Интеллектуальные развлечения. Интересные иллюзии, логические игры и загадки.

Добро пожаловать В МИР ЗАГАДОК, ОПТИЧЕСКИХ
ИЛЛЮЗИЙ И ИНТЕЛЛЕКТУАЛЬНЫХ РАЗВЛЕЧЕНИЙ
Стоит ли доверять всему, что вы видите? Можно ли увидеть то, что никто не видел? Правда ли, что неподвижные предметы могут двигаться? Почему взрослые и дети видят один и тот же предмет по разному? На этом сайте вы найдете ответы на эти и многие другие вопросы.

Log-in.ru© - мир необычных и интеллектуальных развлечений. Интересные оптические иллюзии, обманы зрения, логические флеш-игры.

Привет! Хочешь стать одним из нас? Определись…    
Если ты уже один из нас, то вход тут.

 

 

Амнезия?   Я новичок 
Это факт...

Интересно

Tide занимает примерно 70 процентов рынка стиральных порошков.

Еще   [X]

 0 

Голова Якова (Дереш Любко)

О новой книге Любко Дереша «Голова Якова» интереснее говорить не в контексте эволюции Дерешевого письма, а в контексте эволюции самого Дереша. «Чудо-ребенок» новейшей украинской литературы, быстро получив известность и популярность не только среди отечественных, но и среди зарубежных читателей (книги молодого автора переведены и изданы на многих языках), вскоре исчез из топов литературных дискуссий и окололитературных тусовок.

Год издания: 2013

Цена: 159 руб.



С книгой «Голова Якова» также читают:

Предпросмотр книги «Голова Якова»

Голова Якова

   О новой книге Любко Дереша «Голова Якова» интереснее говорить не в контексте эволюции Дерешевого письма, а в контексте эволюции самого Дереша. «Чудо-ребенок» новейшей украинской литературы, быстро получив известность и популярность не только среди отечественных, но и среди зарубежных читателей (книги молодого автора переведены и изданы на многих языках), вскоре исчез из топов литературных дискуссий и окололитературных тусовок.
   Роман Дереша – идеологичен, пусть даже идеологию эту понимает и исповедует только один человек – сам автор. При этом книга перенасыщена и общедоступными, можно сказать – трендовыми идеологемами. Здесь и так называемая «новая религиозность», и хипстерство, и опыт всяческих новейших «тренингов», и еще черт знает что. Все вместе это составляет для автора тот гумус, из которого в итоге должны прорасти его, автора, индивидуальная идеология, и частная, едва ли не субстанциальная религиозность. А нам, читателям, остаются рискованные путешествия по этим дремучим джунглям солипсической целлюлозы.


Любко Дереш Голова Якова Алхимическая комедия

Легальный вход в летальный выход

   О новой книге Любко Дереша «Голова Якова» интереснее говорить не в контексте эволюции Дерешевого письма, а в контексте эволюции самого Дереша. «Чудо-ребенок» новейшей украинской литературы, быстро получив известность и популярность не только среди отечественных, но и среди зарубежных читателей (книги молодого автора переведены и изданы на многих языках), вскоре исчез из топов литературных дискуссий и окололитературных тусовок.
   Бывает, он все еще появляется на каких-то презентациях или фестивалях, однако эти «выходы на публику» становятся все более редкими – вместо них в информационном обороте циркулируют сенсационные слухи о писателе такого рода: «Дереш побывал на полюсе», «Дереш совершил паломничество в Непал», «Дереш стал монахом в буддийском монастыре», «Дереш общался с Сай-Баба», «Дереш эмигрировал в Израиль», «Дереш путешествует вокруг света на воздушном шаре» и так далее. Как и пристало желтым новостям, в каждом из этих сообщений есть частица правды, но какая именно и в каких пропорциях – понять трудно.
   Совершенно очевидно другое: пережив ранний успех, побыв некоторое время кумиром юных читателей и поездив по свету, Любко Дереш, в отличие от большинства своих литературных сверстников, не стал лелеять медийную популярность и создавать пустые информационные поводы в стилистике всеобщего пиара.
   Кое-кто считает, что он стал отшельником, который очень неохотно коммуницирует с социумом, крайне редко возвращаясь к имиджу «молодого продвинутого автора». Говорят, что он вообще «на шифрах» и выйти на непосредственный контакт с ним нелегко даже несмотря на то, что существуют его виртуальные аватары в соцсетях.
   Есть предположения, что Дереш углубился в изучение и становление собственного «я» в такой степени, что это просто отодвинуло литературные практики на второй план.
   Возможно, и эта книга для автора – некий второстепенный эпизод в невидимом для нас процессе самоусовершенствования, например. Однако и в «Голове Якова» обнаруживается множество свидетельств тому, что тема поисков своего «я» – остро актуальна как для автора, так и для его персонажей. В этом смысле новый роман Дереша – идеологичен, пусть даже идеологию эту понимает и исповедует только один человек – сам автор. При этом книга перенасыщена и общедоступными, можно сказать – трендовыми идеологемами. Здесь и так называемая «новая религиозность», и хипстерство, и опыт всяческих новейших «тренингов», и еще черт знает что. Все вместе это составляет для автора тот гумус, из которого в итоге должны прорасти его, автора, индивидуальная идеология, и частная, едва ли не субстанциальная религиозность. А нам, читателям, остаются рискованные путешествия по этим дремучим джунглям солипсической целлюлозы.
   Издрык

Эписодий первый

   зачем ты жил? Что смех твой значит?»
   «Я утешал рабов уставших», —
   отвечу я. И Бог заплачет.
Игорь Губерман

I. Утренний кофе во мглистом Аиде
Largo (широко)

1
2
   Поэтому известие о смерти отца стало для Якова как прогнившая ступенька: ему показалось, что он полетел с высокой лестницы в самый низ.
   Яков открыл глаза и увидел, что до сих пор жив. Что сидит с братом в кофейне. И что кофейня лишена примет смерти, которая случилась где-то там, во Львове.
   Он вспомнил, как на экране появился неизвестный номер. Анонимный абонент дотянулся до него сквозь фотографию Майи, вцепился в него и сообщил то, от чего под ногами треснула лестница.
   Яков предчувствовал этот треск.
   Он избегал отвечать на звонки – не только с неизвестных номеров, со всех номеров. Но думал совсем о другом. Никак не про отца. Его пыталась вызвонить Ира, а услышать в трубке, как она задыхается от слез, он не хотел. Баста.
3
   С той поры, как Яков переехал в Киев, прошло полгода, а с братом они виделись все так же редко. Что странно – ведь теперь они жили в одном городе. Знакомые рассказывали, что это типичная ситуация для мигрантов. Любовь между родными сильна в разлуке. Стоит же переехать ближе, в столицу, и знакомые исчезают во мгле. Это дало основания Якову думать о Киеве как об Аиде, пораженном испарениями амнезии.
   Матвей перебрался в Киев пять лет назад, вместе со своим депутатом, у которого работал советником еще во Львове.
   В столице Матвей решился пойти в свободное плаванье и быстро нашел попутные течения. Он стал консультантом при другом депутате, более перспективном; земляк, добравшись до корыта, обмяк и политической борьбой уже не горел.
   Это тоже было действием мглы, которую испускал из своих пор старый город.
4
   Знакомым, которые спрашивали, живут ли здесь его родственники, Яков сообщал, что у него в Киеве брат. «Он работает методологом. Да, методологом. Нет, методолог – это не учитель, учитель – это методист. Нет-нет, методология не имеет отношения к аспирантуре. Это, знаете, политика, уважаемый, да – политика. Он в политике, мой брат. Нет, вы не слышали о нем… Это же методологи. Они, знаете, обычно не светятся. Серые кардиналы. Говорите, звучит зловеще? Так вся политика в Украине звучит зловеще. А я чем занимаюсь? Ну… в Киеве есть неплохая студия звукозаписи. Я там… звукорежиссер. Да, звукорежиссер. Почему так? Почему не пишу сейчас музыку? Это уже вопрос личного характера. Краков? Да что вы сразу "Краков"? Краков – это Краков. Краковская консерватория дала свое, безусловно. И я этого не отрицаю. Это то, что делает человека, так сказать, человеком. Но наши реалии, как вы знаете… Где Краков, а где наши реалии, вот в чем дело…»
   Брат никогда не называл своих депутатов «шефами» – исключительно «клиентами». «Я ни на кого не работаю, – объяснял брат, – я предоставляю консультации. Почувствуй разницу».
   Якову это нравилось. Он тоже мечтал о неприкосновенности и суверенности.
   Якову это нравилось. Он чувствовал разницу, но болезненные мысли о собственном положении побуждали приложить к своей психической ране что-нибудь успокоительное. Например, такую мысль, как «Зато у меня есть Майя».
   Среди конкретных результатов успеха брата можно было назвать увеличение веса с семидесяти пяти до восьмидесяти девяти килограммов. Или приобретение нескольких костюмов из итальянского сукна, сшитых у модельера из Франции.
   Что касается последнего трофея брата – «ленд крузера» патриотического черного цвета – то радости от него было мало. В столичных пробках машина становилась похожей на ползучий черный катафалк.
   Столица – город элегантных катафалков и клаксонистых гробов на колесах. Частные домовины своими выхлопами перекрывали кислород коммунальным гробам, коммунальные гробы уплотняли пассажиромассу и включали погромче радио «Апокалипсис», и становилось понятно, что убежать не удастся никому.
   Никто из гробов и не убегал.
5
   Жизнь Якова в столице складывалась не так удачно, как у брата. Он работал звукорежиссером в небольшой, но богатой компании. Ее владелец, если верить сплетням, открыл ее под свою любовницу, из которой будто бы мечтал сделать артистку.
   Работники студии в эту байду верили мало. И дело не в профессиональном цинизме. Рентабельность студии была гораздо ниже тех денег, которые тут платили. Собственники студии в финансовый кризис не верили, исповедовали совершенно другую религию. Это было хорошо.
   Плохо было то, что работа на студии вызывала у Якова печеночную колику. Прятать за щекой музыкальное образование размером с гору Синай и приветливо улыбаться при этом – похоже на ад в духе Данте. Семь лет музыкальной школы имени Соломин Крушельницкой, три года музыкального училища имени Лысенко, два года киевской консерватории и, наконец, пять лет консерватории в Кракове. Едва ли не каждый день лицо молодого звукорежиссера перекашивалось в странной ухмылке. Коллеги считали это желаемой нормой профессионального цинизма. Опытный эскулап сразу распознал бы желчнокаменную болезнь.
   Один знакомый из Львова, с которым Яков учился в Кракове, жаловался: концертным исполнением партии на фортепиано он зарабатывает больше, чем как автор этого же концерта. Теперь Яков, обогащенный опытом, мог ответить на это так: еще больше можно получать, сидя во время концерта в будке звукорежиссера.
   Той осенней порой, о которой идет речь, Яков пал так низко, что уже подумывал о написании музыки для компьютерных игр. Одна российская контора предлагала составить несколько тем и придумать озвучку персонажей: орков, гоблинов, драконов и прочей нежити.
   В Кракове он размышлял над тем, чтобы продолжить обучение в Парижском институте электронной музыки под руководством самого Пьера Булеза (декан обещал похлопотать), и даже понятия не имел, что в мире существуют заказы на такие вещи.
6
   Два года, которые молодой композитор провел в Украине после отказа продолжить drang nach Westen, он использовал для того, чтобы изолироваться от всего мира. Разъезжать до возраста Христа по стипендиям, жить в резиденциях, писать музыку, которую будут покупать за приличные деньги, – все это он послал к черту и под этим дерзко расписался. Какое-то время ему еще писали профессора из консерватории. Все комплименты про уникальность дарования и потребность Европы в его потенциале он пропускал. Письма оставлял без ответа. Так он давал понять, что его решение неизменно.
   Он поселился у отца, в семейном гнезде возле Львова. На заработанные во время учебы деньги обустроил домашнюю студию. Получив в столичных кругах хорошее реноме, начал писать музыку для телешоу и отечественных сериалов. Самая кассовая вещь – музыка к сериалу «Люцифер» про повстанцев УПА, который купило португальское телевидение.
   Избегал госзаказов, пытался иметь дело с частными каналами – так было веселее. Даже музыку для Всемирного конгресса украинцев передумал писать, прислушавшись к голосу меркантильности. Крайне редко, приглушая приступы стыда, он делал (не повернется язык сказать «создавал») музыку для рекламы. Пока жил с отцом, он писал. В Киеве за ноты не садился ни разу.
7
   Во Львове гроза краковских общежитий Яков Горах-Евлампия два года жил отшельником. Избегал мужского общества, а женского начала боялся, как черт ладана. Громких компаний с пьянками и гулянками чурался.
   Во Львове он встретил Ирену и скорее позволил себя влюбить, чем влюбился сам. На этом работа в черном теле завершилась.
8
   Неделю назад Матвей назначил ему встречу. Сказал, должен сообщить нечто важное.
   Если стать на место Якова (без близких, без контактов, потерянного среди станций метро), легко увидеть Киев как царство смутности. Мглистый Аид, что раскинулся на берегах Ахерона. С такого ракурса кажется, будто каждый, кто дышал парами столицы, тонул в болоте недостижимых желаний. Они смотрели на него с рекламы кремов и туроператоров на билбордах, с витрин бутиков и шоп-сторов. На них работали манекены с женскими формами и белье, которым торговали в метро. На них работали все медиа и вся реклама, и масонский заговор их тайной власти подчинял себе все знаки и символы. Все их секретные письмена шептали про эскорт-сервисы, про полускрытые женские лица, про подпольные съемки порно на факультетах культуры и спорта. Все они приводили его душу в эрегированное состояние. Свет этих желаний ослеплял, облеплял, о-бля-гораживал.
   Когда человек привыкал к этой растленной люминесценции, он обмякал, и его обступали угрюмые мысли некрофильского характера. Те мысли были тенями, которые отбрасывали на сознание фигуры демонов. Когда-то их звали ямадутами и они были слугами бога смерти Ямы. Теперь, будто самураи без господина, они утратили путь, забыли дхарму, и так, наслаждаясь тем, как греховодничают другие, превратились в демонов.
   Тут, на землях царя Рамы, они нашли покровительство великих темных отцов, воспетое в рагах пророков нью-эйджа, и занимались тем, что поддерживали мрак на улицах, в кофейнях, в газетах и телевизоре.
   Говорят, в Аиде души блуждают. Яков понимал, почему так происходило: пространство там рассыпалось на осколки иллюзий раньше, чем какая-либо из душ достигала цели. Так в погоне за миражами души петляют бесконечно долго.
   Поклон Яме, поклон Шиве, поклон Вишну. Ом шанти шанти.
9
   Сидя в кафе и вполуха слушая болтовню брата, Яков понял, что Матвей клал на недостижимые желания, клал на амнезию, клал на оба берега Ахерона – на правый клал и на левый тоже.
   Брат приехал в царство Ямы не просто вдохнуть испарений обездхармленных ракшасов – он пришел сюда, чтобы развернуть экстренный стресс-менеджмент: нанять нового директора по развитию, толкового топ-менеджера, провести тотальный ребрендинг и репозиционирование. И – в первую очередь! – уволить понурого бородача с веслом.
   Рядом с Матвеем Якову было проще убеждать себя в том, что он, Яков, спустился в царство теней просто так, исключительно из интереса исследовательского характера. А еще подзаработать.
   Когда эта версия казалась ему неубедительной, Яков говорил себе, что пришел сюда за своей Эвридикой, своей Ситой, как Орфей, как Рама. Ом, ом, ом.
   Больше всего он боялся обнаружить, что судьба привела его в этот тартар не потому, что он разэдакий звукорежиссер. А потому, что его время среди живых уже истекло. Но думать об этом не хотелось.
10
   К таким выводам можно было прийти, если б удалось узнать, о чем думал Яков, когда официантка поставила перед ними две чашки.
   Матвей покосился на чашку брата. Кофе. Один. У брата – напиток из цикория.
   – Что смотришь? Без кофеина.
   – Что ты куришь?
   – Безникотиновые, на травах, – бросил Яков, пуская дым с запахом сена. Шалфей, чабрец, душица. – Львовские. Когда вижу, стараюсь покупать все львовское.
   Черный цилиндр, золотой мундштук и безникотиновые сигареты – по-господски. Все это шло к его френчу с драконами.
   – Дай-ка сюда.
   Яков бросил пачку брату. Тот закурил одну, затянулся и скривился.
   – Как сухая солома. – И Матвей закурил свой «кемел». – Кофе без кофеина, сигареты без никотина… Телку резиновую еще себе найди.
   Официантка, поставив им на стол пепельницу, исчезла. Она уже выслушала нотации за то, что долго не обращала на них внимания и тянула с меню. Брат хотел было крикнуть снова.
   – Спокойно, она придет.
   Матвей кивнул. Неторопливость сервиса вынуждала его сосуды сужаться, слизистые – пересыхать, а надпочечники – брызгать адреналином. А это, в свою очередь, приводило к увеличению количества лейкоцитов в крови и неизвестно к чему вело общий гомеостаз организма. Матвей понимал это и попытался овладеть собой.
   Волна раздражения спала, и Матвею захотелось двух вещей: съесть чего-нибудь острого и трахнуть кого-нибудь твердого. Какую-нибудь твердую.
   – Есть новая информация.
   – Какая информация?
   – О проекте.
   – О том секретном проекте, о котором нельзя говорить?
   – Тихо, не говори ничего. Да, о нем. Не говори никому о нем. И не пиши. Ни в и-мейлах. Ни по телефону. Категорически. Поэтому мы встретились. Они контактировали со мной и сделали предложение.
   – У меня на это нет времени. И вообще.
   – Не говори ничего! Не хочу ничего слышать! – Матвей хлопнул рукой по столу.
   Яков бровью не повел.
   – Говори.
   – Им нужна симфония.
   – Хорошо. Им нужна симфония. Что дальше?
   – Симфония к открытию Евро две тысячи двенадцать. Но ни слова.
   – Это великие темные отцы?
   – Молчи! Это бабло. Это большое темное бабло.
   – Большое темное апокалиптическое бабло.
   – Это ради будущего.
   – О каком будущем речь? В две тысячи двенадцатом конец света.
   – Кто тебе это сказал? Твоя Майя?
   – Зайди в Интернет, там об этом все говорят.
   Брат забычковал сигарету и подкурил еще одну.
   – Где эту дуру носит? Официантка! Маша!
   Подбежала официантка.
   – Пепельницу принеси.
   Официантка потопала за чистой. Матвей испепелил ей спину взглядом.
   – А ну назад.
   Официантка замерла.
   – Повернись, кому говорю… Это оставь. Принесешь чистую, тогда заберешь. Ты что, слепая? Я курю.
   Официантка с полдороги вернулась и поставила пепельницу на место. Не прошло и ползатяжки, как она принесла чистую пепельницу, накрыла ей полную, протерла стол и поставила пепельницу перед братом.
   Брат забычковал очередную сигарету и извлек из пачки новую. Закурил и откинулся в кресле. На лбу у него выступил пот. Брат ослабил узел галстука и расстегнул сразу две пуговицы сверху.
   – Великие темные отцы хотят, чтобы эту симфонию писал ты.
   Примерно так этот разговор Яков себе и представлял. Матвей предложит очередной «секс за деньги» перед владыками, ему станет противно, и он откажется, если не подавится. Поэтому отвечал словами, которые приготовил заранее:
   – Есть масса других композиторов, которые сидят на хлебе и воде, они готовы взяться за такой проект на совесть. И, я уверен, сделают это талантливее. – Яков мысленно плюнул себе в лицо и утерся. – Почему я?
   – Они слышали «Люцифера».
   – «Люцифер» – говно. Это для лохов диджеев. Великие темные отцы должны слушать Пахельбеля и Арво Пярта, а не «Хит-FM». Я написал это на первом курсе.
   – Значит, теперь в сто раз лучше напишешь.
   Брат замолчал. Матвей снова грохнул по столу и выкрикнул слова проклятья так резко, что сразу несколько официанток выскочили из-за портьер.
   – Такие люди не называют случайных имен. Они стучат в двери сильных мира сего. А ты, жлобина, пишешь озвучку для гоблинов. Сколько тебе за гоблинов заплатят?
   – Я не жлобина.
   – Знаешь, какую сумму они предлагают за симфонию?
   – Догадываюсь.
   – Ты не догадывайся, ты сюда смотри.
   И брат набрал на своем айфоне несколько цифр.
   – Это в евро?
   – Нет, Вася, в рупиях!
   – Перельман все же отказался от миллиона за теорему Пуанкаре. Знаешь, что он им сказал? «Зачем мне миллион долларов, если я знаю, как управлять Вселенной?»
   – Ты не Перельман. Можешь не кокетничать.
   – Евро упадет. Доллар упадет. Йена упадет. Все обрушится. Так написано в Библии. Сон Навуходоносора про колосса на глиняных ногах. Ты читал?
   Матвей, скривившись, подавил отрыжку.
   – Великие темные отцы говорят, чтобы ты насчет колосса не волновался. Не твоего ума дело, без тебя разберутся. Так что бери, пока предлагают.
   – Не могу. В Европе за свои симфонии таких денег не получает даже Булез, – сказал Яков.
   – Кто такой Булез?
   – Булез – это бог. А я нет, – сказал Яков.
   Именно тогда на лице Майи, которую Яков поставил себе на заставку мобильного, появился незнакомый номер.
   Палец Якова рефлекторно потянулся к кнопке и принял вызов.
   – Слушаю вас, – сказал Яков, глядя на Матвея.
11
   – Папа умер, – сказал Яков Матвею после одноминутного разговора. – Час назад. Сердечный приступ.
   – Как это – умер? Что значит – умер?
   – Значит, забрали ямадуты. Тетя Галина только что сказала.
   – Что ты мне втираешь, я с ним утром говорил. Не может такого быть.
   – Матвей… Ты меня слышишь?
   – Ну почему именно сейчас? – Матвей заслонил лицо руками и застонал. – Папа, ну какого хрена ты так?.. Не мог подождать?
   Яков сидел молча. Руки сложил на коленях.
   Брат открыл лицо и посмотрел на Якова.
   – Ну вот.
   Яков кивнул в немом согласии. Больше в ту минуту было нечего добавить.
   – Младший знает?
   Младший – Иван – был их третьим братом.
   Яков кивнул.
   Официантка с любезностью, свойственной этому заведению, спросила:
   – Будете заказывать еще?
   – Счет, пожалуйста, – сказал Яков.
   Матвей принялся нажимать кнопки на своем органайзере.
   – Два билета во Львов на сегодня, – при казал Матвей в органайзер.
   Официантка уже отошла на шаг от стола, когда брат схватил ее за руку.
   «О Боже, только не это». Снова у брата заскоки. Сейчас он скажет, чтобы официантка позвала администратора. Потом он выльет ведро говна на голову администратора. Потом он скажет, что официантка М. хамит клиентам, и прикажет, чтобы ее уволили. Через несколько дней он проверит, действительно ли официантку Машу уволили.
   Разговор в приказном тоне с диспетчером авиакасс перерос в крик:
   – Нет, ты скажи, как тебя зовут? Я узнаю, кто у вас там сидел на приеме. Ах ты ж, хамка! Я тебя найду и выгоню пинком под зад с этой работы! Сама закрой рот! – С этими словами брат отрубил связь.
   – Девушку отпусти, – сказал брату Яков.
   Матвей заметил, что сжимает руку официантки, и отпустил ее.
   – В вы что-то х-хотели?.. – спросила испуганная официантка.
   Теперь уже Яков закрыл лицо руками. «Начинается».
   – Хотел вам дать чаевые. – Матвей полез в портмоне, вытащил оттуда пачку купюр. Взял из пучка банкнот купюру в сто долларов, передумал и вытащил двадцатку. Вложил официантке в ладошку и стиснул ладошку в кулачок.
   – У меня отец умер, – сказал Матвей, заглядывая девушке в глаза. Ее ручка снова была в лапах брата. – Маша. Машенька. Скажи мне что-то утешительное. У меня только что отец умер. Машенька…
   – Можно я пойду? – прошептала девушка.
   Брат, гипнотизируя ее взглядом, ослабил хватку. Официантка выдернула руку и побежала за портьеру.
   – Машенька, – прошептал он, глядя туда, где растаял ее эфирный силуэт.
   – Ты псих.
   Брат развернулся к Якову и сказал тихо:
   – Я варяг, брат. Я ориентируюсь на север.
12
   Тибетцы считают: ты не рождаешься и не умираешь. В момент смерти ты, бессмертный, открываешь себя для Предвечного Света, с которого все началось. Про это неминуемое событие тибетцы пишут так: «Скоро испустишь ты последний выдох, и дыхание твое остановится. Тут увидишь ты Ясный Свет. Немыслимый простор предстанет пред тобой, безграничный, подобный океану без волн под чистым небом».
   Не будучи подготовленным должным образом, ты не можешь узнать в Ясном Свете себя. Через некоторое время после неудачных попыток соединиться с ним (тибетцы называют этот этап «Состоянием Смертного Часа») ты переживаешь радостные и страшные видения, после которых чрево матери втягивает тебя, и так зачинается ребенок.
   Их отец был известной персоной во Львове – диссидентом, который прославился в начале девяностых одиозными речами на митингах. Как и большинство его друзей, Горах отсидел свое – семь лет тюрьмы и пять лет лагерей по пятьдесят восьмой статье УК УССР – «Антисоветская пропаганда и агитация».
   Их мама, известная на весь Львов красавица, решила уйти от отца, дождавшись рождения третьего сына, собственного дома под Львовом и времени, когда все должно было заиграть цветами золотой осени.
14
   Карма отреагировала молниеносно: буквально через месяц мама открылась Предвечному Ясному Свету.
   Отец умер со среднестатистической точностью: в шестьдесят пять, как положено украинцу согласно данным Госкомстата.
15
   Их третьему брату было всего четырнадцать. Матвею, старшему, тридцать восемь. Мама поймала Матвея в свое чрево, когда ей едва исполнилось семнадцать. Это было еще в те времена, когда Плутон считали девятой планетой Солнечной системы.
   За три года до того, как произошли события в кафе, Яков узнал новость: ученые решили считать Плутон планетоидом, а не планетой, как это было в то время, когда материнское чрево всосало Матвея, Якова и Ивана.
16
   Пока Матвей заказывал билеты на самолет, Яков думал не об отце, а о пустом доме.
   А что об отце думать? Согласно тибетской Книге мертвых, первое посмертное состояние длится около трех дней. Теперь отец был где-то там – между Ясным Светом и его первыми затмениями. Ом и хум.
17
   Майя вела свое дело третий год. Спектр услуг ее «PSY-СТУДИИ» касался красоты во всех возможных проявлениях со ставкой на эксцентричность.
   Большинство креативных услуг студии начинались с приставки «ПСИХО-». Например – ПСИХОDESIGN. Интерьеры «PSY-СТУДИИ» сулили наведение желаемого состояния души: умиротворение, сосредоточенность, креативность. В столичных кругах ходила мода наводить состояния на душу, и Майины услуги были на удивление востребованы.
   Во время личных встреч и для отдельных клиентов студия предлагала психодизайн, который вызывал не только умиротворение или сосредоточенность, но и панику, беспричинный ужас и отчаяние. На это тоже был спрос.
   Среди прочих услуг с приставкой «психо» студия делала психомакияж, психодекор, психопрически.
   Кроме VIP-занятий psy-фитнес-йогой наиболее востребованными были психопрически. Матвей последний год стригся только у ее девушек и не обращал внимания на сумму, которую отваливал за такое удовольствие. Его оттопыренная психошевелюра наводила беспричинный ужас и отчаяние на клиентов и служила подтверждением великих свершений психодизайна.
   Время от времени психомакияж и психоманикюр заказывали светские львицы – папессы гламурного ордена целлюлиток, названных так по имени демона, с которым жрицы вели жестокую войну.
   Последний заказ на психодизайн пришел от небольшой, но богатой студии звукозаписи. По слухам, ее открыл один респектабельный бизнесмен для любовницы, из которой хотел сделать певицу.
   Заказ этот дал Майке не только щедрый гонорар, но и знакомство с неким Яковом Горахом-Евлампией, композитором, который работал там звукорежиссером.
18
   Их первая близость состоялась поздно вечером на студии звукозаписи. В комнате стоял запах свежей краски, гремели удары кулаков и пяток по роялю. Яркий, похожий на вагину диван лежал перевернутым.
   Потом они делали это каждый вечер, как кошки. Соседи стучали среди ночи по трубам и вставали с кровати на второй перекур. Все время, пока длилось их общение, чрево-двери Майи оставались плотно закрытыми.
   Яков записался к Майе на фитнес-йогу. После работы он приходил в йога-студию, напускал на себя серьезный вид, притворялся, что они не знакомы, и во всем ее слушался. Наблюдая за тем, как Майка ставит в «упор лежа» счастливых хозяек тойтерьеров, он любовался ее выходами из упора лежа в позу собаки мордой кверху, а еще больше – переходами бедер в талию и думал, как приятно вгрызаться в ее упругое тело ночью, на свежих простынях.
19
   Ирене, которая пыталась прорваться сквозь блокаду на его телефоне, Яков о смерти отца не сообщил. Не писал ей ничего вот уже восемь месяцев.
   Когда Яков приезжал во Львов, он проходил незамеченным мимо дома Ирены, но зайти не решался. Там все было раскалено от кусков сердца, которое разорвалось у кого-то в груди тут, в подъезде. Он знал, что это сердце Иры, и знал, что взрывчатку он заложил ей в грудь собственными руками.
20
   Яков игнорировал ее звонки, сообщения, мейлы. Это был единственный способ прекратить эти бессмысленные страдания, которые иначе, чем public drama, не назовешь.
21
   Скниловский аэропорт во Львове встретил голыми полями и грязью. Зимы становились все более теплыми.
   Под крышей аэропорта, прячась от дождя, стояли двое мужчин. Один высокий и широкий, похожий на прямоугольник. Напоминал прямоугольник и второй, – но более низкий и узкий. Мужчины ловили такси.
   На скниловские поля наползала тьма.
   – В морг, – сказал Матвей водителю, устроившись спереди.
22
   – Мышами воняет, – извинился водитель, как только они сели в машину.
   Яков принюхался. Пахло прокуренным салоном и машинным маслом.
   – У меня в гараже мыши завелись, – снова заговорил водитель, замирая на перекрестке. – Тут какая-то мышь в салоне, наверное, сдохла.
   Теперь принюхался брат. Сказал, что ничего не чувствует.
   – У вас катар. У всех сейчас катар, – ответил на это водитель. – А мне что, мне это только на руку. Раз пассажирам не мешает, я уж как-то выдержу.
   Он сам принюхался, скривился и покрутил ручкой на дверце, опуская стекло. Яков зябко втянул шею в шарф.
   – Холодно. Закройте, – сказал брат и ото двинулся от водителя подальше.
   Водитель вернул стекло на место. Больше он не произнес ни слова. Молчали и братья.
   Молчаливая езда под зимним дождем действовала как гипноз.
   Черные прямоугольники выбрались из такси. На улице было тихо, только время от времени мимо морга шелестела шинами иномарка. Иногда Яков видел свет таким, как теперь: когда сквозь вещи проступала ясность.
   Из дверей морга выпорхнули несколько щебечущих студенток. Из-под их дубленок выглядывали белые халаты.
23
   Возле ординаторского стола сидели двое: молодая крашеная брюнетка и старшая медсестра. На столе горела настольная лампа.
   Женщина в пуховом платке провела их в подвал, где лежало тело.
   – Будете забирать? – спросила она.
   – Завтра заберем, – сказал Матвей.
   – Такой молодой, ладный… Боже, Боже…
   Медсестра сложила руки и стала молиться вместе с ними.
24
   Яков в коридоре изучал взглядом трубы, чтобы не смотреть на практикантку за столом.
   – Это ваш отец? – произнесла девушка.
   Яков кивнул.
   Девушка тоже кивнула.
   – Понятно, – сказала она. Подумав еще, добавила: – А у меня тут практика.
   – Тут?
   – Ага.
   Яков подошел к ней.
   – Здесь курить можно?
   Девушка открыла окно.
   – В окно. Мне тоже.
   Они закурили.
   – Что это? – спросила девушка после за тяжки.
   – Это травяные.
   Замолчали.
   – Наркоманов всяких… бомжей… кого только не присылают, – заговорила она. – Иногда забавные наколки попадаются. Я их фоткаю на телефон, потом «Вконтакте» вешаю. Ты есть «Вконтакте»?
   – Нет.
   – Вот сегодня ногу прислали. А на ноге, с внутренней стороны, наколка: «Умру смешно».
   – Что?
   – Наколка такая: «Умру смешно».
   Яков хмыкнул.
25
   На выходе из морга их ждала разогретая «девятка».
   Проехав деревню, такси нырнуло в последний поворот. Фары осветили поле, а потом забор перед домом.
   Дом стоял холодный и пустой, точно как небо над ним.

II.Семейные контексты глазами археоптерикса
Allegretto moderata (умеренно живо)

1
   Первое чудо – это когда удается сбросить занавеси мира и за ними увидеть Господа. Это чудо называют мокша – свобода, или же освобождение.
   Второе чудо – это когда следующая секунда не наступает. Это чудо называют смертью.
   Оба чуда могут произойти в любое мгновение – ведь милосердие ставится выше суда, а чудо случается по милости.
   Свидетели первого чуда выходят через парадные двери. Свидетелей второго чуда выносят с черного хода ногами вперед.
2
   Открыв глаза снова у себя в кровати, он застонал. Три с половиной палы семени, двадцать пал крови, двенадцать пал жира, десять пал костного мозга, сто пал плоти, десять пал желчи, двадцать пал слизи и столько же ветра, тридцать шесть пал костей и столько же сухожилий. Тридцать с половиной миллионов волос. Это твое тело. И оно до сих пор дышит. Ну же, вставай. Еще один шанс на чудо.

   Он поднялся и принялся напевать арию.
   В доме было тихо.
   Было слышно, как внизу брат готовит себе кофе.
   Дом зиял жизненным пространством, в котором не хватало отца. На опустевших местах воображение создавало фантомы. Природа не терпит пустоты, потому что узнает в ней саму себя.
3
   Базель научил его алхимической науке, которую Юнг привез из Китая. В Венеции он плавал на Золотой Гондоле. В Кракове в голове у него завелись вороны. В консерватории он обнаружил, что под ногами у него змеи.
4
   Якова такие расклады обломали, он ушел в схизму и ересь. Священными печатями и пентаграммами запечатал все думы про музыку, умер и стал ходить мертвым, с пентаграммой на голове.
5
   Он перестал писать. Он начал искать.
   Он стал уязвимым, как никогда.
   Свои исследования он называл, вслед за Бэконом, на латыни: «Experimenta Lucifera» – «Опыты Светоносные».
   Завернувшись в плащ, он пересек границу и выдохнул в своей каморке, в отцовском доме, в саду подо Львовом.
6
   Итак, ты – Ирена.
   Ежедневные experimenta давали ощущение защищенности. Он одиноко трудился в келье, тщательно разлагал на элементы историю человеческой музыки. Его классификация была не менее детальной, чем средневековые трактаты по ангелологии; не менее подтвержденной, чем данные об элементарных частицах в современной физике. Он понимал, что хотя Грааль уже утрачен, его можно отыскать, потому что на самом деле он везде и во всем.
   Приняв то, что музыкой является все, что делается на выдохе и на вдохе, он разложил свой дух на роды и колена, проследил оком разума генеалогию звука вплоть до праотца Адама и записал его повороты как чередование нот особенным любовным письмом, ведь музыка продолжала оставаться его мистической супругой. Записывал генеалогии ладов и мелодий, а за ветвями связей пытался разглядеть Древо Познания. Пытался – и не видел. Одни ветви, и ни начала им не видно, ни конца.
   С наступлением вечера Яков упырем выползал на улицы Львова глотнуть свежей крови. «Мертвецъ быхъ, аще человеколюбiя не имамъ». Эту татуху на плече, еще тогда, когда не затянулись раны под лопатками, ему набивали Кирилл и Мефодий.
7
   «Умру смешно». Вспомнилась девушка из морга.
   Вспомнились похороны.
   Вспомнилась симфония. Вспомнилась Ирена. Ох уж ты, Ирена!
   Вспомнился брат с его опасными идеями, вспомнились крест, и круг, и свастика. Вспомнился самолет и тело в морге.
   Теперь он знал имя владельца ноги, на которой была та смешная наколка. Его звали Сунь-Цзы, он был мастером стратегии.
   Яков вспомнил, зачем он пришел в ванную, и почистил зубы. Бодрись, Евлампия, сегодня снова день для чуда.
8
   Ритуал – мой способ поддерживать непрерывность. Поддерживая непрерывность, я осуществляю благо. Я ритуально сбриваю щетину, чтобы поддержать символический чистый вид, важный для социального благополучия.
   Помнишь белый тюльпан напротив окна во флигеле, где ты оставался на ночь? Утро и занавески. Кружево прикрывает голое тело девушки. Голый по пояс, ты высовываешься из окна и выкрикиваешь имена архангелов. Тебе радостно.
   Нет, не то чтобы радостно… Ты выше!
   Точно. Ты выше! Ты победил! Ты сбежал из ловушки рода человеческого. Ты больше не принадлежишь истории, не принадлежишь анатомии и физиологии. Ты вне этого. Ты живешь в то время, когда можно иметь две головы на плечах, и никто тебе слова не скажет. Ты всегда можешь объяснить: одна голова у меня – эмпирическая, объективная, но внутри объективной головы у меня складываются впечатления, что есть голова субъективная, которая субъективно достоверно содержит эмпирическую голову внутри себя, как картину, как представление.
   Ты живешь в то время, когда никому не интересно, что в твоей голове. Главное – аккуратная одежда, по которой тебя признают нормальным.
   Все очень просто, и это очень хорошо.
   Там, наверху, тебе завидуют сонмы шестикрылых.
   Ты живой, и ты можешь наслаждаться тварным. Ты НЕ ОНИ. Ты НЕ БЕСТЕЛЕСНЫЙ. У тебя есть имя, но ты выскочил из списков ямадутов. За тобой не придут. Ты стал Sol Ipse, одиноко существующим.
   Ты обвел их всех вокруг пальца.
   Ощущение власти. Крик свободы над старым городом.
   Над крышами за окном, над голубями, над девочкой из крем-брюле, которая моет чашки после утреннего кофе. Хотелось стиснуть ее в кулаке и ощутить, как полезет сквозь пальцы ее крем.
9
   Поддерживая непрерывность, я осуществляю благо. Я завариваю кофе, и я спокоен. Я не думаю о красных розах крови на белой рубашке, не думаю о детоубийствах и заброшенности бессмертной души, я знаю, что, поддерживая непрерывность, я осуществляю благо.
   – Ты в порядке? – спросил в кухне брат. – Бледный, как гриб.
   – Плохо спал, – откликнулся Яков, не отрывая взгляда от турки. Кофе вот-вот должен был сбежать.
   Яков пьет кофе и грезит о фламандском Возрождении. За окном сереет утро. Слышно, как в полях кричит дикий гусь.
10
   С Иреной они сразу же начали играть в игру, будто ничего не происходит и они просто друзья. Она была из Осло, изучала в Париже архитектуру и собирала во Львове материалы для кандидатской работы по системе моды. Носила короткие прически, красила губы темно-бордовым; у нее были зеленые глаза, небольшие, усеянные веснушками груди.
   Она жила на Высоком Замке. Они играли, как будто она принцесса, а он нордический асур, который приходит среди ночи и убивает дракона своим теплым пистолетом счастья.
11
   Итак, ты – Ирена.
   Моя Амнезия, богиня забытья, ты, что вышла из раскроенной модой головы Афродиты, ты, что награждаешь терпкими плодами амнезии, ты, что показываешь скандинавское кино про асов и великанов, ты, что поешь Старшую Эдду под звуки электро, ты, что знаешь значение финского слова toska – ощущение, которое возникает при взгляде на заснеженное поле в лунную ночь. Ты награждаешь меня забытьем и ночью души, ты даешь мне нюхать кору священного тиса, ты скажешь мне подвесить тебя за ногу к Древу на краю пропасти, я знаю, ты сделаешь это
   ты волшба, ты вёльва, ты вульва
   ты моя Мандрагора
12
   Выпивая ее настойку из бокала, он еще не знал, насколько крепким будет зелье. Насколько сильным может быть опьянение.
   Химические реакции протекали слишком быстро. Он не успевал регулировать систему, реторты перекипали, его внутренний гомункулус, его открытое Sol, его Ipse, его черное Солнце вдруг оказалось ненастоящим. Плакатом с огнем. Как в сказке про Буратино.
   Больше не удавалось выдавать себя за алхимика, чьи помыслы направлены на достижение Севера и на Древо Познания под Полярной звездой. Тогда он не знал, что Север – это она.
   Притяжение становилось угрожающе сильным.
   Яков захотел исчезнуть, как только понял, что поймался на нее. Что сам, каждый раз убивая дракона, становился им, и что принцесса, которая снимает эту комнату на Высоком Замке, на самом деле колдунья, которая соблазняет рыцарей и приковывает их к себе жаждою драконьей крови. Он знал, что эта женщина родом из края, где у принцесс есть традиция съедать своих любовников. Он вспомнил китайскую легенду про бессмертных существ, которые под видом молодых девушек способны высасывать из тела воина мед поэзии. Теперь Ирена казалась ему паучихой, которая растворяет его слюной своей ведьмовской женственности, делает его пригодным к употреблению, делает его «парнем Ирены», готовым к употреблению.
   Каждый вечер, словно некие четки, Яков перебирал кабалистический бисер нот. Где пошло искажение договора? Из головы Афродиты, раскроенной модой, вышла не только голая Ирена в голландских чулочках. За нею посыпались всяческие несчастья, которые полчищами пауков подрывали его шаткую и без того уверенность в вещах. Он открыл ящик Пандоры.
   За что постигло горе Эпиметея, как не за то, что позавидовал он брату своему Прометею, ибо Господь принимал жертву брата, а его – нет? Узел болевых взаимозачетов запутался, затянулся, и Яков почувствовал, что застрял шеей в петле.
   Асфиксия вызвала галлюцинации.

   Панический испуг перед сближением с паучихой периодически вынуждал его мимикрировать под сухой листик и не отвечать на ее мейлы, сообщения и звонки.

   Подражая некоторым скорпионам, иногда он приглашал ее на танцы.

   Чем дольше длились их отношения, тем меньше разницы между людьми и насекомыми он видел.

   Закралась мысль, что тайное обучение кабалистике и алхимии – все это фантазии его воспаленного воображения, а сам он – безнадежно психически болен, и что вся его экзегетика и герменевтика музыки – обман.

   Испугавшись этих мыслей, Яков сбежал от самого себя в Киев, надеясь, что никто не заметит пауков у него под пиджаком. «Нет, это не я! Я не мог себе выдумать всего этого, это не может быть всего лишь больной фантазией!»

   Яков понимал, что музыкой сфер в Кракове он причинил серьезный вред тонкому инструменту своего сознания, и теперь с этой раскроенной (второй, внутренней, до которой никому нет дела) головой нужно что-то предпринимать.
   И он поехал в Киев.
13
   Итак, ты – Ирена.
   Я убежал, а ты осталась. Жертва и убийца поменялись местами.
   Ты – названивала мне по вечерам, и я заранее знал, что сейчас ты будешь плакать в трубку, подвывать что-то по-шведски, по-французски уговаривать меня вернуться, угрожать, что порежешь вены в ванной под музыку Бьорк.
   Я – перестал отвечать на твои письма.
   Через месяц Ирена написала эсэмеску, что она продолжает плакать каждый день и что у нее задержка. Я погрузился в музыку для рекламы и шутки с коллегами.
   «Я ошиблась, – пришла эсэмеска на следующий день. – Я лишняя в твоем космосе». Я вышел на балкон, где накуривался травой отдел культуры из журнала новостей – их офис был этажом выше. Там пришла еще одна эсэмеска: «Мое тело не принадлежит мне. Я не могу отказать никому, потому что все они – ты. Через них я соединяюсь с тобой».
   Мои руки задрожали. Я ощутил тошнотворную потребность потерять последнюю связь, последнее понимание реальности, которая со мной происходила. Спросил у девушек из отдела культуры, не угостят ли. Мне задули паровоз за счет редакции.
   Когда я выдохнул, пришла третья эсэмеска: «С ребенком я тоже поступила неправильно. Это на моей совести».
   После этого от нее не было слышно ничего довольно долго.
   Может, месяцев восемь.
14
   Все восемь месяцев он лежал, задержав дыхание.
   На мыслях о будущем он повесил замок. Все контакты с прошлым отсек. Не брал трубку на неизвестный номер. Не пользовался и-мейлом. Залег на дно.
   И все равно его нашли. И не важно, кто сдал – или вороны натрещали, или совы наухали, или его продали ежи из лесов вокруг отцовского дома. Они пришли и спросили: не видел ли кто? И им показали.
   Его выследили. Его вызывают на ковер.
15
   Ирена возобновила скандинавский террор за день до смерти отца. Последняя ее эсэмеска была такой: «Мое тело не узнают в Японии».
   А может, это был не террор. Может, это был последний вскрик вёльвы?
   Он поймал на себе взгляд Пустоши, Пустоты, и этот Взгляд был приговором.
   Опустошенность. Devastation. Станция Дева. Пралайя. Холодея, он понял, что его поймали и теперь поведут в суд.
   Яков решил, что явка с признанием смягчит наказание.

   После кофе и сигареты Яков сказал брату, что хочет поехать во Львов. Брат подбросил его до церкви Юра, дальше Яков пошел сам.
16
   Утро во Львове. Туман. Крики галок.
   Сквозь строгие черные деревья. Голые черные ветки.
   Стиснутый в одну точку, ритмично набирая номер Ирены, Яков шел по проспекту Свободы в сторону Высокого Замка. Там Ирена снимала квартиру.
   По дороге Яков купил орхидею. Шея Ирены такая же длинная и тонкая.
   Голос в трубке сказал, что такого абонента больше не существует.
   Дорога на Высокий Замок. Шум машин.
   Поднимаясь по улице к последним домам, Яков почувствовал недоброе. Из окна флигеля, где жила Ирена, кто-то выбрасывал вещи. Летели платья, белье, диски и книги.
   – Эй! – Яков задрал голову. – Что происходит?
   Поднялся по ступенькам к флигелю и позвонил в дверь.
   – Чего надо?
   – Это Яков, пани Мария.
   – А ну иди в жопу, ты, сукин сын, чтобы я твоей ноги тут не видела!
   – Откройте, я хочу поговорить. – Яков дубасил по двери. Ему открыла женщина в черном платке, старая шизофреничка пани Мария. – Вы почему ее вещи выбрасываете? Где Ирена?
   – Да шел бы ты в жопу, сукин сын. Я ей сказала: я это все повыбрасываю к чертовой матери. Я уже ключи поменяла, она вчера пришла, плакала тут под дверью. Черти! Я вам говорю, люди добрые, кругом сатана! – задыхалась пани Мария.
   – Вы что, выгнали ее?
   – Я ей сказала: ты, проститутка валютная, ты меня будешь перед честными людьми позорить? Ой, Боже… А ну отойди, пусть воздух заходит в дом. Да мне от ее хлама дышать нечем…
   Яков зашел в комнату, где жила Ирена. Он хватал все, что видел Иренино. Пани Мария вскрикнула:
   – Ты как сюда залез, а? Боже, грабитель! Ты что делаешь?
   – Пани Мария, да это я, Яков!
   – Убирайся, пока я милицию не вызвала!
   Схватив, что увидел, сбежал по ступенькам вниз. В грязи лежали вещи Ирены. Он собрал все.
17
   Квадрат комнаты в отцовском доме успокаивал. Комнаты должны быть квадратными, тогда они успокаивают. Куб – основа Вселенной.
   Яков сел на мат. Взял айпод. Он подарил его Ирене на день рождения. Регина Спектор, альбом «Begin to Hope». Сел возле ее вещей и перебирал одну за другой.
   На песне «Apres moi» он расплакался. Он устал до предела.

III. Торжества экзистенциального характера
Andante (в темпе медленного шага)

1

   Кто ищет Бога, находит себя.
   Кто ищет себя, находит Бога.
2
   Становление гада – рептилоидология – как точная наука возникла сравнительно недавно. Она основывается на идее, что пресмыкающиеся, насекомые и птицы обладают качествами, которые человек приобретает и утрачивает в процессе онтогенеза оплодотворенной яйцеклетки. Где-то там, согласно версии рептилоидологов, протекает единственный и, можно сказать, братский эволюционный процесс разделения четвероногих на земноводных, рептилий, птиц и млекопитающих.
   Восстановление связей с утраченным звеном эволюции, согласно теории рептилоидологов, неминуемо приведет к возникновению новой формы жизни – некоего универсального разумного бульона, гипотетически – того Космоса, который искали нацисты, что способен вызвать цепочку дальнейшего эволюционного восхождения, превращаясь из участника этого шоу в его режиссера. Этому схождению с эволюционного конвейера и посвящена практическая часть гадоведения.
3
   Наука собирает вокруг себя дилетантов – любителей ажиотажа, которые строгие и непредвзятые исследования превращают в профанацию, следуя привычке отмерять на глаз.
   Среди них случаются и настоящие художники. Яков предпочитал воспринимать гадоведение не как науку, а как искусство.
4
   Над теоретическим фундаментом становления гада Яков начал задумываться вместе с Гарри Поттером. Как и миллионы детей по всему свету, он сделал свой выбор в пользу могущества и магии, в пользу инопланетян и кругов на полях, в пользу звездных войн и теории большого взрыва.
   Он хотел стать универсальной разумной живой субстанцией, которую бы другие называли Космосом.
   Он всегда догадывался, что он романтик.
5
   Наука огаживания, или наука становления гадом, если выражаться литературно, делится на три мастерства, или же искусства.
   Во-первых, это мастерство недвижимости. Настоящий гад никогда никуда не движется. Он становится на нужную волну и позволяет нести себя.
   Волна также дает ему способность удушать существ больших, чем он сам. Это второе мастерство – важный навык на пути к объединению видов.

   Музыкальная ремарка: удушение – это гребень волны для солиста и крещендо для жертвы. Когда обрушивается волна крещендо, по коже бегут мурашки. Это точный признак того, что кого-то только что задушили.

   Третье искусство пресмыкающихся – паузы, «банкротства», пустой такт (в теории музыки) или хорошие манеры (в этикете). Например, у Киплинга: «Если змее не удается атака, она ничего не говорит и ничем не показывает, что собирается делать дальше».
   

notes

Примечания

комментариев нет  

Отпишись
Ваш лимит — 2000 букв

Включите отображение картинок в браузере  →