Интеллектуальные развлечения. Интересные иллюзии, логические игры и загадки.

Добро пожаловать В МИР ЗАГАДОК, ОПТИЧЕСКИХ
ИЛЛЮЗИЙ И ИНТЕЛЛЕКТУАЛЬНЫХ РАЗВЛЕЧЕНИЙ
Стоит ли доверять всему, что вы видите? Можно ли увидеть то, что никто не видел? Правда ли, что неподвижные предметы могут двигаться? Почему взрослые и дети видят один и тот же предмет по разному? На этом сайте вы найдете ответы на эти и многие другие вопросы.

Log-in.ru© - мир необычных и интеллектуальных развлечений. Интересные оптические иллюзии, обманы зрения, логические флеш-игры.

Привет! Хочешь стать одним из нас? Определись…    
Если ты уже один из нас, то вход тут.

 

 

Амнезия?   Я новичок 
Это факт...

Интересно

СОЛЬ. Смертельная доза - 250 г в один присест

Еще   [X]

 0 

Француженки не любят сказки (Флоранд Лора)

Джейми Кори, наследница огромной шоколадной фабрики, приезжает к сестре в Париж и тут же вносит раздор между лучшими кондитерами Франции. Она заводит романтическую связь с талантливым шоколатье Домиником Ришаром, известным смутьяном и главным соперником Сильвана Маркиза, возлюбленного ее сестры. Джейми знает – от семьи скрывать роман долго не удастся. Но не это самое страшное! Семья Джейми не прочь выманить у Доминика несколько рецептов, ведь его сладости имеют поистине чудесный вкус. Что же он скажет, когда узнает ее фамилию? Оттолкнет? А ведь Джейми, кажется, влюбилась…

Год издания: 2015

Цена: 119 руб.



С книгой «Француженки не любят сказки» также читают:

Предпросмотр книги «Француженки не любят сказки»

Француженки не любят сказки

   Джейми Кори, наследница огромной шоколадной фабрики, приезжает к сестре в Париж и тут же вносит раздор между лучшими кондитерами Франции. Она заводит романтическую связь с талантливым шоколатье Домиником Ришаром, известным смутьяном и главным соперником Сильвана Маркиза, возлюбленного ее сестры. Джейми знает – от семьи скрывать роман долго не удастся. Но не это самое страшное! Семья Джейми не прочь выманить у Доминика несколько рецептов, ведь его сладости имеют поистине чудесный вкус. Что же он скажет, когда узнает ее фамилию? Оттолкнет? А ведь Джейми, кажется, влюбилась…


Лора Флоранд Француженки не любят сказки

   © Калашникова Т., перевод на русский язык, 2015
   © ООО «Издательство «Э», 2015

Глава 1



   – Она вернулась.
   Черт побери! Да как эта вострушка Гийеметта смекнула, что он положил глаз на ту женщину – странную клиентку за нижним столиком?! Хмуро взглянув на свою подчиненную, Доминик перестал возиться с огромным куском шоколада и прошел вдоль стеклянной стены к тому месту, откуда лучше был виден зал внизу. Вымазанные в шоколаде пальцы он предусмотрительно сжал в кулаки, чтобы случайно не оставить на стекле пятен, какие оставляет ребенок, глазея на витрину кондитерской.
   Как обычно, молодая женщина сидела одна за маленьким столиком. Вот уже неделю она приходила сюда дважды в день. Сначала утром, потом к вечеру. Вероятно, туристка. Приехала ненадолго в Париж. Как и все туристы, она старалась под завязку набить себя шоколадом, который делают французские шоколатье в своих небольших магазинчиках. Но даже он, Доминик, находил несколько странным, что она предпочитает только его продукцию! Да, туристы читали путеводители и чаще всего выбирали кого-то из первой десятки в перечне парижских соблазнов: являлись утром к нему, к Филиппу Лионне после обеда, а к Сильвану Маркизу на следующий день. Но, как правило, они не могли похвастаться сколь-нибудь развитым вкусом и понятия не имели, что Сильван Маркиз скучный и что единственный кондитер, способный вызвать истинный восторг у любительниц шоколада, – это он, Доминик Ришар. Однако и его можно с кем-то сравнить…
   Впрочем, эта клиентка не выглядела доверчивой или же экзальтированной, такую привести в восторг нелегко. Она держалась необычайно спокойно и сдержанно. У нее был большой, чувственный рот; определить цвет ее глаз, затененных ресницами, Доминик пока что не мог – она сидела далеко от него. Ее волосы были неизменно спрятаны под капюшоном, иногда – под стильной шляпкой или небрежно, как у Одри Хепберн, повязанным шарфом. Высокие скулы были несколько островаты. Лицо, словно золотой пылью, было густо покрыто веснушками.
   В первый день она была буквально кожа да кости. Возможно, она модель? Но для модели слишком миниатюрная и веснушчатая. Так что скорее всего у нее лишь типичная городская анорексия. Когда незнакомка заказала чашку горячего шоколада и шоколадный эклер, Доминик ожидал, что, съев их, она бросится в туалет, дабы извергнуть из себя вожделенное лакомство, прежде чем ее организм усвоит полученные калории. Его бесило, когда он видел, что клиентки так обращаются с его шоколадом.
   Но она просто сидела за столиком, полуприкрыв веки и бережно обхватив ладонями горячую чашку. Сидела долго, потихонечку расправляясь с эклером и шоколадным напитком. Ни разу не вытащила телефон или журнальчик, вообще ничего не делала, только сидела и лакомилась.
   Когда она ушла, Доминик с удивлением обнаружил, что кусочек его души, оторвавшись, улетел вместе с нею. Он смотрел в высокое створчатое окно на ее удалявшуюся фигурку; она шла осторожно, словно тротуар мог таить в себе невидимую простым глазом опасность.
   В тот день она появилась еще раз и опять сидела, держа чашку chocolat chaud в ладонях, грея о нее пальцы, но теперь она попробовала ломтик его самого знаменитого gateau. Ела медленно, крошечными кусочками, и внимательно вбирала в себя все, что ее окружало.
   Значит, вбирала в себя и его. В этом зале он был запечатлен в каждой детали – крупной и мелкой. В грубом камне, которым были оформлены три стены и арочные проходы. В тяжелых шторах красного бархата, с их страстной пышностью. В белой стене с тиснеными розовыми бутонами, которая как бы служила фоном для незнакомки, хотя никто не мог понять, какой части его натуры могли соответствовать эти хрупкие цветы. Сверкающие, яркие витрины, последнее слово техники. Квадратики темного, высокого качества шоколада, покрытые причудливыми узорами; избранная коллекция пирожных, его gateaux au chocolat, эклеры, тортики; полупрозрачные столбики карамели. Он считал своими даже людей, сидевших за другими столиками. Они принадлежали ему, пока находились в его салоне, и только по наивности думали, будто это они покупали его.
   На третий день, когда официант Тьерри поднялся наверх с заказом – ее заказом, Доминик внезапно решил рискнуть.
   – Отнеси ей вот это. – И он дал ему шоколадный эклер с лимоном и тимьяном – рецепт был сочинен нынешним утром.
   Доминик наблюдал, как официант сообщил что-то клиентке, передавая эклер, а та подняла голову и огляделась по сторонам. Но не догадалась взглянуть наверх, да если бы и взглянула, то что с того? Она ведь не поняла бы, что это он, даже если бы его и увидела.
   Когда она ушла, официант принес ему листок, оставленный дамой на столике. На обратной стороне она написала: «Большое спасибо!» и нацарапала непонятную букву. Л?.. Д?.. А?..
   Внезапно он испугался, что больше никогда ее не увидит. Через несколько часов она улетит, а сейчас упаковывает сувениры. И даже не купила коробки его шоколада, чтобы не скучать во время полета. Всю ночь его не покидала мысль, каким же пустым и осиротевшим станет без нее его заведение.
   Но наутро она пришла снова и спокойно уселась за столик.
   Он казался себе грубым и неотесанным при одном лишь взгляде на ее безмятежность, на ее тонкие пальцы, запястья. Ему казалось, что, пройди он мимо нее, задень – и она разобьется, что тебе фарфоровая статуэтка… Стоп. Зачем он стоит тут и пялится на нее? Неужели у него нет других дел, черт побери? А ей нужно приходить к Сильвану Маркизу, в его бутик, там все сладкое, яркое… Не то что у него, Доминика Ришара. Его шоколад такой темный, что на языке остается терпкая горечь.
   Да, ей наверняка нужен галантный принц, а не мужлан, который провел первые шесть лет своей рабочей карьеры, с двенадцати до восемнадцати лет, на жуткой скотобойне, срубая с костей кровавые куски мяса. От такой работы руки его сделались безобразными, загрубели, душа тоже. Он преодолел темную полосу своей жизни, но уж точно не подпустит туда никого даже близко. Что случится, если когда-нибудь он сорвется с цепи? Думать об этом он не хотел.
   – А она на тебя запала, разве не видишь? – заметила Селия, его работница, лохматенькая толстушка, оттеснив своего босса в угол, чтобы лучше видеть самой. Доминик мрачно поглядел на каштановые клочья ее волос. Он не понимал, почему его сотрудники упорно относятся к нему, как к добродушному старшему братцу или терпеливому папеньке, хотя он был лишь на несколько лет старше их и едва ли годился на ту или другую роль. Ни у одного топ-шефа во всем Париже не было таких отношений с подчиненными. Возможно, он обладает особым даром нанимать идиотов.
   Да, ему следовало бы научить их бояться его, ну или на худой конец уважать, а он просто учит их безупречно делать свою работу. Впрочем, он любил, когда его боялись равные ему люди. Ему была противна сама мысль, что бояться его могут те, кто в чем-то от него зависим.
   – Наверняка она просто живет в отеле где-нибудь по соседству, – ответил он. И все. Правильно?
   – Ну, она такая прозрачная, что едва ли ест еще где-то в Париже. – Селия не была безобразно полной, нет, но по парижским меркам все-таки носила на себе лишние килограммы и поэтому ревниво относилась к женщинам, которые морили себя голодом ради моды. – Нет, она точно на тебя запала!
   Доминик почувствовал, что краснеет, и всячески воспротивился этому. Он не знал, почему, но ему было приятно думать, что эта веснушчатая клиентка, похожая на Одри Хепберн, неравнодушна к нему.
   – Ты ведь не видел, чтобы она бегала вызывать рвоту? – задумчиво продолжила Селия.
   – Нет, она не бегает в клозет. Ей нравится, когда я присутствую в ней.
   У Селии загорелись глаза, она издала странное бульканье. Доминик сдвинул брови.
   – Ты уйдешь отсюда когда-нибудь? Тебе что, нечем больше заняться?
   – Ну, дел-то у меня не меньше, чем у тебя. – Селия многозначительно ухмыльнулась.
   Едва ли. Никто не работает так много, как хозяин салона. Но вот интересно, что делают Сильван Маркиз и Филипп Лионне со своими подчиненными, если те переходят границы? Почему он допускает такое, как сейчас с Селией? Он самый большой и авторитетный производитель парижского шоколада, но даже в собственной святая святых ему приходится мириться с непочтительными манерами своих сотрудников.
   Селия бросила на него удивленный взгляд.
   – Что с тобой? Ты неважно себя почувствовал? У тебя такое лицо… – Она опять улыбнулась, придав улыбочке покровительственный оттенок. Смешная… – Мы можем отпустить тебя на пару часов.
   Она пыталась выдать это за шутку – как Доминик подойдет к женщине, этакая сплошная агрессия, заполняющая все пространство вокруг, как заставит ту женщину встать и удалиться с ним на пару часов… Но в карих глазах Селии читалось неодобрение.
   Доминик нахмурился. Он никому не позволит совать нос в его личную жизнь, какой бы она ни была постыдной и…
   – Нет. Ступай к своим пралине, а то заставлю тебя завтра работать с трех утра.
   И Селия действительно покорно пошла работать. Но, сделав три шага, она обернулась.
   – Ты ведь еще не спал с ней? Наконец-то ты разбил чье-то сердце, и теперь она торчит тут призрак призраком и подбирает твои крошки.
   Доминик взбесился.
   – Разбил сердце – призрак – крошки… Какого черта! А что вы, ребята, треплете обо мне, когда я не слышу вас? – Но, к слову, он никогда еще не спал с женщинами, у которых есть сердце. Во всяком случае, с такими, чье сердце билось бы ради него.
   – Ничего, шеф, не надо так волноваться. Мы рассуждаем о возможных последствиях твоих действий, и, на мой взгляд, вполне трезво. – Селия озорно хмыкнула и отошла еще на пару шагов. Увы, его вздох облегчения был преждевременным. Она снова обернулась и огласила ему последний свой аргумент: – Вот если мы были бы помозговитее, то, возможно, такой сценарий и прокатил бы. – Она махнула рукой Доминику, шагнула в угол между стеклом и камнем и поглядела вниз, в зал.
   Нахалка, что она хотела этим сказать?
   Пожав мускулистым плечом, он отвернулся, чтобы не видеть лица обнаглевшей работницы, и снова перевел взгляд на столик с веснушчатой незнакомкой.
   Ну вот, она ушла…

   Рак, с холодком страха в тот вечер подумал он. Пожалуй, это объясняло те шляпки, капюшоны и шарфы, неизменно скрывавшие ее волосы. Пожалуй, это объясняло и ее худобу и прозрачность, и то, что она могла сидеть так часами, впитывая в себя его жизнь.
   Он стал самолично готовить ее тарелки, укладывал все, что она заказала, по своему вкусу и потом добавлял маленькие сюрпризы: например, миниатюрную башенку из трех квадратных конфет, только что принесенных из ганашной, где они лежали в лотках на проволочных полках.
   Он прошел на свое секретное место прямо над залом, в угол стеклянной стены, чтобы взглянуть на ее реакцию. Она не улыбалась. Но медленно, не спеша откусывала крошечные кусочки шоколада и пережевывала их, словно хотела насладиться всеми вкусовыми нюансами их букета, почувствовать языком их текстуру.
   А когда заканчивала с ним – с ними, с кусочками, – то всегда уходила. Поднималась со стула. Стряхивала с коленей крошки, если лакомилась его знаменитым шоколадным наполеоном. Оставляла на столике наличные и никогда не расплачивалась карточкой, так что он не мог узнать ее имени.
   Ему показалось, что за эти пять дней незнакомка слегка округлилась. Или это была лишь игра его воображения?
   На шестой день, увидев, что она встала из-за столика, он решился и неожиданно покинул свой наблюдательный пункт. Его ноги загрохотали по полированной металлической спирали, ведущей в зал. Но спуститься он не успел – она уже подошла к дверям и не оглянулась на громкий звук. Стеклянные створки раздвинулись; она подняла плечи, словно вздохнула. И вышла на улицу.
   Гийеметта и оба официанта уставились на него, на их физиономиях застыл невысказанный вопрос. Он резко развернулся и, не проронив ни слова, снова поднялся в шоколадные недра – свою кондитерскую лабораторию.
   На седьмой день ему очень хотелось открыть магазин, хотя по понедельникам он всегда был закрыт. Почему? Потому. Что она будет делать? Куда пойдет без него?
   Но он переборол в себе такую глупость и потом весь день рыскал по Парижу то на мотоцикле, то пешком. Как это ни смешно, он побывал во всех местах, притягивающих туристов. Нет, конечно, нужно знать и ценить свой город, но шансы набрести в Лувре на какую-то незнакомку, когда не знаешь, там ли она вообще… практически равны нулю. Впрочем, когда он стоял перед мраморной статуей крылатой богини победы из Самофракии, парившей в Лувре над людскими толпами, его посетило вдохновение. Всевозможные вкусовые букеты и текстура мелькали в его мозгу, дразнили его нёбо, когда он придумывал новый шоколад, который назовет «Виктуар», «Победа».
   Ника Самофракийская ему нравилась. Стремительный, волнующий крылатый мрамор мог бы олицетворять суть его души, если бы Доминик сумел очистить ее от мрака и грязи и сделать такой же красивой.
   После Лувра он даже поднялся на Эйфелеву башню, где был в последний раз в десятилетнем возрасте на школьной экскурсии. Первые два яруса он поднимался пешком, все выше и выше, с удовольствием превозмогая усталость, и разглядывал с высоты Париж, его город. Пусть даже когда-то он был в нем отверженным. Теперь Париж был им покорен.
   Эйфелева башня ему тоже нравилась. Все эти годы она сияла над его городом, но он только теперь осознал это. Ему нравилась ее невероятная, фантастическая мощь, ведь вблизи металл выглядел таким массивным. Нравилось, что она оказалась выше всякой критики и сетований, сопровождавших ее рождение, и запечатлела свою власть не только над городом, но и над всем миром. Он достал молескиновую книжицу, которую всегда носил с собой, и долго зарисовывал изгибы и углы заклепок и металлических конструкций – ему пришла в голову мысль отразить их в рисунке на поверхности шоколада.
   Стоя у заграждения, он с тоской разглядывал маленькие фигурки, сновавшие на Марсовом поле. Он не понимал, почему так упорно ищет ту незнакомку. Такая хрупкость и худоба были не в его вкусе, но что-то говорило в ней о ее внутренней силе и необычном хаактере. Он не знал, какого цвета ее волосы, еще – она симпатичная, голубые (он ухитрился и рассмотрел их) глаза и большой рот с очень полными губами, слишком полными для такого худенького лица; а густая россыпь бледных веснушек казалась ему просто очаровательной. Но… в его магазин приходят тысячи симпатичных женщин. И нет никаких причин выделять ее из их числа… но она сидела в его зале такая тихая, такая сосредоточенная; пряталась под капюшоном, куталась в просторный свитер; так настойчиво поглощала, впитывала его суть, его душу, словно это занятие было главным делом ее жизни.
   На восьмое утро она не пришла.
   Его сердце сжалось. Все утратило краски и вкус. Он глядел на свои элегантные роскошные витрины, и ему хотелось вышвырнуть их за бессмысленную, отчаянную претензию доказать всем, что он чего-то стоит, что он уже не тот двенадцатилетний мальчишка, которого родной отец отправил в кровавое, вонючее, холодное логово срубать мясо с костей, чтобы зарабатывать этим на жизнь, а сам грелся дома алкоголем.
   В душе Доминика бродили горечь и разочарование; эти настроения отразились и на его шоколаде, «темном и жестоком», по определению критика из «Фигаро»; очевидно, критик видел в этом положительное начало, ибо парижане, руководствуясь модным в те дни садомазохизмом, на следующий же день хлынули в бутик Доминика Ришара.
   Когда незнакомка так и не появилась, он, потеряв выдержку, вскочил на мотоцикл и сломя голову помчался по улицам на остров Сен-Луи. Якобы ему срочно понадобился Филипп Лионне, чтобы поговорить с ним насчет Шоколатье-Экспо, выставки, открывающейся через пару недель.
   Предстоящее событие вынудило к сотрудничеству его и других топовых мастеров шоколада и кондитеров, что было вообще-то не в их духе, каждый заботился лишь о себе. И Доминик знал, что он среди всех самый замкнутый. Да, соперников он не терпел. Когда он оказывался в их компании, ему хотелось отчаянно драться с ними на кулаках, а потом попрать их поверженные тела и запечатлеть победу улыбкой на своем разбитом, покрытом синяками лице. Да. Я могу побить любого, любил повторять он себе.
   Правда, ему нравилась Магали, маленькая, хрупкая невеста Филиппа. Нравились ее сапожки, ее строгий вид; ему нравилось думать, что он добьется любви этой недотроги, задвинет куда подальше Филиппа, плюя на неминуемую опасность. Филипп Лионне наверняка попытается его убить; возможно, они подерутся до крови и увечья, и это намного интереснее, чем их соперничество в сочинении замысловатых шоколадочек и кондитерских штучек.
   Но он не доводил до этого дело… ну, уж точно не из-за того, что уважал Филиппа. Мысль об этом как о возможной мотивации заставила его дать полный газ – он проскочил прямо перед бампером какого-то автомобиля.
   Он не делал так, потому что… Не делал так, потому что поставил в своем зале стенку с розовыми бутонами! Не делал, потому что, как бы ни было велико искушение, он не из тех мужиков, кто походя разрушает чужое счастье. Скорее ему нравилось творить это счастье, пускай даже «темное и жестокое». И все же ему хотелось, чтобы с Филиппом Лионне крутила любовь не Магали, а Кэйд Кори, невеста Сильвана Маркиза. Она глядела на мужчин так, словно драка – скучное и ребяческое занятие и в ней нет ничего привлекательного. Кэйд как раз разговаривала с Филиппом, когда Доминик вошел в лабораторию Лионне в своей мотоциклетной кожаной куртке. Филипп делал торт к свадьбе Сильвана и Кэйд, однажды уже отложенной из-за каких-то проблем в семье невесты – кажется, там кто-то попал в больницу. Доминика это мало интересовало, но если можно посплетничать, то его сотрудники не преминут этим заняться. Иногда их болтовня доходила и до его ушей, пробивая его зацикленность на работе.
   Разумеется, Сильван Маркиз скорее утопится в собственном шоколаде, чем попросит Доминика Ришара приготовить для него свадебный торт!
   – Доминик, привет, – буркнул Филипп при его появлении.
   – Привет, Филипп. – Дом и не пытался пожать руку Филиппа, всю белую от сахарной пудры. – Привет, Кэйд. – Стройную шатенку он расцеловал в обе щеки. Когда-то Кэйд пришла в его лабораторию и вздумала купить его душу за несколько миллионов. Не исключено, что он бы и клюнул, если б не презирал до такой степени шоколад фирмы «Кори». Сказать начистоту, до этого он продавал свою душу несколько раз, а потом долго залечивал раны. В результате бедная миллионерша остановила выбор на Сильване, и Доминик, встречаясь с нею, всегда испытывал чувство вины за то, что вынудил ее пасть так низко.
   Дом слегка флиртовал с ней, когда шла торговля за его душу, но в целом был к ней индифферентен. Темная, низменная сторона его натуры довольно часто пробуждалась в нем при виде красивых и богатых женщин, посещавших его бутик, и он пользовался их страстным желанием отдаться ему. Когда его умоляла о грубом сексе женщина, которая лет десять назад сочла бы его ничтожным мальчишкой, он находил в этом нечто пикантное и лестное для себя.
   Впрочем, Кэйд никогда не проявляла ни малейшего желания переспать с ним, да и такие аристократки, помимо сексуального удовлетворения, мало что давали ему. Их жизнь была слишком поверхностной, слишком сытой и беззаботной. Плюс к этому, господи боже, «шоколад Кори»!.. Он не Сильван Маркиз; у него твердые принципы и стандарты. Как теперь высокомерный Сильван будет глядеть людям в глаза, раз он женится на наследнице мультимиллиардной корпорации, выпускающей такую дрянь для массового потребления?
   Доминик хмуро поглядел на Кэйд Кори, удивляясь, что такого нашел в ней Сильван Маркиз.
   – Что? – сухо спросила она, и он неожиданно почувствовал к ней всплеск симпатии. В начале их знакомства она рассчитывала его охмурить и всячески демонстрировала свою покладистость. Теперь, когда ей было плевать, что он о ней думает, она нравилась ему больше.
   Прямые, невероятно шелковистые каштановые волосы, голубые глаза, высокомерно взирающие на мир. Странно, но его не покидало ощущение, что в ней что-то изменилось, вот только что?
   – Ничего. – Он пожал плечами и обратился к Филиппу: – Значит, вы устраиваете Шоколатье-Экспо? Кэйд, ты знаешь, кто там будет?
   – Там будет представлена вся продукция «Кори». – Она ткнула в себя пальцем, и это, вероятно, должно было означать, что она сама по себе – событие для всякой выставки шоколада. – Девон Канди. Кайебо, Крафт, Флоренция…
   Доминик переглянулся с Филиппом.
   – Я спросил про важных участников.
   Кэйд с досады аж застонала.
   – Я, ты, Симон, Сильван. По-моему, это самые значимые имена, – сказал Филипп. – Ты будешь на Экспо сам или пришлешь кого-то из своих?
   – Буду сам. – Симон Кассе, вероятно, представит невероятные, изысканные шедевры из шоколада и тонированного сахара. Филипп любил демонстрации, позволявшие ему представить сложные торты с каким-нибудь элегантным эффектом. Сильван… – Чем занимается Сильван? – спросил он небрежно у Кэйд, надеясь, что она, будучи новичком на сцене парижских шоколатье, вдруг да сообщит ему об этом по наивности.
   Она лишь мило улыбнулась:
   – Работает. А ты почему отдыхаешь? Затор в бизнесе?
   Нет, в самом деле, если Кэйд будет и дальше общаться с ним в том же наступательном тоне, он почувствует к ней еще больше симпатии. Или начнет ее уважать. Теперь она держала себя нормально, а поначалу, попав в суперконкурентный мир парижских шоколатье, она действовала так, словно могла скупить все на корню и положить в свой карман.
   Не удостоив ее ответа, он стал наблюдать за работой Филиппа. Все-то у него розочки, крем и розовые тона! Мимолетный взгляд в какой-то другой, сказочный мир. Как он ухитряется это делать? Благодаря благополучному детству в Лионе? Среди известных парижских шоколатье Филипп был одним из самых рослых, но Доминик всегда чувствовал себя рядом с ним более крупным и неуклюжим. Словно его собственное тело было слишком твердым и могло раздавить все, что попадется ему на пути. Его руки были слишком большими. Огромные руки чернорабочего. Они принадлежали его первой работе, которую, по мнению его отца, он и заслуживал, – срубать мясо с костей.
   Доминик взглянул на пресс-релиз, посвященный предстоящему Экспо, но вдруг понял, что тут ему делать нечего, его влекло вон отсюда. И он решил поискать другие места, куда мог бы заявиться со своим вздорным характером.
   Он вышел из кухни в зал, чайный салон Филиппа «Красавица и Чудовище», лучше сказать – дворец, выдержанный в соответствующем стиле, и заглянул туда, где разряженные клиенты сидели среди мраморных колонн под расписными потолками и рельефными львиными головами. И вдруг застыл на месте.
   Она была там. Незнакомка, которая не пришла утром в его салон. Она сидела как ни в чем не бывало здесь, у Филиппа, а перед ней стояла розовая, воздушная, сказочная смесь.
   У него защемило сердце. Он стоял в этом карамельном царстве, огромный, в черной мотоциклетной куртке, с косматой шевелюрой и дурацкой – выбритой – физиономией. Это он-то, брившийся в лучшем случае раз в четыре дня, за последнюю неделю брился каждое утро. Почему? По какой такой нелепой причине?
   Она поднесла к губам ложечку, наслаждаясь Филиппом, ощущая его языком. Тут она выглядела совершенно естественно – пожалуй, естественнее, чем среди его грубого камня, несмотря на глупые выпуклые розовые бутоны и бархатные занавеси. Потом положила ложечку и устало, с легкой грустью поглядела на угощение.
   Он переступил с ноги на ногу и укоризненно уставился на нее. Она подняла глаза и взглянула на его огромную фигуру, кожаную одежду, поймала его угрюмый взгляд. На ее лице отразился протест, так что Доминик даже подумал, что она вытащит сейчас баллончик с газом, если он вздумает подойти к ее столику ближе.
   Черт с ней, с горечью подумал он, безумно оскорбленный, словно застал свою невинную невесту в брачную ночь в объятьях другого мужчины. Он вышел из карамельного царства, ухитрившись ни на что не наткнуться, ничего не разбить – скорее всего потому, что люди и вещи, казалось, съеживались и старались убраться с его пути подобру-поздорову.
   По чудесной случайности он не попал в аварию, когда снова мчал по парижским улицам. Вероятно, люди и там старались не попадаться у него на дороге.


Глава 2



   Он сделал все свои дела, намеченные на текущую неделю. Заезжал к поставщикам, прорывался сквозь пробки, самоубийственно лавируя в потоке машин. К себе в салон он вернулся около трех часов дня.
   И она была там.
   Сидела одна за маленьким столиком, бережно взяв в ладони чашку его шоколада. На него нахлынуло необъяснимое, болезненное желание выбить чашку из ее рук и наорать на нее, обозвать потаскухой – мол, она только делает вид, что предпочла его, а утром сомкнула свои похотливые губки на его конкуренте!
   Но он усилием воли сдержался. Подавил этот злобный порыв, как подавлял все свои деструктивные выбросы, например, затеять драку с Сильваном Маркизом на каком-нибудь высоком шоколадном показе.
   Его безымянная гостья подняла глаза при шорохе мотоциклетной кожи или из-за появления в красивом зале такой большой темной и устрашающей массы. Подняла глаза и слегка нахмурила брови, явно вспомнив, что уже видела утром эту черную глыбу.
   Их взгляды встретились; она опять мгновенно замкнулась – наглухо, словно готова была ударить его ножом, если он подойдет к ней ближе.
   Он отвернулся и попытался смягчить выражение лица, сделать его более приветливым, дружелюбным. Силы небесные, неужели она не знает, что это он сотворил то пирожное, которым она сейчас лакомится? Ну, разумеется, не этот конкретный кусок, потому что мотался по городу… Но это он придумал рецепт и научил кондитеров делать в точности то, что требуется!
   Гийеметта спустилась вниз с двумя тарелками, всем своим видом показывая, что они сбились с ног и зашиваются тут без него, пока он неизвестно где шляется. Доминик поскорее стащил с себя куртку и взбежал по ступенькам наверх, чтобы показать незнакомке, что он здешний. Он даже хотел мимоходом отдать Гийеметте дружеское распоряжение, чтобы гостья увидела, что главный тут – он!
   Х-ха, он готов был поклясться: если Сильван Маркиз или Филипп Лионне входят в свои бутики в уличном облачении, их все равно все узнают! Клиенты не пугаются и не думают, что это разнузданный уличный хулиган намерен устроить драку в салоне. Женщины не тянут руку к баллончику с газом.
   Наверху, в самой красивой на весь Париж кухне, в лаборатории, наполненной светом из больших окон, с длинными мраморными столами, в этом великолепном, сверкающем чистотой помещении – о таком можно только мечтать! – он переоблачился в куртку кондитера. И, как всегда, его накрыло волной ликования при виде сине-бело-красной ленты, его награды «Лучший мастер во Франции»; он разве что не стиснул ее в кулаке, как ребенок в порыве восторга. Но сдержался. Наоборот, с безразличным видом кривовато набросил ее, словно право носить на шее такую ленту было для него делом самым естественным.
   Он снова спустился в зал и подошел к ее столику. Она сидела, наклонив голову.
   – Мадемуазель, – проговорил он, глядя в упор на нее, и тотчас отругал себя за свой грубый голос. Почему он до сих пор не удосужился поработать над дикцией и не научился разговаривать с клиентами так же вкрадчиво и обходительно, как Сильван? Когда тот говорил, никто и заподозрить не мог, что он родился на нищей и грязной парижской окраине. Почему у него, Доминика, не получалось ласковое, сексуальное мурлыканье, с каким Филипп обращается к Магали? Нет, вместо этого он говорит грубо и несуразно… ему вдруг помстилось, что от его голоса у незнакомки тело пойдет синяками…
   Она посмотрела на него снизу вверх. Ее ресницы затрепетали, глаза настороженно прищурились. Он вспомнил, как кто-то однажды сказал ему, что его огромная фигура пугает сидящих людей, что ему нужно тоже садиться на стул, а то и на корточки, чтобы собеседники чувствовали себя рядом с ним комфортно. В тот раз он подумал – вот и хорошо, пускай они боятся меня.
   Но если сейчас он выдвинет стул и усядется напротив этой полупрозрачной худышки в веснушках, получится грубо и неприлично. И он отступил на шаг, хоть это и стоило ему невероятных усилий. Отступать назад он не любил – ни в чем.
   Впрочем, это сработало. Напряженность ушла с ее черт. В глазах зажглось любопытство. Их голубизна напомнила ему вечереющее небо, еще не темное, но и не очень яркое, с легкой примесью серого – человек не слишком внимательный и не поймет, что они синие. На незнакомке был легкий свитер цвета граната с широким вырезом, капюшон был наброшен на голову. Из-под него выбивались пряди волос цвета его темных, красноватых карамелей или, может быть, плодов маракуйи. Широкие рукава свитера были завернуты на запястьях, подчеркивая мешковатостью их изящество.
   – Месье? – Ее акцент удивил его. К ожидаемому английскому примешивалось что-то еще, что-то напомнившее ему акцент иммигрантов из французской Западной Африки. Он общался с ними, когда в бедности рос под Парижем, а его голова была полна самых невероятных прожектов.
   – Вкусно? – Он кивнул на крошки, оставшиеся от его изделия. Крошек было мало. Неужели она подбирала их кончиком пальца и слизывала? Значит, я угодил вам? Вам нравится? – говорил его взгляд.
   Ее тело немного обмякло, ладони вновь сомкнулись вокруг опустевшей чашки. К ней вернулось то, что изначально привлекло его внимание, – она словно впитывала в себя каждую секунду того удовольствия, которое он доставил ей своими шоколадными произведениями и еще мог ей дать.
   – Да.
   Он ждал, слабо надеясь услышать «спасибо» или «вы замечательный, пожалуйста, я хочу еще». Но она лишь с любопытством взирала на него. По-прежнему снизу вверх. Что ж, теперь хотя бы не кажется, что она готова направить на него баллончик.
   – Вы работаете тут кондитером? – неожиданно спросила она.
   Оп-ля! Вот тебе и удовольствие. И это несмотря на ленту на шее. Впрочем, эта тряпочка не очень-то помогала донести до клиентов идею о его успехах. Прямо хоть обшивай весь китель воплями: «Я лучший, самый лучший, лучший в мире шоколадный мастер!» Ну, формально награда говорила о том, что он лучший во Франции; но в его области это все равно что в мире.
   – Я Доминик Ришар.
   Ему удалось произнести это мягко, почти ласково, и он обрадовался. Итак, он сумел говорить с ней так, как и хотел – словно лаская словами ее кожу.
   И был вознагражден. У нее загорелись глаза, вызвав у него очередной приступ головокружения.
   – Правда? Месье Ришар, мне очень приятно познакомиться с вами.
   Она протянула руку. Наверняка американка, подумал он, почувствовав твердость ее рукопожатия. Но ее рука показалась ему почти игрушечной в его огромной лапе! И твердость рукопожатия лишь подчеркивала это. И еще ее акцент – он был какой-то нетипичный для американской туристки. Откуда в нем раскатистые «р»? Может быть, она приехала из «креольского штата», Луизианы? Что это, акцент каджунов, франкоязычных жителей этой местности?
   – Спасибо, – поблагодарила она, показав жестом на пустую тарелочку.
   Его грудь распирало от ликования. Он казался себе зефиром собственного изготовления, нечаянно оказавшимся слишком близко от печи. Он раздувался, вспухал, делался мягким и терял форму, расплывался…
   – Вы надолго в Париж? – не удержался и спросил он. Ему нужно было знать.
   Ее глаза заволокло дымкой. Она спрятала руки в складках огромных рукавов, и этот жест напомнил ему то, как черепаха прячет голову в панцирь.
   – Не знаю.
   Он мысленно ругнул себя за то, что позволил ее руке ускользнуть. Он не ожидал, что она ее спрячет. Еще ему безумно хотелось поднести ее руку к губам и поцеловать. Черт, она же американка. Скорее всего она бы подумала, что этот жест – дежурный для всех французских мужчин. Что они непременно целуют даме руку, а при поцелуе в губы непременно пускают в ход и язык.
   Он впился взглядом в ее губы и с огромным трудом сохранил на лице выражение невозмутимости и покоя.
   – Ну… вот… – пробормотал он, кляня себя на чем свет стоит за то, что не способен продлить их диалог. И это он, всегда мгновенно ставивший перед женщиной выбор – секс или до свидания… Тут он не мог приблизиться к ней ни на полшага, из боязни, что и ноги ее в его зале больше не будет. – Я надеюсь, что мы увидимся завтра. – Он небрежно, весело улыбнулся, словно просто выстраивал добрые отношения с милой клиенткой, хотя на самом деле не имел представления, как это делается. Потом направился к стойке, чтобы спокойно переговорить с Гийеметтой, не зная даже, что скажет ей. Его молодая элегантная зальная менеджерица внимательно воззрилась на него и пару раз даже кивнула, словно он говорил ей что-то толковое. Пожалуй, она заслужила прибавку жалованья.
   Внезапно он понял, что незнакомка стоит прямо возле его локтя, почти касаясь его, и едва не задохнулся от нахлынувшего волнения.
   Он взглянул на нее – сверху вниз, – надеясь, что не слишком очевидно оборвал на середине свою лишенную смысла фразу, обращенную к Гийеметте. Незнакомка была рядом с ним. По собственной воле. А ведь могла подождать, когда он уйдет, и уж после этого подойти к прилавку. Значит, ей хотелось стоять вот так близко, почти касаясь его.
   Либо ей было абсолютно безразлично, что она делает… Но почему-то он подозревал, что это не так. Женщина, которой безразлично ее личное пространство, не смотрит на мужчину так, будто прикидывает, как ловчее его ударить, если он подойдет ближе – а ведь именно такими были два ее первых взгляда на него.
   – Мне нужно коробку шоколадных конфет, – сказала она Гийеметте.
   Он не удержался. Его губы растянулись в широкой ухмылке.
   – С предыдущей вы уже справились?
   Она сверкнула глазами. Ну кто, кто тянул его за язык? Он только что проговорился, что наблюдал за ней; по крайней мере, знает, что она купила два дня назад коробку его шоколада.
   Я не преследую тебя, клянусь. Чистое совпадение, что я видел тебя у Филиппа. Плюс к этому он не мог преследовать ее в собственном салоне, это само собой разумеется. Просто он… жутко большой. У него руки мясника. Как теперь она придет сюда и сядет за столик? Ей же будет мерещиться, что какой-то негодяй шпионит за ней. Оттуда, сверху, смотрит на нее голодными глазами, прижав к стеклу огромные пятерни. Слава богу, что он еще сообразил побриться.
   – Да, – ответила она. – И те конфеты мне очень понравились.
   О, громы небесные, снова на него нахлынула эта сентиментальная, зефирная волна! Что с ним творится?
   Гийеметта тем временем натянула на руку белую хлопковую перчатку и выдвинула одну из металлических коробок с низенькими бортами.
   Незнакомка повернулась к Доминику.
   – Что вы мне посоветуете? – тихо спросила она.
   Он еле унял дрожь во всем теле. Его потрясло, каким беспомощным он оказался перед смутившей его волной восторга и страсти, он почти утонул в ней. Женщины и раньше обращались к нему с таким вопросом; обычно это означало, что в ближайшие часы он переспит с ними. Возможно, такова была его единственная реакция на этот вопрос: как у собаки Павлова. Но тогда-то он знал, как плавать в тех водах. Тогда он полностью владел ситуацией.
   Но женщины с лицом, припорошенным веснушками, еще ни разу не задавали ему такого вопроса. Его произносили холеные особы, уверенные в себе до полной неуязвимости, либо смазливые неженки с пирсингом в носу и пупке, разыгрывающие из себя «плохих девочек»; либо это были неверные жены, этим нужна была скорость.
   Не глядя, он протянул руку к Гийеметте, и та вложила в нее белую перчатку. Он ловко надел ее и прошел за стойку. Ему пришлось совершить над собой некоторое усилие, чтобы оторваться от незнакомки, стоящей так близко, но теперь между ними была стойка, и он почувствовал себя спокойнее. Теперь он не мог ненароком задеть ее и сделать ей больно. Еще он мог улыбнуться ей чуть более проникновенно, не оскорбляя ее чувств.
   Улыбка смягчила его губы; он на секунду дольше, чем требует приличие, не отводил своих глаз от ее, чтобы она увидела в них тепло его души.
   – Скажите мне… какие вкусовые нюансы вы предпочитаете?
   Он не узнавал себя. Неужели это он, с его пренебрежительным, даже властным подходом к женщинам? Неужели это он, сейчас такой кроткий и нежный? Тише, тише, не торопись, осадил он себя. Тише. Представь себе, что она – это кондитерский крем, или тесто, или шоколад, которые нужно немного выдержать, чтобы они созрели. Спешка здесь все испортит. Тииише.
   Дай ей время, чтобы она распробовала тебя. Распробовала так же, как в предыдущие дни, когда она сидела здесь день за днем и пробовала все твои изобретения, пробовала так, словно это для нее самое интересное в жизни.
   Он терял рассудок. Уже не знал, кто он такой – под напором непривычных эмоций, побуждавших его на непривычное поведение. И не знал, кто же такая она, эта хрупкая женщина, которая неделю назад появилась в его салоне, тихо сидела одна за столиком и поглощала его – ежедневно, утром и вечером.
   – Ну, что-нибудь из вашего наиболее необычного, – искренне и доверчиво отвечала она, и его сердце сдавила тревога. Ну, беда, подумал он, как человек, который увидел на горизонте надвигающееся цунами и понял, что ему не спастись. Это добром не кончится.
   – Я во всем полагаюсь на вас, – между тем спокойно продолжала она. – Выберите для меня. Мне понравится. Для меня это будет большая честь.
   Большая честь? У него перехватило дыхание. Он почувствовал себя школьником, над которым наклонилась сексуальная математичка, проверяя его контрольную работу. Впрочем, он бросил учебу еще до полового созревания, так что это сравнение пришло к нему из книг, сам он ничего подобного на школьной скамье не испытывал. Он вдруг занервничал и был несказанно рад, что его вспотевшая ладонь скрыта белой перчаткой. Весь его шоколад был темный, таящий в себе страсть, а вкусовые оттенки будоражили рецепторы. Этим-то он и славился. Ну, к примеру, тот шоколад с дымком – он может показаться ей резковатым. Хотя, возможно, понравится. Или выбрать что-нибудь более мягкое? К примеру, вон тот незамысловатый темный натуральный шоколад – но он такой темный, такой поначалу горький, хотя и с долгим, медленным послевкусием, постепенно смягчающимся… Вдруг он окажется для нее слишком горьким? Что, если она не дождется заключительного аккорда?
   Впервые в жизни ему захотелось, чтобы у него нашелся хоть бы один нейтральный какой-нибудь шоколад, сделанный наполовину из старого доброго какао и щепотки таитянской ванили.
   – Какая шоколадка понравилась вам больше всего в предыдущей коробке? – с надеждой прощупал он почву.
   На ее лице вспыхнула улыбка, грустная и счастливая.
   – Мне все понравились.
   Его захлестнула новая волна тревожной радости. Да, подумал он при виде вплотную приблизившегося цунами. Добром это не кончится.
   Он беспомощно опустил голову и уже начинал на себя злиться. Это его изделия. Почему же он нервничает? Почему не смеет предложить их незнакомке? Это же самое лучшее, что есть в его жизни!
   Но раз он не может их ей предложить, зачем же они нужны?
   – А что вот это? – Она указала пальцем на квадрат с неясным узором, чуть более темный, чем ее гранатовый свитер.
   Более неоднозначный шоколад трудно было бы выбрать, честное слово!
   – Это карибский темный шоколад, а внутри карамель с бальзамическим уксусом.
   Ее глаза стали еще более синими, и в них вспыхнул интерес.
   – С бальзамическим… уксусом?
   Он порозовел от смущения и был готов удавиться. Что с ним такое? Ведь это просто его шоколад!
   – Если вы хотите чего-нибудь более традиционного… – Сказать по правде, у него не было ничего традиционного, но, может быть, ее устроит шоколад с лимоном и тимьяном, он более мягкий?.. Позавчера ей понравился на эту же тему эклер. К тому же если она разбирается в шоколаде, то, возможно, привыкла к таким вкусовым сочетаниям. Шоколатье всего мира копируют теперь его изделия, и, хотя у них получается не так хорошо, как у него, некоторые вкусовые сочетания, казавшиеся немыслимыми поначалу, когда он их только что изобрел, постепенно делались нормой. Возможно, подражание – лучшая форма лести, но все это до жути его раздражало. Если все будет идти так и дальше, ему придется перейти на молочный шоколад с ванилью ради сохранения бунтарского духа. Он и свои экстравагантные рецепты придумывал для того, чтобы не прослыть молочно-ванильным субъектом.
   – Нет, я хочу попробовать, – твердо заявила она. – Раз вы сделали такой шоколад, он должен быть интересным.
   Его душа наполнилась вдохновением, и это стало для него еще более пугающим и мощным потрясением, чем прилив страсти. Но все же его пальцы не без колебаний сомкнулись вокруг гранатовой плитки. Вдруг он обманет ее ожидания? В этом-то и загвоздка: создавая новые вкусовые нюансы, ты всегда рискуешь кому-то не угодить и даже кого-то задеть. Впрочем, ему нравилось задевать людей. Так почему же ему внезапно захотелось стать автором традиционного шоколада?
   Он заставил свои пальцы взять гранатовую плитку и положил ее в угол ящика. Блеснула необъятная металлическая поверхность коробки, которую еще предстояло заполнить. Его устрашала ее огромность – как скоро коробка окажется целой?
   Доминик, остановись, хватит, одернул он себя. Держи себя так, будто ты – это ты, то есть человек, который верит в себя даже тогда, когда больше никто в тебя не верит.
   – Может быть, вот это? – Он взял пальцами плитку шоколада с вытисненным на ней контуром нежного белого лепестка. – Жасмин. – Он испытал неловкость, предлагая ей этот жасмин, и показался себе дровосеком, протянувшим принцессе в корявой ручище букетик цветов.
   Но ей это непременно понравится, решил он. Жасмин расцветет у нее во рту, расскажет о волшебстве летней ночи в Провансе.
   Но вдруг шоколад покажется ей слишком уж парфюмерным…
   – Жасмин… – неуверенно произнесла она. – О да…
   Он поднял на нее глаза, его губы беспомощно приоткрылись.
   – И вот это. – Самоуверенность, словно птица Феникс, зашевелилась в ворохе пепла. Почему эта незнакомка сожгла его, Доминика Ришара? Пока он не мог ответить на этот вопрос. Она с самого начала была такая непонятная. Вовсе не похоже, чтобы она сознательно старалась перевернуть его жизнь, оставив от него, огромного парня, лишь кучку невесомого пепла – такая тихая и спокойная. – Тут в середине тончайший полужидкий карамельный слой, пряный, со вкусом лайма. Он тает на языке, когда вы раскусите слой темного горького шоколада.
   У нее все сильнее разгорались глаза, устремленные то на его лицо, то на руки.
   – Как заманчиво это звучит. – Она проговорила это так, словно ее язык уже смаковал шоколад и карамель со вкусом лайма.
   Доминик почувствовал, как в нем борются страсть и тепло; они смешивались, образуя волнующий сплав, до сего момента ему незнакомый. Возможно, обычный для многих людей, наподобие шоколада с ванилью, вот только он почувствовал такое впервые.
   – Вы должны хотя бы попробовать еще и вот это. – Он взял квадратик с золотым рисунком, слегка напоминающим море пшеницы, колышущейся под ветром. – Ганаш и…
   Она растерянно заморгала, и он сообразил, что второе слово ей незнакомо. Несмотря на почти нулевой английский, он давно научился описывать свой шоколад бесчисленным клиентам-туристам.
   – Овес.
   От восторга она громко расхохоталась.
   – Ганаш… с овсом? Да. Я определенно хочу это попробовать.
   После ее смеха он, можно сказать, растаял и растекся лужицей за прилавком. Пришлось ему лепить себя заново. Он очень надеялся, что она ничего не заметила, и усмехнулся ей.
   Подобно зеркалу, она вся засверкала, зажглась в ответ на эту усмешку. Все эти дни она сидела в его салоне, погруженная в себя, незаметная. И вот теперь он пробудил ее.
   Триумф бурлил в его душе, пенился.
   – И этот вот шоколад. – Он показал на новую плитку. – Очень темный. С ним нельзя торопиться. Если откусить кусочек, вы не почувствуете сладости. Нужно дождаться, когда он растает у вас на языке, дождаться послевкусия, и только тогда постепенно во рту станет слаще и слаще.
   Ее губы слегка приоткрылись. Ее взгляд медленно поднялся по его телу, впился в лицо, задержался на губах. Вернулся к его глазам, словно ей хотелось понять, кто он такой. Но только это трудно. Его глаза были почти черные и совсем не такие, как ее глаза – чистые, мерцающие, с расширенными зрачками.
   Йессс! Победа! От радости ему захотелось стукнуть кулаком по ладони.
   Тише, Доминик. Тихо, тихо, тихо. Но он все равно весь сиял, рассказывая о своих творениях; да и она зажигалась с каждой новой шоколадкой, жаждала каждую попробовать. Он тут же предложил ей отведать там, на месте, одну из более спорных, сославшись на то, что ему интересно узнать ее мнение. Она смутилась и стала что-то ему возражать, лепеча, но он, довольный и счастливый, настоял на своем. Она взяла лакомство из его пальцев, а он не мог решить, то ли ему радоваться перчатке, скрывавшей его огромные руки, то ли огорчиться, ведь он не мог ощутить мимолетное прикосновение к ее коже.
   Почувствовав необычный вкус, она широко раскрыла глаза и тут же закрыла, чтобы лучше сосредоточиться и получить максимум удовольствия.
   – Это походит на увлекательное приключение. Только оно происходит не где-то, а у тебя во рту. Целый мир внутри тебя, а ты сидишь сама в тепле и покое. – При словах «в тепле и покое» она повела рукой, и ее рука показала на весь салон и, как бы совсем случайно, на него, Доминика. Да, его салон был элегантным местом, но пока еще никто и никогда не ассоциировал с персоной его хозяина тепло и безопасность!
   Хм, приключение во рту – что ж, он может его обеспечить.
   – Вот, попробуйте еще. – И он сунул плитку ей в руку. – Нет-нет, непременно попробуйте.
   Она вся зарделась, и ее веснушки почти исчезли. Но тут же улыбнулась опять и взяла шоколадку. Ее энтузиазм или, может быть, даже смущение побудили его оставить эту среднюю коробку и выдвинуть самую большую, наполненную доверху. Но он немедленно спохватился. В его интересах, чтобы запасы у нее поскорее закончились, и она вернулась бы к нему за следующей порцией.
   В коробке, поначалу казавшейся такой необъятной, места уже не осталось. Доминик нарочито долго играл с последней пустой металлической ячейкой; дразня клиентку, он перечислял различные вкусовые оттенки, чтобы она выбрала парочку шоколадок, которые еще могли уместиться в коробке. Но постепенно игра закончилась.
   Он аккуратно и точно уложил последние шоколадки и посмотрел ей в лицо, пытаясь оценить момент. Может быть, пора перейти в атаку? Пригласить ее куда-нибудь? Но если она откажется, если это вызовет ее недовольство, он больше никогда ее не увидит!
   Гораздо проще договариваться с женщиной, если тебе наплевать, увидишь ты ее снова или нет. Куда делись его уверенность и напор? Неужели он просто-напросто испугался, как новичок в вечной игре между женщиной и мужчиной, впал в ступор? На этот раз ему было что терять.
   Но почему он решил, что ему есть что терять? Он даже не знал ее имени.
   А у нее горели глаза, на щеках начинал полыхать румянец, когда Доминик дольше обычного задерживал на ней взгляд. Казалось, она не на шутку заинтригована. Но он с ней пока еще даже не флиртовал, во всяком случае, его действия нельзя было со всею определенностью назвать флиртом. Все это время его поведение укладывалось в рамки, приемлемые для общения шоколатье с клиентом, если вспомнить о его профессии… ну, разве что в них можно было разглядеть несколько больше страсти, однако речь шла о творчестве…
   – Вы должны прийти к нам завтра же утром, – проговорил он наконец. – Тогда вы мне наиболее точно скажете, понравилась ли вам моя продукция.
   Она улыбнулась, словно он ее осчастливил. Да, пожалуй, именно эти слова он и должен был ей сказать. Или все-таки надо было как-то форсировать ситуацию? Может быть, она бы и согласилась на что-то еще? Черт побери, почему все так сложно?
   – Я приду, – лаконично пообещала она.
   Он усмехнулся, довольный. Лучше уж сделать один надежный шаг к цели, чем большой прыжок с пустым выхлопом.
   Эта фраза всплыла в его сознании впервые за долгое время. Он не вспоминал ее с восемнадцатилетнего возраста и чаще всего полагался именно на прыжки.
   Гийеметта сунула коробку в фирменный мешочек, на котором просматривались инициалы ДР, и шагнула за кассу. Доминик нахмурился, когда незнакомка достала кошелек. Ему не хотелось, чтобы она платила за его шоколад. Он охотней подарил бы его. Но если он заикнется об этом, не будет ли это чрезмерной щедростью? Тогда ей будет неловко вернуться к нему на следующий день.
   Царица Небесная, так он скоро сойдет с ума! Столько рефлексии!
   Он с досадой отвернулся, чтобы не смотреть, как она расплачивается. Вся радость от разговора и от выбора шоколада была безнадежно испорчена.
   Клиентка взяла в руки покупку, с улыбкой взглянула на Доминика и заметила его хмурый взгляд. К ней тут же вернулась ее первоначальная холодность, словно ей нравилась его улыбка и совсем не нравился гнев.
   – Огромное спасибо, месье, – вежливо проговорила она.
   И вышла на улицу. А слово «месье» еще долго кололо и ранило его душу, словно колючка на терновом кусте.


Глава 3



   Джейми шла по бульвару дю Тампль по направлению к аристократическому кварталу Маре; позади осталась площадь Республики, постоянно кипящая пестрой жизнью. С ее пальцев свисал мешочек с инициалами Доминика Ришара. Ни разу за последние три месяца она не чувствовала себя такой счастливой; счастье наполняло ее, как гелий – воздушный шар, расправляя съежившуюся, безжизненную оболочку, в которую она превратилась за последнее время. Теперь она снова могла плясать на ветру.
   Для пробы она попыталась вспомнить прежние минуты безграничного счастья, которое она испытывала, когда видела, как ее работа меняла к лучшему людские жизни. И тут же, как это часто бывало с ней в последнее время, наткнулась на глухую безобразную стену. Ударилась об нее и отступила, не в силах пробиться к тем воспоминаниям.
   Так. Доминик Ришар. Как он смотрел на нее, как угощал шоколадом… При мысли об этом по ее телу поползли мурашки удовольствия.
   Когда она увидела его впервые у Филиппа Лионне в чайном салоне, он показался ей совсем другим – жестким, нахальным, опасным. Возможно, он был зол на что-то. Вероятно, тогда он просто не сознавал, что смерил ее каким-то суровым взглядом. Его грубое лицо, черные кудлатые волосы, сверкающие колючие глаза создавали обманчивое впечатление агрессивности. Но он сразу превратился в увлеченного мальчишку, когда стал рассказывать ей о своем шоколаде. Нет, не совсем так, не в мальчишку. Когда Доминик Ришар выбирал для нее шоколад, она смотрела на него, и ей казалось, что он ласково гладит ее тело своими большими, грубыми пальцами.
   Боже, ей даже захотелось, чтобы ее погладили. Пусть мимолетно, всего один раз. Она впитает в себя все тепло этого прикосновения и удовольствие от него и сохранит его как можно дольше.
   Она зарделась от этих мечтаний. Но как сделать так, чтобы это случилось? Такое не купишь. Купить Доминика Ришара? Нет, это исключено. Но что она могла предложить ему сейчас, кроме денег? Пустоту у себя в душе? Свою внешность она тоже сейчас ненавидела – только что не шуршит костями. А ей так хочется выглядеть победительницей!
   Она всегда была хрупкой и выглядела глуповато из-за дурацких веснушек. Мужчины ее обычно не замечали, если в дело не вступал финансовый интерес. Большинство мужчин, с которыми она знакомилась, знали о ее богатстве, но ее немногочисленные эксперименты, когда она сидела с подружками в баре, ясно показывали, что активные мужчины, эти альфа-самцы, всегда выбирали ее подружек и игнорировали ее. Ей же доставались самые робкие, не уверенные в себе рохли. Они не знали, кто она такая, и видели в ней покладистую партнершу, которая будет рада и им.
   После катастрофы с бойфрендом и тех экспериментов в баре она ясно поняла, что поклонников притягивала прежде всего ее фамилия. До этого у нее еще теплилась надежда, что хотя бы некоторые из них просто… просто ее любят. Не из какой-то там корысти. А просто потому, что она – это она.
   Такая наивная надежда давно исчезла. Но все-таки осталась вера в себя, а также в важность своей миссии – менять к лучшему жизнь обездоленных. Но теперь ее лишили и этой возможности. Осталась только ее собственная немонетарная значимость.
   Чем же она могла привлечь этого огромного, сексуального, темпераментного мужчину, который собственными руками может творить шоколадные чудеса?
   Но ведь нет ничего зазорного в том, что она, томясь от любви, будет сидеть в его магазинчике, думать о нем и позволять ему продавать ей шоколад.
   Теперь в ее жизни не было ничего другого, что ей хотелось бы делать.

   – Ты должна, непременно должна вести дела корпорации «Шоколад Кори», и не пытайся спорить со мной! – ворчливо вдалбливал дед. Джеймс Кори, или для Джейми дедушка Джек, формально числился жителем маленького американского городка, названного в честь их семьи. Но видели его там редко; гораздо больше времени он проводил в Париже, теперь в недавно купленных и очень дорогих апартаментах, чтобы быть рядом с обеими внучками. – С твоим отцом невозможно работать. Он слишком упрямый и всегда пытается настоять на своем.
   Джейми враждебно напряглась:
   – Ты хочешь, чтобы я взяла на себя дела нашей корпорации, потому что сможешь тогда мной командовать?
   – Я просто введу тебя в курс дел! – возразил дед, сверкнув голубыми глазами. С террасы, где они сидели, открывался роскошный вид на зеленое море деревьев Люксембургского сада, среди которых гордо высился Люксембургский дворец и был виден большой водоем, по которому плавали цветные точки – парусные лодки, управлявшиеся детьми. Чуть в стороне над крышами парижских домов высилась Эйфелева башня. – Сколько лет я пытаюсь это сделать, и все без толку!
   – Прости, но до сих пор я тратила свою жизнь на всякую ерунду, – ответила Джейми с опасной показной кротостью.
   – Ох, твоя работа тоже была полезной для корпорации. – Дед замахал на нее руками, не обращая ни малейшего внимания на таящуюся в ее тоне опасность. – Во-первых, публичность, положительный имидж. Нам стало легче держать лидерство в нынешней моде на «правильный» шоколад. Я передал дела Кэйд, думал, что у нее просто очередная причуда гурмана, когда она поддержала тебя с этой штукой насчет честности производителей. Но она оказалась права. Ты помогла нам потеснить конкурентов.
   У Джейми напряглись мышцы на скулах. Она вспомнила, как двенадцатилетний мальчишка тащил груз, который сама она не смогла тогда даже поднять. Снимок, на котором она упала на колени под тяжестью ноши, вызвал сенсацию во всем мире. Фотографу едва не дали Пулитцеровскую премию.
   – Я делала это отнюдь не на публику и не для роста акций.
   Дедушка Джек поморщился:
   – Я знаю, Джейми, я знаю… Не нужно напоминать мне об этом. Я пытаюсь взглянуть на тебя как на кандидата на пост главы корпорации.
   – Не трать понапрасну усилия, дед. Я никогда не стану кандидаткой на такой пост, не из того я сделана материала. Поговори с Кэйд. – Старшая из сестер, Кэйд, всегда считалась в семье основной наследницей, и Джейми всячески подчеркивала свое нежелание участвовать в семейном бизнесе. Она ходила на митинги протеста, не пропускала в колледже ни одной безумной вечеринки, а несколько лет назад после большого скандала умудрилась попасть в поле зрения журналистов.
   – Ты говорила с Кэйд в последнее время? Она сделалась почти такой же невыносимой, какой когда-то была ты. В Штатах мне одиноко. Не бросай меня, не оставляй наедине с твоим отцом, а то я в один прекрасный момент не удержусь и отшлепаю его, как делал это в его детстве.
   Джейми не поверила.
   – Неужели ты его когда-нибудь шлепал? – Ей трудно было представить отца маленьким мальчиком, под чьим-то контролем. Сегодня он сам держал под контролем полмира.
   – Нет, – признался дед Джек. – Я говорил твоей бабушке, что мы упускаем золотую возможность, но она всегда делала все по-своему и в наказание за проступки лишь нагружала его дополнительной работой по дому. Вот из него и получился такой невыносимый тип.
   – Чем же ты недоволен? Что он все время работает?
   – Он смеет отдавать приказы родному отцу!
   – Дед, я не уверена, что смогу отучить папу от его властной манеры, – резонно возразила Джейми и улыбнулась старику Кори.
   В неожиданном приступе ярости, которая вырвалась из него, словно молния из безобидного белого облачка, он сказал правду:
   – По крайней мере, ты была бы в безопасности.
   Джейми сразу нахмурилась и замкнулась.
   – Я не беспомощна, дед. Хоть со мной и произошла… неприятность.
   «Просто я не могу делать то, что мне не нравится», – мысленно добавила она.
   Может быть, она и сумеет кое-что сделать, если возьмется за дела фирмы «Кори». Даже если это «всего лишь» означает управлять половиной мира.


Глава 4



   – Бонжур. – Ласковый хрипловатый бас вызвал блаженный отзвук в ее душе, и Джейми растерянно посмотрела на Доминика Ришара. Он застал ее врасплох. Ее неожиданная для нее самой бурная реакция на его голос заставила ее почти испугаться. У нее задрожали колени, сердце готово было выскочить из грудной клетки. Она чувствовала себя беззащитной перед этой роскошной брутальной глыбой, и все ее планы мгновенно выветрились из головы.
   Слава богу, сердце выдержало. Оно, единственное в ее теле, умело работать, несмотря ни на что.
   Она улыбнулась ему, просто чтобы поблагодарить за то, что он есть, что она сидит тут перед ним, почти растворившись в пространстве его салона. Все же такие, как он, парни – настоящие суперзвезды. Они сделали себя такими. На таких можно любоваться бесконечно долго, сидя тихонько в углу.
   А он и не знал, какое действие оказала на нее его обходительность. Суперзвезды об этом не думают. Возможно, женщины достаются им легче легкого, но они не догадываются, сколько сил уходит у каждой на то, чтобы высоко держать голову. Они никогда не понимают, как, сами того не желая, мощно действуют на своих партнерш.
   Нет, Джейми не старалась гордо вскинуть голову. Она собрала всю свою волю, которая была у нее сильной, когда дело касалось других вещей. И вообще, к чему сопротивление? Слава богу, она могла испытывать удовольствие и чувствовать себя в безопасности, влюбившись в недоступного для нее парня.
   От ее улыбки его почти черные глаза повеселели. Ему явно нравилось женское внимание, от кого бы оно ни исходило. Она нарочно одарила его новой улыбкой. Точно так же театрально она сбрасывала трусики вместе с другими девчонками, лежа у ног какой-нибудь рок-звезды. Ты классный. Вот моя дань.
   Он подошел ближе к ее столику, и тогда ее напряжение отступило. Он для нее не угроза. Не причинит ей вреда.
   – Вам понравился шоколад? – спросил он. Его улыбка могла заставить любую женщину почувствовать себя центром мироздания.
   Она слегка покраснела. Накануне вечером, после гимнастики, она лежала в постели, грызла его шоколадки и с каждым кусочком глубже и глубже погружалась в фантазии о нем. Некоторые из них мелькнули сейчас в ее голове, и краска на лице сгустилась.
   – Конечно. Мне нравится все, что вы делаете.
   Его улыбка расплылась во всю ширь лица. О-о, да ему нравится, когда его хвалят! Теперь он был похож на мальчишку, который выиграл все шарики, какие были на школьном дворе. У Джейми что-то помягчело внутри.
   Он выдвинул стул и сел напротив нее. Это стало для нее неожиданностью. Сколько времени проводит с ней этот человек, знаменитый французский шоколатье! Вот что значит внимание к клиентам! Но что тебе делать с твоей тайной влюбленностью, когда он сидит рядом и ведет с тобой разговор?
   – Но что же вам понравилось больше всего? – жадно спросил он.
   Она с удивлением поняла, что ему просто хотелось услышать очередной комплимент. Что ж, она готова, особенно если это поможет ей продлить их беседу.
   – Всё без исключения.
   Он просиял от удовольствия. Сияние достигло ее эрогенных зон и возбудило их.
   – Вот послушайте, – проворковал он, наслаждаясь ее похвалой и надеясь на продолжение. – Всегда находится парочка изделий, которые нравятся чуть больше или чуть меньше.
   Она тряхнула головой.
   – Мне понравились все. – Восхитительное послевкусие, это всегда сюрприз, всегда восторг; комбинация экзотических цветов и трав и уксусов с темной сладостью, которая наполняла рот, а через него и все тело. Она любила весь его шоколад. Сегодня вечером, лежа в уютной постели, она совершит еще одно путешествие вокруг света в компании темного и восхитительного шоколадного гения. Представляя себе, что он прижимает ее к своему сильному, твердому телу и кормит своими творениями…
   – Вы съели всё? – Ей показалось или нет, что он гордо выпятил грудь?
   Эге, тщеславие зашкаливает. Она одарила его очередной восхищенной улыбкой, радуясь, что так легко подкрепить его эго и осчастливить. Кивнула.
   Он не скрывал ликования. Ей показалось, что он вот-вот вскочит и исполнит какой-нибудь дикий танец, как это делают футболисты после трудной победы.
   – Вам и карамель нравится? Хотите попробовать?
   – Ваша – понравилась. – Она никогда не пробовала другой карамели, не считая резиновых тянучек дочерних фирм компании «Кори», и они не слишком ей нравились. Но в прошлый раз рядом с чашкой горячего шоколада на тарелке лежали три его карамельки, очень приятный жест в отношении клиентуры… И те карамельки были теплые, маслянистые и нежно-упругие, как сгустившийся солнечный свет.
   Он вскочил со стула, словно не мог усидеть на месте – вероятно, этот человек всегда в движении, – подошел к высокой витрине, в которой лежала карамель различных вкусовых оттенков, и схватил несколько штук. Быстро, решительно, грациозно. Вся ее душа сразу затрепетала от подавленного томления. Джейми почувствовала себя словно на вечеринке, где появился ее обожаемый актер, и теперь она могла наблюдать в реальной жизни, как он флиртовал, беседовал и танцевал.
   Она взглянула на огромные, твердые ладони с лежащими на них карамельками и невольно облизала пересохшие губы. Маленькие золотистые конфетки в яркой пластиковой обертке излучали теплый свет. Джейми деликатно взяла одну штучку, прикоснувшись кончиками пальцев к его коже.
   Ах, боже мой.
   Это было даже лучше, чем в тот раз, когда она повстречалась с любимым и очень сексуальным актером и уговорила его оставить на ее руке автограф несмываемыми чернилами, но больше, чем могло вместить ее сердце. Оно и так бешено билось о ребра.
   Карамель подалась под ее зубами, мягкая, нежная, кремовая, а ее вкус ударил в нёбо, разбудил его.
   – Что это? – Вкус карамели напомнил ей о тропиках, о хорошем и плохом в ее странствиях.
   – Манго и маракуйя. – Он пристально смотрел на нее, может быть, с легкой тревогой, и это ее тронуло. Можно подумать, если ей не понравится, он умрет с горя тут же, на месте… Доминик Ришар. По словам ее сестры Кэйд, он такой возмутительный грубиян, что Сильван Маркиз и Филипп Лионне на его фоне – скромняги и маменькины сынки. Как же сильно он, должно быть, любит, чтобы его хвалили!
   – Вкусно за гранью реальности. Невообразимо. – Она раскусила другую половинку. Какой интенсивный вкус, какая ароматная текстура! Сегодня вечером она помечтает, что Доминик Ришар лежит рядом с ней и угощает ее этой вот карамелью…
   По ее коже побежали мурашки, протестуя против подобной муки. Джейми готова была отдать что угодно, лишь бы эти большие грубые руки гладили ее в действительности.
   Ах и ох. Со всеми этими актерами и рок-звездами она никогда не выходила за рамки фантазии и не мечтала о любви с ними в жизни.
   – А как эта? – Огромные пальцы развернули тонкую, нежную обертку, открыв для нее солнце…
   Приятная, нежная текстура и жгучий вкус. Джейми растерянно посмотрела на Доминика. Может быть, если она даст ему свой нынешний адрес, он согласится провести с нею ночь, не испугается ее заурядной внешности? Да что там говорить, она готова стать его групи, фанаткой! Конечно, это будет трудно и разобьет ей сердце, но она уже убедилась, что способна выжить и после тяжелой травмы.
   – Вы хотите моей смерти, господин, – засмеялась она. – От передозировки восхитительных лакомств.
   В его глазах промелькнуло неудовольствие.
   – Зовите меня Доминик, – буркнул он. – Не люблю я этих пышных формальностей.
   И он посмотрел на нее, чуточку приподняв брови. Ждал, что она либо произнесет его имя, либо назовет свое. Но ей так удобно и безопасно общаться с ним на такой волне!
   – Я не посмею.
   Он нахмурился. Свет, отразившийся было на его лице, померк. Радикально померк.
   Он заметно поколебался, наконец кивнул и двинулся прочь от нее. Пошел работать. Мгновенно над ее головой сгустились тучи и заслонили солнце – по ее же вине. Он что-то сказал элегантной молодой женщине, распоряжавшейся в зале, оглянулся на Джейми, чуть помедлил и легко взбежал по стильной спиральной лестнице и скрылся на небесах, с которых недавно сошел.
   Что примечательно и забавно, он все-таки походит скорее на дьявола, чем на ангела. Возможно, после своего падения Люцифер обнаружил, что может вернуться в небесную обитель, подкупив ее хранителей хорошим шоколадом. Вот лично с ней, будь она на месте Бога, такое прошло бы. Джейми глядела ему вслед то ли с грустью, то ли с облегчением. Она держала чашку в ладонях возле лица, и жар, поднимавшийся от шоколада, казалось, согревал все ее тело.
   Когда она уходила, элегантная молодая женщина вручила ей маленький мешочек, с немыслимой элегантностью перевязанный ленточкой. Внутри, подобно маленьким солнцам, поблескивала дюжина карамелей.
   – От месье Ришара. Он хотел, чтобы вы это попробовали.
   Джейми смущенно потянулась за кошельком.
   – Нет, нет. Это подарок. Месье Ришар дарит вам.
   Как любезно с его стороны. Вероятно, он любит, когда им восхищаются. Она положила подарок в потертую плетеную сумочку, решив, что не станет есть эти карамельки, а сохранит их на память.
   Выйдя на улицу, она услышала музыку. У нее поднялось настроение, и она пошла к площади Республики, где танцевали сотни людей.

   Доминику всегда нравился первый момент, когда он выходил на улицу в таком плотном облаке аромата какао, что прохожие удивленно оборачивались на него и вдыхали соблазнительный запах. Насколько это лучше, чем выносить на улицу запахи крови и смерти. И даже лучше, чем пахнуть невесть чем, от лука до тыквы, как это бывало, когда он учился на повара, или даже сливочным маслом и мукой, когда он специализировался на кондитерских изделиях.
   Он уловил музыку, доносившуюся с площади Республики, и улыбнулся. Ему нравилось идти домой с работы сквозь толпы парижан и туристов. А еще нравилось, когда после бурных протестов люди заходили в его салон и отдыхали за роскошными лакомствами. Ведь это Париж. Лучшее место на свете.
   На этот раз люди протестовали против дискриминации иммигрантов. Он догадался об этом, не видя еще транспарантов, по разномастной толпе, где перепутались чернокожие сенегальцы, бронзовые марокканцы и белокурые поляки. С либеральной порцией сочувствующих французов – «наши предки галлы». На сцене, под гордой статуей Марианны, символа Французской Республики, выступала панк-рок-группа. Он мог разобрать лишь половину слов, но и так знал содержание песен – группа получила известность благодаря своему участию в таких вот протестах.
   Все улицы были перекрыты; на углах стояли белые полицейские фургоны, напоминая протестантам, что́ будет, если ситуация выйдет из-под контроля. Но полицейские спокойно сидели в машинах, а демонстранты мирно плясали, позируя перед телекамерами.
   Подойдя ближе, он увидел свою незнакомку, танцевавшую с краю толпы, и у него радостно сжалось сердце. Она широко улыбалась в танцевальной своей отрешенности…
   Полюбовавшись, он остановился поблизости и хотел уже присоединиться к танцу, как она выскользнула из толпы. Доминик поспешил к ней.
   По пятам за незнакомкой быстро пошли два парня. Доминик успел поймать отчаянное выражение ее лица. Парни тем временем, ухмыляясь, преградили ей дорогу; он услыхал слово «потрахаться».
   Он, догнав, схватил ее за руку и рванул на себя. Она упала к нему на грудь.
   – Отвалите, мать вашу, – грозно оскалившись, рыкнул он парням.
   И в тот же миг понял, что до смерти напугал ее. Она кинулась было прочь, но мгновенно затихла и подняла голову.
   Она успокоилась – невероятно быстро. Невероятно. Неужели он внушает такое доверие?
   Парни ощерились, и Доминику немедленно захотелось их отметелить, а также всех их дружков, если таковые найдутся в толпе. Что из того, что ему тоже достанется? Он оставался живым после и не таких передряг! Он обнял ее за плечи и хотел отвести подальше от прилипал.
   Но тут старший из них опомнился.
   – Козел, да я урою тебя! – прорычал он Доминику и скрылся в толпе; младший неохотно последовал за ним.
   Секунду Доминик молча глядел им вслед, желая удостовериться, что они не вернутся с подкреплением, потом, все еще обнимая спасенную незнакомку за плечи, повел ее по одному из бульваров, прочь от площади.
   – Простите, – сказал он ей, когда шум остался позади и они могли слышать друг друга. – Как ваши дела?
   Чувство избавления от опасности уже прошло, и теперь она выглядела – и чувствовала себя – напряженной и мрачной.
   – Все в порядке, – отрывисто проговорила она. – В полном порядке. – Помедлив, она подняла на него глаза. Ее зарождавшийся гнев смущал его, вызывал недоумение; но при этом она очаровательно зарделась, смутившись.
   Что ж – возможно, это хороший знак. Вся его суровость растаяла, как шоколад, оказавшийся слишком близко от пламени. Он растерянно улыбнулся ей.
   – Впрочем, с вашей стороны это было любезно, – сказала она. – Спасибо.
   «Любезно»… Он мог вообще не вмешиваться; тогда она обратилась бы к полиции или зашла бы в ближайший бар; вряд ли те обормоты причинили бы ей серьезный вред в людном месте, ну, сказали бы пару гадостей, и все. Он мог бы подойти к ней, улыбнуться и обнять за плечи, вообще игнорируя тех подонков, без всякого насилия, и те бы моментально слиняли. Нет, вместо этого он чуть не затеял драку, которая в этой ситуации могла бы превратить мирный протест в уличную потасовку. Если она так представляет себе любезность, пожалуй, они стоят друг друга.
   – Я с удовольствием это сделал, – ответил он и, увы, не кривил душой. Насилие подобно никотину; от него невозможно отвыкнуть. Он до сих пор испытывал огромное желание вернуться в толпу, вытащить из нее тех ублюдков и набить им рожи. – Надеюсь, я не напугал вас.
   Она тряхнула головой.
   – Вы ошеломили меня, на секунду. – Это была огромная ложь – на долю секунды она испытала немыслимый ужас. Но, странное дело, ужас мгновенно рассеялся, и от него не осталось и следа. – Вы пахли как шоколадка, – пробормотала она; на ее лице появилось странное, задумчивое выражение. Ему вспомнилось то мгновение, когда она сначала успокоилась и расслабилась, прижавшись к его груди, и только потом подняла глаза и увидела его лицо.
   Желание нахлынуло на него мощной волной. Больше всего в жизни ему сейчас хотелось, чтобы они лежали рядом, обнаженные, и чтобы он окутывал ее этим ароматом. Его дыхание сделалось прерывистым. Он с трудом сдерживался, чтобы не прошептать страстно и нежно, наклонившись к ней: «Пойдем со мной, и ты узнаешь, как пахнет все мое тело».
   Он изо всех сил старался не оказаться таким же грубым и наглым, как те парни, которых он только что отшил. У него даже зашевелились волосы на голове. Он кашлянул и отступил на шаг, чтобы покинуть ее личное пространство, пока не нарушил его окончательно.
   – Лучше стоять в середине толпы, чем с краю, – сказал он, пытаясь перейти к практическим советам. Он не хотел, чтобы она снова попала в беду, когда он будет, ничего не подозревая, трудиться в своей кондитерской. – Такие ублюдки всегда держатся по краям.
   Она чуть поморщилась.
   – Я не люблю стоять в гуще толпы. Когда-то мне это нравилось, но в последнее время стало казаться, что я не смогу из нее выбраться…
   Хм. Она такая маленькая и хрупкая и наверняка чувствует себя в толпе по-другому. Сам-то он уверен, что всегда пробьется сквозь любую людскую массу. Для него толпа – не ловушка.
   – Впрочем, я тоже толпу не люблю. А вы просто избегайте протестных митингов. Слезоточивый газ – это не шутка.
   – Знаю, – ответила она, скорчив забавную рожицу.
   – Вы знаете? – Она американка, верно? Ему почему-то казалось, что американцы пассивно относятся к протестному движению. Хотя, может быть, это стереотип, навязанный ему прессой и телевидением.
   Она пожала плечами. Немного помедлив, показала три пальца.
   – Вот столько раз доставалось мне, – сообщила она с явным удовлетворением. – Почти все свои порции слезоточивого газа я получила студенткой. Кроме одной. – Она как будто оправдывалась перед неким воображаемым собеседником. Но лично он не собирался судить ее.
   – А я все свои схлопотал подростком, – признался он, несколько обезоруженный. Словно исправившийся наркоман, после восемнадцати лет он избегал ситуаций, при которых могла вернуться его «зависимость», если можно так выразиться про его тягу с кем-то подраться.
   – Я была испорченная девочка, – сказала она почему-то смущенно.
   – Синдром детей с окраин. Я тоже был хулиганом. Но не как те, – поспешно добавил он; нет, он не приставал к хрупким девушкам. – А еще один раз, когда вы не были студенткой? – Любопытство заставило его задать этот вопрос, хотя сама она, судя по всему, явно не собиралась делиться с ним этой информацией.
   Ее брови нахмурились, лицо стало очень серьезным.
   – Ну, я была тогда в Африке, – сообщила она с нарочитой неопределенностью. Раз она действительно ездила в Африку, то наверняка знает, какие на этом континенте есть страны. – По своей безмерной наивности я пошла на митинг протеста. И там… там на крышах сидели снайперы и стреляли в людей. В мирных протестующих. Целились прямо в голову.
   Ого! Кажется, она невероятно сильная, – вот первое, что пришло ему на ум. Ему захотелось обнять ее за плечи и заглянуть в ее душу, понять ее глубину и силу. И одновременно промелькнула мысль, что прежде его сердце было долго защищено, а теперь оно раскрывается перед ней до смешного легко.
   Нет-нет, ни в коем случае, он не станет беспомощным камикадзе.
   – Больше не делайте так, – пробормотал он.
   Она вопросительно заглянула ему в глаза.
   «Не попадайте в ситуации, когда вам могут прострелить голову», – подумал он.
   – Не участвуйте в протестном движении в чужих странах, где вы не знаете, какой будет реакция властей.
   – Я больше так и не делаю. По большей части.
   Он прищурился.
   – Значит, вы знаете, какими методами французская полиция будет разгонять толпу и как такая вот танцующая толпа может превратиться в сборище погромщиков?
   Она недовольно поморщилась.
   – Я только хотела потанцевать.
   Тут он все-таки обнял ее за плечи. Не удержался. Должен же кто-то ее защитить.
   – Не присоединяйтесь к протестным манифестациям в чужих странах, где вы не знаете, как поведут себя власти, – повторил он. – Даже ради танцев. – Он хотел отпустить ее, но раздумал. – И не ходите одна в ночные клубы. Если вам захочется потанцевать, найдите танцевальную группу на набережной реки.
   Хотя ему совсем не нравилась мысль, что она будет танцевать там одна – мало ли что… На этот раз он все-таки заставил себя опустить руку. Прежде чем начал ревновать ко всем, чьих имен даже не знал. Пожалуй, он весь в своего папашу. У собак кошка не родится. Яблочко от яблони недалеко падает.
   – Я увижу вас завтра?
   Она замялась, слегка покраснела, но кивнула, выдержав его взгляд.


Глава 5



   Вечером Джейми боролась с чувством вины. Ее будущий зять Сильван Маркиз, по мнению многих, лучший в мире шоколатье, придет в ярость, узнай он, что она зачастила в салон Доминика Ришара. Сестра Кэйд недовольно сдвинет брови.
   Да и Филипп Лионне, нынешний их сотрапезник, тоже не зайдется в восторге. Пожалуй, одна Магали, невеста Филиппа, одобрит ее и скажет, что оба шоколатье слишком уж возомнили о себе и что холодный душ пойдет им только на пользу.
   Они сидели в сверкающем хрусталем и золотом трехзвездочном ресторане Даниеля Форе и Люка Леруа в отеле «Де Лёсе», среди состоятельных персон, которые могли себе позволить выложить триста евро за вечер. Разумеется, за их столом все чувствовали себя непринужденно либо, как Магали, просто делали вид. Но и Магали, на взгляд Джейми, делала это весьма убедительно. На этот раз зал был украшен пышными букетами, и клиенты ресторана ужинали словно в сказочном лесу, под пологом из красных бархатных роз.
   Сильван Маркиз восседал во главе стола; Кэйд – по правую руку от него, Джейми – по левую.
   – Доставь мне радость, – проворковал он Джейми. – Я хочу находиться в окружении красивых женщин… – он подмигнул, – и как можно дальше от Филиппа. – Но это была всего лишь его грациозная, замечательная уловка. Поэт во всем, он усадил Джейми, единственную, у кого не было партнера, прямо в центре компании, а не с краю.
   Филиппа Лионне, слывшего превосходным кондитером, несомненно, затащила на этот обед Магали. Джейми догадывалась, что если человек невероятно амбициозен, если он выбился в ряды лучших в мире шоколатье-кондитеров, у него едва ли установятся простые и дружеские отношения с соперниками.
   Она мысленно добавила в эту компанию Доминика Ришара и невольно усмехнулась. Сильван был приятным парнем, и он уже нес на себе груз помолвки с дочкой главы корпорации «Шоколад Кори», мезальянс, по мнению многих.
   Впрочем, он на удивление ладно справлялся с ситуацией, словно до противного безупречная Кэйд была для него желанным призом. Помолвка с Сильваном подтвердила в очередной раз, что сестра способна захватить все, на что нацелится. Даже целые страны, создавая там дочерние компании «Кори». Джейми слыхала, что Кэйд буквально с боем завоевала Сильвана. Она невольно восхищалась этим качеством сестры, ее уверенностью в себе и умением осуществить мечту. Когда-то, не так давно, и она была такой, но сейчас ей трудно рыться в золе былого и вспоминать времена, когда она, Джейми, была еще живая, уверенная в себе и полная энергии.
   Из них, двух сестер, Кэйд была более привлекательной, элегантной, с правильными чертами лица и без веснушек, но уж вовсе не сногсшибательной красоткой; тем не менее Сильван был действительно влюблен в нее, страстно и сильно, как влюбляются поэты. Кажется, он считал ее неотразимой красавицей. И Джейми делалось грустно и одиноко, когда он сияющими глазами глядел на Кэйд.
   Но в этот момент Сильван глядел не на сестру. Он расхваливал самые калорийные блюда из меню и уговаривал Джейми их заказать. А когда Сильван убеждал женщину в том, что какое-то блюдо восхитительное, трудно было игнорировать его слова.
   Из духа противоречия она уже решила было взять на закуску салат, потому что именно так всегда реагировала на давление. Но она не была голодна, в животе уютно и тепло лежал шоколад Доминика Ришара. Тогда она поступила еще более провокационно – вообще отказалась от закуски и решила заказать самое легкое главное блюдо.
   Кэйд в беспокойстве нахмурилась, и Сильван удвоил старания.
   – Я сыта, – твердо сказала Джейми. – Я бродила по городу и весь день жевала какую-то выпечку. – Прогулки и посещение гимнастического зала, расположенного возле ее новой съемной квартиры, были ее главными занятиями.
   – Чью? – в один голос с негодованием воскликнули Сильван с Филиппом.
   О-о!
   – Ну… я люблю бродить по городу. Была в Лувре и в разных кварталах. И всюду мне попадались заманчивые булочные.
   – А-а – булочные… – Сильван немного смягчился. Хлеб он не пек. Джейми спрятала усмешку. Ого, если бы сюда явился герой ее фантазий, они с Сильваном вцепились бы друг другу в глотки.
   – Хорошо ли, что ты ходишь всюду одна? – спросила Кэйд. Джейми рассердилась. Последние несколько лет она провела в самых диких и опасных местах планеты, реформируя условия работы на какао-фермах и меняя жизнь людей к лучшему. Да, верно, в конце концов она оказалась беспомощной, и это доказывают ее шрамы, но и любой другой человек не смог бы выпутаться из той ситуации.
   Ее не устраивало, что пережитое теперь надолго окрасит ее жизнь. После больницы ей был назначен курс физиотерапии. Сначала она занимала свободную комнату в апартаментах Сильвана, где теперь вместе с ним жила Кэйд. Но хотя жилище Сильвана было по парижским меркам просторным, Джейми оно казалось слишком тесным из-за навязчивой заботы старшей сестры.
   Около недели назад она сняла себе маленькую квартирку в северной части квартала Маре, возле салона Доминика Ришара. Она вполне могла бы жить в роскошных апартаментах, которые их отец купил в Шестом округе, когда Кэйд сообщила о своем намерении остаться в Париже. Но она отвыкла от жизни в семье. Во время учебы в колледже Джейми ездила каждое лето на практику в удаленные уголки мира, а последние три года провела там уже самостоятельно. Она намеренно держалась подальше от семейства Кори и всего, что с ним связано. Ей это нравилось. Возможно, теперь она живет уже не так далеко, как раньше, но… ей хотелось иметь собственное жилье, где она могла бы расслабиться, не опасаясь, что кто-то повернет ключ в замке и неожиданно к ней нагрянет.
   Квартирка находилась в двадцати минутах ходьбы от Кэйд, но сестра все равно беспокоилась и опекала ее. Джейми это выводило из себя.
   – На площади Республики, кажется, опять шумновато? – спросила Кэйд. – Ты была осторожна?
   Джейми смерила сестру ироничным взглядом, хотя в эту минуту ей хотелось ее придушить. Во-первых, «шумновато» было на северо-востоке площади Республики, в квартале, где преобладал рабочий класс, а этнический состав был более разнородным, чем в Шестом округе, где жила Кэйд. Во-вторых, Джейми снимала квартиру хоть и недалеко от площади, всего в паре кварталов, но зато в аристократическом Маре. И, наконец, «шумновато» – по сравнению с чем? С Мадагаскаром? С Кот-д’Ивуаром? С Папуа – Новой Гвинеей? Или, может быть, с Камеруном? Кэйд даже не очень представляла себе, чем еще недавно занималась ее младшая сестра.
   Кэйд чуточку смутилась под взглядом Джейми и упрямо выдвинула челюсть.
   – Да, Париж очень романтический, но все равно это каменные джунгли. Ты все-таки будь осторожнее. Не броди среди ночи по пустым улицам. Когда ночью набираешь код подъезда, следи, чтобы рядом никого не оказалось. – Тут она бросила странный взгляд на Сильвана и прикусила губу. Сильван почему-то усмехнулся.
   Джейми скрипнула зубами и переключила внимание на Филиппа, сидевшего напротив нее рядом с Магали, такой стильной и уверенной в себе, что Джейми почувствовала себя дурнушкой. Еще Магали носила такие высокие каблуки, что всегда выглядела выше, чем Джейми, и это было нечестно. Если бы они разулись и встали рядом, Джейми была бы на пару дюймов выше.
   – Я слышала, – весело сказала Джейми, обращаясь к Филиппу, – что ты делаешь к свадьбе Кэйд твой фирменный свадебный торт. Я уверена, он получится изумительным.
   Филипп небрежно кивнул рыжеватой головой, явно не сомневаясь в этом и не вспомнив, что он должен изображать скромность.
   – Но сначала у нас пройдет на следующей неделе выставка. – Он мотнул головой на Сильвана.
   Тот кивнул:
   – Если только Ришар ничего не испортит. Наши стенды опять будут соседними. Нам срочно нужен шоколатье с фамилией на «П», чтобы он стоял между нами.
   Филипп пожал плечами.
   – Он не сделает ничего, что повредило бы его работе. Ты просто не обращай на него внимания, если он попытается затеять драку.
   Брови Джейми сами собой поползли на лоб. Если он попытается затеять драку? Ну да, Доминик Ришар был готов подраться с ее обидчиками… Но тогда была особая ситуация! А с ней он держал себя так любезно!
   – По-моему, он способен на все и может разрушить чужую работу, – задумчиво протянул Сильван. – Допустим, подставит подножку человеку, несущему шоколадную скульптуру.
   Филипп слушал его, подперев кулаком квадратный подбородок.
   – Но до сих пор он как-то сдерживал себя и не допускал таких выходок, – неуверенно возразил он.
   – Верно. Но всегда чувствовалось, что он себя сдерживал.
   – Слушай, я не собираюсь защищать Доминика Ришара. – Филипп почему-то посмотрел на Магали и отвернулся, поджав губы. – Он высокомерный ублюдок. Но знаешь, Сильван, ты тоже такой.
   – Я не ублюдок, – запротестовал Сильван. – И я не высокомерный. Просто я реалист. А вот Ришар ублюдок.
   – Это правда, – неожиданно вмешалась Магали с веселой усмешкой. – Сильван лапушка по сравнению с Домом. Просто вы не сомневаетесь, что все упадут к вашим ногам, когда вы пройдете мимо; ведь вы реалисты. – Она бросила мрачный взгляд на своего жениха. – А Дом – тот знает, что ему, возможно, придется заставить людей поклониться ему. И он готов взять в руки дубинку.
   Дубинку… Это слово вызвало у Джейми неприятную внутреннюю реакцию – среагировали все ее внутренние органы. Но тут ей вспомнилось знакомое суровое лицо, которое смягчила озорная мальчишеская усмешка. Нет, Магали не в буквальном смысле говорит про дубинку.
   – С каких это пор ты называешь его Дом? – резко спросил Филипп у Магали. – Ты так хорошо его знаешь?
   – Ну, Доминик. Какая разница? – отмахнулась невеста. – Не позволяй ему разозлить тебя. Именно это он и пытается делать.
   Филипп, все еще злясь, обнял Магали за талию. Она повернулась и что-то прошептала ему на ухо. Его губы растянулись в улыбке.
   Может быть, Доминик Ришар влюблен в Магали?.. Джейми крутила в пальцах вилку. А что? Магали очень живая и остроумная… Это было нечто вроде флирта кинозвезды со знакомым тебе человеком – когда узнаешь об этом, на душе делается… тоскливо.
   Впрочем, чего она ожидала? Хоть она и не такая привлекательная, как Магали и Кэйд, все равно она никогда не уделяла внимания своей внешности, не пыталась ее улучшить. Она меняла чужие жизни. Спасала детей. Обнаруживала непорядок в этом мире и исправляла его. Была такой, какую полюбил бы даже такой мужчина, как Доминик Ришар, если бы мог не обращать внимания на ее веснушки. Но вот теперь, после травмы… ну что она могла ему предложить?
   Эй, послушай! Знаешь, я не красавица, но прежде я знала, как сделать мир лучше. А теперь… он страшит меня, этот мир.
   Она вздохнула и прогнала прочь тоску. Если Доминику Ришару нравится Магали, что ж, значит, нравится. И не ее это дело.
   А если соперники считали его ублюдком, разве это важно? Скорее всего они думают так и друг о друге, и обо всех остальных конкурентах.
   Она не сомневалась, что многие из кинозвезд, которых она когда-то боготворила, при близком знакомстве тоже оказались бы ублюдками. А Доминик скорее всего страшно удивился бы, узнав про ее мечты о нем. Нет, уж лучше она будет тайком от него наслаждаться своей влюбленностью.
   Ублюдок он там или нет.