчастном случае, тоже давало пищу для размышлений. Однако для убийства нужен мотив, и Квиллера все больше начинал интересовать этот молодой человек кристальной честности и ничем не замаранной репутации. Журналист знал людей такого типа: внешне абсолютно респектабельные, а как приглядишься поближе…
   Позвонил репортер из полиции.
   – Октябрьский вызов – смерть от несчастного случая, – сообщил он, – а по второму пока ничего не нашел. Может, позвонишь утром?
   Квиллер поднялся по возмущенно скрипящим ступенькам особняка Коббов, открыл дверь своей комнаты большим ключом и поискал взглядом котов. Они спали на голубой подушке на холодильнике и казались сплошным клубком меха с одним глазом, одним носом, одним хвостом и тремя ушами. Глаз приоткрылся и посмотрел на Квиллера, тот не удержался и погладил любимцев. Их шерсть была удивительно шелковистой, когда они расслаблялись, и почему-то становилась темнее.
   Вскоре журналист улегся в кровать, надеясь, что приятели из пресс-клуба никогда не узнают о его ладье-лебеде.
   Тут-то он и услышал странный звук, похожий на тихий стон, – вроде мурлыканья котов, только более громкий. Воркование голубей? Тоже нет… В звуке была механическая регулярность, и исходил он из стены за кроватью – стены, оклеенной страницами книг. Квиллер стал вслушиваться – сначала с интересом, потом лениво, – а после монотонное гудение его убаюкало.
   Он хорошо спал в первую ночь в доме Коббов. Ему снился приятный сон о гербе Макинтошей с тремя злобными котами и выцветшей красно-голубой раскраской. Хорошие сны Квиллера всегда были цветными, а плохие – оттенка сепии, как старые гравюры.
   Утром в субботу, медленно просыпаясь, журналист почувствовал на груди какую-то тяжесть. В первый миг, пока глаза еще не открылись и голова не прояснилась, ему привиделся железный гроб, который давит, душит, пригвождает к кровати. Проснувшись же окончательно, Квиллер встретился взглядом с парой немного косящих фиалковых глаз – на груди сидела малышка Юм-Юм, сжавшись в комок, невесомый, как перышко. Он облегченно вздохнул, а ей очень понравилось, как поднимается и опускается его грудь. Она замурлыкала, протянула бархатную лапку и нежно дотронулась до Квиллеровых усов. Потом почесалась макушкой о его щетину на подбородке.
   Откуда-то сверху раздалась властная, неодобрительная брань. Это, сидя на хвосте лебедя, вопил Коко: то ли заказывал завтрак, то ли осуждал Юм-Юм за фамильярность с мужчиной.
   В батареях зашипел и зафыркал пар. Когда в старом доме включалось отопление, все здание начинало пахнуть печеным картофелем. Квиллер встал, отрезал для котов кусок бифштекса и разогрел его с бульоном. Коко наблюдал за процессом приготовления пищи, а Юм-Юм носилась по комнате, убегая от воображаемого преследователя. Ну а журналиста на завтрак ждала сдобная булочка, ставшая за ночь неаппетитно резиновой.
   Перекладывая мясо, нарезанное кубиками, в одну из отыскавшихся на кухне старинных бело-голубых тарелок, он услышал стук в дверь. На пороге стояла Айрис Кобб и лучезарно улыбалась.
   – Простите. Я вас вытащила из постели? – спросила она, увидев на Квиллере красный клетчатый халат. – Я услышала, как вы разговариваете с котами, и решила, что уже можно. Вот вам новая занавеска для душа. Вы хорошо спали?
   – Да, кровать отличная.
   Квиллер вытянул верхнюю губу и дунул в усы, чтобы убрать кошачий волос, болтавшийся под носом.
   – А я провела ужасную ночь. Си-Си храпел, словно в трубу трубил, я так и не сомкнула глаз. Вам, может быть, что-нибудь нужно? Все в порядке?
   – Все хорошо, только вот исчезла моя зубная щетка. Я положил ее в стакан вчера вечером, а сегодня ее уже нет.
   Айрис закатила глаза:
   – Это Матильда! Она где-то ее спрятала. Поищите поблизости и обязательно найдете. Не хотите ли украсить комнату какой-нибудь старинной вещицей?
   – Нет, спасибо. Но мне очень нужен телефон.
   – Можете позвонить от нас в телефонную компанию, они все сделают. Почему бы вам со мной не позавтракать? Я сделала для Си-Си кукурузные оладьи, когда он уходил на работу. Осталось еще с полкастрюли.
   Квиллер вспомнил булочку, приклеившуюся к влажной бумажной обертке, и принял приглашение.
   Несколько минут спустя, пока он уничтожал яичницу с беконом и намазывал маслом горячие оладьи, Айрис рассказывала ему про антикварный бизнес:
   – Помните зубоврачебное кресло, что было у вас в комнате? Си-Си нашел его в подвале клиники, которую собирались сносить, и Бен Николас купил его за пятьдесят долларов. Потом Бен продал его Энди за шестьдесят. После Расс дал Энди за него семьдесят пять и обтянул сиденье новой кожей. Когда Си-Си увидел обновленное кресло, он захотел его купить, и Расс отдал его за сто двадцать пять. А вчера мы получили за него двести двадцать.
   – Неплохо, – сказал Квиллер.
   – Только не пишите об этом в газете.
   – А вы все друг с другом в хороших отношениях?
   – О да. Иногда бывают ссоры, конечно. Вот как та, когда Энди уволил Расса за пьянство. Но размолвки скоро забываются. Расс – это тот блондин, которого вы видели на аукционе. У меня в молодости тоже были прекрасные светлые волосы, но они поседели в ту ночь, когда я потеряла первого мужа. По-моему, с ними надо что-то сделать.
   После завтрака Квиллер позвонил в телефонную компанию и попросил установить телефон на Цвингер-стрит, 6331.
   – Вы долж-ны за-пла-тить пять-де-сят дол-ларов впе-ред, сэр, – пропел женский голос в трубке.
   – Пятьдесят?! Вперед?! Никогда не слышал о подобном!
   – Про-сти-те. Вы в зо-не три-на-дцать. Пла-та впе-ред.
   – А зона тут еще при чем? – заорал Квиллер. – Мне нужен телефон немедленно, и я не собираюсь платить этот возмутительный залог! Я репортер «Дневного прибоя», и я сообщу об этом главному редактору.
   – Ми-нут-ку, по-жа-луй-ста.
   Он повернулся к хозяйке:
   – Возмутительная наглость! Они требуют плату вперед за восемь месяцев!
   – С жителями Хламтауна всегда так поступают, – кротко пожала плечами Айрис.
   В трубке снова послышался голос:
   – К вам при-е-дут сра-зу же. Про-сти-те, сэр.
   Журналист все еще кипел от негодования, когда вышел из дома, чтобы продолжить расследование. К тому же его расстраивала потеря пера на шляпе. Он был уверен, что еще вечером оно торчало за лентой, но теперь исчезло, а без него твидовый головной убор с мягкими полями потерял всю свою прелесть.
   Осмотр комнаты и лестницы принес только катышек кошачьей шерсти и алую обертку от жвачки.
   На Цвингер-стрит непогода будто зарычала на него, и ему захотелось зарычать в ответ. Все было серым: небо, снег, люди. Вдруг по улице скользнул белый «ягуар» и повернул к бывшему сараю для экипажей. Квиллер истолковал его появление как перст судьбы и последовал за ним.
   Магазин Рассела Пэтча был когда-то вместилищем для двух карет. Теперь одну половину помещения занимал гараж, а другую – выставочный зал. Вместе с «ягуаром» в гараже находилась всевозможная мебель в безнадежном состоянии – облупленная, покрытая плесенью, пятнами сырости или посеревшая от грязи и времени. Весь дом пропах скипидаром и лаком.
   Квиллер услышал в задней комнате шарканье и стук, а секунду спустя появился крепкий парень, ловко передвигающийся по неровному полу на металлических костылях. Он сверху донизу был одет в белое: белые парусиновые брюки, белая рубашка с открытым воротом, белые носки и белые теннисные туфли.
   Квиллер представился.
   – Да, знаю, – улыбнулся Пэтч. – Я видел вас на аукционе, там говорили о том, кто вы такой.
   Журналист огляделся:
   – Тут настоящий хлам, а не антиквариат. Неужели люди это покупают?
   – Конечно. Сейчас это очень популярно. Все, что вы видите перед собой, только полуфабрикаты. Я реставрирую мебель так, как хотят покупатели. Видите шкаф? Я отпилю ножки, покрашу его в розовато-лиловый цвет, сделаю пурпурные полоски, сбрызну умброй и придам блеск венецианской бронзы. Его купит какой-нибудь денежный мешок, обитатель двухсоттысячного особняка с Холмов Потерянного Озера.
   – Как давно вы этим занимаетесь?
   – Для себя – только шесть месяцев. А до того я работал четыре года на Энди Гланца. Хотите посмотреть, как это делается?
   Он провел Квиллера в мастерскую, где надел длинный белый халат, похожий на мясницкий, в красных и коричневых пятнах.
   – Вот это кресло-качалка, – сказал он, – годы стояло на скотном дворе. Я его немного починил, положил красный грунт… а теперь – смотрите.
   Он натянул резиновые перчатки и стал втирать в сиденье вещество, похожее на грязь.
   – Вас Энди научил?
   – Нет, я сам, – ответил Пэтч с легкой обидой в голосе.
   – Мне говорили, – начал Квиллер, – что он был прекрасным парнем. Не только знающим, но и великодушным, с развитым чувством долга.
   – Ага, – сдержанно откликнулся хозяин.
   – Все так хорошо о нем отзываются…
   Пэтч не отвечал, сосредоточившись на ровных движениях кисти, но Квиллер заметил, что на скулах реставратора заиграли желваки.
   – Его смерть, вероятно, огромная потеря для Хламтауна, – не успокаивался журналист. – Жаль, что у меня никогда не было возможности…
   – Может, я и не должен так говорить, – прервал его Пэтч, – но с ним было тяжело работать.
   – Что вы имеете в виду?
   – Любой для него был недостаточно хорош.
   – Он любил доводить все до совершенства?
   – Он был профессиональным святым и от других ожидал того же. Я говорю это к тому, что люди обязательно скажут вам, будто Энди уволил меня за пьянство на работе, а это ложь. Я ушел от него, потому что больше не мог терпеть его снисходительности.
   Пэтч нанес последний коричневый штрих на красное сиденье и бросил кисть в банку из-под консервированных помидоров.
   – Он был ханжой?
   – Да, пожалуй, это подходящее слово. Мог достать кого угодно, понимаете? Я говорю это ради истины. Все вечно талдычат, каким Энди был честным. Что ж, иногда можно быть утомительно честным.
   – Как это? – поинтересовался Квиллер.
   – Ладно, объясню. Допустим, вы едете за город и видите у чьего-то сарая старую железную кровать. Она вся черная и грязная. Вы стучитесь в дверь к хозяину и предлагаете за кровать два бакса, хотя он и без того рад, что вы ее увозите. Вам же повезло, потому что вы приведете кровать в порядок и получите две тысячи процентов прибыли… Но Энди! Что делал Энди!.. Если он думал, что продаст кровать за двести долларов, то предлагал фермеру сто. Таким образом он ставил в дурацкое положение всех остальных. – Хмурое лицо Пэтча вдруг осветилось усмешкой. – Правда, однажды, когда мы ездили вместе, он здорово вляпался. Фермер оказался не лыком шит: сказал, что раз Энди предлагает за старье сто долларов, она должна стоить тысячу. И отказался продавать!.. Хотите еще пример? Возьмите то же мелкое воровство. Все ведь воруют, правда?
   – А конкретнее?
   – Знаете эти старые брошенные дома? Как только здание решают снести, мы отправляемся туда и находим занятные вещи для продажи: камины, филенки… Мы их как бы спасаем – ведь придет бригада с чугунным шаром и…
   – А это законно?
   – Теоретически нет, но жалко же: пропадет то, что еще может принести прибыль и кому-нибудь пригодиться. Городу все это не нужно, бригаде – подавно. Вот и получается, что все мы занимаемся невинным мелким воровством – одни больше, другие меньше. Но опять-таки не Энди! Он говорил, что такие дома – собственность города и честный человек к ней не притронется. Но при этом Энди не стеснялся совать нос в чужие дела, и, когда он настучал на Кобба, я уволился. Это было просто подло!
   Квиллер погладил усы:
   – Вы хотите сказать, что Энди донес на Кобба?
   Пэтч кивнул:
   – Коббу присудили большой штраф, который он не мог уплатить, и бедняга сел бы за решетку, если бы Айрис не одолжила ему денег. Си-Си, конечно, горлопан, но парень неплохой, закладывать его было свинством. Я выпил пару рюмок и высказал Энди все, что думал.
   – А Кобб знает, что его сдал Энди?
   – Не думаю. Никто и не догадывается, что это был донос. Кобб выносил лестницу из дома Прингля – он на всех углах кричал, что возьмет ее, – а тут мимо как раз проезжали полицейские и поймали Си-Си на месте преступления. Все выглядело как простое совпадение, да, но я случайно слышал, как Энди звонил в полицию.
   Пэтч взял металлическую щетку и принялся водить ею по креслу.
   – Нужно сразу же расчесать, пока не застыло, – объяснил он.
   – В личной жизни Гланц следовал таким же высоким идеалам?
   Рассел рассмеялся:
   – Об этом лучше спросите у Драконихи… А что касается нашего разговора, то поймите меня правильно. Я лично не держу на Энди зла, понимаете? Некоторые люди злопамятны. Я – нет. Я могу разозлиться, но быстро отхожу. Ясно, что я хочу сказать?
   Выйдя из бывшего сарая для экипажей, Квиллер заглянул в угловой магазин за новой зубной щеткой. Заодно он позвонил домой редактору.
   – Арчи, – начал он, – я наткнулся в Хламтауне на интересную ситуацию. Ты помнишь антиквара, погибшего от несчастного случая месяца два назад?
   – Да, я купил у него пенсильванский оловянный кофейник.
   – Он будто бы упал со стремянки и напоролся на острый предмет, но я начинаю сомневаться во всей этой истории.
   – Квилл, не превращай изящные ностальгические рождественские статьи в криминальное расследование, – осадил его Райкер. – Босс желает, чтобы мы делали упор на идиллическую жизнь и доброе отношение к рекламодателям хотя бы до тех пор, пока не кончится рождественская распродажа.
   – И все же в этом изящном ностальгическом местечке происходит что-то непонятное.
   – Откуда ты знаешь?
   – Чувствую… К тому же кое-что произошло. Один из здешних пьяниц сболтнул мне вчера у магазина, что Гланца убили.
   – Кто он? Кто это тебе сказал? – потребовал ответа Райкер.
   – Просто местный забулдыга, но что у трезвого на уме, то у пьяного на языке. Похоже, он что-то знал – через двенадцать часов после разговора со мной на улице нашли его труп.
   – На улицах всегда находят трупы пьяниц. Тебе бы следовало это знать.
   – И вот еще. Подруга Энди явно живет в постоянном страхе. Почему – пока не знаю.
   – Слушай, Квилл, отчего бы тебе не сосредоточиться на статьях об антиквариате и на поисках приличного жилья?
   – Я уже нашел. На Цвингер-стрит, где «Древности» Коббов.
   – Там мы купили люстру для столовой, – вспомнил Райкер. – Расслабься и наслаждайся праздниками, и… Слушай, обязательно зайди к «Трем сестричкам» – оттянешься по полной! Кстати, когда будет первый материал?
   – В понедельник утром.
   – Держи хвост пистолетом! – посоветовал Райкер. – И не валяй дурака. Подумай сам, возможно ли высосать из простого несчастного случая особо опасное преступление?
   Квиллер подумал и решил, что очень даже можно. Он собирался валять дурака и дальше.

Восемь

   Маленькая седая старушка в кресле-качалке напоминала отцветший одуванчик. Равнодушно взглянув на Квиллера, она продолжала качаться.
   – Я Джим Квиллер из «Дневного прибоя», – сказал журналист так вежливо, как только мог.
   – Не-а, у меня не было таких страшно давно, – ответила та пронзительным голосом. – Людям нравятся с фарфоровыми ручками и двойной крышкой.
   Журналист окинул взглядом скопление неописуемого хлама и повысил голос:
   – На чем вы специализируетесь, мисс Пибоди?
   – Нет, сэр, я не снижаю цену! Не нравится – оставьте их в покое. Купит кто-нибудь другой.
   Квиллер поклонился и вышел из лавки.
   Он прошел мимо бильярдного зала (с заколоченными окнами), мексиканского ресторанчика с вентилятором, гнавшим по тротуару горячий воздух (прогорклый жир, жареный лук, прокисшие скатерти), и очутился у фруктово-табачного магазина Папы Попопополуса.
   Внутри стоял аромат перезревших бананов и перегретого примуса. Владелец сидел на оранжевой коробке и читал газету на родном языке, пожевывая прокуренный ус чрезвычайной пышности.
   Квиллер потопал ногами и похлопал руками в перчатках.
   – Ну и холод, – пожаловался он.
   Мужчина внимательно прислушался.
   – Табака? – произнес он.
   Квиллер покачал головой:
   – Нет, я просто зашел поболтать. Честно говоря, последняя пачка, которую я у вас купил, оказалась не первой свежести.
   Попопополус поднялся и грациозно приблизился:
   – Фрукт? Хороший фрукт?
   – Да нет. Уютно тут у вас… Как давно вы в Хламтауне?
   – Гранат? Хороший гранат!
   Хозяин продемонстрировал сморщенный плод с бледно-красной кожицей.
   – Не сегодня, – ответил Квиллер, поглядывая на дверь.
   – Гранат делать детей!
   Журналист поспешно ретировался. От двух протеже Энди, решил он, толку не добьешься.
   Тут он заметил магазин «Три сестрички» с выставленными в витрине тазиками, кувшинами, плевательницами и неизбежной прялкой. Может, Арчи Райкер здесь и «оттягивался», но в намерения Квиллера входило совсем иное. Он распрямил плечи и двинулся к магазину. Едва журналист открыл дверь, как его нос начал принимать радостные сигналы. Он чувствовал запах! Она?.. Не она?.. Да, пожалуй, это она… Похлебка из моллюсков!!!
   Три женщины в оранжевых рабочих халатах бросили свои дела и обернулись на вошедшего. Квиллер в свою очередь уставился на них, потеряв на мгновение дар речи.
   Женщина, которая сидела за столом и надписывала рождественские открытки, была брюнеткой с блестящими голубыми глазами и ямочками на щеках. Та, что чистила медный самовар, имела волосы роскошного рыжего цвета, зеленые глаза и ослепительную улыбку. На стремянке, развешивая гирлянды, стояла совсем юная миниатюрная блондинка со вздернутым носиком и красивыми ногами.
   Лицо Квиллера просветлело, способность говорить вернулась, и он наконец произнес:
   – Я из «Дневного прибоя».
   – Да, мы знаем, – хором ответили сестры, а рыжая хрипловатым голосом добавила:
   – Мы видели вас на аукционе и восхищались вашими усами. Самые сексуальные во всем Хламтауне! – Она подошла, прихрамывая – нога была в гипсе, – и подала журналисту руку: – Не обращайте внимания на мою сломанную ногу. Я Клатра. Ужасное имя, правда?
   – А я Амберина, – сказала брюнетка.
   – А я Иврена, – прощебетали со стремянки. – Я в этом доме Золушка.
   Рыжеволосая потянула носом:
   – Ив, суп сейчас пригорит!
   Маленькая блондинка спрыгнула со стремянки и кинулась в заднюю комнату.
   Сияя ямочками, брюнетка повернулась к Квиллеру:
   – Вы не откажетесь от тарелки супа? И от сыра с крекерами?
   Если бы они предложили сухари с гусиным жиром, он бы и то не отказался.
   – Снимайте пальто, – распорядилась рыжая. – Здесь ужасно жарко.
   И сама скинула халат, открыв низкое декольте и бо́льшую часть своих пышных прелестей.
   – Садитесь сюда, мистер Квиллер. – Брюнетка убрала выбивалки с викторианского диванчика.
   – Сигарету? – предложила рыжая.
   – Сейчас принесу вам пепельницу, – улыбнулась брюнетка.
   – Я курю трубку, – ответил Квиллер, засовывая руку в карман и думая: видели бы сейчас меня ребята из отдела!
   Он одновременно набивал трубку, слушал щебетание сестричек и ухитрялся при этом осматривать магазин: оловянные солдатики, железные херувимы, ночные горшки и стол, сплошь покрытый жестянками из-под табака, крекеров, кофе и тому подобных вещей. Старые трафаретные надписи почти стерлись от ржавчины и царапин. У Квиллера появилась идея: Арчи Райкер говорил, что собирает жестяные коробки. Можно порадовать его дурацким рождественским подарком.
   – Вы действительно продаете эти старые жестянки из-под табака? – спросил он. – Сколько вы хотите вон за ту маленькую, обшарпанную?
   – Мы просим десять, – ответили сестры, – но вам отдадим за пять.
   – Беру, – сказал он и выложил монету, не заметив, как хозяйки переглянулись.
   Младшая подала суп в старинных полоскательных чашках.
   – Только что звонила Дракониха, – сообщила она Квиллеру. – Хочет сегодня с вами встретиться.
   Она казалась ужасно довольной ролью вестницы.
   – Как она узнала, что я здесь?
   – На этой улице все всё знают, – изрекла рыжеволосая.
   – У Драконихи везде подслушивающие устройства, – прошептала младшая.
   – Ив, не говори глупостей!
   Сестры продолжали разговор на три голоса: Клатра – хрипловато, Амберина – с музыкальной напевностью, Иврена щебетала, вновь забравшись на стремянку.
   Постепенно Квиллер перевел разговор на Энди Гланца.
   – Он был прекрасным парнем, – подняла брови рыжая, и в ее хриплом голосе зазвучала нежность.
   – И такой человечный… – подхватил журналист.
   – Ну, Клатра вряд ли могла это заметить, – донеслось сверху, – она ведь пробуждает в мужчинах зверя.
   – Ив! – раздался негодующий упрек.
   – Но это правда! Ты сама так говорила.
   Брюнетка поспешно перевела разговор на другое:
   – Люди не верят, что мы сестры. На самом деле у нас одна мать, но разные отцы.
   – Вы зарабатываете себе на жизнь в этом магазине?
   – Господи, конечно нет! У меня есть муж, и я занимаюсь антиквариатом просто для удовольствия. Ив все еще ходит в школу – школу искусств, а…
   – А Клатра живет на алименты, – вставила Ив, и старшие сестры выразительно на нее посмотрели.
   – В этом месяце дела идут ужасно, – пожаловалась брюнетка. – Только у Сильвии есть какой-никакой навар.
   – А кто эта Сильвия?
   – Богатая вдова, – сразу послышалось со стремянки.
   – Сильвия торгует всякой всячиной.
   – Ты вчера это не так называла! – с упреком произнесла Ив.
   – А где ее магазин? – поинтересовался журналист. – И как ее полное имя?
   – Сильвия Катценхайд. А магазин так и называется – «Всякая всячина». Это в следующем квартале.
   – Клатра обычно зовет ее «кошачьей задницей», – сообщила Ив, не обращая внимания на красноречивые вздохи сестер.
   – Если пойдете к Сильвии, заткните уши ватой, – посоветовала рыжая.
   – Сильвия очень разговорчива, – объяснила брюнетка.
   – У нее словесный понос, – уточнила блондинка.
   – Ив!!!
   – Но ведь ты сама так сказала!
   Квиллер выходил из «Трех сестричек» легкой поступью. Уже за дверью он услышал, как малышка Ив произнесла: «Ах, разве он не прелесть?»
   Журналист гордо пригладил усы, раздумывая, ответить ли сначала на приглашение Мэри Дакворт или навестить сперва разговорчивую Сильвию Катценхайд. Еще в его списке была миссис Макгаффи, да и с откровенной Ив он, пожалуй, не прочь потолковать еще раз – наедине. Она, конечно, почти ребенок, но от детей тоже бывает польза. И очень, ну просто очень симпатичная девочка!
   На Цвингер-стрит сквозь зимние сумерки пробивалось неласковое солнце – не для того, чтобы обогреть замерзшие сердца и носы жителей Хламтауна, а чтобы превратить чудесный снег в грязную слякоть, на которой буксовали машины и падали пешеходы.
   Квиллер вспомнил о Коко и Юм-Юм. Счастливые эти коты: спят себе на подушках в тепле и сытости, и не надо им шататься в непогоду, искать выход из безвыходного положения, принимать решения… Давно он уже не советовался с Коко – теперь настала пора.
   У них была такая игра с тем самым толстым словарем: кот запускал в книгу лапу, Квиллер открывал выбранную им страницу, и среди помещенных на ней статей обычно находилось нечто чрезвычайно подходящее к моменту. Невероятно? Да. Но это срабатывало. Пару месяцев назад Квиллеру выразили благодарность за розыск украденной коллекции нефрита, но он-то знал, что главная заслуга принадлежала Коко и Ною Вебстеру, составителю словаря. Что ж, попробуем снова поиграть.
   Журналист вернулся домой, отворил дверь, но котов не нашел. Однако в комнате за время его отсутствия побывали. Квиллер заметил некоторую перестановку и несколько новых безделушек. Медные подсвечники, которые ему нравились, исчезли с камина, а на их месте теперь стояла глиняная свинья с гнусной ухмылкой.
   Он позвал нахлебников по именам и не получил ответа. Он обыскал всю комнату, открыл все двери и шкафы, опустился у камина на колени и заглянул в трубу – вероятность слабая, но кто их знает, этих негодяев!
   Стоя на четвереньках – голова в камине, шея неудобно выгнута, – он вдруг почувствовал сзади какое-то движение. Квиллер выбрался из очага и увидел: пропавшая парочка как ни в чем не бывало шествует по ковру – Коко, по обыкновению, немного впереди. Они появились из ниоткуда, как это умеют делать только коты, и шли, высоко подняв хвосты, похожие на восклицательные знаки. Непредсказуемые животные могли и совершенно неслышно ступать своими мягкими лапками, и топать по полу, словно слоны в тяжелых деревянных башмаках.
   – Ах вы бесстыдники! – воскликнул Квиллер.
   – Йау? – произнес Коко с вопросительной интонацией, которая как будто означала: «Ты нас звал? Что на обед?»
   – Я искал вас повсюду! Где, черт возьми, вы прятались?
   Ему показалось, что они шли из ванной комнаты. Бесстыдники моргали ярко-голубыми глазами. Юм-Юм, между прочим, притащила во рту зубную щетку и уронила ее перед хозяином.
   – Молодчинка! Где ты это нашла?
   Она подняла на него свои ясные, раскосые и ничего не понимающие очи.
   – Под ванной, милая?
   Юм-Юм села, явно довольная собой, и Квиллер погладил ее по головке, не замечая задумчивого выражения миндалевидных глаз Коко.
   – Иди сюда, Коко, старина! – позвал он. – Давай поиграем.
   Он хлопнул по обложке словаря – сигнал к началу. Коко вспрыгнул на книгу и – вжик-вжик – поточил когти о рваный переплет. Потом соскочил и отправился к подоконнику – смотреть на голубей.
   – Игра! Помнишь игру? Поиграй в нее! – уговаривал Квиллер, открывая книгу и показывая коту, что от него требуется. Коко не обратил на приглашение ни малейшего внимания. Он был слишком поглощен происходившим за окном. Журналист схватил Коко поперек туловища и поставил на открытый словарь. – Теперь играй, маленькая мартышка!
   Но кот стоял, напряженно выгнув спину, и бросал на Квиллера взгляды, которые иначе как оскорбительными не назовешь.
   – Ладно! – разочарованно произнес журналист. – Ты уже не тот, что был раньше. Иди к своим дурацким голубям.
   Коко вернулся к окну, за которым Бен Николас крошил хлеб птицам.
   Квиллер снова отправился на улицу. Когда он уже почти дошел до конца лестницы, из магазина выпорхнула Айрис Кобб.
   – Ну как, весело вам в Хламтауне? – прощебетала она.
   – Кое-что раскапываю, – ответил он. – Странно, почему полиция толком не расследовала смерть Энди. Неужели к вам не заходили следователи и не задавали вопросов?
   Она растерянно покачала головой.
   – А я скажу вам, почему этого не делали! – прохрипел мужской голос из магазина. – Хламтаун – клоповник, а кому есть дело до того, что происходит в клоповнике?
   Миссис Кобб объяснила, понизив голос:
   – Эта тема – его больное место. Он вечно ругается с городскими властями. Конечно, Си-Си скорее всего прав. Полиция с удовольствием назвала происшедшее несчастным случаем и закрыла дело. Хламтаун их не беспокоит. – Тут ее лицо оживилось: похоже, она обожала сенсации. – А почему вы спрашиваете о следователях? Вы что-то подозреваете?
   – Ничего определенного, но эта смерть была слишком странной, чтобы списать ее в архив, как несчастный случай.
   – Может, вы и правы. Может, произошло что-то, о чем никто и не догадывается. – Она поежилась. – Мурашки по коже от таких мыслей… Кстати, я продала медные подсвечники из вашей спальни, но поставила взамен суссексскую свинью – очень редкую. Голова снимается, и из нее можно пить.
   – Спасибо, – поблагодарил Квиллер.
   Он стал спускаться с последних ступенек и вдруг резко остановился. Щетка, которую принесла Юм-Юм! У нее голубая ручка, а его щетка, кажется, была зеленой… Или нет?

Девять

   – Мне передали, что вы звонили, – сказал он, немного разочарованный прохладным приемом. – Вы хотели меня видеть?
   – Да. Я очень обеспокоена.
   Она положила длинный мундштук и повернулась к нему.
   – Что случилось?
   – Прошлой ночью я совершила ошибку. Боюсь, – сказала она, – я говорила вчера слишком много.
   – Вы были прекрасной компанией. Я наслаждался каждой минутой.
   – Я не это имею в виду. Мне не следовало раскрывать вам свою тайну.
   – Вам нечего опасаться. Я дал слово.
   – Мне следовало помнить, какую шутку сыграл с отцом ваш Джек Джонти, но, к сожалению, выпитое виски…
   – Вы расслабились от спиртного, и это пошло вам на пользу. Поверьте, я не стану злоупотреблять вашим доверием.
   Мэри Дакворт устремила на журналиста пронизывающий взгляд. Что-то в усах Квиллера убеждало людей в его искренности. Другие усы могли быть злодейскими, высокомерными или вызывающими жалость, но растительность на верхней губе журналиста внушала доверие.
   Мэри вздохнула и немного смягчилась:
   – Я вам верю. Против воли верю. Просто…
   – А теперь мне можно сесть?
   – О, простите! Как невежливо с моей стороны!.. Пожалуйста, чувствуйте себя как дома. Не хотите ли чашечку кофе?
   – Нет, спасибо. Я только что ел суп у «трех сестричек».
   – Наверное, похлебку из моллюсков, – скривила губы Мэри. – Их магазин всегда напоминал мне рыбные ряды.
   – Суп был очень вкусным.
   – Из консервов, конечно.
   «О-о, да это ревность», – подумал Квиллер и внутренне улыбнулся.
   – А сегодня вам снились кошмары? – спросил он.
   – Нет. Впервые за два месяца я спала спокойно. Вы оказались совершенно правы. Мне нужно было с кем-то поговорить. – Она замолчала, тепло взглянула ему в глаза и добавила: – Я благодарна вам, Квилл.
   – Теперь, когда вам стало лучше, – сказал он, – окажите мне одну услугу. Просто чтобы удовлетворить мое любопытство.
   – А именно? – Она моментально напряглась.
   – Вы не могли бы рассказать поподробнее о той ночи? Это не просто нездоровое любопытство, уверяю вас. Чисто интеллектуальный интерес.
   Она прикусила губу:
   – Что мне еще сказать? Я рассказала вам все, что было.
   – Нарисуйте мне план комнаты, в которой вы нашли тело.
   Он вручил ей шариковую ручку и сложенный в несколько раз лист писчей бумаги – его обычное снаряжение. Потом выбил трубку о пепельницу, снова набил ее и зажег.
   Мэри безнадежно вздохнула и начала рисовать.
   – Это было в мастерской – в задней части магазина. Второй выход вот здесь. Справа длинный верстак с отделениями для бумаг и крючками для инструментов. Вдоль стен мебель и другие вещи, которые надо было склеить, покрыть лаком или отполировать.
   – В том числе люстры?
   – Они висели на потолке – около дюжины. Энди специализировался на осветительных приборах.
   – А где была стремянка?
   – Посреди комнаты оставался свободный пятачок. Где-то четыре с половиной метра по диагонали. Стремянка стояла примерно вот здесь. – Она поставила на плане крестик. – А хрустальная люстра лежала рядом на полу, разбитая вдребезги.
   – Справа или слева от стремянки?
   – Справа.
   Она начертила еще один крестик.
   – А тело?
   – Слева от стремянки.
   – Лицом вниз?
   Она кивнула. Квиллер медленно и глубоко затянулся.
   – Энди был левшой или правшой?
   Мэри снова насторожилась:
   – Дайте честное слово, что газета не послала вас расследовать этот случай.
   – «Прибою» нет до этого никакого дела. Все, что нужно газете, – это развлекательные статьи об антиквариате. Наверное, я слишком долго занимался криминальной хроникой и чувствую себя обязанным все перепроверять.
   Девушка изучающе посмотрела в его спокойные глаза, на изогнутую линию его пышных усов, и в ее голосе зазвучала забота:
   – Вам не хватает вашей прежней работы, да, Квилл? Наверное, древности кажутся пресноватыми после привычных вам чрезвычайных происшествий.
   – Антиквариат – мое задание, – пожал он плечами. – Журналист пишет о том или о сем, не думая, интересно это ему или нет.
   Мэри опустила глаза.
   – Энди был правшой, – сказала она, немного помолчав. – А какая разница?
   Квиллер изучал ее набросок.
   – Так, стремянка здесь… А разбитая люстра тут. А шпиль, на который он упал, был… Слева от стремянки?
   – Да.
   – Посреди мастерской? Странное место для такого опасного предмета.
   – Но он был именно там. На краю свободного пространства, ближе к вещам, расставленным вдоль стен.
   – Вы видели его там раньше?
   – Не совсем там. Шпиль, как и все остальные предметы, часто менял место. В день перед смертью Энди он стоял на верстаке. Гланц полировал его медный шар.
   – А люди знали о существовании шпиля?
   – О да. Все уверяли Энди, что он купил совершенно никчемную вещь. А он шутил, что какой-нибудь недотепа из богатого предместья станет подавать к столу крендельки на острие шпиля.
   – А как он вообще появился у Гланца? Аукционист говорил, что из старого дома, предназначенного к сносу.
   – Энди купил шпиль у Рассела Пэтча. Расс постоянно обчищает заброшенные дома. Кстати, так он и повредил ногу. Они с Коббом мародерствовали, как обычно, и Расс упал с крыши.
   – Давайте-ка уточним, – прервал ее Квиллер. – Энди не признавал краж, но с удовольствием покупал краденое? По закону это опасная сделка.
   Мэри пожала плечами, отчасти извиняясь за Энди, отчасти молчаливо упрекая Квиллера.
   Журналист курил трубку и удивлялся этой женщине – то обезоруживающе искренней, то мгновенно замыкающейся в себе; гибкой, как ива, и сильной, как дуб; скрывавшейся под вымышленным именем; совершенно уверенной в некоторых вещах и полностью несведущей в других; одновременно страстной и холодной.
   Через некоторое время он спросил:
   – Вас вполне устраивает заключение о том, что Энди погиб от несчастного случая?
   Ответа не последовало – только загадочный взгляд.
   – Это могло быть самоубийством.
   – Нет!
   – Это могло быть попыткой ограбления.
   – Почему вы не оставите все как есть? – сказала Мэри, устремив на Квиллера широко раскрытые глаза. – Если пойдут слухи, неизбежно пострадает Хламтаун. Вы понимаете, что это единственный район в городе, которому до сих пор удавалось сдерживать рост преступности? Покупатели все еще чувствуют себя здесь в безопасности, и я хочу, чтобы так и оставалось. – В ее голосе послышалась горечь. – Глупо, конечно, с моей стороны думать, что у нас есть будущее. Город хочет снести все это и построить стерильные небоскребы. А пока мы – трущоба, и банки отказывают в кредитах тем, кто хочет улучшить положение.
   – А ваш отец? – поинтересовался Квиллер. – Он одобряет официальную политику?
   – Считает ее весьма разумной. Понимаете, в Хламтауне никто не хочет видеть сообщества живых людей – только ряд цифр для мертвой статистики. А постучись власть имущие к нам в двери, они нашли бы не цифры, а семьи благонамеренных иммигрантов, обнаружили бы стариков, не желающих перебираться в новые районы, скромных бизнесменов вроде мистера Ломбардо – разных национальностей, рас, возрастов – и известное количество так называемых отбросов общества, в большинстве своем безобидных. Таким и должен быть район – кипящей острой сборной солянкой. Но у сильных мира сего вегетарианский склад ума – они боятся смешивать лук и морковку с говяжьей вырезкой.
   – А кто-нибудь из вас пытался их переубедить?
   – Си-Си – пару раз, но что может сделать один человек?
   – С вашим именем и влиянием вы бы могли, Мэри.
   – Но кто-то должен представлять район в муниципалитете, – возразил Квиллер.
   – Вы, несомненно, правы. У нас нет права голоса. – Она подошла к окну. – Взгляните на эти мусорные баки! В любой другой части города мусор собирают в задних проездах, но в Хламтауне они, видите ли, слишком узки для уборщиков, и те требуют ставить уродливые контейнеры прямо на тротуары центральных улиц. Опорожнять баки должны по четвергам. Сегодня суббота, но мусор, как видите, все еще здесь.
   – Это из-за погоды.
   – Вы говорите совсем как городские бюрократы. Отговорки! Одни отговорки!
   Квиллер тоже подошел к окну. Действительно, улица представляла собой печальное зрелище.
   – Вы уверены, что в Хламтауне такой уж низкий уровень преступности?
   – Ни у кого из антикваров никогда не было серьезных проблем. Я не боюсь выходить по ночам из дому, потому что на улице всегда кто-то есть. А некоторые из моих богатых клиентов из предместья боятся заезжать в собственные гаражи!

   Журналист взглянул на возбужденную Мэри по-новому, опять почувствовав невольное уважение. Неожиданно у него вырвалось:
   – Вы сегодня не заняты? Может быть, поужинаете со мной?
   – Сегодня я ужинаю у родителей, – с сожалением ответила она. – У мамы день рождения. Но я благодарна вам за приглашение.
   Мэри достала из ящика письменного стола маленький серебристый предмет и вложила в руку Квиллера.
   – Сувенир из Хламтауна, – объяснила она. – Рулетка. Я даю их моим покупателям, потому что они всегда хотят знать высоту, ширину, глубину, длину, диаметр и периметр всего, что видят.
   Квиллер бросил взгляд на дальнюю стену:
   – Я вижу, герб Макинтошей никто не купил. – Он решил не говорить, что тот ему снился.
   – Герб все еще здесь и ждет вас. По-моему, вы предназначены друг для друга. Когда тот самый покупатель находит ту самую вещь, происходит нечто таинственное – они словно влюбляются. Я вижу искры страсти между вами и этим железом.
   Он поглядел на Мэри и понял, что она не шутит. Подергал усы, говоря себе, что сто двадцать пять долларов – это два костюма.
   Мисс Дакворт сказала:
   – Не обязательно платить за него до Рождества. Почему бы вам не взять его домой и не наслаждаться им на праздниках? Здесь он просто собирает пыль.
   – Хорошо! – неожиданно для себя решился журналист. – Я дам вам двадцать долларов в залог. – Он покатил круглый герб к парадной двери.
   – Вы справитесь сами? Может, попросите Си-Си помочь вам затащить его наверх? – предложила она. – И не уроните герб на ногу!
   Квиллер со своим грузом уже спускался по ступенькам.
   Когда журналист с неожиданным приобретением добрался до прихожей Коббов и остановился, чтобы перевести дух, он услышал доносившийся из магазина голос Си-Си.
   – Да ты не отличишь черного ореха от дыры в собственной голове! – кричал антиквар. – Лучше сразу признай это!
   – Если это черный орех, я съем свой костыль. А ты известный жучила! Дам тебе двадцать баксов и ни цента больше!
   Квиллер сам героически поднял герб к себе в комнату.
   Коты спали в кресле – переплелись, как инь и ян, – и журналист не стал их беспокоить. Он приставил реликвию Макинтошей к стене и вышел, надеясь, что успеет сделать еще несколько дел. Надо бы зайти в магазин Бена, но сначала Квиллеру хотелось встретиться с разговорчивой Сильвией Катценхайд. Ему нравились словоохотливые субъекты: они так облегчали его работу!
   Добравшись до «Всякой всячины», журналист придержал дверь, пропуская хорошо одетого мужчину, выходившего с объемистой покупкой, завернутой в газету; из импровизированной упаковки во все стороны торчали какие-то черные шланги. В самом магазине покупательница торговалась из-за кресла, сделанного из автомобильных шин.
   – Милая моя, – отвечала ей Сильвия, – возраст и действительная стоимость не имеют значения. Всякая всячина и есть всякая всячина: остроумие и экстравагантность плюс немного вождения за нос. Либо вы усекаете, либо нет, как сказал бы мой сын.
   Миссис Катценхайд оказалась приятной, ухоженной, уверенной в себе женщиной, которая держалась как сорокалетняя, хотя наверняка разменяла уже шестой десяток. Квиллер видел много таких рядовых женского вспомогательного корпуса в Художественном музее – все одинаковые, все в хорошо сшитых твидовых костюмах, блузках из джерси, все при золотых цепочках и в туфлях из крокодиловой кожи. В качестве небольшого чудачества, без которого в Хламтауне, похоже, нельзя было обойтись, Сильвия добавила к этому набору черные хлопковые чулки.
   Квиллер представился и сказал:
   – Мне показалось, что от вас выходил господин с какими-то шлангами…
   – Вы совершенно правы! С чучелом осьминога, – подтвердила миссис Катценхайд. – Жуткая вещь! Я рада, что сбыла ее судье Беннету из муниципального суда. Вы с ним не знакомы? Он купил осьминога в подарок жене на Рождество. Она без ума от головоногих.
   – Почему вы специализируетесь…
   – На всякой всячине? Это идея моего сына. Он сказал, что мне нужно как-то отвлечься. – Сильвия зажгла сигарету. – Вы не знали моего покойного мужа? Он был членом городского совета. А сын изучает право… Простите, может, хотите сигарету?
   Квиллер отказался.
   – Но почему всякая всячина? Почему не что-нибудь более…
   – Изящное? Все мои друзья тоже удивляются. Но ведь чтобы заниматься настоящей стариной, нужны знания. К тому же мой сын утверждает, что людям интересна именно всякая всячина. Если какая-то вещь непривлекательна на вид, плохо сделана, вообще второго сорта, – она великолепно продается. Я этого просто не понимаю.
   – Тогда, наверное, вы ничего не купили на…
   – Вчерашнем аукционе? – Хозяйка удивительно хорошо умела читать мысли. – Только небольшую люстру в свою квартиру. Когда муж умер, я продала особняк в Холмах Потерянного Озера и переселилась в Орлиное Гнездо. У меня чудесная квартирка и, поверьте, обставленная не всякой всячиной!
   – А как антиквары относятся к вашей работе? У вас есть…
   – Взаимопонимание? Определенно! Я хожу на все их собрания, и мы отлично ладим. Когда я только открыла торговлю, меня опекал Энди Гланц и дал много ценных советов. – Она вздохнула: – Меня потрясла эта потеря. Вы знали Энди?
   – Нет, никогда не видел. Он…
   – Что ж, тогда я скажу вам. Всегда создавалось впечатление, что на Гланце белый галстук и фрак, даже если он в рабочих брюках скоблил какую-нибудь мебель. И он был таким красивым… И умным. Я всегда жалела, что он закоренелый холостяк. Так обидно!
   – Разве он не был помолвлен с…
   – Драконихой? Неформально, но они были бы прекрасной парой. Жаль, что он связался с этой…
   – Вы имеете в виду… – произнес Квиллер с многозначительной паузой.
   – Ну вот, снова я разболталась! Сын говорит, что Хламтаун сделал из меня сплетницу. Не скажу больше ни слова!
   И она не сказала.
   В положении Квиллера была некоторая двусмысленность. Он пытался расследовать то, что никто не просил его расследовать; он даже не был полностью уверен, что для расследования есть повод. Любой разумный человек давно бы уже бросил это дело.
   Задумчиво поглаживая усы, Квиллер все-таки решил предпринять очередной шаг. Он отправился в магазин «Немного старины», о чем впоследствии пожалел.

Десять

   Магазин находился рядом с «Древностями» Кобба – в одном квартале с «Голубым драконом», бывшим экипажным сараем, где теперь обосновался Рассел Пэтч, угловым магазином Энди и лавочками, которые торговали всякими мелочами, удовлетворяя спрос жителей Хламтауна на молитвенники в тисненых обложках и черные панталоны с красной отделкой. Вывеска «Немного старины» красовалась на первом этаже здания, напоминавшего дом Коббов, только вдвое более обшарпанного и менее широкого. Если верить табличке на стене, верхние этажи были отданы меблированным комнатам – и только мужчинам.
   Квиллер поднялся по обледеневшему каменному крыльцу и попал в тускло освещенный холл. За стеклянной дверью он узрел столь привычное для Хламтауна скопление немыслимой рухляди: пыльную мебель, позеленевшие медь и латунь, фарфор и прочие ничего не значащие разрозненные предметы. Понравился ему только котенок – он спал, свернувшись на подушке посреди стола и положив мордочку на лапки. Должно быть, непросто было бедняжке пробираться на осторожных бархатных лапках между бокалами и чашками до своей постели! Журналист вошел.
   Увидев посетителя с пышными усами, владелец магазина поднялся с кушетки и раскинул руки в мелодраматическом приветствии. На Бене был объемистый лыжный свитер, подчеркивавший полноту фигуры, и щегольский шелковый цилиндр. Бен сорвал его с головы и низко поклонился.
   – Как идут дела? Плоховато? – спросил Квиллер, оценивая неприглядную обстановку.
   – Утомительно, безрадостно, вяло, бесприбыльно, – ответил продавец, снова прикрывая цилиндром редеющие волосы.
   Квиллер взял в руки противогаз времен Первой мировой войны.
   Он ковылял за журналистом, быстро переставляя ноги в белых гольфах.
   – Я слышал, вы когда-то работали в театре, – проговорил Квиллер.
   Округлый маленький продавец подрос сантиметра на три.
   – Нашего фра Лоренцо на Бродвее хвалили критики. Наш Догберри был великолепен. Наш Боттом был незабываем… Что это значит? Вы бледны и весь дрожите!
   Квиллер не сводил глаз с котенка на подушке.
   – Этот… Этот кот! – выпалил он. – Он мертв!

   – Великолепный образчик таксидермистского искусства. Ужели он вам не по сердцу?
   – Да, не по сердцу, – ответил Квиллер, шумно выдохнув в усы. – И вообще, чем вы конкретно занимаетесь? У вас есть какая-нибудь специализация?
   – Я счастливый ночной бродяга.
   – Бросьте! Не нужно вешать мне лапшу на уши. Хотите рекламу – отвечайте по существу. На чем вы специализируетесь?
   Бен Николас замялся:
   – На всем, что приносит доход.
   – Как долго вы работаете в Хламтауне?
   – Слишком долго.
   – Вы хорошо знали Энди Гланца?
   Антиквар сложил на груди руки и закатил глаза.
   – Благородный, мудрый, доблестный и честный, – пропел Бен. – Черный день наступил для Хламтауна, когда святой Эндрю встретил свою кончину. – Он подтянул брюки и лукаво произнес: – Как насчет кружки божественного напитка в местном кабачке?
   – Нет, спасибо. Не сегодня, – отказался Квиллер. – А это что? Складная книжная полка? – Он взял в руки странное сооружение из черного дерева с медными шарнирами. – Сколько вы за нее хотите?
   – Берите ее… Берите… С приветом от старого Санта-Клауса.
   – Нет, я куплю ее, если это не слишком дорого.
   – Мы просим пятнадцать, но позвольте нам сделать скидку. Восемь симолеонов[6].
   Тут в магазин вошел еще один покупатель и нетерпеливо спросил:

   – Бляшки для лошадиной сбруи есть?
   – Сгинь! Сгинь! – махнул рукой продавец. – Этот джентльмен из газеты, и у нас берут интервью.
   – Я уже все. Ухожу, – сказал журналист. – В понедельник пришлю фотографа, чтобы снять вас и ваш магазин.
   – Покорно благодарю, сэр.
   Николас снял свой шелковый цилиндр и прижал к сердцу. Тогда-то Квиллер и заметил воткнутое в головной убор красное перо. Это было его перо! Он в этом не сомневался: у самого ствола оно было прокушено. Две недели назад, играя с котом, журналист вынул его из-за ленты, чтобы пощекотать Коко нос, и тот, расшалившись, продырявил перо клыками.
   Квиллер медленно вышел из магазина. Остановился на первой ступеньке и нахмурился, размышляя, каким образом перо попало на цилиндр Бена.
   И вдруг журналиста швырнуло наземь. Мир опрокинулся на него, бросив коленопреклоненным на крыльцо. Раздался шум, рев, треск, и Квиллер оказался на четвереньках в снегу, перемешанном с колким льдом.
   Бен Николас тут же поспешил на помощь.
   – О дьявольская лавина! – возопил он, помогая журналисту подняться. – С крыши этого богомерзкого дома! Мы подадим на хозяина в суд.
   Квиллер отряхнулся.
   – Еще повезло, что на мне была шляпа, – сказал он.
   – Пойдемте обратно – сядете и выпьете чуточку бренди.
   – Нет, спасибо, со мной все в порядке. Спасибо, спасибо.
   Он подобрал книжную полку и сошел вниз по оставшимся ступенькам, морщась от боли в левом колене.
   Квиллер с трудом добрался до дома, где его встретил разбушевавшийся Коко. Юм-Юм, съежившись, сидела в шкафу, похожая на испуганного кузнечика, а кот метался от двери к столу, потом вспрыгнул на кровать и молнией юркнул под стол.
   – Ага! Эти уроды наконец установили телефон! – сказал журналист. – Надеюсь, ты укусил представителя компании за ногу.
   Коко, шевеля ушами, с интересом смотрел, как Квиллер набирает номер фотолаборатории «Прибоя» и заказывает фотографа на утро понедельника. Потом кот, задрав хвост, чопорно прошествовал впереди хозяина на кухню, чтобы проследить за правильным приготовлением пищи. Выжидательно опустив усы, Коко сел на сушилку и внимательно стал смотреть, как цыплячью печенку мелко рубят, жарят в сливочном масле, добавляют сливки и посыпают карри.
   

notes

Сноски

1

2

3

4

5

6

комментариев нет  

Отпишись
Ваш лимит — 2000 букв

Включите отображение картинок в браузере  →