Интеллектуальные развлечения. Интересные иллюзии, логические игры и загадки.

Добро пожаловать В МИР ЗАГАДОК, ОПТИЧЕСКИХ
ИЛЛЮЗИЙ И ИНТЕЛЛЕКТУАЛЬНЫХ РАЗВЛЕЧЕНИЙ
Стоит ли доверять всему, что вы видите? Можно ли увидеть то, что никто не видел? Правда ли, что неподвижные предметы могут двигаться? Почему взрослые и дети видят один и тот же предмет по разному? На этом сайте вы найдете ответы на эти и многие другие вопросы.

Log-in.ru© - мир необычных и интеллектуальных развлечений. Интересные оптические иллюзии, обманы зрения, логические флеш-игры.

Привет! Хочешь стать одним из нас? Определись…    
Если ты уже один из нас, то вход тут.

 

 

Амнезия?   Я новичок 
Это факт...

Интересно

Каждый день в мире появляется в среднем 33 новых продукта. 13 из них - игрушки

Еще   [X]

 0 

Исповедь послушницы (сборник) (Бекитт Лора)

Единственной любовью сурового и нелюдимого инквизитора Армандо стала женщина, обвиненная в колдовстве, и она предпочла смерть его объятиям. Ее маленькая дочь заполнила пустоту в его сердце… («Дочь инквизитора»)

Год издания: 2012

Цена: 133 руб.



С книгой «Исповедь послушницы (сборник)» также читают:

Предпросмотр книги «Исповедь послушницы (сборник)»

Исповедь послушницы (сборник)

   Единственной любовью сурового и нелюдимого инквизитора Армандо стала женщина, обвиненная в колдовстве, и она предпочла смерть его объятиям. Ее маленькая дочь заполнила пустоту в его сердце… («Дочь инквизитора»)
   Пока ее мачеха купалась в роскоши, шестнадцатилетняя Катарина воспитывалась в монастыре в строгости и послушании. Выйти из него она может только под венец – и только по выбору отца! Но она уже отдала всю свою нежность молодому духовнику… («Исповедь послушницы»)


Лора Бекитт Исповедь послушницы (сборник)

Предисловие

   Талантливая писательница, автор более десяти захватывающих любовно-приключенческих романов дарит почитателям своего таланта новое путешествие. На этот раз – в средневековую Европу. Она проведет вас по подземным темницам инквизиции, по величественным залам соборов, по узким улочкам Мадрида и портовым закоулкам Амстердама, по индейским поселениям Нового Света, по богатым купеческим домам и тропинкам величественных лесов побережья Северного моря. А главное – она проведет вас по лабиринтам души своих героев, где соседствуют любовь и ненависть, жестокость и сострадание, расчет и бескорыстие. Это путешествие завораживает и дает веру в силу любви, преданности, дружбы, в милосердие и справедливость.
   Многие критики и поклонники сравнивают Лору Бекитт с Жюльеттой Бенцони и Анн Голон. Как и всемирно известные писательницы, Бекитт мастерски использует реальные исторические события как фон для своих увлекательных историй, в которых есть и приключения, и эмоции, и психологизм. Еще одно бесспорное достоинство ее романов – прекрасный язык: без лишних словоизлияний, пространных описаний и скучных рассуждений она умудряется несколькими фразами передать накал страстей, красоту природы, колорит времени и места.
   В книгу вошли романы «Дочь инквизитора» и «Исповедь послушницы». Каждый из них рассказывает трогательную и захватывающую историю о женщинах и о том, на что они способны во имя любви.
   Инквизитор отец Армандо искренне считал искоренение ереси и колдовства делом всей своей жизни. Только исполняя свой долг перед церковью и Богом, он был счастлив. Но один взгляд прекрасных глаз изменил его судьбу. Страсть к красавице Асусене, обвиненной в колдовстве, оказалась настолько сильна, что Армандо пошел на преступление: он решил отпустить девушку… в обмен на ночь любви. Но Асусена предпочла смерть. Единственной памятью о любимой женщине для Армандо стала ее дочь Паола. Он мечтал сделать ее идеальной сеньоритой и не догадывался, что настоящий отец девочки уже на пути в Испанию. И его появление в Мадриде станет отправной точкой череды потрясающих событий, которые безвозвратно изменят размеренную жизнь священника и его кроткой воспитанницы.
   Катарина провела в монастыре долгие шесть лет в атмосфере убогости, холода интриг и доносов. Глядя в окно, она мечтала узнать яркий, манящий и пугающий мир за его стенами. Девушка не представляла, что то, о чем она грезит в ночной тиши, может произойти с ней в святой обители. Именно здесь девушка встретила того человека, ради которого с этой минуты билось ее сердце – отца Рамона Монкада. Молодой испанец совсем недавно занял должность приора и был преисполнен желания оправдать оказанную ему честь, но… ясные глаза послушницы разожгли в его сердце пламя, которое не в силах погасить ни святые обеты, ни голос разума, ни запреты близких. Однако отец девушки хочет выдать ее замуж, а в Нидерландах вспыхнули восстания против власти испанцев. Влюбленным пришлось бежать из монастыря. В уединенном домике они провели три страстные ночи и… расстались. Рамон вернулся в монастырь и занял пост погибшего аббата, а Катарина отправилась к отцу. Тот с радостью принял потерянную дочь и поспешил познакомить ее с женихом – испанским дворянином Эрнаном Монкада…
   Поверьте, стоит начать читать эту книгу – и оторваться будет уже невозможно. Вас ждут сюрпризы, романтические приключения и удивительные открытия. Эти романы подарят вам и много приятных минут и массу незабываемых впечатлений. Читайте и наслаждайтесь!

Дочь инквизитора


Часть первая

Глава I

   Эта женщина была особенной, не похожей на остальных, в ее присутствии он одновременно чувствовал свое могущество и ничтожность.
   Обязательные вопросы о том, знает ли жертва, за что она задержана, есть ли у нее враги, кто ее духовник и когда она последний раз исповедовалась, были заданы секретарем, потому Армандо Диас откашлялся, взял со стола бумагу и произнес:
   – Здесь написано, что ты была замужем. Где твой супруг?
   – Он уехал.
   У нее был нежный, тихий голос, который звучал, как волшебная музыка.
   – Когда и куда?
   – Восемь лет назад, за океан, на войну, чтобы заработать денег. С тех пор я не получала от него никаких вестей.
   Армандо усмехнулся. Все молодые проходимцы едут в Новый Свет[2] по той причине, что там, по слухам, самородки валяются на земле, как галька, на деревьях растут вкуснейшие плоды, полным-полно щедрой земли и сильных рабов. И все-таки самые умные люди остаются на родине – не потому, что любят ее до самозабвения, а потому что не верят в легкую жизнь на чужбине.
   – На свете существует только одна война – за нашу веру. Все остальное – происки дьявола, – сурово произнес Армандо и спросил: – Ты знакома с сеньорами Алисией Виберо и Долорес Гильен?
   – Да. Они приходили ко мне за травами.
   – За какими травами?
   – Матушка научила меня собирать травы, которые помогают от разных болезней, а также готовить различные настойки и мази.
   В глубине глаз Армандо вспыхнул зловещий огонь; инквизитор вцепился пальцами в край стола и наклонился вперед.
   – Ты использовала эти средства для любовного колдовства? Сеньоры Виберо и Гильен утверждают, что ты вступала в сговор с дьяволом!
   Асусена Альманса задрожала от ужаса и, запинаясь, промолвила:
   – Они… они ошибаются! Я вылечила сеньору Алисию от женской болезни, а сына сеньоры Долорес – от лихорадки!
   – При этом ее сын влюбился в тебя без памяти, как и супруг сеньоры Алисии!
   – В этом я не повинна, – прошептала женщина, опустив глаза. – Я ничего не делала для того, чтобы это случилось. Я верна своему мужу и надеюсь дождаться его возвращения.
   Армандо нахмурился. Он понимал: для того чтобы соблазнять мужчин, этой прекрасной женщине нет нужды колдовать.
   – Не женское дело заниматься врачеванием, – сказал он.
   – Если б я этого не делала, мы с дочерью умерли бы от голода.
   – Ты могла бы пойти в услужение, устроиться в мастерскую.
   Асусена вздохнула. У нее были попытки, но где бы она ни появлялась, мужчины не давали ей проходу. К тому же ей не с кем было оставить ребенка.
   – Свидетели показали, что на твоем теле есть дьявольский знак, – продолжил Армандо и приказал: – Раздевайся!
   Темные глаза женщины расширились, и он увидел в них свое отражение: землистое лицо и взгляд, от которого веяло могильным холодом.
   – Нет, – прошептала она.
   – Что?! – произнес он с тихой угрозой.
   Увидев, как Асусена протягивает дрожащую руку к застежкам платья, Армандо усмехнулся. Ему не нужно было гадать, каким законам подчиняются сердце и душа человека, – он давно это знал. Законам страха, страха, который он умел внушать людям как никто другой.
   Когда одеяние пленницы упало на каменный пол, Армандо на мгновение замер, потрясенный тем, что предстало его взору. Какая чистота и стройность линий! Кожа женщины казалась перламутровой, она словно излучала мягкий, нежный свет. Тонкие лодыжки, изящные ступни, округлые плечи, волнующие изгибы бедер. А грудь – прелестные холмики плоти такой совершенной формы, какой он не видел ни у одной женщины! Асусена Альманса казалась ему извлеченной из раковины драгоценной жемчужиной.
   Его стесняло присутствие младших служителей инквизиции; мысль о том, что они тоже видят тело этой женщины, вызывала тайное бешенство.
   Армандо скосил глаза, пытаясь разглядеть выражение лиц подчиненных, а после впился взглядом в левую грудь обвиняемой, на которой темнела крупная родинка, и с удовлетворением произнес:
   – Именно это я и ожидал увидеть.
   Женщина вздрогнула. Наверняка сеньора Долорес заметила ее родинку, когда прибежала к ней ночью с воплями, что ее сын задыхается, и Асусена стояла перед ней в одной сорочке.
   Из глаз молодой женщины полились слезы.
   – Меня будут пытать? Сожгут на костре?!
   – Это зависит от тебя. От того, насколько искренним будет твое раскаяние.
   Асусена Альманса упала на колени.
   – Умоляю, пощадите! Ради моей дочери! Что с ней станет, если меня осудят!
   – Этого я не знаю.
   – Где она сейчас?
   – Не могу сказать, – нетерпеливо проговорил Армандо.
   – Прошу вас, узнайте, где находится Паола! – Голос женщины дрожал.
   – Ты готова признаться в сношениях с дьяволом? – промолвил мужчина, с трудом возвращаясь к предмету допроса.
   – Я признаюсь в чем угодно, только спасите мою дочь!
   Армандо не ожидал, что она сдастся так быстро, и вопреки обыкновению ответил:
   – Твоей дочери ничего не угрожает.
   – А если ее вышвырнули на улицу?!
   – Не думаю. Одевайся. На сегодня все, – отрывисто произнес Армандо и встал.
   Неожиданно он пошатнулся, схватившись за сердце, и испуганный секретарь подал ему кружку с водой.
   – Вам плохо?
   – Здесь слишком душно. Я утомился. Продолжим завтра. – И, кивнув на пленницу, приказал: – Уведите.
   Армандо поймал удивленный взгляд секретаря. Ему была понятна его реакция. Разве можно выпускать жертву из рук, когда она готова подписать признание?
   Инквизитор и впрямь начал задыхаться в этой задрапированной черной материей комнате, хотя основная причина заключалась в другом: если Асусена Альманса подпишет бумагу, его работа будет выполнена и женщину передадут светской власти для вынесения приговора.
   Армандо Диас чувствовал себя пораженным болезнью, которую нельзя исцелить, и был мучим жаждой, которую невозможно утолить. Он всегда был стойким к искушениям плоти и не испытывал вожделения при виде самых прекрасных женских тел, ибо это означало бы обречь на разрушение собственную душу.
   Впрочем, что было ценного в его душе? Он видел слишком много крови, страданий и смерти, а потому в его сердце никогда не пылал огонь, а душа была подобна пустой и темной комнате.
   Асусену Альманса отправили в камеру, а Армандо вышел из Святой палаты и медленно побрел по улицам Мадрида.
   Шел 1556 год, первый год царствования короля Филиппа II, которому было двадцать восемь лет. По странному совпадению Армандо Диасу исполнилось столько же, и именно в этом году его назначили на должность старшего инквизитора Святой палаты.
   Он рано остался сиротой и воспитывался в монастыре за счет королевских средств, выделяемых в помощь неимущим. В обители Армандо не покидало ощущение, что он находится в холодной, мрачной и душной темнице. Детей учили молитвам, внушали неискоренимый страх перед Божьей карой, при этом скудно кормили и заставляли выполнять множество послушаний.
   Через несколько лет Армандо понял, что единственным средством обеспечить себе более-менее сносную жизнь было вступление в один из духовных орденов. Он и прежде слыл усердным в постижении наук, а теперь с особым рвением принялся демонстрировать приверженность догматическим истинам и предписаниям Церкви. Труды Армандо увенчались успехом: его заметили, и ему были даны рекомендации для вступления в орден Святого Франциска.
   Почему он стал инквизитором? Потому что был мрачным и суровым, непримиримым и неподкупным. А еще он умел вызывать у людей чувство страха.
   Армандо хорошо помнил случай, когда на него напали старшие воспитанники, которые считали его выскочкой. Чтобы он не мог позвать на помощь, они заманили его в келью и заперли дверь. Тогда Армандо принялся громко читать молитву, пронзая обидчиков горящим взором. К его изумлению, они в страхе отступили, а потом разбежались.
   В Святой палате он славился умением подчинять волю человека одним только взглядом и вырывать у него роковое признание невидимыми клещами.
   Вместе с тем он не был фанатиком или безумцем. Будучи не в силах изменить действительность, он понимал, что ему надо уживаться с ней, и потому, чтобы не стать жертвой, Армандо приходилось быть палачом.
   Огни Мадрида, отбрасывающие красноватый отсвет на кирпичные стены домов, походили на тлеющие уголья. Небо напоминало черное зеркало, а крыши домов сияли серебром. Красота Асусены, о которой инквизитор думал всю дорогу, непостижимым образом заставила его заметить то, чего он никогда не замечал, – красоту ночного города.
   Когда Армандо вернулся домой, была почти полночь. Его мрачное жилье смахивало на тюремные застенки или монашескую келью. Инквизитор получал хорошее жалованье, но зачастую не знал, куда девать деньги, а потому нередко вносил пожертвования в пользу монастырей и бедняков, а еще покупал книги, в том числе и те, что запрещала Церковь. Раз в неделю к нему являлась молчаливая пожилая женщина, которая убирала в доме, стирала и ходила за покупками.
   Армандо сел в деревянное кресло и закрыл лицо руками. Он заблудился в лабиринтах своей души, увяз в ее темном болоте.
   Асусена Альманса! Подчинить себе эту женщину было не сложнее, чем сломать крылья бабочке, но беда заключалась в том, что он хотел от нее не слепого подчинения, а любви. Он не был уверен, что сумеет добиться ее взаимности, однако не мог ни остановить ход своих мыслей, ни совладать с преступной страстью.
   Армандо посмотрел на свое отражение в ярко начищенном медном блюде. Он был худым, даже костлявым, с лицом аскета, тонкими губами и глубоко посаженными глазами. На его внешности лежала печать судьбы, заставлявшей его идти по пути ошибок и лжи, по пути жестокости, которую он привык называть справедливостью.
   Армандо мог попытаться спасти Асусену, но тогда она ускользнет, он мог признать ее ведьмой, но тогда ее ждет костер. При мысли о том, что эта женщина не достанется ему в любом случае, инквизитор заскрежетал зубами.
   А если… забрать ее и уехать, сбежать – из Мадрида, из Испании?! На свете много мест, где требуются миссионеры, и есть немало священников и монахов, которые преспокойно живут с женщинами и даже имеют детей! У него есть кое-какие средства, этого хватит на первое время, а потом…
   Неожиданно его душой и телом завладели новые, неизведанные ощущения. На Армандо нахлынули мечты, и он буквально захлебнулся в этом сладостном потоке. Асусена Альманса! Он будет черпать силы во взгляде ее прекрасных глаз, его внутренняя жизнь, прежде пустая, голая и убогая, расцветет цветами любви, словно райский сад.
   Армандо вспомнил о дочери Асусены. Нужно узнать, где находится девочка. Как правило, дочери казненных еретиков воспитывались в обители. По окончании воспитания (если только они не принимали постриг) им выделялось небольшое приданое, чтобы они могли выйти замуж, но в целом их участь была незавидна. Постепенно в голове инквизитора созрел коварный план: заставить Асусену отдаться ему ради спасения ребенка. А потом он сделает все, чтобы вызвать ее любовь. Если он без малейших усилий способен внушить человеку страх, что мешает ему добиться противоположного чувства?
   С трудом дождавшись следующего дня и едва явившись на службу, Армандо направился в камеру, где содержалась женщина, чтобы поговорить с ней с глазу на глаз.
   Это была тесная, темная клетушка, стены которой сочились сыростью, а пол покрывал слой грязи.
   Несчастная женщина сидела на охапке соломы, обняв колени руками и уронив голову. При виде Армандо она вскочила и в испуге уставилась на него.
   Несмотря на пережитое, Асусена была свежа, как только что сорванная роза, отчего сердце Армандо взволнованно забилось и он ощутил неодолимое томление души и тела.
   – Зачем вы пришли? Что с моей дочерью? – прошептала женщина.
   – Она в безопасности, ее отправили в обитель Святой Клары, – сказал Армандо и добавил: – Я пришел, чтобы поговорить с тобой откровенно.
   Асусена покорно кивнула.
   – Я знаю, что ты не колдунья. Эти женщины оговорили тебя из ревности.
   В глазах женщины вспыхнул свет.
   – Меня отпустят?
   – Не думаю. Никто, кроме меня, не поверит в то, что ты невиновна. У меня есть только один выход: освободить тебя тайком. Но за это я потребую платы.
   – Платы? – обреченно повторила Асусена.
   – Да. Я хочу твоего тела, твоего сердца, твоей любви.
   – Это невозможно, – прошептала потрясенная пленница. – Я люблю своего мужа и принадлежу только ему.
   – Твой муж уехал восемь лет назад и никогда не вернется. Глупо хранить верность тому, кто давно о тебе позабыл. Я стану заботиться о тебе. В случае отказа ты никогда не увидишь свою дочь.
   Его откровенность била наотмашь, его взгляд кромсал ее душу. Он произносил слова, а женщине казалось, что он кидает в нее камни.
   Между тем в голосе Армандо звучала затаенная мольба. Он безумно хотел, чтобы Асусена поняла, что его внешность обманчива, почувствовала, что за суровой маской инквизитора скрывается страстный и нежный мужчина.
   Асусена молчала. Могла ли она упасть в объятия этого ужасного человека ради спасения своей жизни и жизни дочери?! Она подумала о Мануэле, за которого вышла вопреки воле родителей. Они считали его легкомысленным и ненадежным, но Мануэль был красивым и пылким, и Асусена без памяти влюбилась. Они поженились, чтобы утонуть в море любви и счастья.
   Сначала так и было, а потом средства иссякли, вдобавок Асусена ждала ребенка. Мануэль перепробовал множество занятий, но нигде надолго не задерживался. По мере того как они переселялись из одной бедной квартиры в еще более бедную, он становился все мрачнее и скучнее, пока наконец не заявил, что хочет попытать счастья на военной службе.
   Душа Мануэля жаждала странствий, он задыхался в Мадриде, и дело было не только в бедности – ему нужна была смена впечатлений, свобода. Он поклялся Асусене, что вернется домой с сундуком золота, поцеловал ее и новорожденную дочь, поставил подпись под бумагами о зачислении в армию и уехал.
   Хотя с тех пор от Мануэля не пришло ни одного письма, Асусена продолжала ждать мужа. Молодая женщина легко могла бы поправить свое положение, став чьей-нибудь любовницей, но ее удерживали от этого глубокое чувство порядочности и любовь к Мануэлю. Почему-то она не сомневалась в том, что он жив и рано или поздно вернется домой.
   Потом Асусене пришло в голову заняться врачеванием с помощью целебных трав, и она воспрянула духом. Асусена помогала женщинам и детям, иногда мужчинам, занятие это не носило и малейшего налета колдовства, и она не предполагала, что ее могут обвинить в сделке с дьяволом, не думала, что ее погубит родинка, которую так любил целовать Мануэль.
   А теперь она была вынуждена отдаться этому самому дьяволу с глазами гиены и повадками ночного хищника!
   Асусена вспомнила, как безропотно разделась перед толпой мужчин, и все потому, что он приказал ей это сделать, причем приказ исходил не столько из его уст, сколько из глубины его черной души.
   – Я жду твоего ответа, – произнес Армандо, пожирая ее взглядом. Его одолевала жажда обладания, она иссушала и вместе с тем придавала сил. – Ты станешь моей? Ты сможешь меня полюбить?
   – Да, – сказала она, но ее глаза не умели лгать.
   Армандо видел это и понимал, что она попросту загнана в угол, однако мысль о том, что вскоре он сможет припасть губами к ее груди с этой таинственной родинкой, маленькой червоточинкой на белом цветке, лишала его воли и разума.
   – Тогда не будем ждать нового допроса. Сегодня вечером я выведу тебя отсюда, и мы уедем.
   – Куда? – спросила Асусена, хотя ей было все равно.
   – Я еще не решил. Для начала покинем Мадрид.
   – А Паола?
   Армандо поморщился. Ребенок был явной помехой, но делать было нечего.
   – Мы возьмем ее с собой. Итак, жди меня. Я приду за тобой.
   Асусене почудилось, что она слышит голос смерти. Армандо подошел к женщине, обнял ее и прикоснулся губами к ее губам.
   Он совершил ошибку, потому что в этот миг Асусена окончательно поняла, что ее ждет. Объятия человека, чьи руки обагрены невидимой кровью, в чьих ушах звучат стоны жертв, вызвали в ней омерзение. Он станет терзать и мучить ее так, как мучают грешников в огненной геенне.
   Когда Армандо ушел, молодая женщина в отчаянии прошептала:
   – Мануэль! Где ты? Вернись и спаси меня!
   Ответом послужило ледяное молчание каменных стен. Асусена в бессилии опустилась на солому и закрыла лицо руками.
   Не лучше ли покинуть мир, в котором красота вызывает лишь ненависть, ревность или похоть, где святость является оборотной стороной бесстыдства? Асусена сняла с себя нижнюю юбку и разорвала ее на полосы. Сплела веревку и, встав на цыпочки, прикрепила ее к решетке крошечного оконца.
   Она вступит в обитель Бога с открытым сердцем и чистой душой, не оскверненная прикосновениями чудовища. Ее дочь не окажется на улице, она будет воспитана в монастыре.
   – Прости меня, Паола! – прохрипела она перед тем, как с ее губ сорвался последний вздох.
   Между тем Армандо Диас готовился к отъезду. Вернувшись домой, он рассчитал служанку, собрал необходимые вещи, спрятал деньги в кожаный мешочек. Он решил не отказываться от квартиры, чтобы на его след не напали слишком скоро. Пусть думают, что он просто исчез или, возможно, пал жертвой какого-то особо рьяного мстителя или еретика. Пока его будут искать, они с Асусеной успеют покинуть Испанию.
   Жаль, но придется заехать за ее дочерью. Армандо не любил детей и совершенно не знал, как с ними обращаться. Сколько лет может быть девчонке? Скверно, если ему придется терпеть капризы и детский плач!
   Вечером он явился в Святую палату, как всегда собранный и серьезный. Старший инквизитор иногда работал по вечерам, в этом не было ничего удивительного.
   Армандо для виду посидел над бумагами, а потом незаметно спустился вниз, где находились камеры и помещения, в которых проводились пытки. Он сказал охраннику, что хочет повидать одну из пленниц. Тот согласно кивнул и отдал старшему инквизитору ключи.
   У Армандо не было конкретного плана похищения Асусены Альманса. Он решил положиться на волю случая и надеялся на свои способности. Еще в обители он иной раз пытался внушить воспитанникам, а иногда и наставникам желание что-либо сказать или сделать, и порой у него получалось.
   Безусловно, он использовал свой дар в исключительных случаях. Армандо был умен и прекрасно понимал, что при любом неосторожном шаге его самого могут обвинить в сделке с нечистым.
   С замиранием сердца инквизитор открыл дверь камеры. То, что предстало глазам Армандо, повергло его в ужас. Прекрасная Асусена Альманса, его греза, его любовь, его жизнь, покончила с собой, предпочтя его поцелуям ледяные объятия смерти.
   Армандо не мог заставить себя прикоснуться к мертвой плоти, он лишь стоял и смотрел. Все кончено. Его внушениям подвластны живые, а мертвые поступают в распоряжение Господа.
   Инквизитору казалось, что вместо крови по его жилам разливается боль. Это было невыносимо. Что отныне есть его жизнь? Холодная пустота, черный сон.
   Лишь на короткое время в его душу просочился свет, озарил ее тайные уголки, позволил ему познать настоящую надежду и веру, а потом вновь наступила тьма.

Глава II

   Он проходил через густые леса, преодолевал высокие горы, переправлялся через широкие реки с бесстрашием, достойным легенды, и столь же храбро сражался с упрямым и воинственным племенем. Однако вскоре Мануэлю надоело и это; тогда он с легким сердцем дезертировал из армии и занялся торговлей, но потерпел неудачу. Он не умел с толком расходовать деньги, а главное – не мог совладать с хаосом в собственной душе.
   Не особо расстроившись, Мануэль пустился в скитания, спал где придется и ел то, что удавалось стащить или выпросить. Иногда он вспоминал о жене и дочери, и ему казалось, что они существовали или существуют в другой жизни или во сне. У него не было возможности сообщить о себе, а тем более выслать Асусене денег. Мануэль не сомневался в том, что она давным-давно вновь вышла замуж: эта женщина была слишком красива, чтобы коротать дни в одиночестве.
   Мануэль и сам не помнил, как оказался в Гуатулько, одном из первых морских портов, основанных испанцами на побережье Нового Света. Он был заселен судостроителями, торговцами, ремесленниками и государственными чиновниками. Здесь трудилось много индейцев-чернорабочих, часть которых приняла христианство. На судовой верфи имелось все необходимое для постройки и переоборудования судов, вдоль берега тянулись обширные склады, была построена большая таможня. Процветала торговля какао, серебром и ртутью. Городок был застроен каменными домами, где жили белые, и плетеными хижинами, в которых обитали индейцы.
   Мануэль, уверенный, что здесь должно быть достаточно золота и красивых женщин, решил задержаться в Гуатулько. Ему в очередной раз прискучило бродяжничество и захотелось заняться каким-нибудь делом. Вскоре испанцу улыбнулась удача – он выиграл в кости довольно большую сумму, купил камзол, новые штаны, длинный плащ, сапоги со шпорами, яркий пояс, шляпу с разноцветными перьями и принялся ухаживать за дамами.
   Мануэль был красив, обладал редким обаянием и нравился женщинам. Был ли он солдатом с несколькими грошами в кармане или нищим бродягой, дамы не могли устоять перед его чарами. Талант соблазнителя снискал Мануэлю любовь жены начальника местной таможни, благодаря чему он получил место таможенного контролера, снял жилье и наконец попытался упорядочить свою жизнь.
   Он знал, что рано или поздно вновь сорвется с места и поплывет по течению, а пока наслаждался возможностью чувствовать себя благородным, солидным и полезным человеком. В свободное время Мануэль, как и прежде, не отказывал себе в том, чтобы пропустить стаканчик-другой, поиграть в кости и приударить за симпатичной девушкой.
   Он шел по пристани, любуясь морским пейзажем. Мануэль любил море, как любил стихию и свободу. Пылал закат; казалось, вода была охвачена пожаром, однако от горизонта к зениту медленно ползли черные тучи. Ветер усиливался, волны с шумом били о причал, и Мануэль подумал, что, наверное, начнется дождь, а возможно, и буря. Штормы на побережье были нередки, но они быстро стихали и не причиняли особого вреда.
   Со стороны сколоченных из досок и крытых соломой жилищ индейцев тянуло отбросами. Мануэль старался не приближаться к этому месту. Там кишели всевозможные паразиты, вились назойливые москиты и распространялись губительные тропические болезни. К этим индейцам Мануэль относился с презрением; они ничем не напоминали тот гордый народ, с которым он сражался в горах, неукротимых арауканов, захвативших лошадей и ружья испанцев и создавших собственную армию.
   Погода продолжала портиться. Бешеный порыв ветра взметнул волосы и полы плаща Мануэля, раздался удар грома, и по земле застучали тяжелые капли. Испанец поспешил домой и едва успел укрыться до начала ливня.
   Сегодня у него не было свидания и он рассчитывал отдохнуть. Мануэль поужинал в одиночестве, выпил стакан вина и лег спать. Его разбудил вой ветра и нарастающий грохот волн. Казалось, стихия вот-вот снесет крышу и дом рухнет.
   Испанец выглянул наружу и оторопел. Причала не было, он видел лишь огромные волны и гривы пены. Он слышал голоса людей, которые метались в темноте. До него донеслось слово «наводнение», и Мануэль сразу понял, что это не шутка.
   Он быстро собрал кое-какие вещи, прикрепил к поясу кошелек и выбежал из дома. Океан, вторгшийся на сушу, заливал берег. Отовсюду неслись испуганные вопли. Некоторые жители Гуатулько залезли на крыши, однако Мануэль подозревал, что вода доберется и туда. Сначала он промок до колен, а вскоре вода дошла до пояса. Толпа бежала прочь от берега, а волны неслись следом за людьми, и ветер сбивал их с ног. Истошно кричали женщины, громко плакали дети.
   Мануэль был рад, что ему не надо ни о ком заботиться. Он ловко вскарабкался по стволу гигантской пальмы и устроился на ее верхушке. Испанец подумал о стоявших в гавани кораблях. Едва ли они выдержат бешеный натиск урагана, скорее всего, их разнесет в щепки!
   Он ничего не слышал и не видел: мешали темнота и оглушительный рев волн. Однако в какой-то миг Мануэль почувствовал, что по стволу кто-то взбирается, посмотрел вниз и заметил женщину. Он был не против потесниться и даже помочь незнакомке, тем более если она молода и красива, ведь Мануэль оставался самим собой даже на пороге смертельной опасности.
   Когда женщина забралась повыше, он вгляделся в нее и его постигло разочарование. Буйная грива черных волос, как у дикой кобылицы, глаза цвета мокрого угля, скуластое лицо, бронзовая кожа.
   Некоторые индейские женщины, живущие в Гуатулько, были женами рабочих; находились и такие, кто сожительствовал с испанцами. Что касается Мануэля, он никогда не связывался с туземками. Это было ниже его достоинства, ибо, как правило, индианки, хотя и отличались гордой осанкой, были неряшливы, плохо одеты, вдобавок напрочь лишены кокетства.
   Испанец заметил, как женщина протягивает кому-то руку. Следом за ней на пальму залез мальчишка лет девяти. Они устроились рядом с Мануэлем и не двигались, лишь мелко дрожали.
   Внизу бурлила и пенилась вода, воздух был пропитан влагой. Шторм швырял деревья, бревна, обломки лодок. Мануэль надеялся, что пальма выдержит и что когда-нибудь ураган утихнет.
   Ветер, дождь и мрак постепенно истощали его силы. Он удивлялся тому, что женщина и мальчишка до сих пор сидят на дереве. Еще большее изумление Мануэль испытал, когда все трое внезапно оказались в воде. Корни устояли, однако стихия расщепила ствол, и дерево рухнуло в воду.
   Мануэль ухватился за пальму, вмиг превратившуюся в бревно. Женщина и мальчик сделали то же самое. Возможно, его шансы выросли бы, цепляйся он за дерево один, но Мануэль не мог помешать индианке и ее ребенку бороться за жизнь.
   Какое-то время их несло вперед и вокруг не было ничего, кроме разъяренных волн, чудовищного извержения пены, покрывавшей море белым саваном, пелены дождя и грозного рокота бури.
   Когда вспышки молний озарили морское пространство, Мануэль увидел впереди корабль, который бешено раскачивался на волнах, но был цел и невредим. Испанец не поверил своим глазам. Кричать было бесполезно, оставалось только плыть. Он оттолкнулся от бревна и ринулся в сражение со стихией. Кругом бурлило море, пена взмывала вверх и таяла в мраке. Вода, похожая на живое существо, казалась упругой и сильной.
   Борясь с волнами, Мануэль не думал об индианке и ее мальчишке. Он не собирался им помогать. Пусть выбираются сами; в конце концов, двумя индейцами меньше или больше – какая разница!
   Мужчина изумился, внезапно увидев перед собой судно и боясь, что его швырнет на борт и он разобьется.
   – Помогите!
   К счастью, на корабле горели огни. Его заметили и спустили веревку. Мануэль не был уверен, что сможет вскарабкаться наверх, и потому обвязал себя вокруг талии и дернул.
   Его втащили на борт. Он едва держался на ногах, с одежды и волос потоком лилась вода. Мануэль нашел в себе силы посмотреть вниз. Среди волн мелькали две темные головы.
   – Там люди, – прошептал он. – Спасите их!
   После чего упал на палубу и потерял сознание.
   Мануэль очнулся утром, а перед этим ему приснился сон. Снилось, что он снова в горах, на покрытом изумрудной травой лугу, который испещрен лиловыми, синими и золотыми цветами. Доносилось дремотное жужжание насекомых, бормотание ручья. Мир и покой, отсутствие усилий, борьбы, место, где он желал бы остаться навсегда.
   Мануэль открыл глаза. Небо было голубым и прозрачным, океан – поразительно безмятежным, переливавшимся всеми оттенками зелени и синевы. Он видел над собой белоснежные паруса и слышал веселую перекличку матросов.
   Куда плывет этот корабль? Испанец ощупал пояс – деньги были целы. Однако прежняя жизнь казалась сном. Так бывало не раз, потому он не стал огорчаться раньше времени.
   Мануэль сел, и к нему тут же подошел какой-то человек. Католический священник в длинной черной сутане. Мануэль невольно поморщился. Он не любил церковников, считая их лицемерными и жадными людьми. Однако здесь была не его территория, и он поневоле состроил любезную гримасу.
   – Приветствую вас, святой отец.
   – Рад, что вы очнулись. Удивляюсь, как вам удалось добраться до корабля!
   – На все воля Господа, – пробормотал Мануэль и спросил: – Куда следует судно?
   – В Испанию.
   Мануэль закрыл глаза. Испания. Судьба, от которой он напрасно бежал все эти годы! Мужчина вздохнул. Никакие мечты не спасают от тупого и бесплодного прозябания, на которое обречен тот, чья душа не стоит и медной монеты. Рано или поздно все возвращается на круги своя.
   – С вами были женщина и ребенок. Кто они?
   Мануэль вздрогнул. Он совсем позабыл об индианке и ее мальчишке. Он сумел доплыть до судна, но он – мужчина, а они? Женщина и тем более ребенок! Хотя о выносливости индейцев ходили легенды, в этом было что-то невероятное. Внезапно Мануэлю стало стыдно: он не помог им и они были вынуждены бороться со стихией в одиночку.
   – Эти двое со мной, – твердо произнес он и спросил: – Где они?
   – На корме. Они спят. Капитан говорит, что если вы намерены добраться до Испании, то должны заплатить за путешествие.
   – Хорошо, заплачу, – нетерпеливо произнес Мануэль, поднялся и пошел на корму.
   По пути он попросил у матросов воды и перекинулся с ними парой фраз. Корабль назывался «Сан Эстебан»; это был многопалубный галеон с дубовым корпусом, тремя мачтами и кормой, украшенной резьбой и балконами, а самое главное – немалым количеством пушек для защиты от пиратов.
   Было трудно представить, что вчера в океане бушевал ураган. Солнце рассыпало золотистые блики по мерцающей поверхности воды, на небе не было видно ни облачка. Одежда Мануэля высохла, он утолил жажду и приободрился. Тревожные мысли схлынули, точно волны прибоя, воспоминания растаяли, словно снег на солнце. Жизнь по-прежнему была игрой, будущее тонуло в тумане, вчерашнего дня не существовало, и следовало наслаждаться сегодняшним.
   Мануэль обнаружил индианку и мальчика крепко спящими прямо на голых досках. Он посмотрел на женщину. Для туземки она была довольно красива, хотя пережитые испытания отразились на ее лице, превратив его в суровую маску. Между бровей залегла складка, а уголки четко очерченных губ были слегка опущены.
   Мужчина перевел взгляд на мальчишку. Его кожа была светлее, чем у женщины, а характерные для индейцев черты сглажены примесью европейской крови. Полукровка! Едва ли можно придумать что-то похуже. Его не примет ни тот, ни другой мир, даже если он унаследовал от обоих все самое лучшее. Для испанцев он будет «грязным индейцем», для индейцев – «проклятым бледнолицым».
   Женщина открыла глаза и уставилась на Мануэля. Он не понял, узнала ли она его, как и не мог сказать, понимает ли она по-испански. Пока Мануэль решал, как с ней быть, индианка неожиданно заговорила первой:
   – Куда мы плывем?
   Она немного коверкала слова, но, к счастью, с ней можно было объясняться.
   – В Испанию, – ответил Мануэль.
   – Что это?
   – Это такая страна. Я там родился, – с усмешкой добавил Мануэль, подумав, что давно позабыл о том, что такое родина.
   – Там живут белые люди?
   – Да, много белых людей.
   Лицо женщины казалось сосредоточенным и бесстрастным, но в глубине черных глаз таилась боль. На мгновение испанец увидел в них отчаяние пленницы, потерявшей надежду на освобождение.
   – Твой сын? – Мануэль кивнул на мальчика.
   – Да.
   – Что вы делали в Гуатулько?
   Индианка протянула руки, и Мануэль увидел на ее запястьях следы оков.
   – Я убью всякого, кто назовет меня рабыней, – медленно произнесла женщина.
   Мужчина поморщился.
   – Думаю, здесь тебе это не грозит. Я могу попросить капитана высадить вас в ближайшем порту, но боюсь, что вы не сумеете добраться обратно и пропадете.
   Индианка молчала, и тогда он спросил:
   – Как тебе удалось освободиться?
   – Когда начался ураган, люди, которые называли себя моими хозяевами, сняли с меня цепь и отпустили.
   – Почему тебя держали на цепи?
   – Я могла убежать. Отравить их еду. Убить.
   Мануэль покачал головой. Для многих индейских племен война была образом жизни, они воспринимали ее как смысл своего существования, как искусство. Их женщины слыли настоящими амазонками, их было невозможно поработить.
   – Что ты делала в доме своих хозяев?
   – Готовила пищу. Они меня научили.
   – Значит, ты все-таки покорилась?
   – Нет. Просто я знала, что они могут отнять у меня сына.
   – Из какого ты племени?
   – Мапуче, или араукана, как вы нас называете.
   В глазах Мануэля вспыхнул подлинный интерес. Его соотечественники могли завладеть целым миром, но только не душами и сердцами представителей этого племени.
   – Араукана?! Как ты угодила к испанцам?
   Ее ответ был предельно коротким:
   – Была война, я попала в плен.
   – Кто отец твоего сына?
   – Не знаю. Бледнолицые мужчины взяли меня силой, их было много.
   – В таком случае ты должна ненавидеть этого мальчишку, – пробормотал пораженный Мануэль.
   Индианка смотрела на него как на глупца.
   – Мать не может ненавидеть своего ребенка. Дети – это дар богов.
   Мануэль быстро оглянулся и в сердцах произнес:
   – Каких еще богов! Забудь о своих богах, женщина, если хочешь выжить. Отныне у тебя есть только один бог – это наш Господь. Тебя крестили?
   Индианка молчала. Мануэль понял, что не добьется ответа.
   – А мальчишку?
   – С ним что-то делали, когда он родился, – ответила женщина с таким видом, что стало ясно: она не придает непонятному ритуалу бледнолицых никакого значения.
   – Как тебя зовут?
   – Хелки.
   – А твоего сына?
   – Ниол. На моем языке это означает «ветер».
   Мануэль покачал головой.
   – Час от часу не легче! Послушай, мы едем в страну, где язычников и еретиков сжигают живьем на кострах. Отныне тебя зовут Химена, запомни, Химена и никак иначе, а твоего сына… Николас. Скажи ему об этом, когда он проснется.
   Вскоре мальчик в самом деле пошевелился и открыл глаза, блестящие и очень черные, как и его жесткие, прямые волосы. Он настороженно взглянул на Мануэля, однако женщина произнесла несколько слов на родном языке, и ребенок успокоился.
   Испанец был уверен в том, что этот мальчик никогда не знал настоящей ласки. Мануэль слышал, что индейцы относятся к детям сурово и с самого раннего возраста обучают их различным полезным и необходимым вещам, закаляют их душу и тело. То была любовь без нежности, забота без потакания слабостям.
   Ниол что-то спросил у матери, и она ответила.
   – Он говорит по-испански? – забеспокоился Мануэль.
   – Конечно. Он вырос среди бледнолицых.
   Мануэль разглядывал ребенка с невольным любопытством. Плод насилия и жестокости, отпрыск неведомого негодяя, который никогда не узнает и не поймет, что он натворил.
   Разумеется, жестокость проявляла и та, и другая сторона. Испанец вспомнил, как однажды индейцы залили в горло одного из его командиров расплавленное золото со словами: «Возьми то, за чем ты пришел».
   Между тем Мануэль всегда понимал, что индейцы не были кровожадными язычниками, они были обычными людьми, со своими традициями и верой. Испанцы явились в гости туда, куда их никто не приглашал, и получили по заслугам.
   Неожиданно мужчина принял решение.
   – Придется сказать, что вы – мои жена и сын.
   – Я не буду твоей женой, – немедленно заявила индианка.
   – Ты мне не нужна! – В голосе Мануэля звучала досада. – В Мадриде меня ждут настоящие супруга и дочь.
   Он прикинул, сколько лет может быть Паоле. Наверняка она немногим младше этого мальчика. Память запечатлела орущий сверток и счастливое лицо Асусены. Пожалуй, от его существования останется только этот ребенок, все остальное уйдет вслед за молодостью, иссякнет вместе с жаждой приключений, растает, как те бесплодные мечты, которым он посвятил свою жизнь.
   Неожиданно на него нахлынули позабытые чувства. Надо узнать, живы ли Асусена и Паола, попытаться их отыскать, попросить у них прощения.
   – Нам придется держаться вместе. Надеюсь, ты не зарежешь меня? – спросил Мануэль у Хелки.
   – Нет, – презрительно произнесла индианка. – Бледнолицые ступили на тропу, которая неминуемо приведет их к возмездию. Ты получишь свое без моего участия.
   – Не такой уж я плохой. – Мануэль попытался улыбнуться.
   – Ты скачешь на мертвой лошади, ты не видишь снов, которые могут показать тебе твое будущее, не умеешь слушать свое сердце, к тому же ты ничего не помнишь.
   Мануэль хотел сказать, что постарается вспомнить, но передумал. Вместо этого он промолвил:
   – Вы наверняка хотите есть. Я попытаюсь что-либо раздобыть. Будет лучше, если Николас пойдет со мной.
   Мальчик вопросительно уставился на мать. Та кивнула, и тогда он направился за Мануэлем.
   Вокруг было удивительно красиво. Корабль летел вперед, как гигантская птица, солнце осыпало волны золотом и серебром, дул сильный, свежий ветер; надутые паруса казались почти прозрачными.
   Мануэля охватило глубокое чувство умиротворения, он отдыхал от той бесплодной суеты, в которой проходили его дни, и благодушно взирал на колеблющуюся воду, в которой кое-где виднелись косяки рыб, напоминавших серебряные иголки.
   Внезапно мальчик, тоже смотревший на океан, подскочил к борту и воскликнул:
   – Смотрите, что это?!
   Между волн мелькали упругие гладкие спины дельфинов, которые резвились, время от времени выпрыгивая из воды. Окружавшие их клочья пены напоминали лебяжий пух.
   – Это дельфины.
   – Какие большие!
   – Да.
   – А океан! Я не знал, что он такой огромный!
   В этот миг отпечаток мрачности на лице Ниола, роднивший его с матерью, исчез, и Мануэль увидел перед собой обыкновенного мальчишку, веселого и восторженного.
   Сын Хелки хорошо говорил по-испански, и Мануэль подумал, что мальчуган, возможно, сумеет приспособиться к новой жизни. А вот что делать с женщиной, он не знал.
   Мужчина заметил на груди мальчика один из тех костяных амулетов, которые ему часто случалось видеть у индейцев, и сказал:
   – Было бы неплохо, если бы ты снял эту штуку.
   Ниол схватился за амулет рукой, полоснул Мануэля холодным взглядом продолговатых, непроницаемо-черных глаз – мужчине почудилось, будто его хлестнули по лицу туго скрученной плетью, – а после обронил с недетским бесстрашием и достоинством:
   – Это мое. Ты ничего в этом не понимаешь и не можешь мне указывать!
   «Вот так волчонок!» – подумал изумленный испанец.
   – В той стране, куда мы едем, принято носить крест, а не языческие побрякушки, – заметил он, не сомневаясь в том, что его слова останутся без внимания.
   Мануэлю удалось раздобыть мясную похлебку, сушеную рыбу и хлеб. Хотя Хелки и ее сын явно были голодны, они ели неторопливо, а не жадно, как бывало с самим Мануэлем, когда после долгих скитаний в его руки попадала какая-то пища. Он решил, что придется купить женщине и мальчику новую одежду, и с тревогой подумал о том, каких еще забот потребуют от него неожиданные попутчики.
   Впрочем, они ничего не требовали. Хелки была мудра и вместе с тем наивна, как ребенок. Индианка воспринимала жизнь такой, какая она есть, а ее мальчишка и подавно. К счастью, после того как испанец щедро заплатил капитану за путешествие, странную троицу никто не беспокоил, даже священник не задавал им никаких вопросов.
   Ночью Мануэль не спал. Он лежал и слушал однообразный шум волн, глядел на черный занавес неба, расшитый блестками звезд, и ощущал, как в сердце с неумолимой силой проникает чувство приближения к родине. Он не ожидал этого и мог только догадываться, что чувствует Хелки по мере того, как ее край навсегда исчезает в необъятной дали.
   Незаметно пришло время нежно-розовой зари, потом – пламенно-золотого дня. «Сан Эстебан» несколько раз причаливал к берегу, но Хелки и Ниол не выказывали ни малейшего желания сойти на сушу. Во время одной из продолжительных остановок Мануэль отправился на берег и, вернувшись, велел своим спутникам облачиться в европейскую одежду, что они сделали только после того, как испанец сказал, что глупое упрямство может стоить им свободы, а то и жизни.
   Мануэль наблюдал за проплывающими мимо берегами. Гавани с полчищами кораблей были живописны, а набережные – грязны; кишащие на них люди походили на суетливых насекомых. Испанец не мог дождаться того момента, когда его ноздрей коснется позабытый дух Испании.
   В эти мгновения он был уверен в том, что ему удастся все вспомнить.

Глава III

   Иногда инквизитору чудилось, будто ее убили его зловещие чары, и он ощущал мучительную вину. В остальное время его терзало одиночество, пустота, которую невозможно заполнить.
   Порой по вечерам, когда Армандо сидел в своем доме, где витал дух беспросветной скорби, он задавал себе вопрос: «Если Бог всемогущ, отчего он не исполняет те заветные мечты, что омыты кровью человеческого сердца?»
   Еще в юности инквизитор начал вести дневник. Бессонными ночами, когда он становился жертвой уныния и печали, только изложенные на бумаге мысли возвращали его душе некое подобие гармонии. Но теперь даже дневник не приносил ему желанного успокоения.
   Армандо не помнил, когда впервые подумал о Паоле, дочери Асусены Альманса, однако через несколько дней после смерти последней решил проведать ее дочь, просто для того, говорил он себе, чтобы узнать, как ей живется в монастыре Святой Клары.
   В городе было празднично и шумно. Стояла весна, солнце ярко сияло, но не обжигало кожу, небо ласкало взор синевой, а не казалось раскаленным добела. Громко пели птицы, распускались цветы, мужчины и женщины всех сословий оделись в лучшие наряды.
   Армандо раздражали кавалеры с их высокомерными манерами, смущал вид обмахивающихся веерами дам, которые бросали кокетливые взгляды под прозрачными вуалями. Инквизитор думал о том, что тело той, что превосходила всех их и добродетелью, и красотой, сейчас гниет в сырой земле, а ее душа никогда не попадет на Небо.
   Как большинство монастырей того времени, обитель Святой Клары была мрачным, суровым местом, скорее внушающим страх, чем просветляющим душу. Воспользовавшись своим положением, Армандо Диас быстро добился аудиенции настоятельницы и сообщил, что хотел бы повидать воспитанницу по имени Паола Альманса.
   – Насколько мне известно, это дочь еретички, – осторожно промолвила аббатиса, почтенная женщина средних лет.
   – Асусену Альманса обвинили в колдовстве, – ответил Армандо, с трудом сдерживая чувства, – и, как человек, обладающий правом отпущения грехов, могу заявить, что она не была виновна. Однако женщина умерла до того, как ей был вынесен оправдательный приговор. Ее дочь осталась сиротой.
   – Господь с ней, – заметила настоятельница.
   – Безусловно, – согласился инквизитор. – Однако ей требуется и человеческое участие. Приведите девочку.
   Пока Армандо дожидался прихода воспитанницы, его воображение рисовало картины, которых он никогда не видел наяву: солнечный луч, скользящий по нежной коже Асусены, ее обворожительная улыбка, сияющие счастьем глаза.
   Армандо подумал о том, как он может выглядеть в глазах ребенка: худоба, угловатость, высокий, прорезанный ранними морщинами лоб, холодный взгляд.
   Он понятия не имел, как общаться с детьми. Наверное, нужно не быть суровым и, главное, не напугать ребенка.
   Когда Паола вошла в приемную в сопровождении монахини, Армандо жадно впился в нее взглядом.
   Худенькая, бледная девочка в темном одеянии, с печальным, почти недетским взором больших карих глаз и рыжевато-каштановыми волосами была плотью от плоти и частью души Асусены Альманса. Армандо почувствовал это сразу, едва ее увидел, и ощутил, как в темную ткань его внутреннего мира вплетается тонкая ниточка света. Он полюбил Паолу сразу, как только она предстала перед ним, так же как полюбил ее мать.
   Армандо знал, что такое воспитание в обители. Гнетущее молчание, граничащий с жестокостью аскетизм. Ни одного сочувственного взгляда, ни единой улыбки. И если он сам обладал особой внутренней силой, данной ему Богом, а быть может, кем-то другим, то защита этой девочки была призрачна, как туман, хрупка, как яичная скорлупа.
   Армандо велел монахине оставить их одних, и та не смогла ослушаться.
   – Тебя зовут Паола Альманса? – спросил он у стоявшей перед ним воспитанницы.
   Дочь Асусены кивнула.
   – Тебе хорошо в обители?
   Последовал новый кивок: очевидно, девочка уже постигла здешние правила.
   Задав еще несколько вопросов, Армандо понял, что разговаривает с Паолой как с жертвой на допросе, и попытался смягчить тон. Что значит иметь мать, а потом потерять, жить дома, а позже очутиться в незнакомом месте? Инквизитор плохо помнил раннее детство, а еще он не знал, как отрешиться от чувства превосходства над простыми смертными.
   – Не бойся, – сказал он. – Я тебе не чужой. Я знал твою мать.
   По лицу Паолы потекли слезы, но глаза посветлели, излучая надежду.
   – Где моя мама? – спросила девочка.
   Армандо понимал, что не сможет солгать: в этом таились и поражение, и преимущество.
   – На Небесах.
   Паола смотрела на него во все глаза, и инквизитор прибавил:
   – Она умерла.
   Девочка задрожала и закрыла лицо руками. Потом отняла мокрые ладони от заплаканных глаз и через силу промолвила:
   – Она никогда не вернется?
   – Ей там хорошо, – мягко произнес Армандо, не отвечая на вопрос, и добавил: – Хочешь, я заберу тебя отсюда?
   На самом деле мнение Паолы не имело никакого значения: он уже все решил.
   Дочь Асусены не сказала ни «да», ни «нет», и Армандо почувствовал себя уязвленным.
   – Я приду через несколько дней. Подумай, чего ты хочешь, – проговорил он, пораженный несчастным, затравленным видом девочки.
   Инквизитор позвал монахиню, и она увела воспитанницу. В помещение вошла аббатиса.
   – С Паолой хорошо обращаются? – с ходу спросил Армандо.
   – Как и с другими девочками. Они в милосердных руках сестер, под защитой святой Клары и всемогущего Господа, – ответила настоятельница и перекрестилась.
   – Тем не менее я хочу забрать ее из обители.
   – Вы? – аббатиса опешила. – Почему? Кем вы ей приходитесь?
   В самом деле, кем ему назваться? Отцом? Это невозможно. Какое еще родство можно придумать?
   – Я… ее дядя.
   – Дядя? – Голос и взгляд аббатисы были полны недоверия. – Насколько мне известно, у девочки не было родственников! Докажите свои права!
   Права? Армандо усмехнулся. Он воспользуется правом силы, неважно, скрытой или явной.
   – Я принесу документы, а также представлю в Святую палату депешу, согласно которой условия содержания воспитанниц в обители Святой Клары пройдут необходимую проверку, – небрежно произнес инквизитор.
   Лицо настоятельницы пошло красными пятнами. Она открыла рот, собираясь что-то сказать, но Армандо опередил:
   – Поверьте, я сумею воспитать Паолу так, что она станет добродетельной и набожной.
   Вопрос был исчерпан, и окрыленный инквизитор отправился домой.
   В воображении Армандо проносились волнующие картины жизни с Паолой, и, обуреваемый жаждой деятельности, он представил свое будущее. Нынешнее жилье вмиг показалось ему темным, унылым и холодным; он решил отказаться от него и снять небольшой домик, обязательно с садом, где девочка смогла бы резвиться и играть. Ему посчастливилось найти такой – на тихой, уединенной улочке и вместе с тем недалеко от центра Мадрида.
   Сад оказался разросшимся и запущенным, скамьи – замшелыми, но это не остановило Армандо. Главное – в доме были уютные комнаты и помещения для прислуги. Со служанкой, правда, вышла незадача, так как, собираясь бежать с Асусеной, инквизитор рассчитал ее, однако Армандо надеялся разрешить этот вопрос, как только Паола появится в доме. Большинство комнат он велел обставить скромно, но в одной приказал поставить диван с яркими подушками, столик орехового дерева и медную жаровню. Эти покои были отделены от предполагаемого кабинета Армандо великолепно драпированным фламандским гобеленом. А в кабинет инквизитор приказал внести массивное бюро, вдоль стен установить деревянные полки, на одной из которых нашел место для своего дневника.
   Через несколько дней он вывел окаменевшую от страха Паолу из ворот обители Святой Клары. Сердце Армандо было готово любить. Оставалось добиться ответного чувства. Ему не хотелось верить в то, что это невозможно.
   Дома он провел свою воспитанницу в ту самую нарядную комнату, подал ей заранее приготовленный горшочек с бланманже, миндальные пирожные, фрукты и сказал:
   – Ешь.
   Однако несчастная Паола не могла проглотить и кусочка. Происходящее оставалось для нее за пределами понимания, но она не осмеливалась задавать вопросы.
   – Теперь твой дом – здесь, – как можно мягче произнес Армандо и добавил: – Тебе нечего бояться.
   – Мама не вернется? – девочка шепотом повторила вопрос, который задавала ему в обители при их первой встрече.
   – Нет. Она там, откуда не возвращаются. Но у тебя есть я.
   Паоле казалось, будто от взгляда этого странного человека (про себя девочка окрестила его «серым человеком» – по цвету одеяния, которое он носил) она проваливается в вязкую черноту.
   – Кто вы? – желая защититься, из последних сил промолвила дочь Асусены.
   Армандо глубоко вздохнул. Он должен был решиться, сейчас или никогда.
   – В обители я назвался твоим дядей, но на самом деле я… твой отец.
   Девочка отшатнулась. Она видела перед собой страшные сверкающие глаза, и ей чудилось, что они принадлежат дикому свирепому зверю. У Паолы зарождалось смутное подозрение, что именно этот человек погубил ее мать.
   – Мама говорила, что мой отец на войне, – робко сказала она.
   – Я и был на войне, воевал против посланников дьявола. В этом состоит моя служба.
   Паола молчала. Она походила на пойманную в клетку птичку, на крохотную мушку, угодившую в сети огромного паука.
   Армандо был раздосадован тем, что девочка ему не верит, но не терял надежды.
   Ночью, когда Паола спала или делала вид, что спит, Армандо мечтал, уединившись в своем новом кабинете, при свете одиноко горящей свечи. Мечтал о том, как купит Паоле новую одежду, наймет для нее учителей, будет исполнять ее желания. Со временем она должна понять, что, несмотря на суровый, холодный ум, он обладает горячим и нежным сердцем.
   Любовь к этой девочке могла привести к освобождению от черных желаний, которые терзали его душу, открыть дорогу в ту потаенную страну, где он еще никогда не бывал.

   Мануэль не до конца понимал, почему так стремится в Мадрид, обычный пыльный город, затерянный в центре засушливого плоскогорья. Дело было не только в том, что именно там он оставил жену и дочь. Этот город, в котором дневную жару почти мгновенно сменял дующий с гор холодный ночной ветер, казался ему капризным, как женщина. Женщина, которую с облегчением покидаешь, но к которой с радостью возвращаешься и не устаешь завоевывать.
   Стоило испанцу ступить на родной берег, как его охватила волнующая дрожь. О, эти узкие, извилистые каменистые улочки, сожженная солнцем листва, резкие голоса торговцев, запах нечистот! Его несчастная, прекрасная, незаслуженно забытая родина…
   На таможне у Мануэля спросили, нет ли в его багаже книг, запрещенных Святой Церковью. Испанец, который вообще не читал книг, покачал головой. Он боялся, что таможенники станут придираться к Ниолу и Хелки, заподозрив в них врагов испанской монархии, но, к счастью, полная уплата инквизиторского налога, скромно названного «взносом за таможенный контроль», избавила путешественников от возможных неприятностей.
   Большую часть пути Мануэль и его спутники проделали в запряженной мулами повозке, которая двигалась с тошнотворной медлительностью. По мере того как они удалялись от побережья, где росли кипарисы, оливковые и апельсиновые деревья и перед глазами представали плоские равнины, местами ограниченные лишенными растительности скалами, взгляд Ниола становился все тревожнее и мрачнее, тогда как его мать принимала все, что встречалось на пути, со стоическим равнодушием и спокойствием.
   – Мы оказались слишком далеко от океана. Куда ты нас везешь? – строго спросил Ниол.
   Мануэля забавляло, что мальчишка говорит с ним как с равным. Однако он не подал виду и серьезно ответил:
   – В Мадрид. Не беспокойся, когда понадобится, я найду дорогу обратно.
   Они вошли в город через восточные ворота, расположенные между улицами Карретас и Монтера, и Ниол стал с любопытством крутить головой, оглядываясь по сторонам. Хелки же смотрела только вперед или – так казалось Мануэлю – в глубину своей непонятной души.
   – Эти ворота называются Воротами Солнца, – сказал испанец мальчику.
   – Почему?
   – Потому что каждое утро через них в город входит солнце. Сейчас мы направляемся к площади Пуэрта-дель-Соль, на которой оно отдыхает по утрам, прежде чем начать прожигать нас своими лучами.
   Когда-то Мануэль жил на одной из улочек, примыкавших к этой площади. Жил вместе с Асусеной и каждое утро, едва на постель падал первый луч, заключал свою юную жену в страстные объятия. Там он и оставил ее и новорожденную дочь.
   Испанец решил начать поиски именно с этой улочки и этого дома. Он с трудом нашел свое бывшее жилье: обмазанные глиной кирпичные стены, крохотные окошки, затянутые промасленной бумагой и защищенные ржавыми решетками. Даже эта квартира стоила слишком дорого, потому что была расположена неподалеку от центра. Наверняка Асусена давным-давно переехала в другое место.
   Мануэль прикусил губу. Единственным, что могло поправить ее положение, было новое, более удачное замужество. После стольких лет отсутствия первого супруга она имела на это полное право.
   Он постучал в дверь. Никто не ответил. Когда Мануэль повторил попытку, наверху распахнулось окно, в котором появилась голова пожилой женщины.
   – Что вам нужно? Ищете квартиру? Я хозяйка этого дома.
   Мануэль поклонился.
   – И да, и нет. Я разыскиваю женщину, которая жила здесь много лет назад.
   – Как ее звали?
   – Асусена Альманса.
   Женщина удивилась.
   – Почему вы так говорите? Она жила здесь достаточно долго, но не много лет назад. Иногда у нее не было денег, чтобы вовремя заплатить за квартиру, но я всегда давала ей отсрочку. Она мне очень нравилась. Вежливая, аккуратная, скромная.
   Сердце Мануэля радостно подпрыгнуло. Он не мог поверить в свою удачу.
   – С кем она жила?
   – С дочерью. Ее супруг отправился на войну, да так и не вернулся. Однако она продолжала его ждать.
   У Мануэля пересохло в горле. Внезапно на него повеяло свежим ветром, запахом нагретой солнцем травы и первых цветов.
   – Это я, – тихо сказал он. – Я приехал.
   Женщина закрыла окно и спустилась вниз. Бросив подозрительный взгляд на Хелки и Ниола, она уставилась на Мануэля.
   – Сдается, вы опоздали, сеньор.
   – Почему?
   – Ни Асусена Альманса, ни ее дочь больше здесь не живут. Я не сдавала квартиру, потому что там остались их вещи. Признаться, я все еще надеялась, что они вернутся, но прошло слишком много времени…
   – Где они?!
   – Не знаю. Однажды ночью за вашей женой пришли люди и увели ее, а Паолу забрали на следующий день.
   – Какие люди?!
   Хозяйка многозначительно поджала губы.
   – Догадайтесь, сеньор. Асусена готовила отвары и настойки из трав, лечила ими людей – наверное, это и стало причиной того, что ее задержали.
   Мануэль похолодел. Он на мгновение замер, не в силах двигаться и мыслить. Асусена, его нежный цветок, любящая, верная жена, – в руках инквизиторов!
   Зачастую жизненный путь Мануэля был тернист, полон препятствий и насыщен жестокостью и болью, но в его глазах всегда горел свет. Теперь этот свет погас. Его потушили глубокое разочарование, чувство смертельной тревоги и неискупимой вины.
   – Я могу войти в квартиру? – прошептал он.
   Хозяйка молча отперла дверь. Мануэль спустился по разбитым каменным ступенькам и переступил порог. Хелки и Ниол направились следом за ним.
   Здесь пахло не сыростью и нечистотами, как на улице; эта скромная комнатка сохранила ароматы духов и трав, трогательного, загадочного, целомудренного женского мирка. У Мануэля защемило сердце. Он смотрел на вещи, которые хранили память о жизни Асусены в те годы, когда его не было рядом, и на глаза наворачивались слезы.
   Узкий диван, старый поцарапанный стол, кувшин для воды и другой – с засохшим цветком. Тяжелый, окованный железом сундук, на котором сидела тряпичная кукла. Мануэль взял игрушку в руки, и у него потемнело в глазах.
   Мужчина с трудом повернулся к хозяйке, которая молча наблюдала на ним.
   – Паола… Какая она?
   – Милая, веселая, приветливая девочка. К тому же очень хорошенькая. Настоящий ангел.
   Мануэль судорожно сглотнул. В это время Хелки, которая тоже разглядывала комнату, заметила мешочек с травами, с любопытством понюхала его и спросила:
   – Я возьму это себе?
   – Бери что хочешь, – глухо произнес Мануэль.
   Воспользовавшись разрешением, Ниол завладел изящным, украшенным зелеными камушками гребнем. Эта вещица могла многое рассказать о своей владелице, и мальчик смутно ощущал, что она, возможно, ему пригодится.
   – Женщина, которая здесь жила, мертва, – вдруг сказала Хелки.
   Мануэль в ярости обернулся к ней.
   – Откуда ты знаешь?!
   – Я это чувствую.
   – Ты лжешь, – уверенно произнес мужчина. – Я вырву Асусену и Паолу из лап инквизиции!
   – Я не знаю, что это за сила, но она очень страшная. Тебе с ней не справиться.
   – Замолчи! Что ты в этом смыслишь, дикарка! – в отчаянии вскричал испанец.
   – Больше, чем любой бледнолицый. Если ты туда пойдешь, твоя жизнь остановится и ты много лет будешь ходить по кругу.
   – Что это означает?
   – Не знаю. Однако я говорю правду.
   – Я не желаю тебя слушать. Оставайтесь здесь. Ждите меня. Я отправляюсь на поиски, – сказал мужчина и обратился к хозяйке: – Я могу снять эту квартиру?
   – Разумеется. Она никому не обещана.
   Когда Мануэль и хозяйка ушли, Хелки повернулась к сыну и проговорила на языке мапуче:
   – Он не вернется. Мы остались одни в мире бледнолицых.
   – У нас даже нет оружия! – прошептал Ниол.
   – Оно у нас есть, – возразила индианка и крепко сжала руку сына.

Глава IV

   Вопреки ожиданиям он проник внутрь зловещего, мрачного здания без особого труда. Вероятно, его приняли за одного из многочисленных доносчиков. Когда Мануэль сказал, зачем он пришел, сидевший в приемной инквизитор заявил, что Святая служба не разглашает своих тайн.
   – Речь идет о моей супруге, – с трудом сдерживая себя, произнес Мануэль. – Я имею право знать, где она и в чем ее обвиняют.
   – Как ее имя?
   – Асусена Альманса.
   К удивлению Мануэля, служитель инквизиции потерял неприступный вид. Он дернул за шнурок и сказал:
   – Сейчас вас проводят к старшему инквизитору Армандо Диасу. Поговорите с ним. – И, бросив взгляд на полу плаща посетителя, добавил: – Оружие оставьте в приемной.
   Войдя в полутемное помещение, Мануэль увидел перед собой странного человека, напоминавшего безжизненную статую, от которой тем не менее веяло чем-то мрачным и скорбным. Его лицо казалось каменным, но глубоко посаженные глаза излучали ненависть.
   Вот уже несколько дней Армандо одолевали тревожные предчувствия и он пребывал в лихорадочном возбуждении. Сначала он почти не сомневался в том, что никто не сможет отобрать у него Паолу. Иногда даже казалось, что девочка стала к нему привыкать. Однако потом он задумался. Почему он не отправил своих людей туда, где жила Асусена? Надо было уничтожить все следы ее прошлого, чтобы никто не смог проведать, что с ней стало, чтобы Паола никогда не узнала правду.
   Если б он был в силах вычеркнуть из разума и сердца Паолы воспоминания о матери! Если б он был уверен в том, что непутевый супруг Асусены никогда не появится на пороге его дома и не потребует вернуть ему дочь!
   Армандо велел подчиненным направлять к нему всех, кто станет интересоваться судьбой женщины. Когда роковой миг настал, он испытал чувство, которое с легкостью внушал другим и которое было мало знакомо ему самому: смертельный страх.
   Увидев Мануэля, инквизитор едва не рыкнул, как лев, из клетки которого пытаются забрать мясо. Вместе с тем он ощущал себя загнанным в угол.
   Он не мог безнаказанно арестовать этого человека и в чем-то его обвинить, к тому же внутренний голос подсказывал Армандо, что стоявший перед ним мужчина будет упорствовать до конца.
   – Мое имя Мануэль Фернандес Родригес. Я хочу узнать о судьбе своей жены, сеньоры Асусены Альманса Морено.[6] Меня направили к вам, и я требую объяснений.
   Армандо холодно разглядывал человека, верность которому Асусена хранила столько лет. Мануэль Фернандес был из тех мужчин, которые нравятся женщинам: пустой, ненадежный, зато самоуверенный и красивый.
   – Почему вы так долго не возвращались? – вдруг спросил инквизитор. – Ваша жена вас ждала.
   – Это вас не касается! – отрезал Мануэль. – Меня интересует, где она!
   Армандо решил, что будет проще сказать правду.
   – Она умерла. Покончила с собой в тюрьме.
   Мануэль покачнулся и на мгновение закрыл лицо руками. Хелки была права.
   За несколько секунд незадачливый идальго вспомнил историю своей недолгой любви, оживил в памяти мечты и чувства. Все кончено. Асусена умерла, ее больше нет. Он никогда ее не увидит.
   Когда Мануэль отнял руки от лица, оно было искажено от охватившего его бешенства.
   – Она не выдержала издевательств и пыток?!
   – Нет, – спокойно ответил Армандо. – Вопреки вашим представлениям Святая служба применяет пытки в самых крайних случаях. Вашу жену обвинили напрасно. Я почти разобрался в ее деле, и, поверьте, она вышла бы на свободу. Асусена Альманса не вынесла долгого ожидания, бесконечной борьбы. Она просто устала от жизни.
   – Где моя дочь? Что стало с Паолой? – прошептал обуреваемый раскаянием Мануэль.
   У Армандо задрожали руки, и он поспешно убрал их под стол.
   – Полагаю, ее отправили в какую-нибудь обитель.
   – Я переверну все монастыри Испании, но найду свою дочь! – заявил Мануэль и направился к выходу.
   Армандо понял, что его нужно задержать. Асусена умерла, и ее прекрасные черты постепенно растаяли в призрачной дымке. Паола, живая и реальная, была нужна ему. Он не мог уступить ее никому, ибо без нее он вновь утратит ощущение жизни и превратится в живой труп.
   Собрав свою волю в кулак, Армандо бросил в спину уходящего человека мысленный приказ остановиться. Мануэль замедлил шаг и обернулся:
   – Вы считаете, это я виноват в гибели Асусены?
   – Я вас не обвиняю. Прислушайтесь к голосу сердца, к голосу вашей совести.
   Мануэль вспомнил слова Хелки: «Ты скачешь на мертвой лошади, ты не видишь снов, которые могут показать тебе твое будущее, не умеешь слушать свое сердце, к тому же ты ничего не помнишь».
   Чего он никогда не сможет забыть, так это высокомерного, холодного, желчного лица этого человека, его сверлящего взгляда, источающего ненависть!
   Внезапно он почувствовал, что его эмоции требуют немедленного выхода, и он набросился на инквизитора. Во взоре Армандо одновременно вспыхнули испуг и торжество. Это было то, чего он боялся и ждал.
   Инквизитор схватил со стола тяжелый подсвечник и швырнул в Мануэля, а другой рукой яростно дернул звонок.
   Когда служители инквизиции вбежали в комнату, они увидели, как незнакомец душит лежащего на полу Армандо Диаса. Мануэля оттащили и скрутили ему руки. Армандо поднялся, потирая горло. В его взоре читалось удовлетворение.
   – Этот человек хотел меня убить. Вы это видели, и вам придется выступить свидетелями.
   Когда Мануэля увели, Армандо позвал одного из младших служащих и приказал:
   – Отправляйтесь на квартиру Асусены Альманса, обыщите ее еще раз. Уничтожьте все личные вещи, в том числе бумаги, если таковые найдутся. Все, что вызовет подозрение, доставьте ко мне.
   – В Святую палату?
   Инквизитор задумался.
   – Нет, лучше домой.
   Армандо возвращался в свой дом разбитый и больной от слабости. Кажется, ему удалось устранить главное препятствие, и все же у него создалось впечатление, что даже эта победа похожа на поражение.
   Косые лучи вечернего солнца освещали крыши домов, а узкие улочки тонули в тени. Внезапно Армандо подумал о том, что никогда не видел моря, огромного неба с облаками, напоминающими стадо овец, неистового пламени заката на воде, не ступал по шелковистому, будто тающему под ногами песку, не слышал равномерного, как биение сердца, плеска волн и резких криков чаек, похожих на белые молнии.
   Его жизнь была втиснута в узкие рамки, которые было невозможно раздвинуть.
   Возле калитки его ждал один из младших служителей инквизиции, которого он отправил на квартиру, где жила Асусена Альманса, а с ним – какие-то странные люди, женщина и мальчик.
   Армандо приподнял брови и вопросительно взглянул на подчиненного.
   – Я не обнаружил ничего интересного или значительного, – доложил тот. – Однако в квартире находились эти люди, и я решил задержать их.
   – Они пытались бежать?
   – Нет. Я велел им идти за мной, и они послушались.
   Армандо посмотрел на женщину. Лицо человека, сильного духом и хранящего море тайн, запечатанные гордостью и мудростью уста, а глаза… К удивлению инквизитора, женщина без малейшего содрогания выдержала его взгляд, способный вывернуть душу человека наизнанку. Армандо удивился еще больше, когда то же самое произошло с мальчишкой. Этих двоих защищало древнее могущество их народа, не привыкшего склонять голову даже перед смертельной опасностью.
   Разумеется, ребенок ничего не понял, но женщина – инквизитор был уверен в этом – оценила его способности и силу.
   Армандо решил допросить незнакомцев без свидетелей. Он отпустил подчиненного и сказал женщине и мальчику:
   – Пройдите в дом.
   Они спокойно приняли приглашение. Армандо провел женщину в кабинет, а мальчишке сказал:
   – Подожди за дверью.
   Женщина только казалась безучастной, на самом деле она пристально наблюдала за ним. Армандо не мог определить ее возраст. Если судить по черным как смоль волосам и гладкой коже, она была молода, но ее закалка свидетельствовала о большом жизненном опыте. Внутренняя сила этой странной женщины приводила Армандо в замешательство.
   – Кто ты такая? Откуда ты? Как очутилась в том доме? К какому народу принадлежишь?
   Он задал ей слишком много вопросов, и это выдало его волнение.
   – Я из племени мапуче. Жила по ту сторону большой воды. Мы попали на корабль случайно, когда спасались от урагана. Нам пришлось приехать в этот город вместе с незнакомым нам человеком, потому что мы не знали, куда идти.
   – Ты говоришь о Мануэле Фернандесе? – Голос Армандо слегка дрогнул.
   – Я не помню его имени. Он привел нас в дом, из которого мы пришли сюда.
   – Что ты знаешь об этом человеке?
   – Ничего, – равнодушно ответила женщина. – Он ушел и велел нам дожидаться его возвращения.
   – Куда он отправился?
   – Это мне неизвестно.
   Армандо перевел дыхание.
   – Как тебя зовут?
   Она на мгновение задумалась.
   – Химена.
   – Мальчик – твой сын?
   – Да. Его зовут Николас.
   – Он полукровка?
   – Я не знаю такого слова.
   – Ты родила его от белого?
   Индианка не ответила. Армандо еще ни разу не встречал такого молчания: любые чувства разбивались об него, словно о глухую стену. Инквизитор подумал, что эта женщина скорее откусит свой язык, чем скажет то, чего она не хочет говорить. Он был уверен, что она не сделала бы этого под самой страшной пыткой.
   – Ты свободная?
   – У меня нет хозяев.
   Армандо кивнул. Он много раз встречал негров-рабов, которых привозили из-за океана, но индейцы не годились для жизни в неволе.
   – Что ты намерена делать? Куда ты пойдешь?
   Он произнес это с искренним любопытством и удивился, когда в ответе индианки впервые прозвучали нотки растерянности:
   – Не знаю. Нам некуда идти.
   Армандо разглядывал ее, размышляя о том, что с ней делать. Ее наверняка звали иначе, и он сомневался, что она христианка. Несмотря на это, губить ее было довольно бессмысленно, ибо куда в таком случае девать ее сына? Армандо достаточно было взглянуть на него, чтобы понять: этот мальчишка не сможет жить ни в какой обители, ему нужен простор или хотя бы иллюзия свободы.
   В это время Ниол, устав ждать за дверью, незаметно для себя начал осматривать дом. В полупустых комнатах не было ничего примечательного, и он вышел в небольшой, порядком заросший и запущенный сад. Мальчик изумился, увидев там девочку в темной одежде, которая сидела на покрытой мхом каменной скамье и отрешенно смотрела в землю. Если бы не ветер, шевеливший завитки ее рыжеватых волос, Ниол бы решил, что она ненастоящая.
   Он сделал несколько шагов и тихонько позвал:
   – Эй!
   Незнакомка повернулась, и Ниол вновь поразился ее виду, олицетворявшему отчаяние и несчастье.
   – Кто ты? – спросил он.
   – Меня зовут Паола, – медленно и тихо, словно во сне, ответила незнакомка.
   – А меня – Ниол. То есть Николас. Ты здесь живешь?
   – Это не мой дом, – сказала она и спросила: – Откуда ты взялся?
   – Нас привели сюда. Меня и маму.
   Девочка опустила глаза и принялась чертить носком башмака по земле.
   – А моя мама – в раю.
   – Что такое рай?
   Паола объяснила как могла, и мальчик кивнул.
   – Я слышал про это место. Мне мама рассказывала. Водоемы там кишат рыбой, в лесах полно дичи, а земли столь плодородны, что расцветает даже палка, воткнутая в землю. Солнце там всегда ласковое, а дожди обильные и теплые.
   – Когда-нибудь мы туда попадем, – промолвила девочка.
   – Нет, это было в прошлом, – возразил Ниол.
   – Неважно. Главное, что сейчас мы не там.
   – Хозяин этого дома – твой отец? – спросил мальчик.
   – Этот человек говорит, что это так, но он лжет. Я его боюсь.
   – Не бойся. Иначе он тебя победит.
   Девочка посмотрела на него большими печальными глазами.
   – Он уже победил. Мне неоткуда ждать помощи. Я совсем одна.
   Мгновение поколебавшись, Ниол извлек на свет костяной амулет, который носил с рождения, надел на шею Паолы и сказал:
   – Возьми. Он тебя защитит.
   В глазах дочери Асусены Альманса блеснули слезы. Она сняла с себя крест и протянула Ниолу.
   – Тогда ты надень вот это.
   Мальчик повертел крест в руках.
   – Кто этот человек?
   – Это Иисус Христос, – сказала Паола. – Он принял мучительную смерть, чтобы спасти всех нас.
   Во взоре Ниола вспыхнул огонь.
   – Я тоже слышал о таком человеке. Это был один из вождей племени мапуче, Ахига, что означает «борющийся». Он сдался бледнолицым, чтобы спасти пленных воинов.
   – И что было дальше?
   Ниол помрачнел.
   – Бледнолицые обманули Ахигу. Они всегда обманывают, – сказал он и добавил: – Мне пора идти. Наверное, моя мама уже поговорила с этим человеком.
   Паола встала со скамьи. Бледное лицо девочки покрылось красными пятнами.
   – Не уходи! – с надеждой промолвила она. – С тобой мне не страшно.
   – Тебе поможет амулет, – напомнил Ниол. – Едва ли я смогу остаться. Что нам здесь делать?
   – Я его попрошу, – вдруг решительно произнесла Паола и сжала кулачки. – Я знаю, что нужно сказать, чтобы он согласился.
   В это время Армандо извлек из ящика бюро кошелек и протянул Хелки.
   – Возьми. На обратный путь не хватит, но эти деньги позволят тебе продержаться некоторое время.
   – Мне не нужны деньги.
   – Они не были тебе нужны, когда ты жила среди дикарей. А это – Мадрид. И еще: ты напрасно внушаешь своему парню, что он индеец. Пусть считает себя хотя бы наполовину белым, иначе ему никогда не удастся найти себя в этом мире.
   Армандо не знал, почему он, всегда с равнодушием взирающий на человеческие беды, решил помочь индианке. Возможно, причина заключалась в том, что эта загадочная женщина казалась одновременно невинной и дерзкой, наивной и мудрой, удивительно спокойной и вместе с тем готовой совершить безумный поступок.
   В это время дверь отворилась и в комнату вошла Паола.
   – Я… я хочу поговорить с вами, – прошептала она.
   Армандо нетерпеливо махнул рукой в сторону Хелки.
   – Иди.
   Когда женщина вышла, инквизитор впился взглядом в лицо Паолы.
   – Я тебя слушаю.
   Игра света и тени преобразила прозрачные черты, наделила их неожиданной силой, и на миг перед взором Армандо предстало лицо взрослой женщины, лицо Асусены Альманса.
   – Я хочу, – промолвила Паола, – чтобы эти люди остались здесь.
   – Зачем они тебе? «Эти люди» – грязные дикари.
   Паола не стала ничего объяснять. Она сложила руки в трогательном молитвенном жесте и нежно произнесла:
   – Пожалуйста! – А потом добавила магическое слово: – Отец!
   У Армандо потемнело в глазах, и он схватился за сердце. Вдыхаемый им воздух вдруг стал тяжелым и вязким. Вот она, улыбка, которую хочется навсегда запечатлеть в памяти, голос, который хочется вобрать в себя без остатка! Боль, ставшая острой, как иглы, пронзала душу Армандо.
   Инквизитор с трудом перевел дыхание и ответил:
   – Будь по-твоему, дочь!
   Армандо догнал Хелки и Ниола за калиткой и попросил их остаться. Он был ослеплен, оглушен, окрылен и не вполне понимал, что делает.
   Когда волнение улеглось, инквизитор попытался рассуждать трезво. Возможно, индианку в самом деле опасно выпускать из виду, ибо она могла знать больше, чем казалось. Вместе с тем Армандо не сомневался, что эта женщина будет молчать как могила.
   – Что ты умеешь делать? – спросил он, когда она снова вошла в кабинет.
   – Готовить еду для бледнолицых.
   Армандо удивился.
   – Вот как? Это хорошо. Еще ты будешь убирать в доме и ходить за покупками. А мальчишка пусть выносит ночные горшки. И приведет в порядок сад. Я стану платить вам жалованье как обычной прислуге.
   Когда Хелки сообщила сыну о том, чем ему придется заниматься, тот возмутился:
   – Не буду! Мне легче надеть этот горшок ему на голову!
   – Ты станешь делать то, что он скажет, – ровным голосом произнесла Хелки.
   Ниол сверкнул глазами.
   – Ты хочешь научить меня покорности?!
   Индианка положила ладонь на голову сына и сказала:
   – Нет, терпению. Ты должен изучить своих врагов, затаиться и ждать. Потомок Ахиги способен пережить любые унижения, дабы познать мудрость нашего народа и набраться его силы.
   – Почему ты решила остаться у этого человека? – спросил Ниол. – Он не из тех, кому стоит служить.
   – Я буду служить не ему, а своим целям, – ответила Хелки и нехотя добавила: – Еще я думаю об отце этой девочки. Если мы уйдем, никто никогда не узнает о его судьбе.
   Мальчик едва не задохнулся от возмущения.
   – Разве он помог нам, когда мы боролись с океаном?! Чем он лучше других бледнолицых?!
   – Ничем, – промолвила женщина, и Ниол почувствовал, что она сказала не все.
   – Наверное, нужно сделать так, чтобы его дочь узнала правду? – спросил он.
   – Нет. Не сейчас. Это принесет ей лишние страдания. Неведение защитит ее лучше, чем знание.
   – Я сам постараюсь ее защитить.
   Хелки посмотрела на сына и сурово произнесла:
   – Ты должен думать о своем народе, а не о ней. – И, помедлив, продолжила: – Я видела во сне этот дом и… Белую Лошадь. Мы на правильном пути.
   – Ты думаешь, что когда-нибудь Белая Лошадь вернется в нашу жизнь?
   – Это покажет будущее.
   – Я верю в то, что со временем ты снова ее оседлаешь! – с воодушевлением проговорил мальчик.
   – Нет, – возразила Хелки, – это сделаешь ты.
   Армандо выделил ей и ее сыну крохотную комнатку без окон, которая, по его мнению, соответствовала их новому положению слуг белого человека. Ниол быстро заснул на жестком ложе, а его мать лежала без сна и думала. Хелки вспоминала свою родину – страну высоких гор, лазурных озер и изумрудных лугов. «Когда бледнолицые привели в наши земли коней, индейцы обрели крылья», – любил повторять Ахига, вождь мапуче. Он был прав: появление лошадей расширило их горизонты так, как никто не смел и мечтать. Мапуче первыми начали ездить на этих чудесных животных, подражая бледнолицым, и не прогадали: им покорились огромные пространства, которые было немыслимо обойти пешком.
   Возможно, именно тогда родилась легенда о Белой Лошади, способной унести в Страну Мечты. У Хелки была такая лошадь, ослепительно-белой масти, и ее тоже звали Мечта. То был подарок ее жениха Токелы. Токела считался самым храбрым, а также самым красивым молодым воином, а Хелки была дочерью вождя клана. Она слыла искусной лекаркой и видела вещие сны.
   Ранним утром, когда заря едва касалась земли своими нежными пальцами, они седлали коней и уносились вдаль. Рассветный туман таял в порывах ветра, и душу захлестывало ощущение счастья, такое бешеное и острое, что хотелось кричать. И Токела, и Хелки кричали, зная, что их услышат только парящие в вышине орлы да юркие зверушки, молнией шныряющие под копытами коней.
   Порой влюбленные выезжали ночью, когда на небе было так много звезд, что, казалось, они вот-вот упадут вниз. Оставив лошадей посреди горного луга, юноша и девушка ложились в траву и смотрели в таинственную ночную даль, а еще – друг на друга.
   – Если у нас появится сын, мы назовем его Ниол, и пусть он будет свободным и быстрым, как ветер, – говорил Токела. Однако Хелки не успела родить ему сына.
   Началась война. Сама по себе она не пугала мапуче: война была у них в крови. Смерти тоже никто не боялся: лучше умереть молодым, чем состариться, потеряв силу и ловкость. Никто и никогда не сумел бы победить индейцев хитростью, но на стороне бледнолицых были преимущество в живой силе, огневая мощь и знание военного дела. Мапуче боролись как могли, но испанцы оттесняли их все дальше и дальше в горы.
   В одном из сражений в плен было взято много мужчин. Ахига чудом спасся, и испанцы предложили ему сдаться в обмен на жизнь его воинов. Вопреки советам стариков вождь согласился – он не мог оставить своих людей на погибель. Бледнолицые его обманули: все индейцы были повешены, Ахига – самым первым, на глазах остальных.
   Токела погиб в бою. Клан был обескровлен, Хелки осиротела. Она потеряла все, что составляло не просто ее счастье – ее жизнь. И все-таки она боролась до конца. Девушка ускакала от врагов на Мечте, но испанцы выстрелили в Белую Лошадь, и Хелки упала на землю.
   Они были сильны, и их оказалось слишком много. Индианка не запомнила их лиц – все они слились в один-единственный хищный звериный оскал. После череды унижений, когда девушку без конца перепродавали, безуспешно пытаясь привести к покорности, ее наконец притащили в Гуатулько. Хелки царапалась и кусалась, как дикая кошка, и новые хозяева посадили ее на цепь.
   Все было кончено. Ее клан, клан Водяной Змеи, погиб, как погибли Ахига и Токела, любовь и гордость. Ее имя на языке мапуче означало «нежная», но теперь она забыла об этом. Небеса почернели, мечты умерли, израненное сердце истекло кровью, будущее превратилось в горстку пепла.
   Через некоторое время Хелки поняла, что внутри ее тела зреет новая жизнь, и люто возненавидела будущего ребенка. Когда он родился, женщина попыталась его задушить. Ее хозяева успели спасти мальчика и привели к Хелки священника. Он окрестил младенца и попытался поговорить с непокорной индианкой. Ответом ему были ледяное молчание и сумрачный взгляд.
   Со временем Хелки поняла, что рожденный ею ребенок для белых людей такой же недочеловек, дикарь и изгой, как она сама. Тогда она научилась его защищать, а потом – незаметно для себя – и любить. Прежде женщине казалось, что страшнее всего потерять свободу, а теперь – разлучиться с Ниолом. Ради него она терпела рабство и слушалась приказаний бледнолицых.
   Постепенно женщина приучила себя думать, что Ниол – сын Токелы, но никогда не говорила об этом мальчику. Она могла бы солгать, однако Хелки знала: рано или поздно найдутся люди, которые расскажут Ниолу правду.
   Хелки усмехнулась, вспомнив, как «серый человек» сказал о ее сыне: «Он никогда не найдет себя». Бледнолицые не понимают, что искать себя надо не во внешнем, а в собственном внутреннем мире. У Ниола были все задатки храброго и умного воина. А еще он обладал благородным сердцем: без колебаний отдал чужой девочке самое дорогое, что у него было.

Глава V

   Сегодня Паоле показался красивым даже позеленевший мертвый фонтанчик и почерневшие от времени скамьи. На нее пахнуло близостью природы и свободы, повеяло ветром счастливых перемен.
   Хелки, Ниолу и Паоле предстояло купить продукты и кухонную утварь, и это обещало стать настоящим приключением. Девочка часто ходила с матерью на рынок, потому без малейшего страха и даже с восторгом взялась сопровождать новых друзей. Ей и в голову не приходило считать их слугами: Асусена Альманса жила бедно и управлялась с хозяйством без помощи служанки. Женщина приучила дочь мыть посуду, убирать в доме и чинить одежду.
   Армандо, который спешил на службу, пришлось смириться и предоставить индианке, ее сыну и Паоле полную свободу действий. Когда они отперли ржавую решетку и вышли на улицу, всем троим показалось, будто они вырвались из тюрьмы.
   Узкая мощеная улочка, плавно извивающаяся между стенами домов, устремлялась к площади подобно тому, как маленькая речушка спешит влиться в огромный океан. Иные здания были грубы и некрасивы, зато перед некоторыми хотелось остановиться в изумлении, как перед каким-то чудом: кованые балкончики, витражи, изящные архитектурные украшения поражали воображение.
   Ниол никогда не видел ничего столь неотразимого и глубоко волнующего своей красотой из того, что создано человеческими руками, не считая, конечно, белопарусных кораблей, похожих на гигантских отдыхающих птиц, кораблей, которые стояли на рейде порта Гуатулько и которыми он, случалось, любовался с берега.
   Вскоре ветер донес дразнящие аппетит и волнующие воображение запахи рынка. То были не море, не океан, а целый мир – он надвигался на незваных пришельцев, стремясь поглотить их без следа. Ниолу чудилось, будто он впитывает новые впечатления не только глазами, ушами и ноздрями, а буквально всем телом. Он задыхался от неодолимого натиска новизны и был так опьянен ею, что не вполне понимал, видит ли сон или грезит наяву.
   Хелки удивляло все, даже тележки торговцев, эти квадратные ящики на высоких колесах, и маленькие сонные лопоухие ослики. Женщину смущали теснота и обилие кричащего, жестикулирующего, странно одетого народа. Она с трудом лавировала в людском потоке, не разбиралась в ценах и вряд ли смогла бы выбрать подходящий товар.
   Прежде индианка знала только маис, маниоку, бобы и перец, а здесь продавали пшеничную муку, оливки, разнообразные фрукты и всевозможные пряности – тмин, имбирь, перец, корицу. В Гуатулько она готовила еду из того, что приносили хозяева, и теперь растерялась, не зная, что, где и как покупать.
   Паола пришла на помощь; подражая взрослым женщинам, она строго спрашивала цену и придирчиво разглядывала товар.
   Все трое были ужасно голодны, потому тут же наелись фруктов и хлеба. Хелки с опаской пробовала незнакомую еду, и Ниолу было непривычно видеть, как ощущения матери отражаются на прежде непроницаемом, суровом лице.
   На обратном пути троица остановилась, чтобы посмотреть выступление бродячих артистов. Глядя на неистовые танцы под тамбурины и щелчки пальцев, Хелки вспоминала грациозные, ритмичные ритуальные пляски родного племени, пронизанные чувством непостижимого, таинственного единения людей с животными и силами природы и бывшие источником мудрости и силы.
   В отличие от многих из тех, кто спешил пройти мимо, Ниолу не было дела до того, что бродячих актеров осуждает Церковь, что она отказывает им в причастии, считая балаган школой разврата.
   Паола веселилась и хлопала в ладоши. Она смеялась впервые с тех пор, как умерла ее мать. Девочка, казалось, забыла, что ей придется возвращаться к человеку, обладающему таинственной силой, которая притягивает и поглощает души людей против их воли, к человеку, которого ей отныне придется называть отцом.
   По возвращении с рынка Ниол отправился помогать матери, а позже Паола предложила ему поиграть.
   Они вышли в садик, и мальчик тут же залез на самое высокое дерево.
   – Я вижу океан! – воскликнул он.
   – Не может быть, – возразила стоявшая внизу Паола.
   Ниол слез и сказал:
   – Я поверил, что вижу. Моя мама говорит, что главное – поверить. А она видит дальше, чем другие люди.
   – Что она говорит о будущем? – прошептала Паола.
   – Что наша жизнь изменится, нужно только немного потерпеть.
   – Разве на свете случаются чудеса? – с сомнением произнесла девочка.
   Вместо ответа Ниол протянул ей гребень, тот самый, взятый в комнате, где жила Асусена.
   – Возьми.
   Мальчику почудилось, будто в глазах Паолы блеснули звезды, а на щеках расцвели розы.
   – Это гребень моей мамы! Откуда он у тебя?!
   – Нашел, – уклончиво ответил Ниол и добавил: – Это знак. Знак того, что все вернется на круги своя. Спрячь его и никому не показывай.
   Последующие дни в самом деле принесли перемены, но не те, на которые рассчитывали дети. Армандо Диас нанял для Паолы учителя, и несколько часов в день девочка проводила за изучением грамоты и Божьих законов. В это время Ниол старался увильнуть от работы; он наловчился прятаться за портьерой, отделявшей комнату, где сидели учитель и Паола, от других помещений, и старался не пропустить ни слова из урока. Первой об этом узнала Хелки.
   – Зачем тебе это? – прямо спросила она сына.
   Ниол еле нашелся что ответить.
   – В грамоте сила бледнолицых, – сказал мальчик. – Я должен знать то, что знают они.
   Ниол знал, что такие слова будут понятны его матери, хотя на самом деле он преследовал иные цели: ему не хотелось отставать от Паолы. Когда однажды девочка выполняла задание, которое оставил учитель, мальчик подошел сзади и сказал:
   – Это слово пишется по-другому.
   Паола удивленно посмотрела на него и протянула перо.
   – Как правильно? Напиши.
   Ниол смущенно отступил.
   – У меня не получится. Я ни разу не пробовал. Просто я знаю, что тут должна быть другая буква.
   – Хочешь, будем заниматься вместе? – спросила девочка, и мальчик с готовностью кивнул.
   С тех пор они много времени проводили за уроками. У Ниола была великолепная память, он с первого раза заучивал целые отрывки из Библии. Мальчик с раннего детства знал язык мапуче и испанский, а теперь без труда выучил и латынь. Разумеется, со временем о его успехах узнал Армандо и тут же призвал ослушника к ответу.
   – Ты всего лишь слуга в этом доме и не должен пытаться приблизиться к моей дочери. Я нанимал учителей для нее, а не для тебя, – заявил инквизитор, сверля Ниола взглядом.
   «Она тебе вовсе не дочь. И я один из немногих, кто знает правду», – подумал мальчик. Он почувствовал, как шею и плечи сковало неприятное напряжение. По спине прополз холодок. Чтобы унять дрожь в руках, Ниолу пришлось крепко сжать кулаки. И все же он нашел в себе силы сказать:
   – Что в этом плохого? Я тоже хочу научиться читать и писать.
   – Ты грязный мальчишка, полукровка, метис, зачем тебе грамота?
   – Я не грязный, – возразил Ниол. – Мама говорила, что все мапуче каждый день, зимой и летом, моются в ледяном источнике, который течет с гор. Грязны белые люди – их тела, одежда, жилища, их города, а особенно души.
   Взгляд Армандо из сурового сделался гневным. Ниолу почудилось, будто в «сером человеке» внезапно проснулось чудовище, которое норовит запустить свои щупальца в его душу. Ему хотелось глубоко вздохнуть, но почему-то не получалось. И все-таки мальчик продолжал смотреть прямо в глаза Армандо, который пытался втянуть его в темный омут своего разума, а потом смять, раздавить.
   У Армандо ничего не вышло. Глаза Ниола были похожи на две звезды, погасить которые был в силах только Бог. Его воля была подобна стальному клинку, который Ниол без колебаний скрестил бы с любым неприятелем. Инквизитору еще не доводилось переживать столь позорного поражения.
   Внезапно Армандо сорвался с места и бросился к мальчишке. Носок жесткого кожаного ботинка резко и больно ударил Ниола в бок.
   – Не смей мне противиться! – вскричал он.
   Армандо тяжело дышал, пытаясь унять безудержную ярость. Уязвленная гордость мешала ему признать в Ниоле достойного противника. Инквизитор не знал, что ему делать. Вышвырнуть индианку с мальчишкой на улицу? Но Химена в самом деле умела готовить: она добавляла в пищу какие-то травы, отчего блюда приобретали изысканный вкус. Индианка была немногословна, держалась незаметно; и она, и мальчишка безропотно выполняли все поручения. В доме было чисто, и Николас с успехом приводил в порядок сад.
   Едва ли Химена могла научить Паолу чему-то плохому или подать дурной пример, как другая служанка. Индианка выходила из дома только по делам, не увлекалась слухами и сплетнями, а главное – не интересовалась мужчинами. Она не была способна заменить Паоле мать и тем самым отнять ее у Армандо.
   Мальчик смотрел на Армандо не с обидой, а скорее с непониманием. Внезапно инквизитор вспомнил себя, маленькое осиротевшее существо, которое вело непримиримую борьбу с огромным враждебным миром, и смягчился. В конце концов, происхождение этого мальчишки никогда не позволит ему по-настоящему приблизиться к Паоле. В этом смысле он не опасен, опасны будут другие, те, что появятся в далеком будущем.
   Армандо вздохнул. При всех своих способностях он был не в силах сражаться с природой. Он не мог запереть Паолу, укрыть ее от мужских взглядов, а между тем она обещала стать красавицей, как и ее мать. К тому же на свете еще не рождалась женщина, которая не желала бы нравиться мужчинам. Даже самые добропорядочные сеньориты поддаются искушению ускользнуть из домашнего заточения, смешаться с толпой горожан и получить тайные знаки внимания со стороны бравых кабальеро!
   Его чувства, направленные на эту девочку, светлы и безгрешны, но придет время, и найдется немало молодых повес, которые с восторгом согласятся продать свою душу за обладание ее телом!
   Очнувшись от мыслей, Армандо вспомнил о Ниоле и устало произнес:
   – Ладно, учись. Но при этом не забывай о своих обязанностях. Кстати, ты носишь крест?
   Ниол молча извлек на белый свет крестик на тонкой цепочке, который дала ему Паола в обмен на индейский амулет.
   – Хорошо. Иди. – Армандо чувствовал себя обессиленным. – И пусть сюда придет моя дочь.
   В ожидании Паолы инквизитор пытался найти новое место для своего дневника. Теперь, когда в доме появились посторонние, следовало получше спрятать тетрадь, которой он доверял свои тайные мысли. Подумав, Армандо положил дневник в нижний ящик бюро, запер его, а ключ повесил на шею.
   Вскоре девочка переступила порог кабинета. Она заметно оживилась и посвежела. И все же Армандо видел в ее глазах испуг, мужество, смирение, но не любовь.
   – Ты довольна своей комнатой? – спросил он.
   – Да, – ответила Паола и с усилием добавила необходимое слово: – Отец.
   – Тебе нравится учиться?
   – Да, – повторила девочка.
   – К сожалению, в нашей жизни очень много искушений и греха. Я вызволил тебя из монастыря и вернул в мирскую жизнь, и все-таки ты должна побольше думать о Боге и помнить о том, что под пурпуром роз скрываются шипы. Будь благочестивой и скромной, и у тебя будет счастливая жизнь, – промолвил инквизитор и добавил: – В воскресенье я свожу тебя в церковь.
   Паола кивнула и спросила:
   – Можно с нами пойдет Николас?
   – Только в том случае, если к нему присоединится Химена, – сказал Армандо, понимая, что индианка никогда этого не сделает.
   Он не знал, о чем еще говорить с девочкой, и вскоре отослал ее обратно.
   Оставшись один, Армандо снова вздохнул. Кругом скрывались враги. Одним из них был Мануэль Фернандес, который томился в мадридской тюрьме.
   Три месяца назад инквизиционный трибунал передал дело Мануэля светскому суду, а тот приговорил отца Паолы к двадцати годам тюремного заключения. Армандо приложил к этому руку: если бы преступника отправили на галеры, он мог бы бежать. В этом смысле мадридская тюрьма представляла куда меньше опасности. К сожалению, Армандо не удалось добиться смертного приговора; оставалось утешаться тем, что он сможет следить за жизнью соперника, если так можно назвать существование в застенках. Скорее всего, Мануэль Фернандес умрет, не дожив до освобождения. Возможно, через двадцать лет в живых не будет и самого Армандо. Такие мысли немного успокаивали.
   В воскресенье Армандо в самом деле отправился с Паолой в церковь. Ниол и Хелки остались дома. На вопросы любопытных инквизитор решил отвечать, что девочка – его племянница, дочь умершей кузины.
   Медленно шагая по улице, он крепко держал Паолу за руку и не глядел по сторонам. Солнечный свет рисовал на стенах зданий золотые узоры, тени деревьев покрывали мостовую тонкой причудливой сетью. Кое-где в полуоткрытые ворота были видны внутренние дворики, откуда тянуло приятной свежестью.
   Паола все еще носила монастырское платье, и Армандо вздрагивал всякий раз, когда видел прозрачную, как дым, накидку из тюля или тонкого шелка на прелестной головке какой-нибудь сеньориты, вышитые яркими нитками атласные туфельки, кружевные мантильи, черепаховые гребни, золотые и серебряные украшения. Как уберечь Паолу от того, чтобы в будущем она не сделалась похожей на этих бесстыдных юных прелестниц?!
   Армандо пытался развлечь девочку историями о добропорядочных женщинах, спасавших народы, страны и города, о высоких поступках Юдифи, Деворы, Эсфири.[7] Он обладал даром рассказчика; постепенно Паола увлеклась тем, что говорил «серый человек», и его рука перестала казаться ей жесткой и грубой.
   А Хелки, оставшись наедине с сыном, протянула ему нож с костяной рукояткой, похожий на те, которые носили воины ее родного племени, и сказала:
   – Возьми. Он тебе пригодится. Ты должен научиться обращаться с ним так, чтобы он никогда не знал промаха.
   У Ниола загорелись глаза.
   – Где ты его взяла?!
   – Увидела и купила. «Серый человек» об этом не знает. Пусть это оружие станет продолжением твоей руки и защитой твоего сердца, пусть оно слушается твоего разума и не будет тверже твоей души.

   В это время Мануэль Фернандес пытался выглянуть в зарешеченное оконце под потолком своей камеры. Ему удалось это сделать, когда он встал на стул. Узник увидел большой квадратный двор, огороженный четырехсторонним фасадом огромного мрачного здания с множеством забранных решеткой окошек. Мануэлю казалось, что в некоторых из них мелькают человеческие лица, но ни одно из них он не смог разглядеть.
   Мануэль спустился на пол, и его объял ужас. С темного, будто закопченного потолка свисали лохмотья паутины, деревянная дверь была обита железом, на каменном полу валялась охапка грязной соломы. Неужели это все, что ему суждено видеть на протяжении двадцати лет?! Стены камеры были испещрены надписями и рисунками, и, чтобы немного успокоиться, Мануэль принялся их разглядывать. Одни были откровенно непристойными, другие принадлежали тем, кто отчаялся и находился на грани помешательства, третьи выводила рука того, кто окончательно ожесточился и разуверился во всем, что когда-либо знал. То была своеобразная летопись, запечатленная на камне.
   Мануэль провел здесь слишком мало времени, и пока ему нечего было вписать в эту арестантскую книгу. Усилием воли он прогонял воспоминания о ярком солнце, безоблачном небе, густой траве и пестрых цветах, прогонял, зная, что со временем они отдалятся и поблекнут сами, – так же, как люди, о которых он тосковал, сделаются похожими на призраки. Ему было еще далеко до настоящего отчаяния, и все же он чувствовал себя раздавленным.
   Мужчина подумал об инквизиторе. Армандо Диас присутствовал на суде, и в его глазах светилось откровенное торжество. Пожалуй, он знал о судьбе Асусены и Паолы гораздо больше, чем хотел показать. Скорее всего, он имел в этом деле собственный интерес! Как жаль, что ему, Мануэлю, не удалось вытряхнуть из тела инквизитора его подлую душу!
   Мужчина закрыл лицо руками. Что его ждет? Теснота, полумрак, миска похлебки из арестантского котла, ругань тюремщиков. Вероятно, изредка его будут выводить на прогулку, и тогда он сможет увидеться с товарищами по несчастью.
   Неделю назад он написал прошение королю. Раз в год ему было даровано право просить у государя помилования. Мануэль знал, что в первые пять лет нечего и надеяться на смягчение наказания, но таков был обычай. Будь его воля, он умолял бы заменить заключение в мадридской тюрьме отправкой на галеры, откуда он, возможно, сумел бы сбежать.
   Через два месяца Мануэлю сообщили о том, что король отказал ему в помиловании. Это произошло и на второй, и на третий, и даже на пятый год. Время текло неумолимо и равнодушно. Прошло десять лет.

Глава VI

   Теперь по мостовым некогда тихого, скромного городка грохотали кареты, а его жители с гордостью заявляли: «Нет другой столицы, кроме Мадрида». В город хлынула аристократия, прежде обитавшая в Толедо. Недавние провинциалы быстро усвоили новую моду: мужчины начали завивать волосы и носить парики, пользоваться духами и пудрой, женщины сменили традиционные черные платья на разноцветные одежды. Хорошим тоном считалось наличие многочисленной прислуги и предметов роскоши. Мадрид быстро стал городом богатства и нищеты, господ и слуг.
   Центром города была Большая улица, по которой можно проехать в королевский дворец. Она была самой оживленной и самой красивой и вскоре стала излюбленным местом прогулок знати: кавалеры и дамы бродили в тени крытых галерей, обрамлявших улицу с двух сторон, останавливались возле дорогих лавочек, где покупателям предлагались роскошные ткани, золоченое и чеканное оружие, заморские украшения и ковры.
   Паола Альманса долгое время не подозревала о существовании Большой улицы и ее соблазнов. Ей исполнилось семнадцать лет, и она привыкла носить скромное темное платье и грубоватые башмаки. Волосы расчесывала на прямой пробор и заплетала в косу, которую перевивала узкой черной лентой и заворачивала в ткань, закрепляя ее на макушке. Такой головной убор считался традиционным, и Паола не обращала внимания на то, что многие сеньориты заменяют его покрывалом из тонкой прозрачной ткани, которое удерживалось обручем, усыпанным драгоценными камнями. Отец так часто внушал ей мысли о скромном и благочестивом образе жизни, что она не задумывалась о том, что можно существовать как-то иначе.
   Однако скорее небо упадет на землю, чем девушка – не важно, красива она или нет, – рано или поздно не заинтересуется нарядами. Пришло время – и Паола прозрела.
   Девушка заметила, что на улице и даже в церкви кавалеры и дамы обмениваются взглядами, что порой тот или иной кабальеро передает приглянувшейся сеньорите записку или даже заводит с ней беседу, приблизившись к дверце ее экипажа. Паола не ездила в карете, но часто бывала в церкви, причем без сопровождения, поскольку у нее не было горничной. Несмотря на это, никто никогда не глядел в ее сторону. Не то чтобы она желала с кем-либо познакомиться или страстно мечтала о любви, но все-таки это казалось немного странным.
   Армандо Диас считал свою дочь самостоятельной девушкой; в его отсутствие она распоряжалась расходами, и он не спрашивал у нее отчета.
   При этом Паола не знала, бедно или богато они живут. В доме никогда не было дорогих, а тем более роскошных вещей. Однако они хорошо питались, отец не жалел денег на книги, а в храме всегда щедро подавал милостыню. Армандо ни в чем ей не отказывал, но она не привыкла просить. И все же на этот раз Паола нашла в себе силы сказать:
   – Отец! Я бы хотела купить себе новую одежду. Мне кажется, что в этом платье я похожа на ворону.
   Армандо вздрогнул и с горечью посмотрел на Паолу. Она была прекрасна, ослепительна, как солнце или яркая звезда. Роковой миг наступил. Никакая, даже самая убогая одежда не могла спрятать ее красоту. Запреты уничтожат доверие Паолы, доверие, которого он сумел добиться лишь спустя много лет. Оставалось смириться и уповать на милосердие Бога.
   Инквизитор опустил глаза и произнес:
   – Ты можешь купить все, что хочешь. Я также думаю, что тебе пора обзавестись горничной.
   Паола удивилась.
   – Горничной? Зачем? Я привыкла все делать сама. Я не хочу, чтобы в нашем доме жили чужие люди.
   – Девушке твоего возраста неприлично появляться в общественных местах без сопровождения.
   Паола лукаво улыбнулась.
   – Вы боитесь, что меня украдут? Я не хожу никуда, кроме церкви и рынка.
   Армандо невольно испытал облегчение. Он тоже был против того, чтобы в доме после стольких лет уединенной и тихой жизни появился кто-то посторонний. И все же тревога не отпускала его душу.
   Девушка поблагодарила отца, взяла деньги и отправилась выбирать наряды. У нее не было никакого опыта, однако помог врожденный вкус, унаследованный от матери. К тому же Паола долго наблюдала за другими сеньоритами и интуитивно угадывала, к мнению каких торговцев стоит прислушаться.
   Когда Армандо впервые увидел дочь в новом облачении, у него перехватило дыхание.
   Эта девушка, сама того не ведая, владела оружием, способным ранить любое, самое бесчувственное сердце.
   Длинные, рыжевато-каштановые волосы Паолы, заплетенные в толстые косы, были уложены вокруг изящной головки и скреплены янтарным гребнем. Маленькие ушки украшены звенящими серьгами, стройную шею обвивало жемчужное ожерелье. Вышитый корсаж плотно облегал тонкую талию, из-под многослойных юбок выглядывали остроносые атласные туфельки. Но главное заключалось не в этом. Один лишь невинный взгляд осененных длинными густыми ресницами медово-карих глаз Паолы был способен внести смятение в душу подобно тому, как малейшая искра вызывает пожар в зарослях сухого тростника.
   Девушка вышла на улицу с тайной надеждой. Ее ждало разочарование: никто не посмотрел в ее сторону и на этот раз. Минуло несколько дней, прежде чем прошли первое смущение и неловкость и Паола почувствовала себя так легко и свободно, будто новая одежда стала ее второй кожей.
   Как ни странно, с тех пор она выкинула из головы мысли о том, что кто-нибудь обратит на нее внимание, и была вполне счастлива сознанием своей красоты, нового необычного образа.
   Погруженная в мечты, Паола не замечала того, что за ней наблюдают, и очень удивилась, когда однажды в церкви услышала за спиной тихий мужской голос:
   – Не пугайтесь, сеньорита. Возьмите записку. Не оборачивайтесь, чтобы никто не заметил.
   Потом чья-то рука вложила в ее ладонь бумажку. Паола затаила дыхание. Когда она все-таки обернулась, позади уже никого не было.
   Девушка с трудом дождалась конца службы, вышла из церкви, отошла на некоторое расстояние и развернула послание. Оно было написано изящным слогом и без ошибок. Некий Энрике Вальдес, дворянин, сообщал, что много дней любовался «прекрасной сеньоритой» и наконец осмелился назначить ей свидание на площади Пуэрта-дель-Соль в полдень ближайшей пятницы.
   Паола замерла. Она не знала, радоваться или пугаться. Ей написал настоящий кабальеро, он был сражен ее красотой и умолял о встрече! Девушка задумалась. Пуэрта-дель-Соль была людным местом, да еще в полдень, – стало быть, едва ли ей, Паоле Альманса, грозит опасность стать жертвой похитителя и насильника, и она может рискнуть пойти на свидание. Вместе с тем девушка знала, что отец ни за что не одобрил бы такой поступок. Пойти одной на встречу с мужчиной! Паола долго ломала голову над тем, кроется ли в этом что-то непристойное, а потом попыталась представить, как выглядит Энрике Вальдес.
   Он не написал, сколько ему лет, но у него был приятный молодой голос. С тех пор как Мадрид сделался столицей королевства и сюда хлынуло испанское дворянство, Паоле случалось тайком любоваться всадниками на грациозных андалузских жеребцах с заплетенными в косички гривами и пышными хвостами, которые касались земли, всадниками, чьи плащи, шляпы и шпаги казались символами мужской отваги и доблести.
   Паола подошла к своему дому. Сад давно привели в порядок, но решетка, как и калитка, по-прежнему оставалась старой и ржавой. Возле нее росла стена кустарника; вероятно, это было сделано для того, чтобы жилище не привлекало внимания посторонних.
   В комнатах было пусто, и Паола прошла в сад. Она сжимала записку в кулаке, все еще не зная, держит ли в руках ключи от рая или ада.
   Девушка заметила сквозь ветви Ниола и поспешила к нему. Он давно перестал быть мальчиком-слугой, но в свободное время, как и раньше, охотно возился в саду, подрезал деревья, вскапывал клумбы, чтобы Паола могла сажать и выращивать свои любимые цветы.
   Стоял жаркий день, и Ниол разделся до пояса. Паола, остановившись, смотрела на игру мускулов под смуглой кожей, на жгуче-черные волосы, которые растрепал ветер. Она знала, что, когда юноша повернется, она увидит темные задумчивые глаза и особенную улыбку, которая предназначалась только ей.
   Рассказать ему о записке? Нет, не стоит. Ниол может решить, что ей угрожает опасность, и примется отговаривать или, чего доброго, увяжется следом.
   Паола окликнула его, и юноша обернулся. Он выпрямился и стал, опершись на лопату, а она вдруг почувствовала, как по ее телу пробежала странная волнующая дрожь. Девушке нравилось сочетание загадочности, гордости, суровости его облика и трогательной наивности, которая порой сквозила в улыбке и взгляде. Ниол был беден и стоял на низшей ступеньке мадридского общества, но никогда не терял достоинства, что вызывало уважение.
   Вот уже много лет он, его мать и Армандо Диас были ее маленькой семьей. Ниол, или Николас, называл отца Паолы «сеньор Армандо», а Хелки, или Химена, умудрялась обходиться без обращения. Все четверо так привыкли друг к другу, что, казалось, между ними не осталось ни тени непонимания или каких-то обид.
   На самом деле все обстояло куда сложнее. Паола знала, что Армандо ей не отец, однако постепенно притворство перешло в привычку, а не вполне понятная игра стала частью жизни. Девушка знала, что Армандо служит инквизиции, но он столь умело и тщательно скрывал от дочери эту сторону своей жизни, что Паоле не приходило в голову задумываться о том, не его ли жертвы корчатся в полыхающих кострах на площадях Мадрида. Что касается Ниола и Хелки, у них были свои тайны.
   Юноша оделся, вымыл руки и сел на скамью рядом с девушкой. Ниолу исполнилось девятнадцать лет, он был высоким и сильным, и времена, когда его могли безнаказанно оскорбить или унизить, давно остались позади. Однако в нем сохранилась некая настороженность, присущая существу, которое постоянно готово к неведомой опасности, подстерегающей его.
   Юноша и девушка долго любовались садом, озаренным потоками яркого солнечного света, и колыханием теней под своими ногами. Потом Паола сказала:
   – Интересно, сколько времени мы еще проживем так?
   – Как именно?
   – Годы идут, но ничего не меняется.
   – Мы меняемся, – возразил Ниол и окинул Паолу взглядом, в котором сквозили тревога и грусть.
   – Тебе не нравится мой новый наряд? – спросила девушка.
   – Нравится. Просто мне кажется, что в нем ты стала другой. Ты незаметно отдаляешься, уходишь. Я бы хотел, чтобы ты оставалась прежней.
   Паола рассмеялась.
   – О нет! В том платье я была похожа на огородное пугало! Не беспокойся, ты привыкнешь к моему новому виду. Прежде я тоже чувствовала себя неуютно, а теперь мне так хорошо, как никогда еще не было.
   В улыбке Ниола появилось почти неуловимое, а потому необидное чувство превосходства.
   – Ты всегда была и будешь самой красивой. Одежда тут ни при чем.
   Лицо девушки залила краска удовольствия и легкого смущения.
   – Помнишь, ты обещал мне перемены?
   Взгляд Ниола сделался мрачным.
   – Да. А мне обещала мать. Но теперь она об этом не говорит.
   – Почему?
   – Не знаю. Иногда мне кажется, что, как это ни страшно, она просто привыкла.
   – А ты?
   – Я умею мечтать. Однако нельзя жить одними мечтами. Ты первая из нас доказала, что они должны исполняться.
   Паола вспомнила о записке и почувствовала себя предательницей. И все же что-то подсказывало ей, что в данном случае Ниол никогда ее не поймет. Он привык к тому, что они были вместе с самого детства, играли, мечтали и делились своими желаниями. Наверное, он считает ее неотъемлемой частью своей жизни, частью себя. Однако она никому не принадлежит, даже Армандо, хотя он, конечно, думает иначе.
   – Разве Химене плохо в этом доме? – испытывая неловкость, произнесла девушка.
   – Наверное, нет, но она не из тех, кто способен до конца жизни запереть себя в кухне!
   После разговора Ниол вернулся к себе. Теперь он занимал отдельную крохотную комнату без окон, почти такую же, в какой некогда обитал вместе с матерью. Юноша опустился на узкое ложе и задумался. До недавнего времени Ниол наивно полагал, что Паола и он равны, но теперь понял свою ошибку. Она – красавица, дочь дворянина, а он… он никто.
   Юноша давно знал, что его удел в этом мире – грубая физическая работа, но относился к этому спокойно. Будучи незаконнорожденным, да к тому же наполовину белым, что закрывало для него пути обучения какому-либо ремеслу, Ниол перебивался случайными заработками и выполнял такую работу, какой зачастую брезговали другие: таскал тяжести, разгребал грязь. Однако ему платили намного меньше, чем белым.
   И все-таки, если прежде в него могли кинуть камнем или бросить вслед обидное слово, то теперь сочетание ловкости и силы со злобой и дикостью, которые порой угадывались в глубине его зрачков, отбивали всякое желание переходить ему дорогу.
   Часть денег, которые ему удавалось заработать, Ниол старался откладывать. Он хотел уехать из Мадрида, из Испании, из Европы – и не один. С Хелки. А еще – с Паолой. Юноша мечтал вернуться туда, где его кровь могла быть признана благородной, а его поступки заслуживали бы уважения.
   Он не знал, как сказать девушке о своих планах и чувствах, и полагал, что рано или поздно она сама обо всем догадается. Теперь Ниол понял, что едва ли дождется того, чтобы его мечта осуществилась.
   С некоторых пор, пока Армандо не было дома, Паола часто уходила гулять, но никогда не звала юношу с собой. По-видимому, она стыдилась его общества. Ниол прошел в кухню, взял до блеска начищенное медное блюдо и попытался разглядеть свое отражение. Вероятно, он был некрасив, а еще – навсегда заклеймен позором незаконного рождения и присутствия индейской крови. То, чем мать призывала гордиться, было его проклятием. В самом деле, что привлекательного могла найти в его лице белая девушка?!
   Хелки неслышно переступила порог кухни и замерла, уставившись на сына. Она и не заметила, когда ее Ниол повзрослел. Он был красивее Токелы, всех других мужчин, которых ей когда-либо доводилось встречать в жизни. В нем чувствовались порода, древняя могучая кровь, его облик был пронизан гармонией и чистотой. Какое удивительное сложение, какая красивая кожа, какие благородные черты лица!
   Заметив мать, Ниол положил блюдо на место и неожиданно спросил:
   – Почему ты больше не говоришь мне о Белой Лошади?
   – Потому что ты уже не ребенок.
   – Значит, ее не существует?
   Лоб Хелки прорезали морщины, она судорожно сцепила руки и промолвила:
   – Белая Лошадь умерла. Ее убили испанцы. Будущее принадлежит им. У нас его нет.
   Ниол был так потрясен словами матери, что отшатнулся от нее, как от прокаженной, и не нашелся что ответить. Юноша пытался понять, что с ней стряслось. Судя по всему, годы не прошли для нее даром. Горечь вынужденного изгнания, необходимость приспосабливаться к чужому языку и обычаям опустошили ее душу и убили волю.
   Вернувшись домой, Армандо отказался от ужина и заперся в кабинете. Инквизитора терзали тревожные мысли. Его любовь не знала ни возраста, ни времени, ни истинной страсти, потому что женщина, которую он любил, давно умерла. Однако он сумел найти утешение и много лет кропотливо создавал и выстраивал жизнь, которую принимал за счастье. Днем он слышал вопли и стоны и сражался с невидимым врагом. Дома его ждали мир и покой. Улыбка Паолы, ее трепетная утонченность и робкая привязанность. В этой второй, закулисной жизни не было никого, кроме них двоих. Химена и Николас, два странных существа, не мешали Армандо, потому что тоже жили в собственном мире.
   Теперь это счастье грозило развалиться на части, растаять в воздухе, словно туман, ибо в жизни Паолы со дня на день мог появиться мужчина.
   По вечерам инквизитор имел обыкновение приглашать дочь в кабинет и беседовать с ней, читать вслух отрывки из книг. Сегодня Армандо изменил своей привычке и позвал к себе Николаса.
   Когда юноша предстал перед ним, Армандо невольно удивился. Кто бы мог подумать, что из мальчика-полукровки получится нечто, столь притягательное и необычное. Какое лицо! Словно созданное причудливой игрой света и тени и вместе с тем идеально вылепленное, а сложение безупречное, как у бессловесных созданий дикой природы.
   – У меня к тебе поручение, Николас. Я не хочу доверять это дело посторонним людям и прошу тебя сохранить наш разговор в тайне.
   Юноша молчал, и в его молчании таилась неприязнь. Армандо поморщился. Он знал, что парень себе на уме и способен ни с того ни с сего проявить норов.
   – Это касается Паолы, – терпеливо продолжил он. – В последнее время она часто уходит из дома. Моя дочь совершенно не знает жизни, и я за нее волнуюсь. Если бы ты сумел проследить за ней, узнать, куда она ходит и с кем встречается, я бы тебе хорошо заплатил.
   Инквизитор не очень-то надеялся на успех, однако Николас промолвил:
   – Не надо денег, сеньор Армандо. Я выполню ваше поручение.
   При этом его взгляд был таким неистовым и ярким, что, казалось, мог обжечь на расстоянии.
   Инквизитор невольно задумался над судьбой юноши. Хотя и индейцы, и полукровки считались подданными испанской короны, мало кто принимал их за полноценных людей, потому и сами метисы нередко стыдились своего происхождения и вырастали озлобленными, недовольными своей участью людьми.
   Когда юноша ушел, Армандо раскрыл дневник, которому доверял самые страшные и самые прекрасные моменты своей жизни, и сделал несколько записей. Все его нынешние слова и мысли были пронизаны страхом потерять Паолу.
   Этот страх был связан не только с тем, что она с минуты на минуту могла влюбиться и попытаться упорхнуть из невидимой клетки, которую он сумел соорудить для нее за прошедшие годы. Паола была способна задуматься над тем, кто он, собственно, такой и какую роль сыграл как в ее судьбе, так и в судьбе ее близких.
   Армандо никого не убивал своими руками: ни ее мать, ни ее отца. Церковь не имела права приговаривать к смерти, она умывала руки и передавала обвиняемых светской власти, которую молила о милосердии и снисхождении к несчастным. Это «милосердие» всегда означало смерть.
   Когда Армандо подумал об этом, его глаза вспыхнули, как у Ниола, только этот огонь был подобен адскому пламени.

Глава VII

   Площадь Пуэрта-дель-Соль по праву считалась сердцем Мадрида – новой столицы королевства. Здесь витал дух легкомыслия, праздности и веселья. Обрывки разговоров смешивались с выкриками возниц и ржанием лошадей; многочисленные торговцы предлагали разнообразные товары; кабальеро беседовали между собой, одновременно любуясь походкой дам, игрой их взглядов, движениями рук, державших пышные веера. Порой в пестрой толпе мелькала зловещая фигура служителя инквизиции, и тогда в жаркий воздух словно врывалась холодная струя, разговоры стихали, а дневной свет, казалось, тускнел, будто на солнце ложилась мрачная тень.
   Паола растерянно стояла посреди площади, чувствуя, что ее сейчас закружит бурный водоворот. Двум наблюдавшим за ней мужчинам она казалась такой легкой и хрупкой, как будто вот-вот могла растаять в воздухе.
   В следующий миг один из них сделал шаг навстречу девушке; его взор был полон восторга и нежности. Другой остался стоять на месте, охваченный противоречивыми чувствами: гневом и бессилием, жгучей ревностью и леденящей болью.
   Заметив идущего к ней мужчину, Паола сразу поняла, что это он, Энрике Вальдес, молодой дворянин, который пригласил ее на свидание.
   Его черный наряд был вышит золотом, плащ драпирован красивыми складками. Согласно новой моде он носил не берет, а шляпу с узкими полями и богато украшенной тульей. В руках мужчина держал бархатные перчатки, и при нем была шпага. Его красивое лицо выглядело благородным.
   Взгляд Паолы помутился от волнения, взгляд следящего за ней Ниола – тоже. В этот миг площадь Пуэрта-дель-Соль стала для первой местом, где сбываются мечты, для второго – местом крушения надежд.
   Подойдя к девушке, Энрике Вальдес отвесил галантный поклон и сказал:
   – Приветствую вас, сеньорита! Вы не представляете, как я рад, что вы согласились встретиться со мной. Я много дней созерцал вашу красоту и теперь буду счастлив узнать ваше имя.
   Смутившись, девушка залилась краской и тихо ответила:
   – Паола Альманса.
   В свою очередь Энрике еще раз назвал себя и предложил Паоле прогуляться. Она кивнула, и они пошли по озаренной солнцем площади.
   Молодой человек исподволь задавал девушке вопросы, на которые она отвечала искренне и простодушно. Через несколько минут Энрике уже знал, что Паола – сирота и живет с дядей, довольно странным человеком, что его любовь к ней граничит с одержимостью и что ему нравится, когда она называет его отцом. А еще с ними живет странная служанка из какого-то индейского племени, неведомо как очутившаяся в Мадриде.
   По непонятным ей самой причинам Паола не сказала Энрике о том, что Армандо служит в инквизиции, и умолчала о Ниоле.
   Молодой человек улыбнулся. Наблюдая за Паолой в церкви, Энрике гадал, из каких заоблачных высей спустилась на грешную землю эта девушка? Она не выглядела ни аристократкой, ни простолюдинкой, одевалась лучше щеголихи из простонародья, но в ней было трудно признать сеньориту из высших слоев общества. Теперь все встало на свои места.
   – Я удивился, отчего вы приходите в церковь одна, без сопровождения!
   Паола покраснела.
   – У меня нет горничной, но не потому, что мы бедны, просто я с детства привыкла все делать сама, а отец, то есть дядя, – очень замкнутый человек, он не терпит в доме посторонних.
   – А ваша индейская служанка?
   – Химена редко выходит из дома и не посещает храм. Мне кажется, она до сих пор верит в своих богов.
   – Ваш настоящий отец был дворянином?
   – Да, идальго. Он уехал в Новый Свет и не вернулся. А у вас есть родители?
   – Я поздний ребенок, и они уже умерли. Я учился в Саламанке,[8] потом был представлен ко двору, – сказал Энрике, и на Паолу повеяло новизной, острой и свежей, как морской ветер, ветер странствий и перемен.
   Молодой человек принялся говорить о вещах, о которых она никогда не слышала. Девушка получила домашнее образование и, хотя многие сеньориты вовсе не умели читать и писать, подозревала, что в целом она не знает почти ничего.
   Паола показалась Энрике очаровательной. Ее облик дышал благородной чистотой, и вместе с тем в ней было что-то от бесшабашной простолюдинки, искательницы приключений: об этом свидетельствовали золотистые искорки в глазах, порывистые движения, наивная, но смелая улыбка.
   – Вы живете в Мадриде? – спросила Паола.
   – Я приехал в город, чтобы немного развлечься и встретиться с приятелями, а вообще-то я живу в el campo.[9]
   Паолу насторожило слово «развлечься», но от нежной улыбки Энрике все ее тревоги обратились в пыль. Темная бездна его взора притягивала, как магнит, и девушка сделала усилие, чтобы не смотреть ему прямо в глаза.
   – Я бы с радостью пригласил вас в свои владения, но…
   – Это невозможно! – с невольным испугом перебила его Паола. – Отец ни за что не позволит.
   – Кто знает! – Энрике улыбнулся.
   Молодой человек подумал о том, что сказали бы девушка и ее отец, если б узнали о размерах его поместья и о том, что он носит титул гранда.[10] Он еще не решил, какими будут их отношения, потому не торопился с признаниями.
   В это время внимание собравшихся на площади людей привлекли бродячие артисты. Энрике и Паола тоже остановились, чтобы посмотреть выступление карликов, фокусников, танцовщиц и дрессированных животных.
   Красивая девушка-цыганка кружилась в страстном, огненном танце. Густые черные волосы разлетались веером, развевающиеся юбки распространяли терпкий, дразнящий запах, чувственное лицо выглядело странно сосредоточенным, словно она видела нечто, недоступное остальным. Пронзительный стук каблуков, щелканье кастаньет пленяли слух, а изящный взлет тонких рук, вращение крутых бедер завораживали взор.
   Закончив танцевать, девушка принялась обходить публику с большой глиняной чашкой.
   Монеты сыпались дождем и со звоном падали на дно. Подойдя к Энрике, цыганка с усмешкой произнесла:
   – Не обижайте бедную девушку, благородный господин!
   Энрике смутился: ему показалось, что цыганка имеет в виду его и Паолу. Он поспешно опустил деньги в чашку, и танцовщица пошла дальше.
   Ниол стоял во втором ряду зрителей, зорко наблюдая за Энрике и Паолой. Он не смотрел на цыганку, однако она сама выделила юношу из толпы и, бесцеремонно растолкав народ, легонько ткнула его чашкой в грудь.
   Ниол очнулся и уставился на танцовщицу.
   – Возьми, – сказал он и опустил в чашку серебряную монету.
   Девушка удивилась.
   – Ты не ошибся?
   – Нет.
   Цыганка посмотрела ему в глаза и медленно произнесла:
   – Тебе не жаль расставаться с деньгами, потому что твое сердце разрывает печаль. Приходи завтра, возможно, я смогу тебе помочь.
   И, не дожидаясь ответа, пошла дальше.
   Глядя на фокусников и дрессированных животных, Паола веселилась, как ребенок. Ее лицо было нежным, как цветок, а глаза пылали живым огнем.
   Потом она сказала Энрике, что ей нужно возвращаться домой, и он добился от нее обещания прийти через три дня на это же место, а после долго смотрел ей вслед.
   Несколько раз в год, устав заниматься делами и пресытившись интригами королевского двора, он уезжал из поместья с одним-единственным слугой и поселялся в Мадриде, в скромной гостинице, где его никто не знал. Неделю или две Энрике вел бесшабашную жизнь: посещал театральные представления, ел и пил в скромных кабачках, проводил ночи с продажными женщинами, а случалось, что соблазнял хорошенькую служанку из таверны или дочку бедного дворянина. Он наслаждался свободой с той жадностью, с какой пьют воду в пустыне: это было то, чего в свое время его лишили добропорядочные, набожные и чрезмерно любящие родители.
   В первую минуту, сраженный красотой Паолы, он подумал об обычной легкомысленной интрижке, но теперь в его голове возникли иные мысли. В среде Энрике наименее всего при заключении брака принимались в расчет чувства. Он знал, что когда-нибудь ему предстоит жениться на одной из блестящих испанских наследниц, а пока развлекался по мере сил.
   Для начала молодой человек решил, что станет относиться к Паоле с уважением и не откажет себе в удовольствии исполнить любой ее каприз. А там, кто знает, она, возможно, окажется достойной того, чтобы он поселил ее в своем доме и тем самым открыто признал своей возлюбленной.
   В этот день Энрике Вальдес решил вернуться в поместье, расположенное недалеко от Мадрида, рядом с королевскими охотничьими угодьями Каса де Кампо. Он приехал туда в общей карете, благодаря чему Ниол смог сопровождать его, купив себе место на козлах, рядом с кучером.
   Когда они прибыли на место, юноша взобрался на каменную стену, ограждавшую владения соперника, чтобы подглядеть за его жизнью. Ниол был потрясен, увидев то, чего пока не видела Паола. Дом Энрике напоминал драгоценную жемчужину, покоящуюся на зеленом бархате лужаек. Это был настоящий дворец в два этажа с великолепными галереями, широким крыльцом и высокой лестницей.
   Ниол видел большие деревья, ухоженные цветники, многочисленных слуг, а еще – лошадей, прекрасных андалузских лошадей, которых конюхи прогуливали в поводу. Юноша сходил с ума от ревности и сознания собственного ничтожества. Он и этот человек – все равно что придорожный камень и бриллиант чистой воды. Надо быть полным глупцом, чтобы не догадаться, кого выберет Паола, кого выбрала бы любая девушка на ее месте!
   С другой стороны, каковы намерения этого мужчины? А если он надумал обмануть Паолу? Придется следить за ними, оберегать девушку издалека, изнывая от любви и тревоги.
   Когда Ниол вернулся в Мадрид, ему не хотелось идти домой, и он вспомнил о цыганке и ее приглашении.
   Повозки стояли в углу площади; привязанные к ним лошади лениво жевали сено. То были простые рабочие лошадки, которых даже нельзя было сравнивать с благородными красавцами, каких Ниол видел в поместье Энрике Вальдеса.
   Цыганка незаметно подошла сзади и положила руку на плечо юноши.
   – Пришел?
   Юноша повернулся, и на мгновение темное пламя ее глаз растопило ледяную тоску его сердца.
   – Да.
   – Как тебя зовут?
   – Николас.
   – А меня Кончита.
   – Зачем ты меня позвала?
   Девушка пожала плечами.
   – Вчера ты единственный из всех не смотрел на меня. Ты думал… о другой.
   – Прости. Я с удовольствием посмотрю, как ты танцуешь.
   – Я выступаю вечером, а сейчас мне нечего делать. Хочешь, поедим вместе? – Она держалась покровительственно, небрежно; вместе с тем в ее голосе проскальзывали просительные нотки.
   Ниол вспомнил о том, что со вчерашнего дня у него во рту не было ни крошки, и кивнул.
   Они отправились в один из маленьких бедных кабачков с плохо вытертыми столами и оловянной посудой, где подавали кислое вино, оливки, хлеб, сыр и жареную баранину.
   Когда они устроились в темном, прохладном уголке, Кончита сказала:
   – Зачем ты мне солгал? Твое имя не Николас.
   – Я сказал правду, – резковато произнес юноша. – Что ты хочешь услышать?
   – Ничего. Ты вправе иметь свои тайны.
   Ниол нахмурился.
   – Что ты еще обо мне знаешь?
   – Что ты тоскуешь о свободе, видишь сны о лучшей жизни. И что ты совершенно слепой.
   – И чего я не вижу?
   – Посмотри в мои глаза. Они послужат хорошим зеркалом! Иди сюда. Ближе, еще ближе…
   Когда Ниол наклонился к цыганке, она поцеловала его в губы, а после звонко расхохоталась.
   – Ты напрасно мечтаешь о том, что далеко и недостижимо. Выпей вина и забудь обо всем, что тебя терзает!
   Юноша улыбнулся.
   – В этом и заключается твоя помощь?
   – Нет. Главное – впереди.
   Когда подали еду и вино, Ниол и Кончита по-настоящему разговорились. Девушка сказала, что она сирота и с раннего детства путешествует с балаганом. Они редко подолгу задерживаются на одном месте, потому что боятся преследований служителей Церкви.
   – Мою мать объявили колдуньей и сожгли на костре, – призналась Кончита. – А у тебя есть родители?
   – Только мать.
   Девушка склонила голову набок и прищурилась.
   – Я вижу, что ты не белый, но не могу понять, какая кровь течет в твоих жилах.
   Ниол сделал большой глоток вина и ответил:
   – Неважно. Думаю, ты не слышала о таком народе.
   – Однако я рада, что это позволяет нам запросто сидеть рядом и разговаривать, – заметила Кончита и вдруг сказала: – Девушка, о которой ты мечтаешь, не похожа на меня.
   – Я ни о ком не мечтаю. Все, что мне надо, у меня уже есть: здесь и сейчас.
   – Именно такой ответ я хотела услышать больше всего.
   Когда они вышли из полутемного кабачка на ослепительный солнечный свет, цыганка предложила юноше посмотреть, как она живет.
   Внутри обтянутой плотной тканью повозки было душно. Повсюду валялись какие-то тряпки, дешевые украшения, посуда. Кончита задернула занавески, схватила глиняный кувшин с водой и принялась жадно пить. Потом протянула сосуд Ниолу и, когда он утолил жажду, сказала:
   – Раздевайся. Я хочу увидеть, как ты выглядишь без одежды.
   Губы Ниола дрогнули в смущенной улыбке.
   – Не бойся, – добавила Кончита. – Если хочешь, я сделаю это первая.
   Она без малейшего стыда освободилась от пышных юбок, расстегнула пестрый лиф. Ее грудь была смуглой и крепкой, под мышками и внизу живота буйно вились смоляные волосы. От нее пахло какими-то травами, потом и неутоленным женским желанием.
   Юноше стало трудно дышать. Он медленно стянул с себя одежду и замер в нерешительности, между тем как черные глаза Кончиты излучали тепло и ласку.
   – Мне нравится, что ты не набрасываешься на женщину, как изголодавшийся хищник, а любуешься ею.
   – Просто я еще никогда этим не занимался, – признался Ниол.
   – Не беспокойся, я научу тебя, как сделать так, чтобы было хорошо и тебе, и мне, – сказала девушка и, разглядев его со всех сторон, заметила: – Ты еще лучше, чем я думала! Иди ко мне, я заставлю тебя забыть о твоих печалях!
   Когда Ниол прикоснулся к ней, ему почудилось, будто он обнимает пламя. Возможно, цыганка и впрямь происходила из рода колдуний; во всяком случае, она легко пробудила в юноше древнее неистовство и заставила его забыть себя от страсти. Занимаясь любовью, Кончита словно боролась с могучей и темной силой, пожиравшей ее тело. То было наслаждение на грани отчаяния, слияние, стирающее границы, которые некто незримый провел между людьми, заставив их биться в сетях от рождения до смерти.
   Ниол и Кончита провели вместе несколько часов, вплоть до ее выступления, и вечером окруженная толпой цыганка танцевала только для одного человека. Она кружилась и порхала и, казалось, была готова взлететь. Всякий раз, когда глаза Ниола встречались с огненным взором девушки, по его телу пробегала волнующая дрожь. Он знал, что проведет ночь в ее объятиях и вновь познает, что любовь есть не только слияние душ и сердец, но и соединение тел.
   Косое вечернее солнце окрасило площадь в теплый охристый цвет, пронзило воздух золотыми стрелами, сделало облака похожими на нежные лепестки гигантских цветков. Ниол поужинал в шумной, веселой компании друзей Кончиты, а потом они направились к ее повозке.
   В эту ночь они утратили ощущение времени, раз за разом поднимаясь на вершины наслаждения, и лишь под утро погрузились в объятия глубокого, но короткого сна.
   На рассвете девушка разбудила возлюбленного поцелуем, но, когда юноша потянулся к ней, чтобы вернуть ласку, отстранилась и посмотрела на него пристальным, властным взглядом.
   Кончита еще не начала говорить, а Ниол уже догадался, что она скажет.
   – Поехали со мной. Наши тебя примут. Мы удивительно подходим друг другу. Я тоже отверженная, но я не страдаю и никогда не стану страдать, если рядом будешь ты.
   Ниол лежал с широко открытыми глазами и неподвижно глядел в матерчатый потолок.
   Он знал, что его ждет: простые, невзыскательные отношения, буйный трепет страсти, пыль дорог и – свобода. Свобода, в обмен на которую он окончательно потеряет себя. А еще утратит пронизанную безнадежностью и тайной страстью возможность видеться с Паолой.
   – Я не могу.
   Кончита вздрогнула и оскорбленно поджала губы.
   – Ты просто не хочешь.
   – Я не могу бросить мать.
   – Врешь! Ты надеешься сорвать цветок в чужом саду. Смотри, поранишься о шипы! А я дала бы тебе все и ничего бы не попросила взамен.
   Ниол молчал. Он мечтал об искреннем, бескорыстном, но взаимном чувстве и не хотел ее обманывать. В Кончите было что-то, таившее невыразимое очарование для глаз и плоти, но не для души и сердца.
   – Ты не забудешь меня? – спросила девушка.
   – Никогда. Это я могу тебе обещать.
   При расставании цыганка не обняла возлюбленного, сказав, что это плохая примета. Однако, уже забравшись в свою повозку, девушка не выдержала, раздвинула занавески и крикнула:
   – Все твои мечты сбудутся! Ты проживешь долгую, интересную жизнь и умрешь глубоким стариком в окружении многочисленных потомков! У тебя будут и богатство, и власть, и любовь!
   Ниол усмехнулся. Разумеется, это была шутка. На самом деле ему придется слиться с пошлой, невежественной, грубой, грязной толпой, которая окружала его на улицах Мадрида. Чуткий, гордый, непокорный дух древнего народа покинул его навсегда.
   Когда повозки бродячих артистов прогрохотали по мостовой и скрылись в облаке пыли, юноша мысленно послал Кончите прощальный поцелуй и отправился домой.
   Он смотрел на изъеденную ржавчиной и оплетенную ползучими растениями решетку сада с таким видом, словно вернулся после долгого странствия.
   Ниол вошел в сад и увидел Паолу. Ему показалось, что ее глаза искрятся от счастья. Теперь она нарядно одевалась даже дома, как будто ее кавалер обладал способностью проникать взглядом через расстояние. При виде ее светлой, невинной улыбки на сердце юноши камнем упала печаль, и он нахмурился. Его лицо сделалось мрачным, в нем появилась доселе неведомая угроза.
   Паола удивилась происшедшим в нем переменам. Товарища детских игр, мальчика, который рассказывал ей удивительные легенды о духах-покровителях, неутомимого выдумщика, сочинявшего истории, порождающие мистический трепет, верного друга, подарившего ей таинственный амулет, который она до сих пор носила на шее, больше не было.
   И все-таки Паола была всем сердцем привязана к нему, а потому искренне произнесла:
   – Где ты был? Куда пропал на целые сутки? Я волновалась!
   И получила холодный ответ:
   – У меня были дела.
   – Какие дела?
   – Это тебя не касается.
   Девушка попыталась улыбнуться.
   – С каких это пор у тебя есть от меня секреты, Ниол?
   – С тех пор, как они появились у тебя, Паола!
   Он сделал решительный шаг вперед, и она посторонилась, чтобы дать ему пройти.
   Ниол вошел в кухню и увидел мать, которая как ни в чем не бывало колдовала над своими котлами. Почему она была не в силах приготовить зелье, убивающее врагов или исцеляющее душу?!
   Юноша сел на табурет, и Хелки спокойно спросила, помешивая большой ложкой вкусно пахнувшее варево:
   – Хочешь есть?
   – Нет, – ответил он и замер, уставившись в пол.
   – Где ты был?
   – Работал.
   – Это была тяжелая работа?
   Ниол чуть заметно усмехнулся и ответил:
   – Не очень. – Потом вдруг спросил, подняв глаза на мать: – Что такое любовь?
   – Любовь? – медленно повторила женщина. – Это огонь, который питает сам себя. Это жизнь, это счастье, это путь Белой Лошади.
   – Которая умерла? – не удержался от иронии юноша.
   Хелки промолчала, и тогда ее сын спросил:
   – Ты любила?
   Лицо индианки сделалось непривычно одухотворенным, задумчивым.
   – Когда-то твой дед, великий Ахига, сказал: «Бледнолицые хотят изменить мир. Но мир не меняется, меняется только человек. Мир изменится и погибнет только тогда, когда на земле исчезнет последний смертный, способный любить».
   – Я никогда не спрашивал тебя об этом, но теперь спрошу: кто мой отец? Как это могло произойти? Вероятно, не по доброй воле?!
   Хелки вложила в свой короткий ответ все невысказанные печали и горькие думы о нелегких испытаниях.
   – Нет.
   А потом рассказала правду.
   Ниол оставался спокойным. Не сдвинувшись с места, он произнес совсем не то, что ожидала услышать женщина:
   – Значит, они мне должны еще больше, чем я думал.
   – Кто? – спросила Хелки.
   – Бледнолицые. Я сделаю все, чтобы вернуть то, что они у меня отобрали.

Глава VIII

   Он был заточен в мрачной бездне, он не видел света и изо всех сил старался не позабыть то, что существовало вне тюремных стен. Иногда внешний мир казался узнику раем, иногда мечтой или сном. Одно оставалось бесспорным: реальность была здесь, в этих застенках.
   Изредка Мануэля выводили на прогулку в тесный дворик, но общение с такими же озлобленными, покинутыми, несчастными людьми, как он сам, не приносило облегчения. Он каждый год писал прошения королю, и всякий раз они были отклонены. Наконец на десятый год заточения Мануэль отказался молить государя о помиловании. Что толку стучаться в двери комнаты, в которой царит пустота?
   Он изнывал от бездействия, его живой ум жаждал свободы. Мануэлю исполнилось тридцать восемь лет. Он знал, что если проживет еще десять, то выйдет из тюрьмы никому не нужным, полупомешанным, опустившимся существом. Мануэля угнетали не условия содержания, не теснота, убогость и скудная пища – его сводила с ума несправедливость того, что происходило с ним изо дня в день.
   Несколько раз к узнику приходил священник и беседовал с ним о раскаянии и спасении души. Первое время Мануэль наслаждался своими насмешками и едкой иронией, однако через несколько лет стал терзаться неотступными мыслями о том, что все случившееся с ним есть Божья кара.
   Потом настал черед ненависти. Он возненавидел инквизицию, которая вероломно бросила его в застенки, и короля, который не желал разбираться в случившемся.
   Если бы Мануэля спросили, о чем или о ком он думает чаще всего, он бы ответил: «О своей дочери».

   Энрике Вальдес был красив, остроумен, умен, умел ухаживать, его окружал ореол изысканности и благородства. Паола была очарована молодым человеком, польщена тем, что он выбрал именно ее и уделял ей так много внимания. Девушка смущенно отказывалась от посещения торговых мест и театров, предпочитая гулять по улочкам Мадрида. Энрике, как настоящий кавалер, шел навстречу всем ее желаниям: он боялся спугнуть это легкое, воздушное, наивное существо, удивительное в своей восторженности и беззащитности.
   Однако пришло время, когда ему довелось убедиться, что Паола не так проста, как ему кажется, и что она имеет свое мнение относительно некоторых, казалось бы, бесспорных вещей.
   Они прогуливались по крытым галереям, окружавшим монастырь августинцев Сан-Фелипе эль Реаль. Здесь горожане обменивались новостями и сплетнями, щеголяли нарядами.
   Серая громада монастыря резко контрастировала с легкомысленной суетой и праздничной пестротой толпы. Время от времени целые стаи птиц, резко хлопая крыльями, взмывали ввысь из-под крыши галереи и кружили над площадью.
   Энрике неторопливо шел рядом с Паолой и любовался ею. Глаза девушки блестели от возбуждения, на пунцовых губах играла улыбка. Молодому человеку казалось, будто складки нарядного платья Паолы распространяют дивный аромат, а за ее спиной трепещут невидимые крылья.
   Охваченный желанием и восторгом, он произнес то, чего пока не собирался говорить:
   – Возможно, скоро я отправлюсь на войну. Мне бы хотелось, чтобы вы дождались моего возвращения. Затем я намерен принять решение относительно нашего общего будущего.
   Длинные ресницы девушки испуганно затрепетали.
   – На войну? Кто может послать вас туда?
   Энрике улыбнулся.
   – Король.
   – Что это за война?
   – Существует угроза со стороны морисков[11] в Валенсии и Гранаде. Необходимо сохранить безопасность внутри Испании. Как подданный короля, я обязан принять участие в этом походе.
   На Паолу повеяло чем-то величественным и загадочным. Она уже знала, что Энрике принадлежит к высшему дворянству, но не догадывалась, что его роль в государственных делах столь велика. Желая скрыть смущение, девушка спросила:
   – Король тоже отправится воевать?
   – После того как шесть лет назад корабли государя угодили в страшную бурю и погибли все сокровища, которые король вывез из Фландрии, он не покидает Испании.
   Паола не заметила, как они сошли с галереи и Энрике увлек ее по тропинке, ведущей к задворкам монастыря, где разросшиеся кусты одичавших роз и тени высоких вязов надежно укрыли их от глаз любопытных.
   Энрике обнял девушку и прильнул к ее губам. Это был их первый поцелуй; прикосновение мягких губ молодого человека было настойчивым и нежным. Паола задохнулась от смущения; вместе с тем ей почудилось, будто она плывет по невидимым волнам блаженства и счастья.
   И все же рассудок возобладал над чувствами – девушка мягко, но настойчиво высвободилась из объятий Энрике и почти побежала по тропинке. Довольный и гордый, он шел следом; когда до входа в галерею оставалось несколько шагов, Энрике взял Паолу за руку, повернул к себе и спросил, глядя в пылающее румянцем лицо девушки:
   – Так вы дождетесь меня?
   Паола опустила ресницы. В ее голове теснилось множество мыслей. Если она ответит согласием, будет ли это означать, что они помолвлены? Намерен ли Энрике встретиться с Армандо и попросить ее руки? Она понятия не имела о том, какое значение в его среде придается «чистоте крови», не подозревала, что ни один представитель высшего дворянства не захочет жениться на девушке из низшего сословия, чья родословная может подвергаться сомнениям, чьи предки, возможно, запятнали свои руки и честь работой или торговлей.
   Если знатный сеньор брал в содержанки дочь мелкого и бедного безземельного дворянина, он обычно платил ее отцу отступные – тем самым дело решалось полюбовно и просто.
   – Я покажу вам мир, которого вы никогда не видели и не знали. У вас будет все, что только можно пожелать, – добавил молодой человек.
   Паола закрыла глаза, ослепленная призрачным сиянием. Огромные владения, наряды, слуги, кареты, быть может, даже посещение королевского двора!
   Потом она вспомнила слова Энрике о том, что он отправляется воевать, и это вернуло ее на землю. Между реальностью и мечтами, как водится, зияла глубокая пропасть, светлые горизонты будущего заслоняла мрачная туча.
   – Зачем все эти войны? Кому они нужны? Королю? – вырвалось у девушки.
   – Считается, что мы несем другим народам истинное слово Божие, но на самом деле войны вызваны иными причинами. В Испании слишком мало плодородных земель, нет драгоценных металлов. С открытием Нового Света в страну потекли золото и серебро.
   Паола вспомнила историю Хелки, которую белые люди лишили родных и родины, держали на цепи, будто собаку, и, не выдержав, запальчиво произнесла:
   – Золото и серебро, ради которых испанцы сгоняют жителей этих земель с насиженных мест, чинят немыслимые зверства!
   Энрике пожал плечами.
   – Более развитые народы подчиняют себе дикарей – таков закон человеческого мира. Что касается жестокостей, смею возразить, сеньорита Паола. Когда Эрнан Кортес ступил на земли инков, он был поражен изуверством индейцев. Человеческие жертвоприношения, людоедство!
   Девушка тряхнула головой.
   – Мы не имели права вмешиваться. Мы принесли им болезни, унижения и голод и ничего не дали взамен. Испанцы не стремятся нести покоренным народам культуру и веру! Все, что им нужно, – это золото, которым невозможно измерить ценность ни одной человеческой жизни!
   – Мы спасаем души дикарей и таким образом делаем мир лучше. – Энрике усмехнулся.
   – Ни мир, ни человек не могут быть спасены насильно.
   Карие глаза Паолы сверкали, как звезды, нежное лицо опалил огонь смелости и дерзкого вызова.
   Энрике смотрел на нее с изумлением и невольным уважением. Хотя он не был согласен с девушкой, его подкупало то, что она не боялась высказывать свое мнение и, в отличие от многих других женщин, интересовалась не только украшениями и нарядами.
   – Так вы дождетесь меня? – ласково повторил он свой вопрос.
   Паола устыдилась своего порыва, но кротко и застенчиво промолвила:
   – Да, сеньор Энрике.
   – Я счастлив, – просто сказал он. – Ваша любовь поможет мне перенести тяготы военной жизни. Надеюсь, Бог позаботится о том, чтобы я вернулся к вам целым и невредимым.
   Когда он заговорил о любви, Паола вздрогнула. Ее посетило странное чувство. Она не могла понять, почему в глубине ее души живет ожидание чего-то большего, чем любовь к нему. Словно ей был нужен не сам Энрике, а то, что его окружало, будто она хотела использовать его в качестве ключа к свободе, пропуска в другой мир – большой, интересный и праздничный.
   Молодой человек проводил девушку к началу улицы, на которой она жила. Паола не позволяла ему приближаться к ее дому. Она стыдилась ржавой решетки сада и замшелых стен. А еще опасалась, как бы Армандо ненароком не увидел ее кавалера.
   Девушка шла по знакомой с детства улочке, любуясь лазурным небом, залитыми солнечным светом домами, яркими цветами в садах, и невольно испугалась, когда перед ней вдруг выросла мужская фигура.
   – Ты напугал меня, Ниол! – воскликнула Паола.
   – Прости.
   – Иногда я забываю о том, что ты умеешь появляться внезапно, будто из-под земли. – Девушка улыбнулась.
   На лице юноши застыло выражение неизбывной муки. Он не видел перед собой ничего, кроме двух влюбленных, слившихся в запретном поцелуе, и ему чудилось, будто в его сердце свернулась холодная змея ненависти и отчаяния.
   – Ты идешь домой?
   – Да.
   – Пойдем вместе, если ты не стыдишься, что тебя увидят со мной.
   – Как тебе могло прийти в голову такое! – с упреком произнесла девушка.
   Ниол смотрел в землю.
   – Ты всегда выходишь одна и никогда не выказываешь желания, чтобы я составил тебе компанию.
   – Мы каждый день видимся дома, потому нам нет нужды гулять по улицам.
   – И все-таки мы могли бы сходить на Пуэрта-дель-Соль в праздничный день, посмотреть представление или… пройтись по галерее монастыря августинцев.
   – Я не знала, что ты этого хочешь, – сказала Паола и, внимательно глядя на него, спросила: – В последнее время ты ходишь сам не свой. Что случилось?
   – Я узнал правду о своем происхождении, – ответил Ниол и добавил с горькой усмешкой: – Мог бы догадаться раньше, но я все еще цеплялся за призрачную надежду.
   – Ты спросил об этом у матери?
   – Да.
   – И что она ответила?
   Ниол глубоко вздохнул и, собравшись с духом, сказал:
   – Над ней надругались испанцы. Их было несколько. Потом появился я.
   Паола прикусила губу. Ей показалось, что в ее сердце вонзили иглу, она ощутила и восприняла боль Ниола как свою собственную. Ее не смутило признание юноши – они с детства могли говорить друг с другом обо всем на свете.
   – Забудь об этом. Ты ни в чем не виноват.
   Ниол толкнул калитку, и они вошли в сад.
   – Я постоянно думаю о том, каково ей пришлось, как она жила все эти годы, – промолвил он, будто не слыша ее слов. – Я думал, она каменная от природы, полагал, это свойственно ее народу, тогда как на самом деле мать облекла свое горе в броню и навсегда похоронила мечты.
   – Ох, Ниол!
   Внезапно Паола обняла юношу и прильнула к его груди. Ниол оцепенел, охваченный противоречивыми чувствами. А девушке вдруг почудилось, что его волосы пахнут ветром и солнцем, она почувствовала, как под его кожей пульсирует горячая кровь, а взгляд прожигает ее темным пламенем. Она не заметила, когда он стал взрослым и у него появилась своя жизнь. Паола привыкла к тому, что он принадлежит ей, и не задумывалась над тем, что когда-нибудь им придется расстаться.
   Рядом с Ниолом на нее всегда снисходило успокоение, как бы она ни была расстроена и взволнована, а еще – возникало ощущение незыблемости мира, его древних и справедливых устоев. Вместе с тем она чувствовала нечто неведомое, что манило ее вдаль, в глубину диких лесов и неисследованных земель. И ей хотелось откликнуться на этот зов, покориться властной силе, такой же естественной, как сама жизнь.
   Энрике Вальдес и Ниол воплощали для нее два неизведанных и прекрасных мира. Они были совершенно разные, и девушке не приходило в голову их сравнивать.
   Паоле стало стыдно. Они с Ниолом выросли вместе, и с ее стороны было некрасиво иметь от него секреты.
   – Я должна кое-что сказать, – отстранившись, призналась девушка. – Возможно, скоро я выйду замуж.
   – За кого? – бессильно прошептал он.
   Ниол был готов услышать это, и все же роковая весть поразила и оглушила его, как молния и гром.
   – Его зовут Энрике Вальдес.
   – Ты уверена, что он тебя не обманывает? – Ниол произнес первое, что пришло на ум.
   – Он носит титул гранда и дорожит своей честью. Обещания таких людей тверды, как алмаз.
   Юноша сжался, как перед прыжком в бездну, и спросил:
   – Ты его любишь?
   – Не знаю, – задумчиво произнесла Паола. – Он красив, знатен, богат и умен. Я никогда не думала, что такой человек обратит на меня внимание. С ним я смогу обрести свободу, вырваться из клетки, в которую меня заточили много лет назад. Или ты считаешь, что я его не достойна?
   – Я незнаком с Энрике Вальдесом, но могу сказать, что ты достойна самого лучшего, Паола. Самого лучшего, что есть на свете!
   Ниолу хотелось сказать, что мимолетная улыбка, легкое прикосновение ее руки, беглый взгляд наполняют его душу восторгом, что даже это он принимает как драгоценный дар, что любовь к ней вознесла его душу выше небес, а ревность помутила рассудок, но он молчал.
   – Я возьму тебя с собой, – сказала девушка, тронутая словами друга.
   Юноша вмиг замкнулся и помрачнел.
   – Я не вещь.
   – Конечно. Просто я не представляю, как мне жить, если тебя не будет рядом. В поместье Энрике для тебя наверняка найдется какая-нибудь работа, и мы будем видеться, как и прежде.
   «И это станет вечной пыткой», – подумал юноша и произнес вслух:
   – Ты сообщила сеньору Армандо?
   – Нет. Думаю, Энрике сам с ним поговорит. Ты же знаешь отца. Он считает, что я принадлежу только ему.
   Вечернее солнце проглядывало сквозь облака, освещая землю узкими кровавыми лучами. Армандо не любил эти зловеще пламенные закаты, напоминавшие ему о вечности той жестокой миссии, которая, как он ежедневно внушал своим жертвам, была угодна Богу.
   Религия была нерушимым законом, законом государства, которое не знало ничего главнее и выше себя. Сотням тысяч смертных, не могущих жить своей совестью и своим умом, внушалась необходимость страдать во имя грядущей свободы, вечной жизни за гробом. Впрочем, Армандо сомневался, что большинство людей достойно того света, как и не был уверен, что там есть что-то, кроме смерти. Он видел слишком много дрожащих, ползающих, темных существ, слишком много страданий и крови.
   У Армандо не было никакой возможности облегчить их участь, потому что даже король убежден в том, что человеческая вера должна основываться на мрачности и жестокости. Лишь в немногих случаях, когда инквизитор сталкивался с явной и вопиющей несправедливостью, он пытался помочь заключенным. Армандо поступал так в память об Асусене и во имя искупления своих грехов, которых, как он знал, накопилось немало.
   На самом деле в его сердце была только одна настоящая любовь, любовь к Паоле, и он жил ради Паолы и ради этой любви.
   И пусть зачастую их разделяла стена молчания, не допускавшая откровенности, инквизитор был счастлив. Присутствие этой девушки подпитывало жизненные силы Армандо. Он мог не говорить с Паолой, даже не видеть ее – ему было достаточно знать, что она рядом, слышать шорох ее шагов в доме. Он спас ее от заточения в обители и вернул в мир, но не был готов дать ей свободу, отпустить от себя.
   Армандо ничего не предпринимал, и ему чудилось, будто время сужает невидимые круги. Сгустившаяся темнота душила его; он зажег свечу и стал завороженно следить за игрой света и теней на стене, словно ожидая увидеть таинственные знаки, которые могли подсказать, что ему делать.
   Когда в дверь тихо постучали, Армандо вздрогнул от неожиданности и сказал:
   – Войдите!
   Это был Николас. Он вошел в кабинет бесшумной, как у хищника, походкой, приблизился к столу и глухо произнес:
   – Я проследил за Паолой. Вы были правы: ваша дочь встречается с мужчиной.
   У Армандо перехватило дыхание; ему захотелось встать и распахнуть окно, чтобы в кабинет проникли краски и звуки сада, но он не смог пошевелиться и только выдавил:
   – Кто он?
   – Его зовут Энрике Вальдес. Он дворянин, гранд. У него поместье недалеко от Мадрида. Вы сумеете что-нибудь сделать, сеньор Армандо?
   Николас говорил быстро, путаясь в словах, будто в горячке. Он был не в себе, но ошеломленный известиями Армандо не обратил на это внимания.
   Сможет ли он что-нибудь сделать?! Инквизитор закрыл лицо руками. Гранды занимали высшие должности в государстве и пользовались большими привилегиями. Дворян освободили от податей, их нельзя было привлекать к суду без особого указа короля, они имели право не покрывать голову в присутствии государя.
   – Ты уверен?! Ты ничего не перепутал?
   – Нет. Паола сама сказала мне об этом. Она собирается выйти замуж за этого человека.
   – Замуж?! – прошипел Армандо. – Знаешь ли ты, что он никогда на ней не женится? Такая девушка, как Паола, для него никто и ничто. Он хочет сделать ее своей любовницей, игрушкой! Натешится и выбросит на улицу!
   – Не может быть!
   – Может, – твердо произнес инквизитор. – И я не в силах ему помешать.
   Внезапно его сознание окутал густой, вязкий туман, руки и ноги сделались неподвижными, словно попали в невидимые сети, звуки отдалились, лоб покрылся каплями холодного пота, а сердце забилось неровно, как испорченный механизм.
   Ниол бросился поднимать упавшего в обморок Армандо, уложил его на диван, расстегнул наглухо застегнутый ворот и слегка похлопал инквизитора по щекам.
   – Сеньор Армандо!
   Инквизитор издал глухой стон, его голова качнулась в сторону, но он не пришел в себя.
   Юноша обратил внимание на двойную цепочку на шее Армандо. На одной висел крест, на другой – ключ с мудреной бороздкой. Интересно, от чего? Наверное, от шкатулки или ящика бюро. Ниол обвел взглядом комнату. Скорее всего, в неведомом тайнике спрятано что-то важное, если Армандо хранит этот ключ под одеждой!
   Вскоре инквизитор пошевелился, открыл глаза и увидел склонившегося над ним Ниола. Их взгляды встретились, и оба поняли друг друга: едва ли не впервые в жизни они были заодно.
   – Не беспокойтесь, сеньор Армандо, я не позволю обидеть вашу дочь, не позволю никому, будь это сам король!
   Инквизитор схватил юношу за руку.
   – Николас! Я надеюсь только на тебя. Ты должен его уничтожить.
   Ниол отшатнулся. В его темных глазах плясал огонь, это был взгляд крадущегося зверя, подстерегающего свою добычу. И все-таки, облизнув пересохшие от волнения губы, он сдавленно произнес:
   – Я не смогу.
   Армандо с трудом поднялся и сел. Он пришел в себя, и в его голосе зазвенел металл:
   – Будем откровенны: этот человек стоит на очень высокой ступеньке, его жизнь на виду, и потому для меня он неуязвим. Я хочу, чтобы он исчез, пал от удара неведомого противника. В скором времени Паола успокоится и забудет его. Все будет, как и прежде. Ты не должен задумываться над тем, правильно ли поступаешь, не должен терзаться муками совести. Ты просто отомстишь. И не только Энрике Вальдесу.

Глава IХ

   Хелки привычно делала вид, что ничего не замечает, и продолжала помешивать бобовую похлебку. В помещении стоял запах специй, пряный и острый, словно аромат тайны. Благодаря кореньям и травам вкус самых простых блюд, которые готовила индианка, становился необычным, почти изысканным. И все же Ниолу казалось, что мать топит в котлах с пищей не тайную любовь и былую страсть, а свое горе.
   Никто не мог сказать, сколько лет Хелки; она по-прежнему выглядела как жрица или колдунья, и ничто не могло скрыть ее царственной осанки, разрушить удивительно четкий абрис лица, но что скрывалось под этой оболочкой, не знал даже Ниол.
   – Скажи, – неожиданно начал он, – это сложно – сделать выбор?
   – Какой? – спокойно отозвалась Хелки.
   – Например, выбор между жизнью и смертью?
   – Своей или чужой?
   Ниол коротко рассмеялся и спросил:
   – Почему, когда я родился, ты не утопила меня в океане?
   – Потому что у тебя были глаза, какие обычно бывают у людей нашего народа.
   Было жестоко напоминать ей о том, что случилось девятнадцать лет назад, и Ниол это знал. Но не менее преступно было с малолетства пичкать его наивными сказками, а потом втиснуть в рамки чужого мира, живущего совсем по иным законам.
   – Что толку в глазах? Какой смысл в легендах, во всем этом вранье? – вырвалось у него. – Мое индейское имя означает «ветер», нечто свободное, способное унести в иной мир, в счастливую жизнь, а я между тем ничего не могу, мне даже нечего предложить женщине, которую я полюбил!
   Хелки не спросила, о какой женщине говорит сын, – то ли это не имело для нее значения, то ли она давно знала правду. Вместо этого индианка сказала:
   – Когда люди любят друг друга, у них и так все есть.
   – Все? – Ниол не удержался от иронии.
   – Все, что нужно для счастья, – промолвила Хелки и добавила: – Я знаю, что многие мечтают о деньгах. Если человек жаждет золота, он его получит – только золото, и ничего больше. И со временем это станет его погибелью.
   – Мне не нужны деньги, мне нужна любовь, взаимная любовь, но это невозможно, – вздохнув, сказал юноша и обратился к матери с новым вопросом: – Для бледнолицых честь и храбрость заключается в том, чтобы встретить врага лицом к лицу в честном бою, но я слышал, что твой народ нередко поступал иначе, так?
   Женщина оставила без внимания то, что сын больше не причисляет себя к ее народу, как это было прежде, и ответила:
   – Мы никогда не могли подавить бледнолицых силой, а всегда побеждали с помощью хитрости. Бледнолицые надевают плащи, а мы прикрываемся темнотой, они мчатся навстречу смерти, как дети спешат на праздник, а мы обходим гибель стороной.
   – Значит, вонзить нож в спину человека под покровом ночи – не бесчестье?
   – Нет, если этот человек – твой враг, тем более если он – бледнолицый.
   Юноша задумался. Странно, что его мать и Армандо, два столь разных человека, говорят одно и то же. Сегодня отец Паолы выглядел так, будто ему было не тридцать восемь, а сто лет. Впервые в жизни он показался Ниолу бессильным. А еще – наконец-то обнажил свои истинные желания.
* * *
   Ночь опустилась на город, словно темная сеть. Центральные улицы освещались факелами и были расчерчены зловещими резкими тенями, тогда как остальные тонули в кромешной тьме. Вскоре над черными кровлями плавно и величественно поднялась луна. Ночь была влажной и душной, из садов доносился дурманящий аромат цветов, а из сточных канав – не менее стойкий запах нечистот.
   Энрике Вальдес возвращался в гостиницу близ Пласа Майор, где снимал комнату, после встречи с приятелем, с которым некогда учился в Саламанке. Встреча была случайной и бурной и закончилась поздними посиделками в одном из дешевых кабачков на окраине города, что напомнило друзьям о беззаботных студенческих годах, когда они могли позволить себе не думать о церемониях, долге и титулах. Те, кто купался в золоте, нередко гуляли, пили и играли в кости вместе с теми, для кого хлеб насущный был истинной проблемой. На открытых диспутах они спорили до хрипоты, а по ночам тайком читали запрещенные Церковью книги. С хохотом сжигали родительские письма, полные мудрых наставлений и полезных советов, и с не меньшим весельем шутили над несчастными, простодушными новичками.
   Воспоминания о совместных приключениях затянулись, и Энрике отправился в гостиницу далеко за полночь. Слугу он отослал в самом начале вечера и теперь шел, слегка пошатываясь, петляя в лабиринтах узких темных улиц. Энрике много выпил и потому не замечал человека, который следовал за ним бесшумно и неотвязно, будто тень или призрак.
   Жажда избавиться от соперника превратилась в лавину, поглотившую и страх, и нерешительность, и совесть. Ниолу казалось, будто неведомые силы устроили все именно так, чтобы ему было легче и проще совершить задуманное. Он долго следил за Энрике Вальдесом, пока не наступил удобный момент. Юноша был уверен, что никто никогда не узнает о том, что случилось. Мало ли подозрительных личностей выходит на смертельную охоту под прикрытием тьмы, мало ли трупов убитых и ограбленных горожан и богатых приезжих находят в канавах на рассвете!
   В одном из проулков Ниол вытащил нож и крепко сжал его в руке, намереваясь поразить Энрике без промаха, так чтобы тот не успел даже вскрикнуть, но вдруг заметил, как из-за дома выскользнули три темные тени и устремились к возлюбленному Паолы. Их лица, когда на них падала луна, становились белыми как мел, отчего они походили на призраков, а длинные кинжалы казались продолжением их черных рук.
   Ниол замер. Похоже, ему не придется становиться убийцей Энрике Вальдеса: судьба оказалась куда милосерднее и справедливее, чем он ожидал!
   Неизвестные окружили молодого дворянина и что-то сказали ему. Энрике сделал попытку выхватить шпагу, но ему не позволили это сделать. Тем не менее он старался защититься; завязалась потасовка, в которой Энрике был заранее обречен на поражение.
   Юноша ждал. Сейчас они проткнут возлюбленного Паолы ножами, потом обыщут труп и заберут все ценное. Когда грабители уйдут, он, Ниол, подойдет и убедится в смерти соперника. Цепи горя и обреченности упадут, и он отправится домой, глубоко вдыхая прохладный воздух, упиваясь сладостью ночи, не противясь блаженному состоянию легкости и свободы.
   В следующее мгновение перед мысленным взором Ниола возникло лицо Паолы, которым он был готов любоваться всегда, которое – он не сомневался в этом – не способно изменить даже время. А внезапно обрушившееся горе? Не исказит ли оно ангельских черт, не сотворит ли с Паолой то, что некогда произошло с Хелки?
   Какой-то миг Ниола раздирали противоречивые эмоции, а потом он бросился вперед. Он мог убить, но мог и спасти, в его силах было подарить девушке, которую он любил, счастье ценой отказа от своего собственного.
   Брошенный им кинжал угодил в горло одного из напавших на Энрике мужчин, и тот упал без единого крика. На второго Ниол прыгнул сзади, как ночной хищник прыгает на добычу, и свернул ему шею. Третий, завопив, в ужасе бросился бежать – юноша не стал его преследовать.
   Энрике Вальдес был ранен. Он с трудом поднялся с земли и пошатнулся, но все же нашел в себе силы посмотреть в лицо своему спасителю.
   – Я… я благодарен… тебе. Я хорошо заплачу, только отведи меня…
   – Я знаю, куда идти, сеньор, – перебил его Ниол. – Держитесь за меня.
   Он вел Энрике по ночным улицам и продолжал думать о Паоле. Ниол вспоминал выражение лица девушки, ее интонации, жесты, привычки, известные ему с детства, а потому по-особому родные. Все кончено, он должен с ней проститься.
   Ниол привел Энрике в гостиницу. Навстречу выскочил взволнованный слуга, и юноша сказал ему, чтобы он бежал за врачом.
   Ниол помог молодому дворянину лечь на кровать, налил воды и дал ему напиться. Энрике тяжело дышал, его лоб покрылся испариной, лицо побледнело, и все же он был красив изысканной, благородной красотой.
   Без сомнения, он был образован и умен: этот человек сумеет сделать Паолу счастливой, если только захочет. Хелки всегда говорила о том, что золото – это не главное, однако помимо золота Энрике Вальдес обладал слишком многим из того, что должен иметь мужчина, чтобы понравиться женщине.
   Подоспевший доктор осмотрел рану и сказал, что она не опасна для жизни, но все же Энрике придется провести несколько дней в постели.
   Услышав это, Ниол повернулся, чтобы уйти, однако молодой дворянин нашел его взглядом и промолвил:
   – Там, на столе, кошелек, возьми его в благодарность за то, что ты спас мне жизнь.
   – Мне не нужны деньги.
   Этот столь необычный для простолюдина, да еще наполовину цветного, ответ так удивил Энрике, что он позабыл о боли и слабости и внимательно вгляделся в облик своего спасителя. Юноша стоял прямо и неподвижно, словно был высечен из камня, но едва заметное подрагивание уголков губ и ноздрей, сверкающие темным пламенем глаза говорили о сложности и уязвимости его натуры.
   – Как тебя зовут? – При других обстоятельствах Энрике Вальдес едва ли задал бы этот вопрос.
   Ниол подумал о том, что ему придется рассказать о ночном происшествии Паоле, и произнес:
   – Алваро.
   – Хорошо, Алваро. Так чего же ты хочешь?
   – Вы живете в Мадриде, сеньор?
   Энрике нахмурился, но все же ответил:
   – Нет. У меня поместье недалеко от города.
   – Там наверняка есть конюшня?
   – Да, – растерянно промолвил Энрике, не понимая, куда идет разговор. Между тем юноша огорошил его вопросом:
   – Мне можно приехать к вам?
   – Зачем?
   – Я хочу научиться ездить верхом.
   Будь Энрике в ином положении, он, изумленный дерзостью просителя, рассмеялся бы, но сейчас ограничился тем, что поинтересовался:
   – К чему тебе это?
   – Чтобы оторваться от земли, – сказал юноша и заметил: – Все, что случилось сегодня, останется между нами, сеньор.
   – Я рад этому, – коротко произнес молодой дворянин и добавил: – Так и быть, приезжай. Меня зовут Энрике Вальдес, ты легко найдешь мои владения, если когда-нибудь слышал о Каса де Кампо. Это королевские охотничьи угодья, мои земли граничат с ними. Я скажу, чтобы тебя пропустили.
   Он откинулся на подушки и закрыл глаза, давая понять, что разговор окончен. Когда через несколько минут Энрике приподнял веки, он увидел, что в комнате находится только его слуга Хосе. Странный незнакомец, назвавшийся Алваро, исчез так же незаметно, как и появился, ушел, не скрипнув половицей, не хлопнув дверью, словно растворился в ночи.
   Энрике пришло на ум, что он мог упустить нечто важное, потому спросил своего слугу:
   – Каким тебе показался человек, который спас мне жизнь?
   – Странным и опасным. Сеньор, вы говорите, он спас вам жизнь, а мне почудилось, что этот парень смотрел на вас так, словно хотел убить.

   Паола Альманса поджидала Энрике возле церкви Буэн Сусесо, стоявшей на границе города и предместий. Он опаздывал более чем на четверть часа, и девушка беспокойно оглядывалась. Здесь, как и на многих других улицах Мадрида, можно было встретить не только сливки общества, но и его отбросы, и Паола с тревогой думала о ворах и мошенниках, шнырявших там, где прогуливались знатные горожане. Вместе с тем ей нравилась привычная суета городских улиц, нравилось погружаться в нескончаемый поток звуков и образов. С тех пор как в жизнь девушки вошел Энрике Вальдес, она стала воспринимать Мадрид иначе, да и себе самой Паола казалась другой: более значительной, неотразимой, готовой слиться с миром, который прежде был недосягаемым.
   – Сеньорита?
   Услышав голос, Паола обернулась и увидела незнакомого человека.
   – Вы сеньорита Альманса? – вновь спросил он.
   – Да, это я.
   Девушку насторожил высокомерный взгляд незнакомца. Человек смотрел на нее так, как серьезные мужчины смотрят на женщин, не отличавшихся строгостью и честностью. Когда он заговорил, Паоле почудилось, будто он снизошел к ней с высот своего положения и достоинства.
   – Сеньор Энрике Вальдес не сможет прийти на назначенную встречу. Он просил передать, чтобы вы отправлялись домой и ждали дальнейших известий. Он даст о себе знать.
   Лицо Паолы вспыхнуло, и она взволнованно проговорила:
   – Что с ним? Почему он не пришел сам, а прислал вас? Кто вы? Говорите правду!
   – Меня зовут Хосе. Энрике Вальдес – мой господин, – неохотно отвечал тот, смущенный настойчивостью девушки. – Он не смог прийти, потому что минувшей ночью на него было совершено нападение.
   – Он ранен?!
   – Да. Рана не угрожает жизни, но пока ему нельзя вставать.
   – Где он?
   – В гостинице.
   – Я хочу его видеть. Проводите меня туда.
   Это была не просьба, это был приказ. Хосе растерялся. Он ожидал увидеть перед собой расчетливую содержанку, а вместо этого перед ним предстало наивное, одухотворенное, слабое с виду и вместе с тем сильное существо – такое же сильное, как и все то, что живет согласно законам собственной природы.
   – Хорошо, сеньорита. Я не уверен, что поступаю правильно, но, надеюсь, сеньор Энрике не рассердится.
   Дул прохладный вечерний ветер; казалось, с вышины неба опускается огромное покрывало. Солнце разбрызгивало золотые капли по крышам и стенам домов.
   Гостиница, в которой привык останавливаться Энрике, выглядела очень скромно; знакомая с детства простота умилила Паолу и внушила ей чувство доверия.
   Девушка осторожно вошла в комнату следом за Хосе и остановилась в нерешительности. Энрике лежал на кровати, он был бледен и тяжело дышал. Паола никогда не видела его беспомощным и слабым, а потому растерялась.
   Молодой человек повернул голову, встретился с ней взглядом, и его лицо ожило, на губах появилась радостная улыбка.
   – Сеньорита Паола! Это вы!
   Она сделала шаг вперед и протянула руки, будто отворяя двери надежде. Энрике попытался приподняться ей навстречу, но рухнул на подушки. Тугая повязка на груди мешала ему дышать, в ране пульсировала кровь, а голову сжимало, словно в тисках.
   Когда Паола положила прохладную руку на его пылающий лоб, молодой человек сказал Хосе:
   – Благодарю тебя. Ты доставил мне лучшее лекарство, какое можно придумать. А теперь оставь нас одних.
   – Я так сильно огорчена, сеньор Энрике! Как это могло произойти? – В голосе Паолы звучали тревога и нежность.
   Она застенчиво присела на постель и заботливо поправила подушки.
   – Сам не знаю. Какие-то бродяги набросились на меня в темном переулке, когда я возвращался после встречи с приятелем.
   – Вы сумели от них отбиться?
   Энрике недовольно нахмурился, но честь мужчины и дворянина не позволила ему солгать.
   – Я пытался, но они напали слишком внезапно. Меня спас неожиданно появившийся юноша-метис. Он же проводил меня в гостиницу, – сказал молодой человек и вдруг вспомнил фразу, на которую прежде не обратил внимания: «Я знаю, куда идти». Откуда спаситель мог это знать?
   По лицу девушки скользнула тень.
   – Метис? – повторила она. – Он назвал свое имя?
   – Да. Его зовут Алваро. Я предложил ему деньги, но он отказался.
   – Наверное, он сделал это не ради денег, – заметила Паола и подумала о Ниоле. Не он ли это был?
   После этого ее мысли вернулись к Энрике, и она твердо произнесла:
   – Я сама стану ухаживать за вами. Надеюсь, вы позволите?
   Молодой человек улыбнулся.
   – Позволю ли я? Я буду на седьмом небе от счастья! – промолвил он и тут же добавил: – Самым волшебным лекарством станет ваш поцелуй.
   Энрике обнял Паолу, мягко притянул к себе, и их губы соединились.
   Этот поцелуй был иным, не таким, как прежде, он пронзил сердце и захватил дух девушки, тогда как молодой человек был полон тайной страсти, дрожал от аромата и теплоты ее тела, прикосновения чуть влажной, шелковистой кожи. Не давая Паоле опомниться, он осыпал поцелуями ее шею, а его пальцы нежно, но властно сжимали ее грудь, целомудренно спрятанную под расшитым цветными нитками платьем.
   Выпустив ошеломленную девушку из объятий, Энрике улыбнулся. Непостижимо, как небольшая рана, нанесенная случайными людьми, смогла разрушить столько преград, как сладко представлять, что это только начало! Насколько больше сближает молчание, чем любые слова! Так, бывает, досадное происшествие приводит к куда более значительным достижениям, чем событие, которое кажется радостным.
   Сердце молодого человека сжалось от страстного нетерпения. Нет, он не станет ждать окончания войны, на которой, быть может, его убьют, он как можно скорее должен назвать Паолу своей!
   Мысль о браке с ней до сих пор казалась ему нелепой, но что может помешать поговорить с ее отцом и попытаться прийти к взаимовыгодному соглашению?
   В последующие дни Паола с трудом дожидалась момента, когда Армандо отправится на службу, после чего неслась в гостиницу как на крыльях. Она взяла у Хелки целебные травы и расспросила индианку, как готовить настойки и отвары.
   Девушка вовсе не собиралась позволять Энрике вольности, но ей нравилось обращаться с ним как с неразумным и беспомощным ребенком, а он, как неразумный и беспомощный ребенок, умудрялся выманивать у нее небольшие, но ценные подарки.
   Теперь их сближение шло куда быстрее, чем прежде. Через три дня они уже обращались друг к другу на «ты», держались за руки и без смущения болтали о всяких пустяках. Энрике рассказывал Паоле о том, что, согласно распоряжению Филиппа II, каретой с двумя лошадьми мог владеть только дворянин, четыре лошади дозволялось запрягать лишь в том случае, когда в карете сидел сам хозяин, а экипаж с шестеркой имели право использовать члены королевской семьи.
   Девушка поведала Энрике о своих любимых цветах, о том, как в детстве выхаживала птенцов, оставшихся без родителей, как целыми днями играла в саду, который представлялся ей ни больше, ни меньше целым миром.
   Однажды, дожидаясь прихода Паолы, Энрике не выдержал и заговорил о ней с Хосе, которого только отчасти считал слугой, а в целом относился к нему как к приятелю.
   Они познакомились еще в Саламанке: Хосе был сыном небогатых дворян, которые выложили все, что сумели скопить, и отправили сына в университет. Для Хосе добывание куска хлеба было повседневной задачей. Вдоволь постояв в очереди за бесплатным супом, который раздавали при некоторых монастырях, он вскоре нашел более верный источник дохода: стал служить своему обеспеченному товарищу. Днем он разрывался между выполнением домашних и учебных обязанностей, а по ночам они с Энрике, случалось, вместе пускались на поиски небезопасных приключений.
   – Что ты можешь сказать об этой девушке?
   – Она прелестна. Правда, с первого взгляда довольно трудно понять, к какой среде она принадлежит: рыбка из океана простолюдинов или из озера избранных.
   – Паола – сирота, дочь бедного идальго, живет с чудаковатым дядей и не менее странной служанкой. Ей не привили светских манер, и порой она ведет себя с простодушием и наивностью дикарки. Именно из-за неприкаянности Паолы я не намерен обижать ее. Будет лучше, если я поступлю с ней честно.
   – Вы возьмете ее в свой дом?
   – Да, я готов это сделать. Более того, я составлю бумагу, согласно которой в случае моей гибели на войне девушка будет обеспечена.
   – Или когда вы решите жениться на другой? – осторожно произнес Хосе.
   Энрике кивнул.
   – Или если когда-нибудь я решу жениться.

   Ниол выехал из Мадрида ранним утром, когда небо было расцвечено сказочно-нежными, розовыми и золотыми красками зари, над деревьями проносились стаи птиц, а воздух казался легким и сладким, как цветочный нектар.
   Юноша был не очень уверен в успехе, но ему повезло: его пропустили во владения Энрике Вальдеса, и сам хозяин, выздоровевший несколько дней назад, вышел ему навстречу. Энрике был в бархатном берете, короткой куртке, облегающих ноги штанах и высоких сапогах. На поясе, на золотой цепочке, висел кинжал в богато инкрустированных ножнах.
   Он провел Ниола в конюшню, где породистые лошади содержались в образцовом порядке и чистоте.
   – Вот они, – сказал Энрике. – Выбирай.
   Ниол медленно пошел по проходу, глядя на обитателей конюшни. Лошади косились на него блестящими темными глазами: одни – высокомерно, другие – с любопытством. Они помахивали длинными хвостами, прядали ушами, а он все шел и шел, пока не увидел ту, любовь к которой вошла в его сердце подобно огненной стреле. Ослепительно-белая, без единого пятнышка лошадь смотрела на него доверчиво и прямо, как ребенок смотрел бы на мать, а смертный – на Бога.
   Ниол протянул руку и осторожно провел пальцами по атласной шее. Мимолетная нервная дрожь прошла по телу животного, но юноше почудилось, будто то было колебание, способное потрясти основы божественной вселенной.
   Белая Лошадь. Он не сомневался в том, что это – знак судьбы.
   – Я бы хотел оседлать вот эту кобылу. Можно?
   Энрике внимательно смотрел на странного и, как сказал Хосе, опасного человека со смятенным выражением лица, которое тот не сумел скрыть, несмотря на напускную суровость. Смуглая и сильная рука, неуверенно и неловко гладившая лошадь, пронзительный взгляд быстрых черных глаз – все свидетельствовало о том, что этот юноша не мог поверить в свое счастье.
   Энрике казалось, что он сам уже не способен испытывать столь сильные эмоции.
   – Вообще-то, это моя любимая лошадь, но человеку, который спас меня от смерти, позволено все. Я прикажу вывести ее во двор.
   – Как ее зовут? – прошептал Ниол пересохшими от волнения губами и нисколько не удивился, когда Энрике ответил:
   – Мечта.
   Лошадь оседлали и вывели на изумрудную лужайку. Конюх, которому поручили это сделать, смотрел на Ниола с нескрываемым пренебрежением, но юноша ничего не замечал. Все его внимание было обращено на Мечту, тело которой казалось воплощением земной силы и небесного жара, средоточием нервного ожидания. Кобыла могла быть столь же гордой и неприступной, как ее хозяин, могла не понять и не принять стремлений Ниола.
   Ниол действовал интуитивно, подобно тому, как подросшая птица впервые расправляет крылья, и Мечта послушалась неопытных рук юноши, откликнулась на его безмолвный восторженный зов. Да, она была горда, но то была гордость существа, тоскующего по истинной свободе.
   Ниол не просто оторвался от земли, он словно взлетел на небо. Лошадь превратилась в божественный инструмент, на котором играет ветер, в невесомое существо, бегущее по мостику, опорами которому служили законы, поддерживающие хрупкое равновесие мира. В великое создание, чья сила равна сокрушительной мощи урагана.
   Перед мысленным взором Ниола представали беспредельные пространства, завораживающие своей удивительной красотой, околдовывающие непостижимой тайной. То был мир других измерений и иных законов, мир бизонов, чье дыхание похоже на дуновение мощного ветра, мир высоких гор, чьи очертания тонут в предрассветном тумане.
   Ниол слушал советы конюха и Энрике, и ему чудилось, будто он вспоминает нечто слегка подзабытое; их слова как будто стирали пыль с огромного блестящего зеркала, в котором он мог видеть себя, истину и свою судьбу.
   – Ты правда впервые ездил верхом? – спросил Энрике, когда по-детски счастливый юноша вел Мечту в конюшню.
   – Да.
   – Тогда у тебя талант, парень!
   – Эта лошадь продается? – В голосе Ниола сквозила безумная надежда.
   Энрике рассмеялся.
   – Нет. Но даже если бы она продавалась, тебе за всю жизнь не заработать таких денег. – И, подумав, добавил: – Не хочешь работать у меня? Я не обижаю преданных мне людей. Ты будешь сыт и доволен.
   Ниол не задумался ни на минуту.
   – Нет. Но вы позволите мне прийти еще?
   – Приходи, – великодушно согласился Энрике.
   Когда конюх поставил кобылу в стойло, расседлал ее и ушел, Ниол неожиданно спросил:
   – Я могу остаться наедине с Мечтой? Я хочу поговорить с ней.
   Энрике пожал плечами, потом кивнул. Этот парень держался на удивление независимо и смотрел на него так, будто он, Энрике Вальдес, был прозрачным как стекло. Судя по всему, для юного метиса не имели значения ни деньги, ни титулы; он верил в нечто такое, о чем молодой дворянин даже не представлял.
   Убедившись в том, что в конюшне никого нет, Ниол уверенно и вместе с тем с предельной нежностью положил ладонь на лоб лошади и заговорил. И если бы кто-то вознамерился его подслушать, он бы ничего не понял, потому что юноша обратился к Мечте на языке мапуче.
   Ниол говорил ей о ночных звездах, которые сверкают, как капли росы в паутине, об утренних облаках, тающих незаметно и неслышно, словно во сне, о солнце, которое дарит тепло и свет всем, независимо от их происхождения, о том, как сложно любить жизнь и как она все-таки прекрасна. И конечно, о своей любви к Паоле.
   В эти минуты Ниолу чудилось, будто белая лошадь по кличке Мечта – единственное существо на свете, способное его понять.

Глава Х

   Собираясь отправиться вместе с Энрике в его поместье, Паола нарядилась в платье из черной тафты с прорезями на рукавах, сквозь которые была видна пестрая материя нижнего одеяния. Согласно моде того времени, поверх кожаных туфелек девушка надела деревянные сандалии с массивным каблуком из пробки, которые делали фигуру выше и придавали ей соблазнительную стать. Чтобы не быть замеченной и узнанной, Паола накинула на себя легкое, как дым, покрывало из полупрозрачного шелка, которое на самом деле было не чем иным, как инструментом невинного девичьего кокетства.
   Девушка ехала в карете, которую прислал за ней Энрике, и ее обуревали мечты. Неужели совсем скоро они рука об руку выйдут в свет? Неужели ей суждено увидеть королевский двор?! Вместе с тем Паола не совсем понимала, как быть с прежним миром. Иногда девушка думала, что попросту сложит его в сундук и увезет с собой, хотя чаще ей казалось, что это решение способно разрушить все то, чем она жила десять лет.
   Паола жалела о своем саде, в котором провела детство и который стал приютом ее грез. Она вспоминала, как подрагивала влажная от росы листва, приветствуя ее по утрам, как приятно было ступать босыми ногами по упругой траве и прикладывать прохладные ладони к горящим щекам.
   Однажды настал момент, когда и дом, и сад стали казаться ей ловушкой, тюрьмой, из которой она пожелала вырваться, вырваться любой ценой, но так ли это было на самом деле?
   В смутных тайниках души Паолы хранились воспоминания, которые она не любила ворошить. Девушка почти не помнила мать, которую увели незнакомцы, и себя, заточенную в монастырь. Потом появился Армандо, забрал ее к себе и внушил ей, будто он ее отец. Паола всегда знала, что он стережет ее подобно тому, как цепной пес стережет кость, и в ее душе брезжила надежда на освобождение. Девушка верила, что когда-нибудь она заживет другой жизнью. Когда на горизонте появился богатый и знатный Энрике, Паола стала лелеять надежду, что именно он станет ее спасителем.
   Молодой дворянин встретил свою гостью у ворот и помог ей спуститься на землю. На нем был шикарный наряд: расшитый золотыми медальонами камзол из черного бархата с гофрированным воротником, короткие штаны, чулки и украшенные разрезами атласные туфли.
   Увидев перед собой столь ослепительного вельможу, Паола слегка оробела. Энрике торжественно провел девушку в свои владения, дабы она могла насладиться видом роскоши, в которой ей предстояло жить.
   Великолепный дом имел прямоугольный внутренний двор, вдоль которого шли галереи второго этажа. Потолок в главном зале был деревянным, а украшения стен и дверей выполнены из гипса. Девушка впервые увидела такое количество резной мебели, мраморных каминов, гобеленов, ковров, до блеска начищенных медных канделябров, золота и серебра. Для освещения комнат использовались дорогие восковые свечи, какие можно встретить только в церквах.
   – Твой дом похож на королевский дворец! – прошептала Паола, и Энрике самодовольно изрек:
   – Король правит государством, я же управляю своим поместьем – каждому свое, и каждый счастлив по-своему! Ты станешь украшением моего дома, истинным бриллиантом моих покоев!
   Последние слова не понравились девушке, но она не нашла что возразить. После того как владения были осмотрены, Энрике приказал подать вино и сладости и заставил Паолу выпить два бокала терпкого, густого и красного как кровь вина, отчего ее голова отяжелела, а на душе, напротив, стало легко, захотелось смеяться и болтать.
   – За наше будущее! – сказал Энрике, сияя улыбкой. – Ты подарила мне свое сердце и тем самым отворила двери в рай!
   В следующую секунду у Паолы захватило дух от его поцелуя и она почувствовала, как сильные руки Энрике властно подхватывают ее и куда-то несут. Девушка очнулась за закрытыми дверями, перед кроватью с роскошным балдахином, очнулась, когда ее одежда уже пришла в беспорядок, а губы молодого человека ласкали ее обнаженную грудь.
   Охваченная стыдом Паола хотела оттолкнуть его, но не смогла. Каким-то чудом Энрике переместил ее из мира, в котором он ей поклонялся, в мир, где он мог ею владеть.
   – Паола, я схожу от тебя с ума! Если ты любишь меня, докажи это сейчас!
   Девушка не вполне понимала, что он подразумевает под доказательством и зачем это нужно делать. У нее не было ни матери, ни подруг, и она была плохо осведомлена о тайнах пола. Иной раз Армандо туманно намекал ей, что существуют запретные удовольствия, придуманные мужчинами и для мужчин, в которых женщина – всегда обманутая и страдающая сторона. Девушка знала, что муж и жена спят в одной постели и занимаются чем-то не вполне пристойным, на что Церковь тем не менее закрывает глаза, потому что это естественный акт, придуманный Богом для продолжения рода. Однако Паола не могла объяснить, как это связано с доказательством ее любви к Энрике. Почему и зачем она должна что-то доказывать? Потому что он ей не верит или потому что она сама не уверена в этом?
   Однажды отец сказал ей: «Одно дело – любить женщину чистой любовью, и совсем другое – грязно домогаться ее».
   Говоря об этом, Армандо забыл о том, как страстно желал тела Асусены Альманса. Теперь ему казалось, что он любил ее столь возвышенно и безгрешно, как любят Деву Марию.
   Пока Паола размышляла, Энрике раздел ее до сорочки и опустил на постель. Девушка была охвачена противоречивыми чувствами и задыхалась от его поцелуев, которые внезапно показались ей назойливыми, неприятно властными, поразительно чужими. Однако ее руки сделались странно слабыми, а тело безвольным; когда ее пронзила острая боль, Паола испуганно и беспомощно затрепыхалась. Губы девушки задрожали, а на глазах выступили слезы. Она приехала сюда, конечно, не за этим, а между тем, вероятно, это была плата за вступление в сверкающий золотом и поражающий своим великолепием мир.
   – Теперь ты моя, – сказал Энрике, когда все закончилось, и крепко прижал ее к себе. – Завтра я навещу твоего отца и объявлю о своих намерениях, а когда мы придем к соглашению, я заберу тебя к себе.
   Паола, опустошенная, лежала неподвижно. Надо было встать и одеться, привести себя в порядок, но у нее не было сил, ни физических, ни душевных.
   Энрике взял амулет, висевший на шее девушки, и с любопытством повертел в руках.
   – Что это за языческая штуковина? – шутливо произнес он.
   – Она предохраняет меня от дурных людей, – прошептала Паола и добавила про себя: «Но только не от разочарований и ошибок».
   – Отныне она тебе не нужна, ибо теперь твоя судьба в моих руках! – сказал Энрике, и эти слова пробудили в душе девушки тайное и до боли острое чувство протеста.
   Обратный путь прошел для Паолы словно в тумане. Сидя в карете рядом с девушкой, Энрике шептал ей ласковые слова, целовал ее лицо, шею и руки, но ни разу не спросил о том, как она себя чувствует после того, что случилось. Для него это было привычным делом, приятным и забавным приключением, по поводу которого не стоило ни задумываться, ни огорчаться.
   Очутившись в своем доме, Паола прошла в кухню. Ей хотелось пить, и она попросила у Химены воды. Руки девушки, принявшие глиняную чашку, слегка дрожали, а губы были бледны, как лепестки увядших цветов. Вместе с тем она была рада тому, что очутилась в привычном мире. Череда великолепных комнат, диковинные предметы, бьющая в глаза роскошь – все вдруг показалось нелепым сном. Реальными были только боль, сохранившаяся в теле, и обида, пустившая корни в душе.
   Лишь когда чашка опустела, Паола поняла, что пила не воду, а что-то другое, возможно отвар каких-то трав, то, что принесло облегчение и душе, и телу. Разум начал проясняться, боль исчезла. Девушка глубоко вздохнула, отгоняя обрывки недавнего сна, и внезапно посмотрела на мир другими, взрослыми и трезвыми глазами.
   – Не беспокойся, – вдруг сказала Химена. – Главное – у тебя не будет ребенка.
   Паола вздрогнула и залилась краской. Откуда индианка узнала о том, что случилось? Вокруг Химены всегда витал дух недосказанности, тайны. Эта женщина не отличалась многословием, но, если ей случалось заговорить, ее слова пронзали насквозь.
   Девушка медленно провела рукой по волосам.
   – У меня вообще не будет детей?
   – Будут. Но не теперь, – спокойно произнесла индианка и добавила: – Завтра человек, о котором ты сейчас думаешь, придет в этот дом.
   Паола встрепенулась.
   – Что со мной станет?
   – Тебе придется жить в другом мире, совсем не похожем на тот, который окружает тебя сейчас.
   – Иногда мне чудится, что я останусь здесь навсегда, – вздохнула Паола и призналась: – И… я думаю, что так будет лучше.
   Химена покачала головой.
   – Никто из нас не останется здесь навсегда. Это временное убежище.
   – Почему ты задержалась в этом доме на десять лет? – спросила девушка.
   – Из-за своего сына.
   Она ответила без колебаний, уверенно и твердо, и Паола задумчиво обронила:
   – Мне кажется, Ниол несчастлив.
   – Просто его время еще не пришло.
   – Откуда ты все знаешь, Химена?! – воскликнула Паола. – Порой ты представляешься мне волшебницей, способной предсказать даже путь звезд!
   Индианка оставалась невозмутимой.
   – Иногда мы кажемся себе лодками, пустившимися в путь в бескрайнем океане, однако каждый из нас приходит в этот мир со своей судьбой, изменить которую невозможно. И еще мы рано или поздно познаем истину.
   – Разве она существует?
   – Конечно. Старые истины никогда не расходятся с жизнью.
   В кухню вошел Ниол. Он не заметил Паолу, сидевшую на скамеечке в темном углу, и воскликнул, обращаясь к Хелки:
   – Зачем ты говорила, что у нас нет будущего?!
   Он хотел рассказать матери о сегодняшнем дне. Небо сияло голубизной, воздух был на диво чист и свеж. Тропа, по которой он ехал верхом на белой лошади, взбежала на пригорок, откуда открылся чудесный вид на округу, изумрудную долину и золотые холмы. Ниол испытывал небывалый прилив внутренних сил и чувствовал себя способным на любые, самые великие и смелые свершения.
   Его радость омрачали некоторые сомнения: если Паола поселится здесь, будет ли она владеть Мечтой? Видя счастье любимой женщины, сможет ли он испытать хотя бы тень удовлетворения? Будет ли судьба хотя бы отчасти справедлива к нему?
   – Затем, что иногда, чтобы двигаться вперед, надо немного вернуться назад, а чтобы завоевать свое счастье, полезно пережить некоторое разочарование, – ответила индианка.
   Ниол оглянулся и увидел в углу кухни Паолу, растерянную, испуганную, с рассыпавшейся прической. В одно-единственное мгновение юноша получил ответ на свои вопросы. Мечта не будет принадлежать этой девушке, ею владеет Энрике Вальдес, так же как отныне он владеет и Паолой.
   На него накатила жаркая волна, в глазах заплясали красные звездочки. Кровь гулко стучала в висках, сердце отсчитывало секунды, и эти секунды тянулись, как вечность. Ниол не знал, что сказать, потому что случившееся нельзя было выразить и объяснить никакими словами.
   Юноша молча повернулся и вышел из кухни.
   На следующий день Ниол трудился на стройке: сделавшись столицей королевства, Мадрид разрастался с невиданной скоростью. Иногда юноша злился, оттого что был вынужден выполнять самую грязную и тяжелую работу, но сейчас физический труд приносил ему облегчение. Он сознательно выбирал самые большие камни, желая изнурить себя работой, чтобы в голове не осталось ни одной мысли, а в сердце – никаких чувств. По лицу струился разъедающий глаза пот, но это было лучше, чем слезы горечи и досады, которые жгли его душу.
   Вечером, получив жалкие дневные гроши, Ниол с неохотой отправился домой. Ему было тяжело видеть Паолу. К счастью, девушка укрылась в своей комнате с твердым намерением не выходить оттуда до тех пор, пока Энрике Вальдес не предстанет перед Армандо и не попросит ее руки.
   На одной из центральных улиц Ниола настиг грохот барабанов и вой труб, возвещавших о страшном и печальном шествии приговоренных к сожжению на костре. Во главе колонны шли монахи, которые несли штандарт с гербом инквизиции, кресты и зажженные свечи. Юноша с содроганием следил за жуткой толпой осужденных в желтых туниках и нелепых колпаках.
   Он привык к тому, что в Испании ни церковные праздники, ни народные гуляния не обходятся без пролития крови. Ниол не верил в то, что христианский Бог жаждет жестокости, однако с некоторых пор сомневался в том, что Господь стоит на страже справедливости.
   В тот миг, когда юноша корчился в невидимом пламени и оплакивал гибель своей любви, он вдруг почувствовал, как ему на плечо опустилась легкая рука.
   – Николас? – услышал он чей-то вкрадчивый голос.
   Он резко обернулся и встретился взглядом с парой сверкающих черных глаз юной цыганки. Юноше почудилось, будто в ярких красках ее юбок растворяются его неизбывная печаль и тяжелые думы.
   – Кончита!
   Она весело рассмеялась.
   – Я знала, что встречу тебя. Я уговорила Флавио вернуться в Мадрид. Мы собрали здесь много денег. А еще сюда ведут нити, к которым привязано мое сердце. Ты рад меня видеть?
   – Да, – искренне произнес юноша.
   – В нашем распоряжении долгий день и короткая ночь, – просто сказала цыганка, и Ниол сжал в объятиях ее горячее, податливое тело.
   Это было именно то, в чем он сейчас нуждался: дикое и безумное обладание женщиной, в которую он не влюблен, но которая привлекательна и желанна.
   Они быстро дошли до повозки Кончиты и, едва забравшись внутрь, рухнули на солому. Зрачки цыганки были расширены, она затягивала его в бездонный омут своей страсти, наделяя звериным желанием. Вероятно, в глазах Ниола тоже было нечто подобное, потому что девушка прошептала:
   – Когда ты смотришь на меня таким взглядом, то кажешься мне похожим на необъезженного жеребца!
   Он задрал пышные юбки девушки, разорвал ее лиф и овладел ею резко и грубо; она же, задыхаясь от наслаждения, царапала его спину острыми ногтями, оставляла на коже багровые полосы, больно кусала шею и плечи, но, как ни странно, телесные раны приносили облегчение его страдающей душе.
   Жаркая влага, сочившаяся из тела Кончиты, рвущиеся из ее горла стоны действовали на юношу как лекарство, средство пусть для недолгого, но все же забвения. Они занимались любовью до изнеможения и после короткой передышки начинали снова.
   То, что они делали, казалось Ниолу актом очищения, тогда как то, что Энрике Вальдес сотворил с Паолой, представлялось ему настоящей скверной. Самое страшное заключалось в том, что он не мог вырвать из его рук ни свою любовь, ни Мечту.
   Вновь и вновь входя в жадное, ищущее его ласк тело Кончиты, юноша поклялся себе, что без промедления убьет дворянина, если тот откажется жениться на Паоле.
   Пресыщенные и опустошенные, они лежали в остро пахнущей соломе и разговаривали.
   – Ты бы согласилась уехать со мной? – спросил Ниол.
   – Да, – не задумываясь, ответила цыганка.
   – Почему ты не спрашиваешь куда?
   – Мне все равно куда ехать, была бы дорога. – Кончита прильнула к его плечу. – Я не знаю ничего лучше скитаний. Мне мила жизнь без забот, тревог и помех, без мыслей о завтрашнем дне. Я люблю следовать собственной прихоти, идти за внезапным велением сердца, покоряться мимолетной усладе для глаз. Ты не зовешь меня, ты спросил просто так, и я тебя понимаю.
   Ниол вздохнул.
   – Прости меня, если можешь.
   – За что? – Ее губы растянулись в притворной улыбке. – Глупо не прислушиваться к собственному сердцу. Что оно велит тебе, то и делай.
   – Скажи, что для тебя богатство, деньги, роскошь? – задумчиво произнес юноша.
   – Ничто, – быстро ответила Кончита. – Возможно, потому что у меня никогда этого не было. А для тебя?
   – Наверное, свобода, сила, сознание, что ты можешь взять то, что тебе нужно… Пьянящее ощущение того, что все в этом мире принадлежит только тебе.
   – Это обман.
   – Я знаю. Однако мало кто способен это понять.
   – Ты говоришь о женщинах?
   – Прежде я думал, что они, как никто другой, способны читать человеческие сердца, а теперь мне кажется, что они видят только то, что лежит на поверхности.
   – Ты сам слепой, я говорила тебе об этом, – спокойно произнесла Кончита. – Самое неправильное в любовных делах – это пустое ожидание. Побеждает тот, кто действует. И деньги здесь совсем ни при чем.

   Энрике Вальдес с удивлением и некоторой осторожностью вошел в окруженный ржавой решеткой и, на первый взгляд, казавшийся совершенно диким сад. День выдался знойным, солнце нещадно палило, а здесь кроны деревьев смыкались друг с другом, образуя прохладный темно-зеленый тенистый туннель. Ничем не сдерживаемая молодая поросль опутывала ноги, трава шептала свои бесконечные молитвы, но клумбы, разбитые в глубине сада, выглядели ухоженными, на них росли прекрасные цветы.
   Энрике прошел в дом, все больше убеждаясь в том, что отец, или дядя Паолы, – чудаковатый затворник, любитель книг, возможно проживающий небольшое наследство. Это был старомодный, запущенный дом, где царил запах переплетенной кожи и старой бумаги, а еще – каких-то трав; его обитатели любили полумрак, прохладу и тишину.
   Молодой дворянин задумался над тем, стоит ли девушка того, чтобы он являлся в эту замшелую обитель, и решил, что стоит. Волей случая, а может быть, благодаря небывалой настойчивости и особым чарам ему, похоже, удалось сорвать дикий, но сочный и ароматный плод.
   На пороге возникла странная женщина с лицом, достойным быть выбитым на какой-нибудь древней монете, и такими темными, непроницаемыми глазами, что было невозможно понять, что за ними скрывается: святость, грех или нечто первобытное и опасное.
   – Что вам нужно? – В тоне незнакомки не было никакой почтительности, к тому же у Энрике сложилось впечатление, что она знает ответ на свой вопрос.
   – Я хочу поговорить с хозяином этого дома.
   – Он у себя. Я вас провожу.
   Женщина довела его до дверей и исчезла так же внезапно и незаметно, как и появилась.
   Энрике вошел в кабинет и остановился. За массивным столом сидел человек в сером одеянии инквизитора. У него были темные круги под глазами и впалые щеки. Едва молодой дворянин встретился с ним взглядом, как у него против воли сильно забилось сердце. Энрике почудилось, будто его грудь сдавило железным обручем, и он судорожно вздохнул. Если бы он не знал, куда пришел, то мог бы предположить, что угодил на допрос в зловещие стены Святой палаты.
   – Что вам угодно? – спросил Армандо, нехотя отрываясь от бумаг.
   Энрике представился, после чего сказал:
   – Я хотел поговорить с вами о Паоле Альманса. Насколько я понимаю, она приходится вам родственницей?
   – Она моя дочь.
   – Дочь? – небрежно произнес Энрике, пытаясь вернуть себе привычную уверенность, ибо его лицо горело под взглядом, который, казалось, пронзал до самых костей. – Но вы духовное лицо, у вас не может быть детей. Или Паола – плод незаконной связи?
   – Она моя племянница, дочь моей покойной сестры, я воспитываю ее с малолетства, – нетерпеливо пояснил Армандо.
   – Паола не говорила, что ее отец, то есть дядя, служит в инквизиции, – пробормотал Энрике.
   – Тем не менее это так, – с язвительной торжественностью промолвил Армандо и повторил с нескрываемой неприязнью: – Что вам нужно?
   Энрике собрался с мыслями и постарался изложить свое предложение серьезно и четко, с внушительностью, приличествующей его положению. Он намерен взять Паолу в дом в качестве гражданской жены. Они не станут венчаться в церкви, но он оформит бумагу, благодаря которой девушка будет обеспечена до конца жизни. Если у нее появятся дети, они не унаследуют его титул, но будут иметь право воспитываться вместе с детьми от законного брака. Он готов заплатить опекунам или родственникам Паолы любую сумму, какую они сочтут достаточной и разумной.
   – То есть вы хотите купить у меня дочь? – Армандо метнул в сторону Энрике такой взгляд, что молодому человеку почудилось, будто его бросили на раскаленные угли.
   – Я бы не стал так выражаться. Учитывая свое положение и положение Паолы, я предлагаю наиболее достойный и честный выход. Если вы хотя бы немного знаете жизнь…
   – Жизнь? – Армандо зловеще усмехнулся и нервно сцепил длинные, тонкие, гибкие, как корни дерева, пальцы. – Молодой человек, жизнь – подземелье, в котором раздаются крики безумия и стоны боли. Жизнь – это лабиринт с мрачным началом и мрачным концом, лабиринт, в котором невозможно встретить родную душу, западня, где вам никто не протянет руку и не подскажет, где найти выход. Это безбрежная пустыня и нестерпимая мука. Это ад. Неужели вы думаете, что я отдам вам самое дорогое, единственное, что спасает меня от одиночества и сумасшествия?! Неужели вам кажется, что после вашего предложения я не велю выгнать вас вон!
   – Как вы смеете так разговаривать со мной? – Энрике повысил голос. – Я – человек, имеющий право не снимать шляпу перед самим королем!
   

notes

Примечания

1

2

3

4

5

6

7

8

9

10

11

комментариев нет  

Отпишись
Ваш лимит — 2000 букв

Включите отображение картинок в браузере  →