Интеллектуальные развлечения. Интересные иллюзии, логические игры и загадки.

Добро пожаловать В МИР ЗАГАДОК, ОПТИЧЕСКИХ
ИЛЛЮЗИЙ И ИНТЕЛЛЕКТУАЛЬНЫХ РАЗВЛЕЧЕНИЙ
Стоит ли доверять всему, что вы видите? Можно ли увидеть то, что никто не видел? Правда ли, что неподвижные предметы могут двигаться? Почему взрослые и дети видят один и тот же предмет по разному? На этом сайте вы найдете ответы на эти и многие другие вопросы.

Log-in.ru© - мир необычных и интеллектуальных развлечений. Интересные оптические иллюзии, обманы зрения, логические флеш-игры.

Привет! Хочешь стать одним из нас? Определись…    
Если ты уже один из нас, то вход тут.

 

 

Амнезия?   Я новичок 
Это факт...

Интересно

Самые высокие в мире показатели IQ по стандартным тестам принадлежат двум женщинам.

Еще   [X]

 0 

Маг-новобранец (Горбенко Людмила)

Казалось бы, чего проще: выдаешь себя за другого и получаешь за это кругленькую сумму! Сэр Хендрик так и поступил. Только кругленькая сумма словно по волшебству куда-то испарилась, а взамен посыпались неприятности и странности. Под ногами путается постоянно ноющий призрак, пара чертей устраивает допрос с пристрастием, а говорящая лягушка учит уму-разуму.

Год издания: 2005

Цена: 49.9 руб.



С книгой «Маг-новобранец» также читают:

Предпросмотр книги «Маг-новобранец»

Маг-новобранец

   Казалось бы, чего проще: выдаешь себя за другого и получаешь за это кругленькую сумму! Сэр Хендрик так и поступил. Только кругленькая сумма словно по волшебству куда-то испарилась, а взамен посыпались неприятности и странности. Под ногами путается постоянно ноющий призрак, пара чертей устраивает допрос с пристрастием, а говорящая лягушка учит уму-разуму.
   Однако выход всегда найдется. Стоит встать в третью магическую позицию и зачитать вслух конспект вчерашней лекции по теории заклинаний, как…
   Впрочем, читателям лучше узнать обо всем из первых рук. Отчет о самом запутанном деле, которое выпало на долю обаятельного полевого работника с рогами и копытами,– перед вами.


Людмила Горбенко МАГ-НОВОБРАНЕЦ

   БЕС В РЕБРО – СЕДИНА В БОРОДУ.
Настоящая народная мудрость
   «…Струя воды, вытекающая из разинутой пасти каменного льва, ударилась об подставленную ладонь и рассыпалась радужными брызгами. Контуры двух мужских фигур на воде подернулись рябью.
   – Бедн… май … ват! – пожаловался стройный молодой человек в ярком тесном костюме, страдальчески сгибаясь пополам.– Бр…ми и бж… аки пес! Оскар, ми…»
   До меня не сразу дошло, что я смотрю на собственный фильм-отчет, каждый кадр которого полит потом и кровью. Мало того, что мерзавцы нагло взяли пленку на складе без моего разрешения, они даже не удосужились использовать электронного переводчика-расшифровщика!
   Я включил свет и рванул по проходу, цокая копытами, как молодая лань.
   – А ну фтой! Пвекватить покаф! – заорал я, пытаясь заслонить собой экран.
   Не подумайте только, что я страдаю нарушениями дикции: просто в данный момент во рту у меня был непрожеванный сандвич с сыром. Одним мощным глотком отправив в глубь желудка остаток завтрака и чуть при этом не подавившись, я бросился коротким путем в будку механика и вырубил аппарат ударом хвоста по кнопке.
   – В чем дело? – недовольно спросил из первого ряда мой постоянный напарник Третий, развалившийся в кресле и лениво жующий корн.– Хорошее кино.
   – Спасибо за высокую оценку моей работы, но это не совсем кино! Точнее, совсем не кино! – ядовито сказал я, плюясь крошками и упирая руки в бока.– Почему начали показ без меня? Кто разрешил?
   – Куратор сказал, что можно предварительно ознакомиться,– пожал плечами Третий, задумчиво почесывая рог.
   – Почему тогда электронного переводчика не включили? Из-за шума воды ни одного слова толком разобрать невозможно,– уже миролюбивей спросил я (с кураторами лучше не спорить, себе дороже).
   – Ты же знаешь, он иногда применяет несоответствующие синонимы. И так все понятно.
   – Рад за твои широкие лингвистические познания. Переведи тогда, что только что слышал с экрана.
   – Слова красавчика?
   – Да.
   – Ругнулся он на этого Оскара. Пес ты вшивый, говорит.
   – Правда? А на самом деле он сказал: «Бедный мой живот. Урчит как голодная собака»,– ехидно прищурился я.
   – Не придирайся,– буркнул Третий, сбрасывая походный рюкзак с соседнего сиденья, чтобы освободить мне место.– Сейчас все включим.
   Пока механик, поминая через слово ангелов, отматывал пленку на начало и настраивал переводчика, я отдышался и постепенно успокоился. Третий, как и положено настоящему другу, ободряюще похлопал меня по плечу – не дрейфь, все самое неприятное уже позади.
   Воспользовавшись свободной минуткой, представлюсь: носитель отрицательной сущности, полевой работник четвертого ранга.
   Проще говоря, я тот, кого вы обычно вспоминаете, когда у вас не забивается гвоздь, сбегает молоко, рвутся последние колготки или уходит из-под носа поезд. Вы нервничаете, злитесь, кричите: «Черт! Черт побери!» – и я… не прихожу.
   Причем не прихожу согласно инструкции: если каждый из нас станет являться по первому требованию несдержанных на язык индивидуумов, то никаких кадров не хватит. Нет, мы приходим только согласно полученной разнарядке, с одобрения курирующего администратора (куратора) и делаем свою работу быстро, качественно и незаметно.
   К тому же я не уверен, что вы узнаете меня при личной встрече – народные предания порядком исказили темные образы наших героев. Не так уж я страшен, как меня малюют: высок ростом, строен, мускулист, из моего рта пахнет не серой, а мятной свежестью, а шерстяной покров блестит от хороших моющих средств и постоянной работы на свежем воздухе. И хотя на срезе моих рогов уже три кольца, что означает утрату целых трех жизней, еще шесть осталось у меня в запасе, и я намерен прожить их так, чтобы потом не было больно за бесцельно потраченные годы.
   Взять, к примеру, последнее задание – чем не подвиг? Начиналось все как рядовая рутина, плавно переросло в запутанный шпионский детектив, после чего мирно завершилось масштабными военными действиями с применением колдовской силы.
   Впрочем, все эти подробности запечатлены в фильме-отчете, с которым можно ознакомиться прямо сейчас. Тем более что механик закончил копаться и по экрану уже ползут серые буквы «ПРИЛОЖЕНИЕ К ОТЧЕТУ полевого работника инвентарный номер 437/138-5». Некоторые кадры, кстати, я сам еще не видел.
   В зале раздались тихие смешки: по закону подлости куратор поместил под заголовком тот кадр, где я сую под хвост ишаку горящий факел. Не поленился даже увеличить – вот сволочь! К счастью, свет вовремя погас, маскируя краску стыда на моих щеках.
   В боковых колонках зашуршал кашель электронного переводчика. Наконец, спустя долгие секунды и секунды (а также метры и метры казенной пленки) появилось расплывчатое изображение лошади и двух мужских фигур, идущих прямо на зрителя. По мере того как они приближались, контуры тел становились отчетливей и ясней.
   Стало возможно различить сложное переплетение кружев на воротнике куртки молодого человека и морщинки в уголках карих глаз его старшего спутника.
   И именно в этот момент, когда я перестал дышать и весь замер в предвкушении, Третьему приспичило выставить свой жирный зад, обтянутый комбинезоном, прямо перед моим носом.
   – Я за корном,– сказал он.– Тебе взять?
   Вместо ответа я ухватил его за промасленный карман (Третий имеет похвальную привычку после еды вытирать руки) и силой усадил обратно в кресло.
   – Пока ты отлеживался на больничной койке, я отдувался за двоих, а это, между прочим, было самое запутанное дело в Организации за последние три года! Так что теперь сиди и внимательно смотри! – прошипел я, прежде чем мой голос заглушил усиливающийся шум воды.

Город, раннее утро

   – Бедный мой живот! – пожаловался стройный молодой человек в ярком тесном костюме, страдальчески сгибаясь пополам.– Урчит, как собака! Оскар, мы скоро будем есть?
   Тот, кого голодный щеголь назвал Оскаром, ответил не сразу. Это был темноглазый и черноволосый, с седыми искорками в густой шевелюре мужчина лет пятидесяти, совершенно обыденной внешности: среднего роста, средней полноты; черты лица настолько ординарны, что не поддаются точному описанию. Единственное, что обращало на себя внимание,– очень прямая осанка, какая бывает у особ королевской крови и профессиональных танцоров. Он сосредоточенно брился у фонтана с помощью небольшого кинжала и кусочка мыла, используя поверхность воды вместо зеркала.
   – Немного терпения, Хендрик. Сначала нужно привести себя в порядок. Ты же хочешь произвести благоприятное впечатление на местных дам?
   – Я еду с тобой на одной лошади, потому что моим конем мы расплатились за гостиницу. Кроме того, у меня истерты ноги, а на куртке птичий помет. Какое впечатление я могу произвести в таком виде? Хочу жрать и спать. Желательно на кровати, а не под кустом. Еще хочу снять эти проклятые обтягивающие штаны и никогда их больше не видеть. Они мне врезаются в самый… самые…
   – Сочувствую,– понимающе кивнул Оскар, тщательно соскребая остатки щетины лезвием ножа и промокая влажные щеки грязным носовым платком с изящным вензелем.– Ничего не поделаешь, дружище. Зато они подчеркивают твои выдающиеся достоинства. Чутье подсказывает мне, что сегодня нам повезет. Должно повезти.
   – Что-то не нравится мне этот город,– капризно проворчал Хендрик. Облокотившись на парапет фонтана, он брезгливо зачерпнул несколько капель воды и размазал по заспанному, но все равно ангельски красивому лицу.– И вообще мне надоело скитаться. Вся эта чужеземная экзотика… шашлык-машлык… стакан-бардак… Котлет хочу. И пирога с мясом, как дома. Господи, я уже и не помню, как выглядит моя родина!
   – Я напомню тебе, друг,– прищурился Оскар, пряча кинжал в ножны.– Родина выглядит так: голубая река, огибающая город; храмы с золотыми куполами; приветливо улыбающиеся красивые девушки; белые дома с резными ставнями. Просто рай. Жаль только, что на стене почти каждого дома висит бумажка с твоей смазливой рожей и подписью: «Особо опасный преступник. Награда за поимку – 1000 монет». Тебя все еще мучит ностальгия, или отпустило?
   – Отпустило,– буркнул Хендрик. Подняв с земли щепку, он с ее помощью разделил белокурые волосы, подстриженные по моде на уровне ушей, на тонкий ровный пробор и наклонился над фонтаном пониже, чтобы пригладить непослушные локоны на лбу.
   – Вот и ладушки,– сказал Оскар, начищая сапоги все тем же носовым платком.– Страховые полисы у тебя целы?
   – Куда они денутся… Еще с полпачки осталось.
   – Легенду не забыл?
   Хендрик тоскливо закатил в небо голубые глаза и отбарабанил скороговоркой:
   – Мы подданные тьмутараканского императора, в этом городе проездом. Ты финансист, известная дипломатическая персона, я твой несчастный, страдающий от любви племянник, которого подло бросила невеста. Карета с вещами и деньгами под охраной вооруженного отряда отстала и будет только завтра. Аминь.
   Оскар удовлетворенно кивнул и, порывшись в пыли, поднял оброненный кем-то недоеденный леденец. Сполоснув его под струей воды, он торжественно вручил конфету напарнику.
   – Угощайся, Хендрик. Это твой завтрак. А пока ты будешь наслаждаться этим чудесным безголовым петушком на палочке, будь добр – залезь в фонтан и собери монетки, которые лежат на дне.
   – Опять? – Голубые глаза красавчика наполнились гневом.– Мы же не нищие, Оскар! Это, в конце концов, унизительно!
   – Лезь, лезь. Поверь мне как финансисту, иметь деньги вовсе не унизительно. Унизительно их не иметь. Ну, что там? Семь монеток? Вот видишь! А ты сопротивлялся, дурашка. Счастливое число, хороший знак! Нутром чую – сегодня нам повезет!
   – Все равно,– упрямо пробурчал Хендрик, по очереди отряхивая мокрые ноги и всовывая их в узорчатые щегольские сапожки с новыми блестящими подковками на подметках.– Не нравится мне этот город!
   – А он и не должен нам нравиться,– философски заметил Оскар, пряча добычу в кожаный кошель и запрыгивая на спину флегматичной серой лошади.– Главное, чтобы мы с тобой понравились ему. А вот и солнышко!
   Хендрик с ненавистью сощурился на поднимающееся солнце, будто надеясь убить его взглядом, и с кряхтением занял свое место позади Оскара.
   – Куда теперь? – буркнул он.
   – Туда, где разбитое сердце молодого красавца сможет найти кратковременное утешение, а старый дипломат послушает свежие сплетни. В трактир, конечно! Подлюка, ищи трактир!
   Общеизвестно, что животные, прожившие рядом с людьми длительное время, неплохо понимают человеческую речь. Подлюка была умной конягой, списанной из цирка по причине пожилого возраста. Славное артистическое прошлое сделало ее незаменимой спутницей путешественника. Лошадь могла неделю питаться исключительно окурками, прекрасно понимала слова «трактир», «базар» и «бордель» на любом языке и находила вышеперечисленные заведения, руководствуясь одной ей известными приметами.
   К сожалению, имелась и оборотная сторона медали. Услышав звук, хотя бы отдаленно похожий на аплодисменты, лошадь низко кланялась, сгибая колени и роняя седоков. А изредка, задумавшись во время монотонной скачки, начинала по старой привычке бегать по кругу, что невероятно раздражало Оскара и смешило Хендрика.
   Получив команду «в трактир», рассеяно жующая окурок Подлюка встрепенулась. Сделав на радостях круг почета по пустой площади, она получила двумя парами пяток по бокам, деловито понюхала воздух и уверенно зацокала копытами в выбранном направлении.
   – Вот увидишь, это окажется мерзкая забегаловка, полностью соответствующая этому мерзкому городишке! – упрямо буркнул Хендрик.
   Оскар засмеялся.
   – Дорогой племянник! Твое детское желание непременно оставить за собой последнее слово просто умиляет! Ручаюсь, у того ангела, что следит за каждым твоим грехом и пишет подробные отчеты, уже пальцы отваливаются. Хотя всю писанину можно свести всего лишь к трем словам: любвеобилен, хитер, везуч. Тьфу-тьфу-тьфу, чтоб не сглазить.
   Хендрик скептически ухмыльнулся.
   – А вот с этим, дядюшка, я категорически не согласен. Если верно то, что в небесной канцелярии на каждого из нас заведено подробное досье, содержащее правду, всю правду и только правду, то в моем случае тремя словами не отделаешься. Я бы на месте своего ангела начал так: «Хендрик. На редкость красивый молодой человек, сирота. Был в младенчестве подкинут добрыми людьми к воротам монастыря…»
   – Нашли куда подкинуть,– подчеркнуто язвительно хохотнул Оскар.– Клали бы уж сразу под дверь борделя с запиской: «Осторожно. Опасен для женщин моложе шестидесяти».
   – Некоторое время был монахом… – упрямо продолжил Хендрик.
   – Причем очень недолгое время. Пока первую девку через забор не увидел,– прокомментировал Оскар.
   – Успешно совмещал послушание в монастыре с частыми тайными отлучками в город…
   – Где имел большое (зачеркнуто), очень большое (зачеркнуто), огромное количество любовных связей! Список прилагается! – подсказал Оскар.
   – Ты думаешь, мое досье все исчеркано? – обиделся Хендрик.– Сколько можно меня оскорблять?! Да, я люблю женщин! Потому что у меня чувствительная, нежная натура!
   – Скажи лучше честно, что страдаешь невоздержанностью и перепадами настроения.
   – Неправда! В душе я поэт!
   – Ага. И еще какой поэт! Достаточно вспомнить твой шедевр, посвященный дочке мэра:
Твои глаза – брильянты в два карата,—
Меня убили просто наповал.

   – А что? Ей понравилось,– пожал плечами Хендрик.
   – Конечно, понравилось. И не могло не понравиться, ведь в этот момент, скорее всего, ты нежно держал ее за гм… руку. Но потом ты ушел, бедная девушка остыла, пришла в себя, оделась и побежала в ювелирную лавку. Покупать тебе на память о ее глазах кольцо с двумя бриллиантами по два карата.
   – Правда? Я и не знал. А что было дальше? – заинтересовался Хендрик.
   – Что-что. Дальше была настоящая трагедия, и ты должен стыдиться своей безграмотности, друг мой. Ювелир выложил перед ней бриллианты, и бедняжка немедленно попыталась покончить с собой, задушившись золотым колье. К счастью, ювелир не позволил. Чтоб ты знал, племянничек, два карата – это глаза кузнечика, но никак не хорошенькой девушки. Маловаты они для человеческого лица, понятно?
   – Ну откуда я…
   – Конечно! Ты вообще не слишком образован.
   – Зато остроумен!
   – Привычка высмеивать все подряд еще не является признаком остроумия.
   – Ты мне завидуешь, потому что я молод, обладаю красивым телом, а ловкостью и гибкостью значительно превосхожу тебя!
   – Еще бы! У тебя были прекрасные возможности для тренировок! Столько раз убегать от рогатых мужей по крышам, прыгать из окон, протискиваться через дымоход или каминные трубы!
   – Да! И эти умения помогли мне бежать!
   – Эти умения? – саркастически прищурился Оскар.– В критический для твоей прекрасной шкурки момент бежать тебе помог я! И ты по гроб жизни должен быть мне благодарен за то, что я спас тебя от унизительной публичной порки и пожизненного заключения!
   – Я благодарен! Спасибо, спасибо, спасибо…
   Закончив отбивать шутовские поклоны, Хендрик надулся, и в воздухе повисла напряженная пауза. Первым ее нарушил Оскар, чувствующий, что слегка перегнул палку.
   – Долго молчим. Кажется, еще один страж родился,– сказал он.
   – У нас в монастыре говорили «еще один ангел»,– все еще обиженным голосом откликнулся Хендрик.
   – Монахам виднее,– миролюбиво согласился Оскар, пиная задумавшуюся лошадь пятками, что никак не отразилось на ее скорости.
   Оба приятеля ошибались.
   На самом деле в эту секунду родился не очередной страж и даже не ангел, а самый обыкновенный черт.
   Он вылупился в ячейке с инвентарным номером 666, что в принципе считалось хорошим предзнаменованием, но был невероятно мал и слаб. Горячий воздух инкубатора оказался непереносимым испытанием для новорожденного, и за какие-то недолгие полчаса чертенок успел умереть восемь раз. Посчитав заморыша нежизнеспособным, автоматика нацепила на его худую шейку опознавательный жетон, пометила правую ягодицу клеймом с рогатым профилем над аббревиатурой СС – «Собственность САМОГО» и выкинула на поверхность земли, согласно инструкции дав новорожденному последний, девятый шанс.
   Некоторое время дрожащее тельце валялось в пыли под забором, видимое только кошками. Было раннее утро, и на горизонте не просматривалось ни одного объекта, подходящего для того, чтобы слиться с ним и на время получить кров и пищу. Когда забракованный чертенок уже потерял остатки надежды и еле дышал, совсем близко послышался стук копыт.
   – Оп-па! Кажется, мы уже приехали.
   – Ты думаешь, это трактир?
   – А что еще может скрываться под вывеской «Дырявый бубен»? Тпру, Подлюка, спешиваемся. Мне нравится название, особенно отсутствующая буква «е», а тебе, Хендрик? Судя по тому, что стекла не выбиты, место из разряда приличных. Может, тут даже музыканты вечерами играют.
   – Ага, на дырявых бубнах,– с подчеркнутым сарказмом отозвался Хендрик, сползая на землю.
   Из последних сил чертенок увернулся от его сапог, сияющих новенькими серебряными подковками. Цепочка, на которой болтался жетон, поддетая носком сапога, хрустнула и слетела с субтильной шейки, моментально потеряв невидимость. Что-то учуявшая Подлюка тревожно заржала и начала пятиться.
   – Ух ты! – по-детски обрадовался Хендрик, поднимая с земли блестящий металлический прямоугольник с выдавленными цифрами.– Какой кулончик!
   – Тпру! – прикрикнул на лошадь Оскар.
   С радостью черт обнаружил, что обувь этого человека не представляет никаких препятствий. На ней не то что подков – и подметок-то толковых не было. Ввинтившись под широкую штанину, черт ужом проскользнул по теплому телу человека и замер, прижавшись к его ребру. Оскар невольно охнул.
   – Что? Что с тобой? – рассеянно спросил Хендрик, любуясь находкой.
   – В боку кольнуло.
   – А все почему? Давно пора есть,– назидательно сказал Хендрик, пряча жетон в карман.– Я уже устал повторять, что в твоем возрасте надо больше заботиться о себе. Не пренебрегать теплом и регулярным питанием.
   – Бывший циркач никому не нужен,– тихо проворчал Оскар.– Пока ты женишься на богатой панночке и обеспечишь мне тепло с регулярным питанием, я два раза скончаться успею.
   Мимоходом он ласково почесал за ухом черную кошку, сидящую на заборе, шерсть которой от этого прикосновения встала дыбом, и отцепил от седла мягкую сумку со сменой белья, комплектом метательных ножей, парфюмерной водой, туалетными принадлежностями и пачкой страховых бланков – их имуществом.
   Отдельно, замотанная в шелковый шейный платок, покоилась ценность: рулон новомодного «клозет-папира», прихваченный Оскаром на память из гостиницы, где они с Хендриком целый месяц роскошно жили и столовались, расплатившись за свое пребывание колечком с продолговатым сапфиром, презентованным красавчику очередной возлюбленной.
   Лошадь пришлось привязывать к забору самостоятельно, так как никто из прислуги не вышел с заднего двора, чтобы помочь. Перед дверью, правда, крутился угрюмый прыщавый паренек с метлой, но он демонстративно повернулся к посетителям задом и начал собирать на совок пылинки с таким тщанием, будто они были золотыми.
   Первейшая заповедь путешественника гласит: не спеши. Семь раз загляни, один войди.
   Оскар поднялся по ступенькам и осторожно приоткрыл дверь. Из щели вырвались на свободу клубы табачного дыма, аромат копченых свиных ног, вонь кислой капусты и звуки, больше всего похожие на то, что внутри тошнит какого-то крупного животного.
   – Порядок,– удовлетворенно сказал Оскар, переступая порог и одобрительно осматриваясь.
   Темные потолочные балки, проступающие в дымном тумане контуры колеса люстры и приятная для глаза матовость столов (которой можно добиться, если в течение нескольких лет их не мыть, а просто смахивать мусор) неопровержимо свидетельствовали: трактир самый что ни на есть классический. Попроси в таком месте фрикасе и получишь за непристойное предложение в глаз, зато градус напитков и накал человеческого общения превзойдут твои самые смелые ожидания.
   Мокрый тростник, которым был устлан пол, зачавкал под большими ногами Оскара, решительно направившегося к стойке. Страдающий от несчастной любви граф скромно побрел следом.
   В этот ранний час трактир был почти пуст.
   На вешалке у входа висели всего три куртки из грубой буйволиной кожи и почему-то карнавальный костюм – черная мантия волшебника и колпак из плотного картона, обтянутый шелком. Прямо на шелк были патокой наклеены золотые звездочки, и вокруг них роем вились мухи.
   За маленьким столиком у стены, протянув ноги на свободные стулья, лицами в тарелках мирно спали трое. В том, как тараканы облепили рассыпанные остатки их еды, было что-то успокаивающее, домашнее, и напряженный Хендрик немного расслабился.
   – Ых-ых-ых!
   Оглянувшись, Оскар обнаружил в соседнем углу под связками лука и сухих перцев источник странных животных звуков. Уронив голову на скрещенные руки, горько плакал немолодой лысый мужчина в кожаном фартуке. Скользнув затуманенным взглядом по вошедшим посетителям, он на минуту прекратил рыдания и вытер глаза клетчатым носовым платком. Стало слышно, как на кухне капает вода и кто-то храпит. За стойкой было пусто.
   Оскар с интересом кинул взгляд на ряды пузатых бутылок с засунутыми в них перцами, корешками, змейками и ящерками и деликатно кашлянул. Хендрик, который жаждал запить хоть чем-нибудь приторно сладкий леденец, нетерпеливо постучал по столешнице костяшками пальцев.
   Существо, материализовавшееся за стойкой по этому сигналу, можно было назвать взрослым человеком исключительно условно.
   Это был хлипкий белокурый юноша в шерстяном свитере колючей домашней вязки, из рукавов которого торчали худые запястья. По цвету и форме его лицо напоминало вялый огурец и имело соответствующее выражение. Юноша выжидающе посмотрел на двоих нетерпеливых посетителей, но ничего не сказал.
   Первым молчание решился нарушить Оскар.
   – Доброе утро,– поздоровался он.– Э-э-э… кажется, это трактир? Мы хотели бы выпить что-нибудь тонизирующее. «Мертвую Мэри», например.
   – И попить,– добавил Хендрик, сглатывая липкую слюну.– Мы в городе проездом. Так что если вы составите нам компанию и расскажете о свежих новостях, будем очень рады.
   Юноша широко открыл бледно-голубые глаза и уставился на них так укоризненно, словно у него попросили лом и лопату, чтобы немедленно отправиться на местное кладбище и вволю поглумиться над трупами.
   – Сегодня «Дырявый бубен» закрыт,– трагически опустив уголки губ, выдавил он из себя наконец.
   – А эти? – возмущенно ткнул пальцем в сторону спящей за столиком троицы Хендрик.
   – Это вчерашние.
   – Вчерашние?! – От возмущения в голосе Хендрика прорезались высокие петушиные ноты.– Ты издеваешься над нами? Дай хоть стакан воды!
   – Не кричите на мальчика, у него горе. Я вас сам обслужу.– Эти слова были полны такого неподдельного страдания, что Оскар и Хендрик дружно оглянулись.
   Человек, минуту назад рыдающий за столиком, прошаркал разношенными тапками без задников в сторону стойки. Поставив перед Хендриком стакан воды, он приготовил две пустые стопки и приступил к приготовлению «Мертвой Мэри», дрожащими руками отмеряя вустерский соус.
   Только сейчас, и то исключительно по кожаному фартуку, Оскар догадался, что это и есть настоящий владелец заведения. Лицо «Дырявого бубна», так сказать.
   Осознав этот удивительный факт, Оскар совсем не обрадовался и даже больше того – насторожился. Потому что из всех трактирщиков, виденных дипломатическим работником в жизни (а их было немало), этот был самым необычным.
   Оскару встречались за стойкой хронические пьяницы, тайком отпивающие из стаканов посетителей, абсолютные трезвенники, под неодобрительным взглядом которых даже глоток слабого пива застревал в горле, и прочие оригиналы. Чего стоил только один глухой как пень старичок, которому приходилось выкрикивать заказ непосредственно в ухо! Но еще ни разу Оскару не приходилось видеть несчастного трактирщика. Плачущий трактирщик – нонсенс, столь же неестественное явление, как радостно хохочущий гробовщик.
   Оскар молча, но выразительно мотнул головой «племяннику», намекая на то, что лучше выйти на улицу и поискать другое заведение. Страдающий от жажды Хендрик успел с ворчанием отклеить зад от высокой табуретки, как произошло нечто уж совсем странное.
   Трактирщик встретился взглядом с Оскаром и вдруг расплылся в изумленной улыбке, словно бы нечаянно узрел чудо. В сочетании с заплаканными глазами и ножом в дрожащей руке, улыбка производила жутковатое впечатление. Пока компаньоны, не сговариваясь, пятились к двери, хозяин успел выскочить из-за стойки с резвостью козла и преградить им путь. Широко расставив руки, словно тореадор, идущий на быка, он заключил Оскара в крепкие объятия и присосался к его щеке.
   Оскар, который как дипломатическая персона искренне считал, что обматерить незнакомого человека на иностранном языке значит оказать ему уважение, от неожиданности громко выругался сразу на трех. Трактирщик отвалился от его щеки словно сытая пиявка и радостно заорал:
   – Мама миа! Робертино! Теперь я уверен – это точно ты! Кендрино, сынок, посмотри сюда – это же мой лучший друг Робертино!
   Вялый юноша вежливо наклонил голову.
   – Друг? – осторожно повторил Оскар, продолжая отступать задом к выходу и толкая плечом Хендрика.
   – Это же я, Солли! – закричал трактирщик.– Неужели ты не помнишь меня, Робертино? Захолустная деревушка Дольчезадо, наша веселая компания и ты– ее душа! Мио мафиозо! Тино!
   Оскар резко затормозил. Всего секунду его лицо выражало замешательство.
   Потом он решительно раскрыл объятия, растянул свой большой рот в самую широкую улыбку, на которую был способен, и с преувеличенной аффектацией, свойственной провинциальным актерам, заорал:
   – Солли! Старина Солли! Прости, не признал тебя сразу, ты немного изменился!
   – Прего, Тино! И ты, каро мио, ты тоже очень изменился! Но эти хитрые глаза я узнаю даже через тысячу лет! Ох, Тино, шельма синьоре!
   – Сколько же мы не виделись? – осторожно осведомился Оскар.
   – Уно, дуе, тре, кватро… почти десять лет, Тино, друг! Помнишь, как ты приходил к нам в гости? Джульетта частенько тебя вспоминает. Особенно когда готовит твои любимые фетучини или лазанью и они пригорают. Ты так любил чуть пригорелое! Поздравь меня, каро Тино. Перед тобой отец семерых сыновей и двух белла-беллисима дочек! Кендрино – мой младшенький!
   – Солли! Как я рад за тебя! Твой сын такой красавец, вылитый ты в молодости! Огромный привет Джульетте! Разве можно забыть ее горелые фетучини? А угольки на боках лазаньи? Мне до сих пор снится этот вкус! Просто божественно!
   – Да, Джульетта готовит, как богиня! У нее золотые руки.
   – И непростой характер,– лукаво хохотнул Оскар.
   – Это точно! – расхохотался Солли.– Каро мио! Помнишь, как она швыряла в нас тарелки?
   – Еще бы! – с притворным испугом потер лоб Оскар.– Джульетта никогда не промахивалась!
   – Садись, Тино. Я лично подам тебе и твоему спутнику…
   – Это мой племянник.
   – Я сам обслужу дорогих гостей! Темпо-темпо!
   – Одну минутку, Солли. Сначала я должен позаботиться о нашей лошади. Все копыта сбила, бедняга.
   – О чем речь, дружище! Моя конюшня к твоим услугам!
   – Кто этот ненормальный? – спросил окончательно проснувшийся Хендрик, когда возбужденный трактирщик в сопровождении сына укатился за занавеску.
   – Понятия не имею,– шепотом признался Оскар.– Первый раз в жизни вижу этого типа.
   – Но ты обнимался с ним!
   – Я подумал, что иметь в незнакомом городе близкого друга, знающего тебя много лет, не помешает.
   Хендрик недоверчиво ухмыльнулся.
   – Ты разыгрываешь меня, да? Точно разыгрываешь. А как же Джульетта? Ее характер, то, как метко она метает тарелки?
   – Господи, какой же ты еще наивный, Хендрик! Мы путешествуем вместе не один год, за это время ты наставил столько рогов, что хватило бы на приличное оленье стадо. Я понимаю, ты просто не успевал изучить своих избранниц подробно, но признайся – хоть одна из них могла похвастаться простым характером?
   – Но тарелки…
   – Хендрик, запомни на всю жизнь и расскажи сыновьям, если они у тебя когда-нибудь будут. Если женщина берет в руки ружье и целится в утку, она в лучшем случае ни в кого не попадет. Но стоит ей как следует разозлиться и взять в руки тарелку… Она не промахивается. Понял?
   Хендрик кивнул.
   – Вот и не задавай больше глупых вопросов.
   – Оскар?
   – ?
   – Последний глупый вопрос. Что такое лазанья?
   – А черт ее знает,– искренне ответил Оскар и широко зевнул.– Какой-нибудь вонючий овощ, судя по названию. Да что ты скалишься? Что ты скалишься, осел? Сделай грустное лицо, ты же страдаешь! И не дергайся так, сними куртку, расслабься. Не могу же я бросить старого друга после многолетней разлуки, сам понимаешь. Значит, придется вместе выпить, поесть, а может быть, и заночевать. Естественно, за счет Солли, чтобы его не обидеть. Кстати! Пока он на радостях добрый и щедрый, прикажи слугам покормить Подлюку.
   – Будет сделано! – выкрикнул страдающий от горя Хендрик, высовывая счастливое лицо в окно.– Эй! Гарсон или как тебя там! Бой! Парень с совком! Да откликнешься ты или нет?
   Оскар насмешливо покачал головой и покровительственно похлопал Хендрика по плечу.
   – Никогда не унижайся до вульгарного крика, племянник. Родственнику известного дипломата это не по чину. Смотри и учись, красавчик.
   Оскар величественно вышел на улицу, но воспитательную сценку чуть было не испортил слуга, подвернувшийся ему под ноги. Красный как рак паренек даже не заметил, что кому-то помешал. Он обеими руками держался за свой совок и визгливо кричал. С другой стороны совок тянула к себе желтыми от табака зубами Подлюка, косясь на предмет раздора: огрызок плюшки, попавшийся среди прочего мусора. Судя по напряженным лицам, ни кобыла, ни человек уступать не собирались.
   – Не ори на лошадь, она тебе в матери годится!– строго сказал Оскар, отряхивая штаны и хватая двумя пальцами слугу за ухо.
   От неожиданности паренек взвизгнул и выпустил совок из рук. Мусор рассыпался по крыльцу, а Подлюка тут же сцапала вожделенную плюшку.
   Прокрутив пареньковое ухо несколько раз вокруг оси, так что оно покраснело и стало похоже на перезрелый помидор, Оскар подчеркнуто брезгливо вытер руку о вышитый носовой платок и коротко рыкнул, указывая на Подлюку:
   – Быстрро! Припарковать и заправить!

База. За кадром

   Как же, как же, отлично помню это утро!
   Третьего только что увезли прямо с борта капсулы в лазарет с жестокой диареей (во время выполнения нашего прошлого задания толстяк не смог себе отказать в устрицах, но не потрудился убедиться в их свежести); дежурная бригада ликвидировала последствия крестного хода; трое опытнейших полевых работников по закону подлости застряли в пентаграммах; а на меня в качестве внеочередного подарка свалилась вся их работа. Спасибо, хоть временного напарника взамен выбывшего по болезни Третьего обещали дать в помощь.
   Как сказал куратор:
   – Думаю, это будет сюрприз для тебя, ха-ха.
   Сюрприз? Наверное, дадут в напарники какого-нибудь древнего ископаемого старичка со склерозом, у которого на срезе рогов уже восемь колец, а оставшуюся девятую жизнь он проводит, постоянно рассказывая молодым о своих подвигах.
   Я вошел в архив и остановился перед грифельной доской, на которой мелом были отмечены инвентарные номера и титулы работников. Вот это номер моего нового помощничка, самый дальний стол. Всего-навсего начальный ранг? Да это оскорбление.
   Остро заточенная черная стрелка часов, висящих на стене прямо над моей головой, добралась до цифры «восемь». Маленькое окошечко распахнулось и оттуда, словно его пнули ногой, вывалился птичий скелетик. Плюясь кровью, костяная кукушка проскрипела восемь раз и скрылась за дверкой.
   Как это всегда бывает в конце рабочей ночи, сидящие за столами писари оживились.
   «Перспективные», «Особо ценные», «Безнадежные», «Обмен» и составляющие абсолютное большинство «Топливо» или «Массовка», как любят говорить в котельной,– эти типы людей размножались столь активно, что наш архив давно перерос помещение, в котором размещался. Для того чтобы протиснуться между рядами полок с папками, нужно быть, по меньшей мере, йогом. Я уже не говорю о том, что за столами можно работать только спиной к спине, как сиамские близнецы.
   А чего еще ждать в нашей провинции? Все правильно, дыра – она и есть дыра…
   Кукушечий хвост как раз исчезал за маленькой дверкой, когда я двинулся по проходу. Не хвастаясь, хочу отметить, что взгляды всех сидящих дружно обратились на меня, и не случайно.
   Я намеренно не стал переодеваться после предыдущего задания и щеголял чернильно-черным шелковым костюмом-тройкой и дымящейся сигарой в уголке рта. Зрачок левого глаза напоминал вертикальную прорезь копилки. Мой правый (на самом деле абсолютно здоровый, если не считать несвежего синяка) глаз закрывала тоже черная шелковая повязка, наискосок обнимающая голову и для надежности закрепленная на левом роге двойным узлом. В глубине узла скрывалась кнопка приемного наушника, а у самого подбородка приютился крохотный микрофон.
   Эффектное пунктуальное появление должно было сразу обозначить некую границу между напарником и мной. Я полевой работник со стажем – он скромная рабочая пчелка. Кроме того, я надеялся, что дорогой костюм намекнет на то, что я прибыл в архив непосредственно с задания, что называется, с бала на корабль, и куратор даст мне часок-другой отдохнуть.
   Как же, отдохнешь с ними!
   – Пятый! Пятый! Вызывает база! Забирай напарника – и на склад! Срочно!
   Плюнув с досады, я свысока оглядел сидящих писарей и тихо заскользил к самому дальнему столу. И тут меня ждал он – обещанный куратором сюрприз. Точнее, она.
   Тесный белый корсаж на шнуровке, распираемый бюстом; юбка, кружевной пеной струящаяся по бедрам и теряющаяся глубоко под столом; белая фата, небрежно переброшенная через спинку стула; платиновые кудряшки; сосредоточенный взгляд голубых глаз; в руке перо, которое со скоростью молнии строчит по бумаге.
   Только алтаря и священника не хватает.
   Сначала я решил, что это розыгрыш, подстроенный Третьим и куратором. Потом здраво рассудил, что у кураторов генетически отсутствует чувство юмора, а Третий никак не рискнул бы шутить надо мной. Он знает, что это чревато. И только потом до меня дошло, что сидящее передо мной существо – такая же труженица, как и я, прибывшая в архив прямо с задания и не успевшая переодеться.
   Ха! А я-то, дурак, чуть было не купился! Хороши бы мы были рядом – я весь черный и блестящий, она вся белая и пушистая. Прямо парочка сахарных фигур со свадебного торта!
   Усилием воли вернув челюсть в исходное положение, я откашлялся, мужественно нахмурил брови и гаркнул:
   – Наверное, ты и есть моя временная напарница? Давай знакомиться! Полевой работник четвертого ранга, инвентарный номер 437/138-5!
   Уткнувшаяся носом в бумагу красотка вздрогнула от неожиданности и накапала чернилами на бланк, который заполняла.
   – Полевой работник начального ранга, инвентарный номер 476/675-2! – откликнулась она, резво вскакивая со своего места и придавливая стулом сидящего по соседству писаря.
   Я подчеркнуто снисходительно улыбнулся – что такое начальный ранг по сравнению с четвертым, детка! – заглянул через ее обнаженное плечо и присвистнул.
   – «Был подкинут в младенчестве…» О! Ты пишешь роман?
   – Почему роман? Характеристику.– Высунув кончик синего языка, помощница по-детски слизнула кляксу, подчеркнула последнюю фразу жирной чертой и проставила дату.
   Мне стало смешно.
   – Сколько у тебя всего отчетов? Два? Три? Если будешь расписывать мелкие подробности про каждого, руки сотрешь. И заметь – ты не ангел. Оторванные и поврежденные конечности не восстанавливаются. Дай-ка мне.
   Я выхватил из рук напарницы папку, быстро пробежал глазами по строчкам и усмехнулся:
   – А он недурен, этот Хендрик. Наш клиент. Хотя твою писанину лично я сократил бы до двух слов: удачливый гуляка.
   – Всего два? – расстроилась она.
   – Ну хорошо. Добавь: смешливый.
   – Товарищ полевой работник четвертого ранга, инвентарный номер 437/138-5, я все же считаю…
   – Давай без церемоний,– перебил я, небрежно перебрасывая языком сигару с левого уголка рта в правый.– Зови меня просто Пятый, идет?
   Молодая напарница зарделась.
   – А я тебя буду звать Вторая,– делая вид, что не замечаю ее восторга, продолжил я.– Так что, Вторая,– работаем?
   – Работаем! – радостным тоном отозвалась чертовочка, сияя голубыми глазами.– Значит, про его внешность тоже можно опустить? Или красота все же считается смягчающим фактором?
   Неужели и я был когда-то таким наивным? Не верю, хоть убейте.
   – Да какая, к ангелам собачьим, разница! – Моя широкая улыбка могла бы красоваться на рекламе зубного эликсира.– Я как-то оформлял дело на редкостного урода, и что ты думаешь – бабы висели на его шее пучками, как бананы на пальме. При знакомстве, правда, они сначала цепенели, но потом он пускал в ход свое знаменитое обаяние, и было уже поздно. Твой Хендрик рядом с ним щенок. Ты вообще где до этого работала? Откуда к нам?
   – С Центральной базы,– откликнулась напарница, прихлопывая перо платиновым колпачком.
   Моя уверенность в себе тихо пискнула и уползла в дальний угол. Вот уж не повезло, так не повезло. Центральная база – единственное место, где установлены машины времени для служебного пользования. Сейчас эта столичная штучка небрежно сообщит, что лично беседовала с Данте, одевается исключительно у еще не родившегося Гуччи, а по субботам бегает на концерты Элвиса Пресли. А я-то, дурак, изображал перед ней крутого мачо!
   – Ну и как там, в Центре? – криво улыбнулся я, втайне надеясь, что она скажет: «Дышать нечем, пробки замучили, погода хреновая, жизнь дорогая».
   – Здорово! – призналась Вторая.
   Я сдулся окончательно, но тут чертовка широко распахнула голубые глаза и добавила:
   – Я ведь с детства мечтала покорить Центральную базу. Помню, засыпаем мы с ребятами в интернатской спальне – холодно, по полу сквозняки гуляют,– и я про себя загадываю: вот вырасту и уеду отсюда. Стану знаменитой, все будут меня узнавать, а потом… – Она замялась.
   Так, уже интересно.
   – А выросла ты где? – осторожно уточнил я.
   – В сто пятьдесят первом филиале. Под Верхними Плотами.
   Моя кислая улыбочка моментально переросла в широкую и искреннюю. Сто пятьдесят первый филиал – это такая дыра! Такая дырища! Наше отделение по сравнению с ней – недосягаемая роскошь и центр цивилизации.
   – Из Верхних Плотов в Центр – отличная карьера! – похвалил я.– Как же ты выбилась, детка?
   Вторая пожала плечами.
   – Да как-то само собой получилось, даже особо напрягаться не пришлось. После учебы направили на практику, потом предложили остаться, ну и… Честно говоря, за эти два года в столице я и не видела толком ничего. Мотаюсь по филиалам, как саранча по полям. Устала уже.
   – Ничего, у нас отдохнешь,– пообещал я, мучительно размышляя, чем бы таким заинтересовать красавицу.– Как ты относишься к маскарадам?
   – 437/138-5! Пятый! Пятый! Вызывает база! – Полное отсутствие эмоций в голосе, неожиданно громко прозвучавшем в приемнике, выдавало плохое настроение куратора.– Пятый! Вы забыли вернуть реквизит в кладовую! Костюм-тройка из шелка одна штука, повязка шелковая одна штука, штиблеты лаковые одна пара, сигара несгораемая одна штука, напульсник платиновый одна штука, трусы-стринги шелковые мужские одна штука. Повторяю…
   Вот скотина! Почему-то про несданное чертовкой на склад подвенечное платье он не сказал ни слова, а про мои маленькие слабости орет как резаный!
   При упоминании белья глаза напарницы чуть на рога не наделись. Уж не знаю, что она обо мне подумала, но отскочила, словно ее святой водой ошпарили. Бедолага и не представляет себе, какие еще сокровища, недоступные рядовым чертям, хранятся в провинциальных кладовых. Столица отдыхает.
   А куратор все не унимался:
   – Пятый! Пятый! Верните реквизит! В случае задержки возврата бухгалтерией будет начислена пеня! Пятый! Пятый!
   Самодовольная ухмылка враз сползла с моего лица. Стыдно признаться, но, несмотря на достаточно высокий ранг и заслуги, я все еще немного робею перед канцелярскими крысами – бухгалтерами. Ничего не поделаешь, такова заложенная в меня еще до рождения программа, а детские комплексы, как известно, самые живучие.
   Я с явным сожалением погладил шелковый жилет– это вам не полевая форма: негорючая, непромокаемая, неудобная – и начал торопить Вторую:
   – Ты давай заканчивай свою поэму, хватит. Нам с тобой поручена деликатная миссия – нужно до полуночи забрать сверху тело.
   – Человека? – деловито уточнила Вторая, захлопывая папку.
   – Черта. Человека, кстати, тоже хорошо бы прихватить. И не одного, а сразу троих, в котельной топливо заканчивается.
   – Лучше даже четверых,– мягко поправил куратор.– К тому же не забывайте об ужасающих зверях-мороках, которые должны расползаться по улицам и пугать горожан. Вторая, это была твоя обязанность? Умница, девочка, пока отлично. Помните, наша цель – погрузить город в пучину ужаса, чтобы коллективная ненависть и страх людей направились в одну точку и отразились в небе, создав над городом отрицательный купол. Отражатели на крыше Башни уже устанавливают.
   – И это должны сделать мы вдвоем? – В глазах напарницы плескался ужас.
   – У нас тут не столица,– ехидно прищурился я.– Приходится работать.
   – Но разве можно успеть за сутки это все ?
   – Так это еще не все! – радостным тоном мазохиста сообщил я.– Кроме доставки тела чертенка и опытов с животными вместо дежурной бригады нам досталось особое задание. Если не ошибаюсь, закладка яйца под город.
   – Змия-искусителя,– подтвердил голос администратора.– По прогнозу синоптиков с завтрашнего дня зарядят дожди – высохшая река может опять наполнить русло и слиться с родником на склоне.
   – И что? – подняла выщипанные в ниточку брови Вторая.– Не поняла связи.
   – Ручеек хоть и хиленький, но не простой, в нем святая вода течет,– снисходительно пояснил я.– Смешается с речкой – будет целая река святой воды. Представляешь, что случится, когда местные жители потянутся на речку с ведрами?
   Судя по стеклянному взгляду напарницы, она искренне попыталась представить себе эту картину и потерпела фиаско.
   – Чем же змий поможет? – наконец выдавила она.– Может, просто заткнуть ручей?
   – Эх, молодость-наивность! – вздохнул я.– Если ручей, как ты выражаешься, «просто заткнуть», то уже через час здесь появится целая делегация Положительных. Начнутся долгие, нудные и чреватые уступками с нашей стороны переговоры. Они будут обвинять нас во всех грехах, мы станем оправдываться, но итог все равно окажется не в нашу пользу. Нет, ручей лучше не трогать. Пусть течет.
   – Что же сделает змий? – заинтересовалась напарница.– Выпьет воду?
   Я снисходительно улыбнулся.
   – Если яйцо подложить точно в подземный пласт под руслом реки, то картина кардинально изменится. За два-три дня змий наестся людских грешков, вырастет, его грязный пот смешается с потоками воды, и река будет осквернена. Уже не раз опробованное средство.
   Напарница восхищенно цыкнула языком. Я гордо сверкнул открытым глазом, но тут куратор спустил меня с небес на землю:
   – Хватит болтать! Не забудьте вернуть реквизит! Оба!
   – Вот видишь, дел по горло, время поджимает,– поджал я губы, как бы ненароком щелкая по микрофону ногтем. В приемнике моментально раздался стон и неразборчивые ругательства.– Предварительная паника тобой посеяна?
   – На сегодняшнем утреннем гадании Наместник получит тревожный прогноз. Покровительница города Волшебная Плащаница украдена нашими сотрудниками и припрятана в надежном месте. Кроме того, уже несколько дней, как в городе наблюдаются необъяснимые природные явления, царит всеобщее беспокойство, бродят странные существа. Все как поручали, по пунктам.– Вторая протянула отчет.
   Я, небрежно кивая, перелистнул страницы, но на цветной вкладке в отчет чуть не поперхнулся. Попадись мне такое существо ночью, заорал бы от страха, честное слово!
   – Неужели ты это сама придумала? – поразился я, поглядывая на напарницу с невольным уважением.
   – Один мальчишка из западного квартала,– призналась Вторая.– У него таких уродов толстенная папка под матрасом. Хотя некоторые картинки он рвет и сжигает в печи.
   – Правильно делает,– хихикнул я, любуясь черной крысой, кокетливо отставившей в сторону ножку на костыле и обнажившей в улыбке два ряда гнилых зеленых зубов.
   В наушнике раздался треск. Заранее ясно – сейчас куратор отправит меня в инкубатор за яйцом. Терпеть не могу это место: духота, дышать нечем, жара почти как в котельной. Десять минут в пекле – и под мышками шелкового костюма расплывутся вонючие пятна пота. Поэтому я, предугадывая следующее указание, быстро крикнул напарнице:
   – Яйцо в капсулу загружено?
   Вторая смущенно потупилась.
   – Пулей! – заорали в наушнике.
   – Пулей! – подхватил я, отбрасывая отчет.– Заместитель САМОГО может зайти проверить с минуты на минуту, и что мы ему предъявим? Вот этот рассказик с картинками? Пулей в инкубатор! И смотри не промахнись – бери самое зрелое, красное!
   Эхо последних слов еще звучало в архиве, а моя напарница уже неслась к выходу, сбивая по пути подвернувшихся под ноги писарей и оставляя в дощатом полу ямки от острых шпилек.
   – Девочка, конечно, еще совсем неопытная, но и поручения пустяковые. Надеюсь, вы справитесь,– оптимистично закончил свою речь куратор.
   И я – вот наивный дурачок – рассеяно кивнул. Если бы я знал тогда, во что выльются эти «пустяковые поручения», то наелся бы накануне протухших устриц на пару с Третьим, честное слово!
   Даже сейчас, когда все уже позади, при одном взгляде на задумчивое лицо сына столяра у меня дрожь в коленках начинается. Так и хочется вцепиться в круглые желтые глаза, глядящие на меня с экрана…

Город. Очень раннее утро

   Никогда в жизни ему не приходилось вставать так рано.
   Еще не проехала по улице тележка молочника, не заступила на смену утренняя стража, не столкнули лодки на воду рыбаки. Даже птицы еще не проснулись! Единственные бодрствующие люди в городе – он и два человека в черных трико, спускающихся с крыши дома напротив.
   Разглядев в руках одного из них мешок, Филипп горько усмехнулся. Вот она, издевательская ирония поговорки «Кто рано встает, тому бог дает». Даже воры могут спокойно существовать в этом городе, а он вынужден бежать!
   И неважно, что он так и не успел стать великим художником! Главное, что он – седьмой сын седьмого сына, а на сегодняшний день это равносильно приговору…
   Лучше бы меня сразу после рождения подкинули под ворота церкви или отдали в приют, в который раз за день с тоской подумал Филипп, пририсовывая луне кривую улыбочку, а волку рога и спирально закрученный хвост. Все равно продолжения традиции не вышло…
   Как известно, для молодого человека, пытливо ищущего свой жизненный путь, нет ничего хуже, чем профессиональная семейная династия.
   Отец, шестеро родных братьев, дедушка, дядя, прадедушка и прочие прапрапра Филиппа были столярами. Сколько себя помнил мальчик, в доме Стульсов всегда стоял запах свежей стружки, а мебель, посуда и игрушки были исключительно деревянными. С ранних лет Филиппа готовили к будущей столярной карьере, и с каждым годом он все больше убеждался, что дерево не его стезя.
   Первая же табуретка, собственноручно сколоченная мальчиком, была жестоко сломана запрыгнувшей на нее кошкой.
   В скворечнике, над которым он, высунув язык, трудился целую неделю, скворцы жили всего один раз, и то недолго. Через пять минут после вселения пернатые супруги вылетели наружу, утыканные занозами, как подушечки для иголок. На прощанье скворцы возмущенно проорали что-то на своем птичьем языке и скрылись за горизонтом, обгадив голову незадачливого мастера.
   Когда бракованные изделия перестали помещаться в дровяном сарае, Филипп понял: он ненавидит дерево всей душой, и оно отвечает ему полной взаимностью. Поэтому братья легко бегают в грубых дубовых башмаках, а у него от них мозоли, поэтому его руки ноют от тяжелого инструмента и поэтому от запаха столярного клея его тошнит.
   Поздно вечером, когда дом заснул, мальчик сел у окна своей комнаты и глубоко задумался. Кем же теперь, собственно, ему быть?
   Рассматривая себя в высоком мутном зеркале, Филипп попробовал примерить на себя разные варианты будущей судьбы. Рыжие волосы, желтые кошачьи глаза, передние зубы длиннее остальных и выступают вперед. Нескладное сутулое туловище органично переходит в такие же нескладные руки-ноги. Торчащие коленки не только некрасивы, но еще и неудобны – во время бега они почему-то стукаются друг о друга. Представить эту личность одетой в дорогой костюм невозможно при самой богатой фантазии. Еще менее вероятно, что он сможет поступить в университет – заплатить за обучение в состоянии разве что богатый аристократ, но уж никак не столяр.
   Может быть… художник? А что – отличная идея!
   Когда Филиппу исполнилось двадцать, семья окончательно смирилась с тем, что золотые руки младшенького растут не из того места, из которого им положено расти у столяров. Самостоятельно Филипп не мог даже карандаш толком заточить, просил братьев. Зато он освоил азы пейзажа и приступил к изучению тел живых существ. Для этой цели была приобретена иллюстрированная энциклопедия, и молодой человек ежедневно перерисовывал из нее по странице.
   Все шло так хорошо, и вот… Беда грянула внезапно. Теперь ему придется покинуть город.
   Филипп аккуратно сложил в сумку стопку чистой бумаги, карандаши, кисти, краски, энциклопедию. Подумал и вынул энциклопедию. Если все сложится удачно, он сможет рисовать с натуры вдали от дома. В конце концов, настоящие художники часто путешествуют.
   Когда отец поднялся в его комнату, Филипп был уже полностью одет и сжимал в руках мягкую дорожную сумку. Подозрительно красные глаза отца встретились с испуганными глазами сына.
   – Уже? – одними губами спросил Филипп.
   – Пора, сынок.
   – Но ведь на площади еще пусто. Я буду как на ладони.
   – До рассвета мы с тобой тихо посидим в кустах. А потом, когда площадь наполнится людьми, ты выйдешь и смешаешься с толпой. Помнишь наш уговор? Ты нанимаешься на любую работу за любые деньги. Не торгуйся. Не стесняйся нахваливать свои таланты. Главное, чтобы хозяин, который тебя наймет, выглядел приличным господином и чтобы он был не местный. Я буду незаметно следить за вами, не бойся. Удостоверюсь, что все в порядке. Смотри, как приедете на место, сразу напиши! Даст бог, по соседним деревням искать не будут, через год-другой сможешь вернуться обратно.
   – А может, просто уехать и писать картины на заказ?
   Столяр замялся.
   – Не хочу тебя обижать, сынок, но пейзаж с мельницей, который ты подарил нашей соседке, она сожгла в печи. А потом еще и позвала священника, чтобы освятить дом после скверны. Сказала, что это дьявольское искушение, какие-то треугольники и квадраты, а над ними вообще… нарисован голый зад…
   – Это было мельничное колесо, папа!
   – Но оно было розовым и почему-то раздвоенным!
   – Я так вижу!
   – Сынок, прости, но мы с матерью не хотим рисковать. Вас всего семеро.
   Филипп молча кивнул.
   – Братьям мы ничего не сказали, чтобы не проболтались случайно. Знает только Мартин. Мать не придет, не хочет расстраивать тебя перед дорогой. Мы очень любим тебя, сынок,– тихо добавил отец и протянул ему продолговатый сверток.
   – Что это?
   – Специальный карандаш с выдвижным грифелем. Мартин разыскал в какой-то лавке. Ты же у нас насчет дерева… в общем, сам понимаешь. Мы с матерью подумали: не дай, господи, начнешь точить свои карандаши – еще зарежешься…
   – Спасибо, папа,– растроганно сказал Филипп, прижимая к груди подарок.– Не волнуйся. Найду иногороднего господина, наймусь, уеду. И сразу напишу.

Город. Герцогский дворец, кабинет Наместника

   Сейчас внешность гадалки производила скорее противоположный эффект. Она носила лохматые, черные как смоль волосы, нос удлинился и угрожающе навис над тонкими губами, и ни один человек в городе не мог выдержать ее взгляд. Некоторые говорили, что старуха настоящая ведьма, и сама Лапка не опровергала этих слухов. В конце концов, в доме каждой уважающей себя женщины найдется метла, которую она может использовать по своему усмотрению. С тех пор как Наместник принял ее в штат своих официальных помощников, ей не было нужды рекламировать себя и принимать частных клиентов.
   Утро Куриной Лапки начиналось так: ровно в восемь (летом в семь) часов она входила в кабинет Наместника и раскладывала на его столе простенький пасьянс «косынка». Если пасьянс сходился, Наместник удовлетворенно кивал и отпускал работницу колоды домой. Если же с раскладом возникали сложности, старик настораживался и требовал немедленно определить источник возможной опасности.
   За устранение этого самого источника опасности отвечала уже не гадалка, а трое помощников: казначей, ксендз и канцлер. Так как Куриная Лапка ни разу не дала точных примет беды, а выражалась профессионально обтекаемо, о ее «предсказания» можно было мозги поломать.
   Борцам со злом приходилось работать втроем. Для удобства совместной деятельности вышеназванным государственным лицам даже пришлось съехаться в общий кабинет. Три золотые буквы на двери – ККК– отражали равенство их положений, но, как любил шутить канцлер: «На „К“ казначея золота пошло немного больше».
   Помещение поражало посетителей смешением стилей (в его убранстве причудливо переплелись элементы монастырской кельи, парадного зала, бухгалтерии и библиотеки), а также тремя невиданных размеров столами, составленными буквой «Т». Нутро резного орехового буфета скрывало достойную коллекцию хрустальных графинчиков с напитками, среди которых особенно выделялся ведерный графин с церковным кагором. Скромное золотое распятие и портрет Великого герцога в полный рост довершали картину.
   Куриная Лапка перевернула последнюю карту. Вот черт, опять.
   Сегодня утром пасьянс не сошелся три раза подряд.
   Как гадалка с многолетним стажем Куриная Лапка в карты не верила. Но как женщина с большим жизненным опытом она точно знала, что случайных совпадений три раза подряд на свете не бывает. Тем более что в третий раз она отвлеклась во время раскладывания карт и нечаянно выложила не «косынку», а какую-то кривую дульку, но все равно две те же самые карты оказались не на своих местах.
   Черная смерть и Юный любовник. Жуткое невезение и случайный выигрыш. Злая сила и нежданная радость. Победа и поражение.
   Это колоду Куриная Лапка еще девушкой лично нарисовала на толстом картоне и придумала значения фигур. С годами они истрепались и словно бы стали более настоящими, чем были изначально. Иногда ей казалось, что некоторые картинки даже внешне изменились. Например, она не помнила, чтобы Роковая разлучница высовывала язык и ехидно усмехалась. А Черная смерть? Неужели это она нарисовала столь серьезному зловещему персонажу толстый овечий жилет, накинутый прямо поверх плаща? Странно. Ладно, нужно хоть что-то сказать Наместнику.
   Куриная Лапка собралась с духом, подперла щеку кулаком и собиралась уже по привычке завыть: «Ой, беда стучится в наши двери… прямо хоть бери топор и вешайся», как вдруг поняла, что не может произнести ни звука.
   Пока гадалка молча раскрывала рот, как вытащенная из воды рыба, кто-то другой начал говорить за нее. Слова опускались сверху, словно падали с потолка, и проговаривал их голос, настолько похожий на голос Куриной Лапки, что бедная гадалка засомневалась – в своем ли она уме?
   – Ой, беда стучится в двери… прямо хоть бери топор и вешайся. Плохи дела, пан Наместник, вижу погибель, жертвы, мор…
   Когда невидимый помощник закончил перечислять несчастья, грозящие городу, Куриная Лапка помертвела: подобный прогноз мог убить кого угодно.
   Ошарашенный Наместник кивнул. Его лицо, казалось, состоящее из одних морщин, на миг разгладилось – так высоко он поднял брови. Повертев в руках пару выпавших карт, старик пристально уставился в глаза Черной смерти, словно картинка могла дать более понятный ответ, и недоверчиво уточнил:
   – Сегодняшний день станет началом стольких бед?
   – Именно сегодняшний,– подтвердил голос Куриной Лапки.– С Черной смертью шутки плохи. Нужно немедленно принимать меры.
   – А вторая карта? – уже ни на что не надеясь, прошептал Наместник.– Вот этот юноша с розой в волосах что значит?
   Голос промолчал, и в воздухе явственно повисло недоумение. Куриная Лапка с облегчением поняла, что может теперь закрыть рот, открыть его вновь и вообще распоряжаться своей речью по собственному усмотрению.
   – Юный любовник,– поспешно пояснила она,– обычно означает взаимное чувство, но в нашем случае… думаю, это… да, я не сомневаюсь – надежда на победу!
   Наместник с явным облегчением выдохнул, незаметно перекрестившись.
   – В вечерней сводке новые данные об агрессивных животных,– грустно поделился он с Куриной Лапкой.– Появляются с наступлением темноты, нападают на одиноких прохожих и бесследно исчезают. Ксендз окропил одного святой водой – заверещала и пропала проклятая тварь. А еще герцогскую Плащаницу кто-то с флагштока снял. Ума не приложу, кому и на что старая тряпка понадобилась?
   – Колдовство,– уверенно сказала гадалка.– Говорю же вам – надо принимать меры. Пока не поздно.
   – Пся крев,– расстроено пробормотал Наместник.– Какие меры? Если я прикажу горожанам запасаться святой водой, паника только разгорится.
   – Ищите мага,– посоветовала Куриная Лапка.– Когда выпадает Черная смерть, действительно не до шуток.
   Кровь прилила к морщинистым щекам Наместника. Умом он понимал, что беды, предсказанные гадалкой, грозят скорее городу в целом, чем лично ему. Но все же старик не мог отделаться от неприятного ощущения, что карты на этот раз говорят не иносказательно, а прямым текстом: загостился ты на этом свете, ясновельможный пан, хватит. Жди саму Смерть по свою душу.
   Пожевав кончик седого уса, Наместник все же решился задать мучивший его вопрос:
   – Скажи, а это не может быть что-то личное? Ведь я как человек, стоящий над городом… немолодой уже человек… далеко не праведник… – Тут он окончательно смешался и умолк, пристально глядя гадалке в глаза.
   – Все возможно,– согласилась Куриная Лапка, не моргая.– Но, учитывая, что сегодня аккурат день осеннего призыва на курсы, шо-то не верится.
   – Не верится? – уточнил Наместник.
   – Шо-то нет,– твердо сказала Лапка.
   Наместник первым отвел взгляд и нажал кнопку звонка.
   – Тогда пошли в соседний кабинет, расскажешь всем.

Утро. Трактир Солли

   Хендрик поначалу вежливо слушал, изображая заинтересованность. Потом у него в голове образовалась каша из имен многочисленных отпрысков плодовитого Солли, и он незаметно для себя тихо заснул на плече «дядюшки». А вот сам дядюшка…
   Обычно спокойный и невозмутимый Оскар выглядел сейчас как гончая, учуявшая дичь. Внутри него все сильней шевелился неугомонный червячок совершенно отчетливого предчувствия. Им сегодня повезет.
   Оскар отхлебывал из своего бокала и внимательно слушал. Солли подливал в его бокал и подробно рассказывал.
   В очередной раз посланный за добавкой меланхоличный Кендрино вернулся из кладовой с полупустой бутылью и доложил:
   – Пиво почти кончилось. Джин тоже. Крапивянка на дне.
   – Вот как? Все кончилось? – удивился Солли.– Ну и ладно. Думаю, Тино не откажется от нашего фирменного коктейля. Аперитив.
   Оскар с улыбкой пожал плечами, обозначая согласие, отчего с его плеча свалился и стукнулся лбом о стол Хендрик.
   – Коктейль? – по-кошачьи потянулся он.– Я люблю коктейли! Сок, что-нибудь крепкое и вишенка, да?
   – Сок? – с сомнением произнес трактирщик.
   – Давай, что есть, Солли. Мы непривередливы,– поспешил высказаться за двоих Оскар.
   Кендрино собрал со столов бутылки, стаканы и стопки, составил все это на поднос и медленно, чтобы не уронить хрупкую ношу, пошел к бару. Из-за стойки раздалось характерное бульканье, звон, звуки затрещин, и через несколько минут на свет божий вновь явился Солли. Повеселевший, с подносом, на котором рядком стояли три бокала темного стекла, горшок с печеными каштанами и мисочка с капустой.
   Все еще сонный Хендрик сгоряча отхлебнул из своего бокала приличный глоток и закашлялся. Жидкий огонь, пробежав по горлу, стек в желудок и взорвался внутри маленьким вулканом.
   – Что это было? – прохрипел он, обмахиваясь ладонью.
   Трактирщик ловко закинул в его открытый рот потрескивающий каштан.
   – Фирменный коктейль «Бубен». Кольпо гроссо.
   – Э? О! – Хендрик выплюнул горячий каштан на пол и по-собачьи вывалил обожженный язык.
   – «Дырявый бубен»? – уточнил Оскар, наблюдая за мухой, рискнувшей пролететь над стаканом с коктейлем и сейчас неподвижно лежащей на столе кверху лапками.
   – Но, но! Для «Дырявого бубна» нужна предварительная тренировка. Я немного разбавил пивом. Попробуй, Тино! Видишь, как понравилось твоему племяннику?
   Окосевший с одного глотка Хендрик подтвердил эти слова радостным кивком.
   Оскар выдохнул, опрокинул в рот полбокала и прислушался к себе, чувствуя, как составные части коктейля немедленно вступают в жестокую битву друг с другом. Вместо ответа он округлил глаза и одобрительно крякнул. Солли, внимательно следивший за его реакцией, радостно захохотал.
   – То-то же! Старина Солли знает толк в напитках! Это тебе не какая-нибудь басурманская дрянь! Никакого сока, только натуральные компоненты! Если бы не сегодняшние печальные события, я бы соорудил для нас такой обед, что сам король позавидовал бы! Бене! Бене, бене паста!
   Оскар сочувственно покачал головой.
   – Продолжай свой рассказ, Солли. Значит, ты говоришь – каждый седьмой сын седьмого сына? Без исключений?
   – Каждый. Дисграциа, Тино! У канцлера в руках церковные записи. Повитухи под страхом смерти докладывают обо всех младенцах мужского пола, родившихся живыми. Два раза в год, осенью и весной, после совершеннолетия их забирают на учебу в Черную Башню под конвоем. «Ускоренные курсы теоретической магии». Шесть месяцев.
   – Теоретическая магия? Звучит нелепее, чем теоретическая акробатика. К тому же всего на шесть месяцев. Смешно! Солли, я лично знавал одного мага. Так вот, чтобы научиться только доставать изо рта бусы и пучок лент, он ежедневно тренировался полтора года. Полтора!
   – Ты путаешь цирковых магов с настоящими, Тино.
   – А что, кто-нибудь лично видел настоящих? – хохотнул Оскар.– Солли, не считай меня ребенком, я уже вырос из сказок. Всем известно, что магов на свете осталось всего ничего, да и те в лучшем случае способны приворожить, отравить, навести порчу или устроить праздничный фейерверк. Потому что древние мастера своего дела давно умерли вместе с драконами, друидами, эльфами и гномами.
   – Все не так просто, амиго,– вздохнул трактирщик.– Ничто на этом свете не исчезает бесследно. Надеюсь, ты не будешь убеждать меня, что никогда не слышал имя великого Мерлина? Так вот. Говорят, в детстве Мерлин был самым обычным пареньком. Отрывал крылья бабочкам, подглядывал за купающимися девчонками, курил втихаря за сараем и все такое. Но после совершеннолетия – бам! – в нем вдруг проснулись магические способности, доно. Пришло время, и магия сама нашла его! А все почему? Потому что он был седьмым сыном седьмого сына! Сеттимо фильо!
   – И что?
   – Это длинная история, ми спьего. Как только господин герцог уехал из города, ловкач Наместник…– Тут Солли воровато огляделся по сторонам, наклонился к самому уху Оскара и зашептал так тихо, что даже сидящий рядом Хендрик с трудом разобрал только обрывки фраз. «Ключ от оружейной комнаты», «на черный день», «реликварий с мощами», «обманщик», «как только руки не отсохли» – вот и все, что он расслышал.
   – Вот такие дела,– грустно закончил трактирщик, отодвигаясь и с хрустом разгрызая остывший каштан.
   – Не вижу связи с магией,– пожал плечами Оскар.– Дело обыденное и, я бы сказал, повсеместно распространенное. Не надо быть великим волшебником, чтобы растратить доверенные средства, тут справится любой.
   – Доверенные средства? Просто доверенные средства? – Трактирщик чуть не поперхнулся каштаном.– Да кто говорит о деньгах, Робертино, черт с ними! Но как быть с содержимым оружейной комнаты? Двадцать мечей особой тонкости и прочности, которые перерубали на лету паутинку! Такие гибкие, что воины могли опоясать ими талию и не сломать! Проданы мечи! Проданы вместе с ножнами ручной работы! А они, между прочим, были сшиты из кожи монгольских великомучеников! А кто вернет дюжину кольчуг специальной ковки на шелковой подкладке, которые спасали не только от ножа, но и от стрелы? Кто? Испарились, словно их и не было! А ведь эти сокровища передавались семьей герцога из поколения в поколение! А шлемы, легко выдерживающие удар кривого басурманского меча? Говорят, сейчас оружейная комната почти пуста, а в Реликварии вместо мощей святого Гати лежат бараньи кости!
   – Прости, Солли, не хочу тебя обидеть, но почему ты уверен, что эти россказни – правда? – осторожно осведомился Оскар.– Насколько я понимаю, оружейная комната герцогского дворца не совсем то место, где ежедневно гуляют горожане. Истории о вороватости вашего Наместника могут оказаться просто слухами.
   – Слухи? Слухи? – Рот трактирщика презрительно выгнулся подковой.– Тино, ты с какой стороны въехал в город?
   – Кажется, оттуда,– неопределенно махнул рукой Оскар.
   – Видел на площади высокий флагшток на постаменте?
   – Вроде что-то подобное было.
   – А черную вышитую Плащаницу на нем?
   – Нет.
   – То-то и оно! Си! – торжествующе выкрикнул трактирщик, подпрыгивая на стуле.– Волшебная Плащаница, защитница города, пропала позавчера! И это последняя капля, свидетельствующая о том, что Наместник окончательно потерял совесть и осторожность! Теперь жди беды!
   – Ты считаешь, Плащаницу тоже он?
   – Не сомневаюсь в этом! – выкрикнул Солли.– Комэ дуэ э дуэ! Ни секунды! Си! Все дело в том, что пагубные страстишки пана Наместника всем…
   – Постой! Я попробую догадаться,– перебил Оскар.– Он избалованный глупец, который привык купаться в роскоши, не задумываясь о завтрашнем дне, когда его могут схватить за руку?
   – Но.
   – Помешанный на женщинах сластолюбец, содержащий тайный гарем из двухсот наложниц?
   Солли расхохотался.
   – Понятно. Игрок?
   Хохот резко оборвался. Молчание и открытый рот Солли были красноречивее ответа.
   – Значит, игрок,– довольно потер руки Оскар.– И во что играет любезный владыка города? В покер? Эльфийский бесер? Банального дурачка?
   – Но как ты догадался? – обрел наконец дар речи Солли.– Комэ? Ты случайно не ясновидящий?
   – Не пугайся, друг, ничего сверхъестественного,– хлопнул его по плечу Оскар.– Просто дипломатический опыт и житейская мудрость.
   – Браво. У тебя, вероятно, высокое положение при дворе этого… как его…
   – Монарха, у которого я нахожусь на службе,– пришел на помощь Оскар.– Но как же умудряется пан Наместник проигрывать такие ценности, если азартные игры, насколько я помню, в этой волости вообще запрещены?
   Вместо ответа Солли заливисто рассмеялся.
   – Это только так говорится, Тино! На самом деле, стоит только пересечь фонарное кольцо и перейти через мост, как оказываешься совершенно в другом мире. И упаси тебя боже когда-нибудь открывать двери дома с вывеской «Шеш-беш»! Каза «шеш-беш» – нон си пуо! Даже на интерес играть не соглашайся! Обдерут подчистую!
   – Шеш-беш? Просто нарды? – поразился Оскар.
   – Не знаю, как у твоего правителя, но у нас тут нарды – никакое не «всего-навсего»! – оскорбился трактирщик.– Ты, видать, слишком хорошо жил эти годы и привык видеть жизнь исключительно из окна золоченой кареты, Тино! Ми диспьяче.
   – Да уж,– скептически кивнул Оскар.– Исключительно из окна кареты, в этом ты не ошибся, друг…
   – Тогда все понятно,– снисходительно покачал головой Солли.– Откуда тебе знать, что бывают крапленые карты, специальные камни, устройства для подмены фишек, намагниченные доски и прочие хитрости?
   – Действительно, откуда? – легко согласился Оскар, который по молодости лет обожал перекинуться в карты с цирковым лилипутом по принципу «кто кого лучше обдурит». Что же касается Хендрика, то он искренне считал, что, мухлюя при раздаче карт, свято соблюдает правила покера.
   – Живи в своем чистом дипломатическом мире и не пачкайся,– назидательно сказал Солли.– Буон лавора. А мы уж сами разберемся с нашим Наместником. Ничего… Ничего-ничего, вот вернется Великий герцог….
   – А он уже знает? – заинтересовался Оскар.
   – Если поторопится – узнает,– угрожающе прищурился Солли.– Пока Наместник в силу не вошел.
   – Ладно,– улыбнулся Оскар.– Я верю тебе, дружище, но все равно, хоть убей, не понимаю, при чем здесь магические курсы и магия вообще.
   – Как же? – удивился трактирщик.– Так ведь только на магию и надеется пан Наместник! Для этого и Башня построена! И курсы открыты!
   – Солли! Подумай, какие глупости ты говоришь! Чем поможет маг? Повернет время вспять? Взмахом руки превратит двадцать кухонных ножиков в чудесные мечи?
   – Да нет же! – рассердился Солли.– Оружейная комната вообще ни при чем, все значительно проще, Тино! Тут уж пан или пропал – о ла ва, о ла спакка. Герцог верит Наместнику и не станет прислушиваться к городским сплетням. На крайний случай можно подбить шелком обычные кольчуги, а кожа монгольского великомученика на глаз не слишком отличается от кожи местного грешника…
   – Так же, как и кости святого старца от останков барана,– продолжил за него Оскар.– Что же в таком случае хочет от магии пан Наместник?
   – Наместнику семьдесят два года,– угрюмо сказал Солли.– И он растратил остатки здоровья за игорными досками. Баста, старик угасает…
   – Бессмертие? – поднял брови Оскар и расхохотался.– Тино, какая ерунда! Эликсир бессмертия продается в каждой аптекарской лавке по эту сторону границы! Причем на любой кошелек: от дюжины сентаво до пяти паундов за пузырек!
   – Тот, что за пять паундов, неплох,– кивнул Солли.– Бене. Во всяком случае, живот от него не пучит так, как от дешевого.
   – Зато пузырька за двадцать сентаво хватает надолго! – возразил Оскар.– И дыхание от него становится свежим, как-никак наполовину состоит из экстракта мяты.
   – Ты тоже пробовал,– догадался трактирщик и обличительно вытянул вперед указательный палец.– Признайся!
   – Кто же не пробовал? – не стал отпираться Оскар.– Признаюсь, чего скрывать. Все-таки мы не дети уже с тобой, Солли. Пусть бессмертие за дюжину сентаво не бог весть что, но ведь другого варианта все равно нет…
   – Вот и Наместник так думал, пока в его руки не попала проклятая книга! – заорал трактирщик, вскакивая и возбужденно хлопая красными руками по кожаному фартуку.– Тут-то и начались наши несчастья! Не иначе, сам дьявол эту погань в город подкинул!
   – Какая книга? – очнулся от невеселых мыслей о бренности жизни Оскар.
   – Дрянь книжонка,– поджал губы Солли.– Антико неро либро, тьфу. Ни названия, ни автора: просто черная обложка, истрепанная так, словно ею всю жизнь щели в сарае затыкали. В недобрый час подвернулась эта пакость пану Наместнику, скажу я тебе, Тино. Ох, в недобрый! Совсем свихнулся он с тех пор на магии… Носа не кажет на улицу без предварительной консультации с личной гадалкой и астрологом, вот до чего дошло!
   – Что это за книга такая хитрая? – заинтересовался Оскар.– Иностранная, небось?
   – В городе говорят, что на эльфийском,– тихо сказал Солли, многозначительно понизив голос.– Все перевести не смогли, но толмачи клянутся под страхом пыток, что главное они поняли четко: сила Мерлина после смерти вселилась в одного из его потомков и проявит себя только после его совершеннолетия. Вычислить потомка можно будет по одному признаку – это всегда седьмой сын седьмого сына. Э кози, адульто.
   – И как? – улыбнулся Оскар.– Много волшебников из многодетных семей выявили?
   – Ни одного,– грустно признался Солли,– и в этом вся беда. Черт бы побрал магические курсы! Если бы знал, Тино, как горюют сейчас бедные матери! Сплошная боль, долоре!
   – По-моему, ты драматизируешь ситуацию, Солли. Неужели перспектива шестимесячного безделья тебе кажется такой уж ужасной? Я бы и сам не отказался передохнуть от забот. Или их там бьют и морят голодом?
   – Тино, ты слишком торопишься с выводами. Раньше никто из родителей не паниковал. Хочет Наместник учить молодежь магии – пусть учит, перфаворе. Как говорится, чем бы ни тешился, лишь бы налоги не поднимал. Ребятам полгода засоряли мозги колдовской дребеденью и с богом отпускали по домам. Забирали на курсы следующих мальчишек – и все повторялось. Но несколько дней назад у нас начали твориться странные вещи! В городе появилась всякая нежить!
   Оскар скептически усмехнулся, и трактирщик обиженно надул губы.
   – Зря ты хихикаешь, зря! Нет дыма без огня – нон че фумо сенца фуоко! Мой слуга второй день не в себе, после того как нос к носу столкнулся с огромной крысой, бегущей по улице на костылях! Джульетта спустилась в погреб и чуть не наступила на змею, покрытую красной шерстью. (Бедная моя жена! Сейчас она у мамы, но на днях ты увидишь ее.) Что это значит? Значит, кто-то из мальчишек действительно начал колдовать! Кто-то из них и впрямь потомок Мерлина! Си!
   – Что-то я не заметил вокруг ничего странного. Город как город.
   – Еще не вечер. Стемнеет, вспомнишь мои слова,– пообещал Солли.– Вчера вышел указ, запрещающий отпускать домой курсистов из прошлого набора, пока не удастся выявить волшебника. Охрана Башни усилена, новых учеников повезет на курсы двойной вооруженный конвой. Наши дети будут как заключенные, Тино! Даже свидания запрещены! И самое страшное,– он понизил голос до шепота и всхлипнул,– самое страшное, что сегодня эта беда придет в мой дом.
   – Сколько у тебя было братьев, Солли? – спросил Оскар, с опозданием догадываясь, почему трактир сегодня закрыт, отчего Кендрино такой понурый и кому принадлежит костюм волшебника на вешалке.
   – Шесть, сей. Я самый младший.
   – Значит, сегодня приедут…
   – За моим Кендрино. О, мио фильо! Повестка пришла неделю назад. Джульетта сама пошила мальчику форму: повседневную мантию, парадную мантию, колпак, все как положено…
   – Проблема,– задумчиво сказал Оскар, покусывая ноготь.
   – Проблема? Горе! И не только мое! Всего должны забрать пять человек, через несколько часов на соседней площади соберется толпа. Друзья, родные, старшие братья, безутешные матери, несчастные вдовы, рыдающие юные невесты… – Утирая слезы уголком фартука, Солли поплелся к стойке готовить следующую порцию коктейля.
   – Юные невесты? – промурлыкал «страдающий граф», открывая мутные глаза.
   – Думай лучше о безутешных вдовах,– тихо посоветовал Оскар.
   – Опять?! – с пьяным апломбом запротестовал Хендрик.– Ты при каждом случае сватаешь мне столетних старух, на которых не то что жениться – смотреть страшно! Почему нельзя для разнообразия поухаживать за молодой и привлекательной дамой? Среди них тоже попадаются богатые!
   – Я тебе сто раз объяснял,– зашипел Оскар, лягая племянника ногой под столом, чтобы он не повышал голос.– У молодых женщин, особенно молодых и богатых женщин, недостаточно развит материнский инстинкт, чтобы выйти замуж за безродного остолопа и взять его на полное содержание! Да еще и вместе с дядюшкой!
   – Деньги, деньги, деньги… – пробурчал Хендрик.– Как будто в них все счастье! Наверняка среди этих несчастных мальчишек, запертых в Башне, есть дети богатых родителей!
   – Конечно, есть,– откликнулся незаметно подошедший Солли, расставляя на столе новые бокалы.– Единственная привилегия рикка сеттимо филио – богатого седьмого сына – он может взять с собой слугу. И все. Больше никаких уступок, баста. Я ведь тоже не беден, Тино, далеко не беден. И что я могу? Только заказать мантию из натурального шелка, а не из грубого льна. Вот и лью слезы, провожая моего Кендрино.
   – У тебя есть деньги? – задумчиво переспросил Оскар.
   – Си. И что толку?
   – Погоди. У тебя есть деньги, и ты готов заплатить тому, кто…
   – Да, но…
   – Погоди. А сколько ты готов заплатить?
   – Я не пожалел бы и пятидесяти паундов.
   – Семидесяти семи,– поправил его Оскар.– Не сочти за жадность, просто люблю численные соответствия. За седьмого сына седьмого сына ровно семьдесят семь монет. Так и быть, я помогу тебе по старой дружбе. На ускоренные курсы вместо твоего оболтуса поедет мой племянник Хендрик.
   – Тино, я благодарен тебе за предложение, но это невозможно, нон! Мошенничество преследуется по закону! Нас раскроют!
   – Ловкость рук – и никакого мошенничества. Кто там будет рассматривать в лицо твоего сына? Должны забрать из трактира одного мальчишку с белыми волосами в плаще и клоунском колпаке – они его заберут. Поверь мне как финансисту и дипломатическому работнику, для сильных мира сего люди – это всего лишь цифры. А в цифрах главное что? Главное, чтобы расход с приходом сходился. Хендрик, раздевайся. Не забудь выучить имена матери, отца, деда с бабкой и шестерых братьев, а то оконфузишься на курсах.
   – Но как же так?
   – Спокойно, без истерик, красавчик,– хлопнул компаньона по спине Оскар и тихо шепнул ему на ухо: – Пока ты упивался «бубном» и дрых, лентяй, я все просчитал. Таких денег на страховке нам в жизни не заработать. И риска никакого. Ты же скулил, что устал от пожилых женщин, которых я тебе навязываю? Вот и отдохнешь денек-другой в молодой мужской компании.
   – Денек-другой?! А если этого новоявленного мага будут искать два года?
   – Хендрик, не нервируй меня. Не заколдованная же она, в самом деле, эта Башня. Ты столько раз бегал из своего монастыря по девкам, что можешь давать уроки спускания с крыши самому Мерлину. Ты уже практически волшебник, племянничек, только без диплома. Погоди, я кое-что уточню. Солли, ему положен слуга?
   Обалдевший от такой скорости решения проблем трактирщик молча кивнул.
   – Это случайно не тот паренек с метлой?
   – Си.
   – Так, Хендрик,– заторопился Оскар.– Снимай эту мантию, одевай опять свой любимый костюм. Вот деньги. Берешь ноги в руки и бегом мчишься на местную трудовую ярмарку. Наймешь себе какого-нибудь нескладного малого, который будет время от времени ронять посуду, а ты – вволю орать на него. Поверь мне как старому дипломату – очень успокаивает. Опять же, будет, кому плести веревочную лестницу или стирать мантию. Помни только одно: он не должен знать Кендрино лично.
   – Я не хочу в Башню! – упрямо проорал Хендрик.
   Оскар безмятежно подцепил двумя пальцами горсть капусты и понизил голос до зловещего шепота:
   – Не хочешь? Ну и не надо. Знаешь что, племянничек: а вернусь-ка я в тот славный городок, где мы с тобой встретились. Навещу монахов, помолюсь, заберу 1000 монет – и на покой. В конце концов, сколько можно быть дипломатом? Хендрик, а почему у тебя вдруг стало такое странное перекошенное лицо? Ах, да! Ты же у нас страдаешь от разбитого сердца! Не надо, малыш. Пустое. Плюнь на все эти глупости и беги на конюшню. Думаю, Подлюка достаточно отдохнула.
   Страдающий от разбитого сердца граф вмиг протрезвел. Не имея возможности высказать вслух все, что думает о коварстве дядюшки, он молча заскрипел зубами и от злости буквально впрыгнул в свой костюм. От хлопка входной двери на столе подпрыгнули бокалы, а с вывески над крыльцом сорвалась еще одна буква. Теперь трактир стал называться еще короче: «Дырявый буб».
   Владелец насильственно переименованного заведения Солли не обратил на это никакого внимания. Он стоял, комкая бесформенную кучку черного шелка, и не мог поверить своему счастью.
   Оскар деликатно, но настойчиво вынул из судорожно сжатых рук старого друга мантию и расправил ее. Через всю грудь, частично переползая на спину, тянулось вышитое золотой нитью имя «Кендрино».
   – Был Кендрино, стал Кендр,– довольно сказал Оскар, макая палец в сажу и замазывая лишние стежки.– Или Хендр, что практически одно и то же. И ты еще боишься, что кто-нибудь раскроет наш невинный трюк? Ха! Дети похожи, как два яйца, снесенные одной курицей! Если твоему сыну завить волосы, укоротить нос и немного испугать его, чтобы глаза стали круглей,– родная мать от моего племянника не отличит. Это судьба, Солли.

Город. Работный рынок

   Только наивный обыватель полагает, что работный рынок почти ничем не отличается от продуктового. Работный рынок – не просто площадь, где одни предлагают свои руки, а другие их покупают. Это место, где на тесном пятачке сосредоточены тайные обиды на жизнь, надежды на лучшее будущее, гордое осознание собственного превосходства над другими или усталое безразличие. Здесь не пахнет пряностями или душистыми фруктами. Воздух над работным рынком наполнен терпкостью трудового пота, жаркими испарениями разгоряченных тел и дымом жареных колбасок с душком, которыми торгуют лоточники. Независимо от времени года на работном рынке всегда душно, шумно и тесно.
   Вытолканный из кустов твердой отцовской рукой Филипп попал в настоящий водоворот. Вокруг него бежали, подпрыгивали, кричали, толкались десятки людей, жаждущих быть нанятыми на работу. Строители, сборщики урожая, наемные убийцы, ткачихи, поденные рабочие, прачки, анонимные доктора и вышивальщицы – в это ясное сентябрьское утро ярмарка была полна «ловцами». «Зверей» же было не так много, и они были переборчивы.
   Филипп бестолково топтался на одном месте, не зная, куда девать свои нескладные длинные руки. Наконец он выставил их перед собой, став похожим на перепуганного зайца и чувствуя себя примерно так же.
   Начало новой жизни пока не задалось. Его сумку пинали столько раз, что он был практически уверен– ни одного целого грифеля в ней уже не осталось. Табак, который он купил у лоточника для храбрости, почти весь просыпался на землю. Скрученная дрожащими пальцами сырая самокрутка сначала никак не хотела раскуриваться, а потом намертво приклеилась к губе.
   Чтобы привлечь к себе внимание, Филипп стал нервной подпрыгивающей походкой прохаживаться вдоль кустов взад-вперед, надеясь, что отец успевает двигаться вместе с ним. Судя по чертыханиям и характерному треску ломающихся веток жасмина, Стульс-старший пока успевал.
   – Ищешь работу, малыш? У-у, какие хорошие длинные руки! – Сердце Филиппа ухнуло в пятки, пока невысокий надушенный крепыш с кудрявыми бакенбардами по-хозяйски ощупывал его плечи и локти.
   Из кустов послышался такой душераздирающий кашель, словно там умирал туберкулезник.
   С опозданием заметив табличку на куртке нанимателя «Фекальс и сыновья. Утилизация твердых и жидких отходов», Филипп отпрыгнул от золотаря и чуть не угодил под копыта серой лошади.
   Верхом на ней восседал очень красивый и совсем еще молодой мужчина, почти ровесник Филиппа. В тот момент, когда лошадь уже нависла над рыжей головой юноши, он осознал: вот он – предсмертный миг удачи. На всей площади не найдешь господина приличней и иностранней, чем выглядит этот. Неудивительно, что судьба буквально швырнула их навстречу друг другу, оформив это событие внешне как маленькую катастрофу. Прощай, папа.
   Филипп обреченно зажмурил глаза, но в последнюю секунду лошадь вдруг грациозно подпрыгнула «на носочках». Тяжелое копыто пронеслось в миллиметре от лица Филиппа и направилось в сторону скрипящей тележки развозчика разливного пива. К сожалению, торговец успел заметить опасность, когда было уже поздно. Толстяк с характерным животиком засуетился, но тележка неумолимо тащила его со всей силой инерции на таран.
   Конское копыто врезалось в бочку. Колеса тележки раскатились в стороны, железные обручи с треском лопнули. Хмельной взрыв потряс площадь, окатив ткачих, сборщиков урожая и поденных рабочих волной пива. Мокрый по пояс Филипп счастливо засмеялся и выкрикнул:
   – Сэр! Вы случайно не ищете…
   – Слугу! – перебил его господин, брезгливо стряхивая с рукава желтые капли.– Вот черт, только вычистил! Я еду на учебу. Срочно ищу слугу, согласного несколько месяцев поработать в глухом местечке вдали от дома! Полное обеспечение, оплата по договоренности…
   – Согласен! – выпалил Филипп.
   – Погоди, торопыга, у меня есть важный вопрос. Ты знаком с сыном держателя «Дырявого бубна» Кендрино?
   – Нет… – удивленно протянул Филипп.
   – Значит, подходишь! – коротко отрубил Хендрик, и сделка состоялась.
   За кустом жасмина раздался вздох облегчения старшего Стульса.
   Подлюка ласково опустила свою голову на плечо Филиппу. Со стороны могло показаться, что она собирается поцеловать юношу, но это было не так. Большие теплые губы лошади осторожно вынули изо рта мальчика самокрутку. Лошадь блаженно чмокнула и выпустила из ноздрей две горячие струйки дыма.
   – Она… она курит? – с нервным смешком спросил Филипп.
   – Ну что ты! Как ты мог такое подумать! Просто старушка любит вкус табака. Согласись, нельзя осуждать добропорядочную лошадь только за то, что она позволяет себе время от времени побаловаться окурком. Садись позади меня, не бойся, ты ей понравился. Подлюка, в трактир!
   – Я буду работать в трактире? – обеспокоенно переспросил Филипп, взлетая на спину лошади и стараясь говорить как можно громче и отчетливей, чтобы услышал отец.
   – Нет, там мы пробудем всего несколько часов. Потом придется отправиться в то самое глухое местечко… Словом, за нами должны заехать люди. Охрана. Но сначала в трактир. Кстати, мы с тобой еще не познакомились. Я племянник известного иностранного дипломата, граф, можешь называть меня сэр Хендрик. А как твое имя? Эй! Прекрати зевать мне в ухо!
   – Не выспался,– признался Филипп.– Отец велел встать еще до восхода солнца.
   – Работа требует жертв,– с глубоким солидарным вздохом согласился его хозяин, погоняя лошадь.

   Бригада по расследованию преступлений могла подписаться под этим высказыванием в полном составе. Как-то так неудачно получалось, что горожане норовили лишиться своего имущества, нанести ближнему телесные повреждения или умереть под самое утро. И даже если находился порядочный человек, которого прибивали поздним вечером или глубокой ночью, тело все равно чаще всего обнаруживалось на рассвете.
   В данный момент карета уголовной стражи стояла буквально в двух шагах от работного рынка, за углом.
   Инспектор Кресс (дневная смена уголовной стражи, тридцать пять лет, холост) наклонился над неподвижно лежащим в луже человеком. Помощник приготовил блокнот и перо. Уголовный художник, прикрывая рот ладонью, громко зевнул и взял уголь.
   – Та-ак, что мы имеем? – задумчиво протянул Кресс, осторожно пиная носком сапога бедро жертвы.– Вроде не шевелится, видимо, мертв. Вот черт! Сапог кровью испачкал! Кто же это его так неаккуратно кокнул, интересно? Сэми, посмотри там, нет ли каких улик.
   – Каких именно, сэр? – подобострастно вытянулся помощник.
   – Ну, там визитной карточки, перчатки, именного оружия?
   – Нет, сэр!
   – Жаль,– искренне огорчился Кресс.– А как у покойного насчет денежек? Ну-ка, проверим карманчики… О-о-о-о! Бренчат, родимые! Что ж. Ограбление отпадает. Пиши, Сэми: тело принадлежит мертвому человеку на вид мужского пола, примерно пятидесяти лет. Именные улики либо иные, указывающие на преступника предметы, отсутствуют. Труп,– инспектор наклонился ниже, принюхался и сморщился от отвращения,– находится в состоянии сильнейшего алкогольного опьянения. По предварительным данным следствия, данный инцидент представляет собой типичный несчастный случай. Вывод: смерть наступила в результате…
   – Простите, инспектор! Это никак нельзя признать несчастным случаем! Есть дактилоскопия, медицинский анализ для определения времени смерти, опрос свидетелей, наконец! Современная наука расследования располагает тысячами способов найти преступника! – Из-за плеча уголовного художника выглянула взъерошенная голова молодого человека.
   – Это еще кто? – удивился Кресс.– Родственник трупа?
   – Нет, сэр! Я ваш стажер! Сержант Наоко!
   Инспектор поднял глаза на стажера. Первое, что бросилось ему в глаза,– усики. Такие тонкие и ровные, словно их нарисовали углем под линейку. Гибкая худощавая фигура была обтянута стандартным серым форменным комплектом стражника за одним исключением: вместо жетона на груди красовался блестящий значок с выпуклой цифрой «три». В узких восточных глазах юноши светились ум, решимость, азарт и еще что-то, что инспектор про себя определил как наглость.
   – И откуда ты такой взялся, помощник?
   – Я отличник третьего курса уголовной школы, сэр! Вот бумага!
   – Жаль, что не отличник из школы магов,– пробурчал инспектор, пренебрежительно комкая протянутый ему бланк направления на практику.
   – Почему? – искренне удивился стажер, с тревогой поглядывая на свой документ, исчезающий в бездонном кармане инспекторской куртки.
   – Пользы было бы больше,– ласково пояснил Кресс.– Прочитал бы заклинание, превратил нашего трупа в зомби, и мы допросили бы покойного. Уверен, он не скрыл бы от нас правду!
   Столпившиеся сотрудники уголовной стражи, оценив шутку начальника, подобострастно засмеялись.
   – Но современная наука… – не уступал Наоко.
   – Да отстань ты от меня со своей наукой!
   – Опрос свидетелей…
   – Да не видели они ничего, твои свидетели! – гаркнул инспектор.
   Меньше всего ему сейчас хотелось вступать в дискуссии. Ох, до чего не вовремя явился этот настырный стажер! Как снег на голову. И ведь никак не угомонится, так и лопочет, так и лопочет!
   – Если никто не привлечен, то откуда вы…
   Поняв, что от упрямого отличника так просто не отделаешься, Кресс застонал.
   Через несколько минут все, кто случайно проходил мимо, были согнаны к месту происшествия. Допросив обалдевших зевак, ни один из которых ничего не смог прояснить, Кресс отпустил их и с явным злорадством повернулся к стажеру:
   – Ну что, доволен? Мы потеряли час. А теперь не отвлекай профессионалов от настоящей работы, парень. Пиши, Сэми: в результате проведенных следственных мероприятий и опроса свидетелей было установлено, что покойный утратил координацию движений и скончался от удара твердым тупым предметом по голове. Предположительно это была земля.
   Писарь застрочил в блокноте.
   – В карманах покойного денег,– Кресс запустил руку в глубину куртки трупа, выгреб оттуда горсть монеток и небрежно пересыпал себе в карман,– не обнаружено. Это заставляет утверждать с большой долей вероятности, что в момент падения деньги выпали из одежды пострадавшего и укатились в придорожные канавы. Записал, Сэми? Приложи к делу рисунок – и в архив. Чтобы все было по науке, а то стажер волнуется.
   Наоко с тоской проводил взглядом листок бумаги, на котором уголовный художник изобразил нечто вроде «ручки-ножки-огуречик», и горестно вздохнул.

Город. Трактир Солли

   От волнения Филипп чувствовал себя как замороженный карась. Его глаза остекленели, окружающая действительность воспринималась сквозь какую-то мутную пелену, и он почти не моргал. Немного успокаивало тепло, исходящее от лошади, но, когда они добрались до трактира и спешились, пропитанная пивом одежда начала остывать, и Филипп снова замерз.
   – Да-а… – протянул крепкий темноволосый мужчина, осматривая дрожащего юношу со всех сторон и критически хмуря брови.– Мягко говоря, не богатырь. Ноги не то вывихнутые, не то кривые до невозможности… и штаны мокрые! Какой-то он дохлый на вид, а, Солли?
   Тот, кого он назвал Солли, только махнул рукой и даже не посмотрел в их сторону.
   С их приездом в трактире поднялся настоящий переполох. Со скрипом въехала в паз наружной двери разбухшая задвижка. Сэр Хендрик, недовольно ворча, сменил свою модную куртку с кружевом на простой жакет, рукава которого ему были явно длинны. Темноволосый мужчина вручил ему шесть золотых монет из пухлого кошеля с деньгами, и сэр Хендрик моментально повеселел.
   Какие-то люди укладывали большую дорожную сумку, тесно утрамбовывая в ней вещи. Взъерошенные слуги приносили с заднего двора и из кладовой то, что требовал новый хозяин Филиппа, и складывали кучками на лавках. Те, кто был занят упаковкой, кричали, что все не поместится. Те, кто приносил, возражали, что должно поместиться, «потому что там без этого никак не обойтись». Сам Хендрик беззлобно переругивался с седоволосым мужчиной и попутно писал на бумажке длинный список имен под диктовку трактирщика. И все, буквально все страшно спешили.
   Подъехавшую карету никто не услышал. Господину в черном мундире пришлось звонить не меньше пяти раз, пока его наконец впустили. Ничего удивительного, что вид у него был ужасно недовольный.
   – Кто тут Кендрино? – спросил он, грозно сверкая глазами на собравшихся в зале.
   – Кендр! – поправил его молодой граф, выступая вперед.– Жаль вас разочаровывать, сэр, но, кажется, это я.
   – Сын трактирщика? – уточнил господин в черном.
   – Да! – твердо отчеканил сэр Хендрик.
   – К длительному обучению готов? Вещи собраны?
   – Да!
   – Прощайтесь,– устало велел незнакомец.
   Хендрик запечатлел на щеке Солли холодный поцелуй. Трактирщик нервно хихикнул и промокнул платком слезы, но Филипп заметил, что его глаза были абсолютно сухими.
   – Почему не в форме? – уже миролюбивей спросил господин в мундире, доставая из планшета, который держал в руках, карандаш и бумагу.
   – Не хочу мять в дороге, форма с собой.
   Господин в черной одежде кивнул, поставил галочку в бумажке, которую держал в руках, убрал планшет и велел разместить в багажном отсеке их сумки. Трое вооруженных людей почтительно проводили заторможенного Филиппа до кареты и слегка подтолкнули внутрь. Следом на сиденье плюхнулся его новый хозяин.
   – Ну, с богом,– сказал он.
   Снаружи с лязгом задвинулись засовы.
   – Нам долго ехать? – спросил Филипп, чувствуя легкую тошноту от запаха нового лакированного дерева, которым была обита карета изнутри.– В каком это городе?
   Из глубины кареты послышался истерический смех и возня. Филипп поднял глаза и понял, что вместе с ними едут как минимум два-три человека.
   – Да не волнуйся ты так, Филя, мне сказали, что это неподалеку,– небрежно ответил сэр Хендрик и широко зевнул.– Ускоренные магические курсы в Черной Башне. Знаешь такое место?
   Последнее, что увидел Филипп сквозь зарешеченное окошко кареты, были полные ужаса, широко распахнутые глаза отца, бегущего по мостовой. Позволив себе крайне непочтительный поступок по отношению к своему хозяину, новоиспеченный слуга упал в обморок прямо на хозяйские колени.

Город. Кабинет ККК

   Канцлер, казначей и ксендз опустились в свои кресла с такими мученическими лицами, словно им приказали садиться не в мягкие кресла, а на острые колья. Куриная Лапка расположилась на диване для посетителей, небрежно обмахиваясь колодой вместо веера и делая вид, что ее все происходящее не касается. Ксендз, казначей и канцлер время от времени мерили ее убийственными взглядами, но помалкивали. О том, что кабинеты прослушиваются, знали все.
   Как известно, поворотные моменты истории часто начинаются с пустяка, с досадной случайности. Троица ККК за годы совместной работы изучила пана Наместника с разных сторон и единодушно пришла к выводу, что все эти стороны одинаково неприятны. Временный правитель города был по-стариковски брюзглив, болезненно суеверен, педантично заставлял выполнять отдаваемые им приказы и, несмотря на немощь, успевал разворовывать герцогскую казну быстрее, чем его подчиненные протягивали к ней руку.
   Единственной отдушиной была твердая убежденность Наместника в том, что легче заранее предупредить опасность, чем потом устранять ее страшные последствия. Каждое мероприятие по борьбе с предсказанной на картах бедой приносило троице ККК скромный, стабильный и не требующий отчета доход. Тут уж спасибо Куриной Лапке – она сулила пожары и заговоры не реже одного раза в месяц.
   Однако сегодня гадалка явно перестаралась. Срок предполагаемого возвращения герцога приближался, здоровье Наместника ухудшалось, Плащаница исчезла со своего места, среди людей расползались слухи о проклятии, насланном на город. Летающие по ночам страшные создания – не то звери, не то черти – добавляли паники. И в такой обстановке Куриная Лапка додумалась пугать Наместника еще более жуткими бедами!
   Вошедший в кабинет старичок астролог был глуховат и оттого имел привычку внимательно следить за движениями губ собеседников и вообще за их мимикой. Троица ККК знала об этом и, не сговариваясь, попыталась предупредить товарища по несчастью, чтобы он ни в коем случае не спрогнозировал чего страшного.
   Старичок заметил странные подергивания щек канцлера, безумные от напряжения глаза Куриной Лапки и душераздирающее подмигивание казначея. Он понял, что от него чего-то хотят. Но чего?
   Единственный, кто не кривлялся, а сидел с застывшим, как гипсовая маска, лицом, был ксендз. На нем и сосредоточил свое внимание астролог.
   Наместник коротко объявил, что итог утреннего гадания в этот столь важный для города день неутешителен. (Куриная Лапка закивала.) Причем речь идет не о каких-то мелких неприятностях, а о глобальной катастрофе. (Куриная Лапка закивала еще энергичней.) После этого вступления Наместник поинтересовался у астролога: а что, собственно, по этому поводу говорят звезды? Чего ждать? Эпидемии? Народного восстания? Войны?
   И тут случилась она – досадная, нелепая, глупая ошибка.
   На слове «война» ксендз нечаянно моргнул.
   Старичок астролог тут же обрадованно доложил, что, по его сведениям, война весьма вероятна. Венера вошла в триаду Обезьяны, стихии Воды повернулись перпендикулярно к Воздуху, Луна достигла максимума и вообще… Марс сегодня как-то раскраснелся…
   – Этого не может быть! – не выдержав, вскочил со своего места канцлер.– Чушь собачья, а не прогноз! Мы уже лет сто не воевали с соседями! Подумаешь, Марс повернулся к Венере каким-то не тем местом! Это не причина!
   – Положение звезд влияет на Землю,– не слишком твердо возразил астролог.
   – Но не до такой степени! – отрезал канцлер.– Дайте мне телескоп! Я сам хочу посмотреть на эту Луну! Своими глазами! Может, там и нет ничего, а вы нагнетаете!
   – Действительно, стоит проверить. Пан астролог человек почтенный во всех смыслах, включая возраст. Мог и ошибиться,– подпустил шпильку моложавый, подтянутый ксендз.
   Астролог обиженно надул губы и подкатил почти двухметровый телескоп к окну, фиксируя с помощью рычага деревянную треногу.
   – Сначала я.– Металл неприятно скрипнул, когда Наместник попытался развернуть латунную трубу.– Нельзя ли немного опустить, я не достаю.
   – Конечно-конечно! Одну минуточку! – Астролог поспешил исполнить приказание и тщательно, демонстративно протер стекло платочком.– Стерильно. Прошу!
   Зажмурив левый глаз, Наместник припал правым к окуляру. Через несколько секунд он оторвался от созерцания неба, схватился за сердце и рухнул на диван с таким ошарашенным видом, что все поняли: что-то не так.
   Пока Куриная Лапка приводила в чувство позеленевшего Наместника, обмахивая его щеки несвежим платком, троица ККК, пихаясь, как дети, бросилась к трубе. Забывший о субординации астролог решительно преградил конкурентам дорогу и вжался лицом в телескоп так резко, словно хотел выдавить себе глаз.
   – Ну, и как там? – нервно поинтересовался канцлер.– Луну видно?
   – Она улыбается,– слабым голосом сказал астролог.– Езус-Мария, до чего страшно!
   – Богохульники,– тихо пробурчал ксендз ему в спину.– Не надо было сопли по стеклу размазывать.
   – Господа, это становится смешным! Наш астролог не в себе, а мы ему судьбу города доверяем! – изумился казначей, протирая стекло рукавом и наклоняясь к телескопу.– Вот же она: нормальная Луна, безо всяких улыбок! Планета, спутник Земли. Это каждый ребенок знает. Она не может улыбаться.
   – Но Луна действительно улыбалась,– промямлил Наместник, вяло сопротивляясь попыткам Куриной Лапки напоить его кагором.– Я видел это своими глазами, поверьте. У нее были карие глаза, на щеке родинка…
   – И у нее не хватало двух верхних зубов,– упавшим тоном добавил астролог.– Это знамение…
   – Почему сразу знамение? Что за преступная торопливость! – возмутился ксендз.– Господь любит пошутить, недаром он наделил Луну женским ликом. Даже если она немного погримасничала, это еще не значит, что…
   – А вы хотели, чтобы Луна сказала словами? – обиделся астролог.– Прямо так и высказалась вслух: «Господа хорошие, вооружайтесь, а то будет поздно?»
   – Ну, и какой вывод?
   – Вывод простой. Боюсь, будет не просто война…
   – Тревога! – дрожащим голосом скомандовал Наместник, отпихивая от себя гадалку.– Тревога! Все на свои места!
   Для того чтобы предсказать, что случилось после этого, не было нужды ни раскладывать карты, ни смотреть на звезды.
   Уже через три часа на картофельном поле спешно развернулись масштабные учения, которые показали, что солдаты виртуозно маршируют, еще лучше поют, но большинство из них не попадает из кремниевых ружей в мишень и вывихивает ноги во время бега по вспаханной земле. Если бы для победы над врагом достаточно было спеть…
   Один из запряженных в каре вороных жеребцов, стоящих в сторонке у городской стены, громко заржал. Карета с гербом на боку покачнулась, и на окошко изнутри опустилась бархатная драпировка.
   – Это конец,– тихо сказал канцлер.– Город сто с лишним лет не воевал, и вот итог: даже кони смеются над нашей армией. Мы не готовы и уже не успеем подготовиться. Вот вам и настоящее значение предсказания – всем конец.
   – Да это случайность! Ребята – орлы! – стукнул себя в грудь генерал.
   – Птицы, которые боятся вида крови, орлами не называются,– назидательно возразил канцлер.– Сейчас сюда подъедет наш дорогой Наместник и увидит это безобразие. Что мы ему скажем?
   – Попробуем убедить, что война городу не грозит,– дрожащим голосом промямлил генерал.
   – Его не переубедишь,– вздохнул канцлер.– Он больше верит картам и астрологическим прогнозам, чем нам. Предлагаю следующий вариант действий: повесить виновных, усилить бдительность, тренировать солдат днем и ночью, строителям приказать возвести наружные укрепления. Да, и отслужить мессу.– Кивок в сторону ксендза.
   В полумраке кареты блеснуло золото – это ксендз приложился к нагрудному распятию.
   – Я согласен.
   – Я тем более,– пожал плечами казначей.– Только одна закавыка: если Наместник не даст денег (а он, скорее всего, их не даст), придется строить укрепления из подручных материалов. Стена будет, но за крепость поручиться не могу.
   – Значит, так: месса, ежедневные полевые занятия, строительство укреплений,– загнул пальцы канцлер.– Это все?
   – Повешение виновных,– напомнил казначей, злорадно подмигивая генералу.– Желательно публичное, это положительно действует на население. Если в ближайший месяц никто не нападет, то позже, с Божьей помощью, точно выкрутимся.
   – Все по воле Его,– согласился ксендз.
   – А вешать виновных… обязательно? – пролепетал перепуганный генерал.
   – А как же! – хохотнул канцлер.– Виновный должен понести заслуженное наказание, иначе нельзя. Солдаты обязаны быть готовы защищать мирных жителей в любое время. Ваши орлы, между прочим, за месяц наели на сто двадцать паундов!
   – А? А? – От возмущения генерал не смог произнести ни слова.
   – А ученики магических курсов за тот же месяц наели на сто тридцать пять паундов,– тихо добавил казначей.– И никакого толку, пся крев. Будь моя воля, выставил бы этих дармоедов в мантиях впереди войска – пусть покажут, чему научились. Сто тридцать пять паундов! Вдумайтесь в эту цифру!
   – Самое смешное, что один из них точно потомок Мерлина,– задумчиво сказал канцлер.– От ночных тварей скоро проходу не будет. Только кто именно?
   – Да какая разница? – махнул рукой ксендз.– Поставить всех учеников в одну линию и дело с концом. Пусть мечут во врагов громы и молнии. А что? Лично мне эта идея по душе.
   – Постойте,– заволновался генерал, вновь обретя способность говорить,– господа, вы недооцениваете военное искусство! На магических курсах обучаются обычные мальчишки, не имеющие никакого понятия даже об основах ведения войны! А если ваш потомок Мерлина от необразованности случайно подыграет противнику?
   – Ну, так дайте ученикам курсов эти основы! – расплылся в широкой улыбке канцлер.– Договорились? О! Вот и пан Наместник пожаловали… Пан Наместник, ваша идея открыть магические курсы оказалась поистине гениальной! Мы тут посоветовались вчетвером и решили: а почему бы нам…

Город, Черная Башня

   Чтобы просто попасть на ее территорию, будущим магам пришлось выдержать три тщательных осмотра, включая личный обыск и перетряхивание вещей в багажном отсеке. Все колющее, режущее и ядовитое во время этой процедуры было безжалостно изъято. (То, что в ряды запрещенных предметов затесались домашний окорок и баклажка с малиновой наливкой, конечно же было досадной случайностью.)
   Наконец карета, подпрыгивая на бревнах, переехала через подъемный мост и остановилась перед низкими воротами. Новое пополнение магических курсов в количестве четырех седьмых сыновей и единственного слуги дружно прижали носы к окнам: вот она какая, Черная Башня.
   Издали зловещее сооружение казалось не построенным, а высеченным из цельного куска черного камня. Вблизи же, если приглядеться внимательно, стали заметны мелкие забавные детали. Во-первых, Башня была чуть кривовата. Как глиняный горшок, вылепленный неуклюжими ручками ребенка. Кроме этого, швы между рядами кладки замазаны не слишком аккуратно, фигурки горгулий, гарпий и демонов до неприличия похожи на кошек и собак, по стенам вьется не ядовитая колючая лоза, а просто сухой плющ.
   Нервно хихикая, новички выкатились из кареты, прошли через пост охраны и сгрудились в холле, переговариваясь между собой шепотом. Хендрик с разочарованием обнаружил полное отсутствие стульев и прислонился к стене, незаметно осматриваясь. Филипп тихо, стараясь не шаркать ногами по полированным плиткам пола, обошел помещение по периметру и застыл у сверкающего золотом бюста, приютившегося в нише. Данное произведение искусства изображало пожилого мужчину в высоком колпаке с растрепанной бородкой и прищуренными глазами.
   Табличка под бородой коротко гласила: «МЕРЛИН».
   – Действительно красиво,– сказал Хендрик, подсмеиваясь над восторженным ступором, в который впал слуга,– и увесисто. Если на кольца перековать, никаких пальцев не хватит. А ну-ка…
   Валяющаяся у подножия бюста погнутая ложка с выдавленными буквами ЧБ перекочевала в руку Хендрика. Не успел Филипп охнуть, как на затылке Мерлина появилась тонкая царапинка.
   – Позолота,– тихо разочаровался Хендрик, заталкивая ложку в карман слуге.– Причем тонюсенькая. И заметь – моя попытка была далеко не первой, сзади весь бюст исцарапан. Ну и народ здесь учился! Сплошное жулье!
   Несмотря на дневное время, холл освещался большой люстрой на сто свечей. Единственное узкое окошко служило скорее для вентиляции, потому что толстенные решетки, врезанные в него, практически полностью закрывали солнечный свет. Но если бы сторонний наблюдатель исхитрился все же заглянуть сейчас внутрь Башни, он не был бы разочарован.
   Даже один человек, наряженный в блестящую черную мантию и колпак со звездами, производит впечатление. А если таких оригиналов несколько? На фоне строгих черно-белых мраморных квадратов пола новички казались ожившими шахматными фигурами, мнущимися на месте в ожидании своего короля. И он не замедлил появиться.
   Незаметная дверка в стене приоткрылась, и оттуда с ворчливым кряхтением выбрался старичок. Его колпак был коротко обрезан на манер басурманской фески, а мантия, наоборот, оказалась чрезмерно длинна, так что подол испачкался и вытерся от постоянного соприкосновения с полом. Прямо поверх мантии женским платком из серого пуха к пояснице были примотаны бутылки, в которых при каждом шаге старичка что-то булькало.
   Пожилой маг (а ученики не сомневались, что это именно так) торжественно поднял руки и…
   То ли намеренно, то ли это было совпадением, но со стороны тамбура, через который они только что вошли, послышалось зловещее воронье карканье и чей-то вскрик: «А! А! А!»
   В мгновение ока группа сжалась тесной кучкой, стремясь занять в пространстве как можно меньше места. При том что никто не хотел оказаться снаружи, эта кучка не стояла на месте, а неуклюже двигалась, периодически ощетиниваясь руками и ногами.
   – Здравствуйте, дети,– сказал старичок, ехидно посмеиваясь.– Доби Дабс, Казимир Копустка, Фузимир Копустка, Кендрино Муратти, Филипп Стульс?
   Перепуганные ученики не сразу распознали в этом странном колдовском заклинании собственные имена и откликнулись с опозданием.
   – Да.
   – Да, да.
   – Здесь.
   Но самым большим сюрпризом для Хендрика стал ответ его слуги.
   – Я! – выкрикнул Филипп и, опомнившись, прикрыл рот ладонью.
   – Ты тоже седьмой сын? – поразился Хендрик.
   Слуга только обречено пожал плечами.
   – Я ваш комендант,– дружелюбно сообщил старичок.– Испугались?
   – Н-нет! – дрожащими голосами ответили новички.
   – И правильно,– одобрил комендант.– Чего нас бояться? Повода для паники нет. Просто в тамбуре пакет с вороной слегка придавило. Птицы иногда шумят, а так у нас спокойно.
   Как бы в качестве доказательства прямо противоположного откуда-то с потолка донесся нечеловеческий вой: «Даю установку! Даю установку! Умри немедленно!»
   – Это, очевидно, придавило пакет с говорящим попугаем,– тихо пробормотал себе под нос Хендрик, начиная горько сожалеть, что позволил втянуть себя в эту авантюру. Рядом, как былинка на ветру, мелко трясся Филипп.
   – Да не пугайтесь вы так! – хихикнул старичок.– В нашей Башне звукоизоляция своеобразная, стенки толстенные, а перекрытия кое-где совсем тонкие. Это Наставник по заклинаниям кричит, пан Зелинский. Перед лекцией голосовые связки разминает.
   – Маг? – охрипшим голосом просипел Доби – краснощекий толстяк с пухлыми, как у куклы, губами.
   – Человек! – веско обронил комендант и пояснил: – Великий человек – лекарь. Сам страдает радикулитом, но уже не один десяток безнадежно больных излечил. Крикнет так: «Даю установку! Брось костыли и иди!» – и пациент тут же встает на ноги. Я лично присутствовал, когда он дочку почтальона лечил. Как гаркнет – она вскочила и бегом.
   – А чем болела девочка? – заинтересовался Хендрик, облегченно отлипая от общей кучи и вытаскивая помятого Филиппа.
   – А черт ее знает. Но ведь пошла? Пошла. Факт.
   – А почему же он тогда вас… – дерзнул Доби, косясь на закутанную поясницу старичка, но вопрос застрял у него в горле под суровым взглядом коменданта.
   – Моя болезнь излечению не поддается,– строго сказал он.– Попрошу не отвлекаться. Предупреждаю сразу: заблудившихся искать некому, отстанете – будете бродить по коридорам до самой смерти. В нашей Башне без проводника сам черт ногу сломит. Где-то внизу, по-моему, еще с позапрошлого года несколько строителей остались; ни мы их, ни они нас найти не могут. Если вдруг случайно наткнетесь – сразу сообщите Ректору, получите дополнительный компот. Кстати, нашедшему ректорский скелет – премия.
   – В каком смысле ректорский скелет? – не выдержал Хендрик.– Пан Ректор тоже… того? Заблудился в коридорах?
   – У пана Ректора какой-то умник стащил учебное пособие,– сказал комендант обиженно.– И спрятал. Предыдущий набор у нас вообще был не слишком удачный, на пятьдесят паундов одних только стульев и битой посуды списали. Скажите спасибо, что они пока на карантине заперты, а то не видать вам мамкиной колбасы, как ночью радуги.
   Хендрик молча ткнул Филиппа в бок: дескать, мотай на ус. При этом из кармана слуги с оглушительным стуком вывалилась на пол ложка, которую ему подсунул хозяин.
   – Что это? Откуда? – искренне поразился Филипп, распахивая желтые глаза.
   – Сувенир,– скромно потупясь, поспешил пояснить Хендрик, небрежно наступая ногой на ложку.– Валялась в холле.
   Комендант неодобрительно покосился на них и, достав из складок мании огромную связку ключей, начал перебирать их, тихонько бормоча себе под нос: «И эти ничем не лучше, даже на грошовую безделицу позарились, вот ворюги, прости, господи…»
   Наконец, выудив из связки подходящий ключ, он отпер дверь, и взорам будущих магов предстала просторная гостиная, в центре которой чернел погасший камин.
   Здесь было довольно холодно. И гораздо необычней, чем в холле. У Хендрика, который перевидал множество комнат в разных домах и даже дворцах (особенно дамских будуаров), сложилось впечатление, что декоратор не совсем понял, что от него хотят, и компенсировал этот пробел с помощью богатой фантазии.
   В качестве основного мотива рисунка обоев фигурировали распятия, черепа и кости, скрещенные во всевозможных конфигурациях. Для изготовления деревянной мебели и элементов декора предпочтение явно отдали необструганной осине, текстиль был практичного немаркого черного цвета, а затейливо развешенные на стенах там и сям связки чеснока с некоторой натяжкой заменяли собой традиционные цветочные композиции.
   Коротко говоря, интерьер гостиной был очень зловещим и при этом недорогим.
   Комендант со скрипом опустился на диван, предварительно подложив под спину пару черных подушек, и принялся что-то черкать на листочке бумаги.
   Будущие маги, предоставленные сами себе, потихоньку осмелели и разбрелись по углам, исподтишка трогая мебель и с ужасом косясь на черепа с костями.
   Закончив делать пометки, старичок вывинтил из-за пояса одну бутылку, вытащил пробку и сделал большой глоток. Вернув после этого бутыль на место, он долго откашливался и обмахивал рот ладонью. Потом отщипнул от связки чеснока на стене зубчик, разжевал его и скорее жестами, чем словами, показал: пора.
   По команде сопровождающего новички построились по одному и извилистой цепочкой пошли по коридору. Несмотря на то что коридор был на редкость длинный, его освещал единственный факел, как бы намекающий на то, что обычно этим путем редко пользуются.
   Все попадающиеся по дороге двери оказались запертыми, ни на одной из них не было названия, а только таблички с номерами, разобрать которые представлялось невозможным из-за слоя жирной копоти. Второй и третий этаж они прошли так быстро, что не успели осмотреться. А после четвертого этажа вместо того чтобы подниматься выше, стали опять спускаться.
   На пятой, если считать сверху, лестничной площадке Хендрика разобрало любопытство, и он решил выяснить, сколько же здесь всего этажей. В конце концов, чем раньше он узнает возможные пути бегства, тем скорее будет на свободе.
   – Скажите… э-э-э… сэр! А сколько всего этажей в Башне?
   Сэр пренебрежительно фыркнул.
   – В Башне не этажи, а ярусы. Семь надземных и два под землей.
   – И где мы сейчас? – затаив дыхание, уточнил Хендрик.
   – На минус первом. Над потолком каминный зал, холл, тамбур. Берегите ноги – здесь плохой пол. Под нами коммуникации, погреб с зельями, убежище на случай стихийных бедствий. Между четвертым и пятым лестница аварийная, поэтому мы теперь проводим новичков в обход. Да вы не волнуйтесь, сейчас поворачиваем направо, потом налево, проходим до конца, поднимаемся еще семь уровней – и на месте. Правое крыло. Чудесная солнечная комната с удобной кроватью каждому.
   Когда запыхавшиеся, но окрыленные надеждой курсисты добрели наконец до нужного им правого крыла шестого яруса, они увидели единственную дверь. Нижние филенки ее были испачканы, как это часто бывает у дверей, которые открывают ногами, а вместо номера или таблички на дереве красовалась плохо замазанная надпись от руки «Ну, духи…» и свеженацарапанное неприличное словцо.
   Ничуть не смутившись, сопровождающий открыл дверь и простер руку вперед гостеприимным жестом:
   – Добро пожаловать! Прошу!
   Группа из пяти человек молча застыла на входе.
   Проникающие через высоко прорезанное зарешеченное окно лучи солнечного света лежали на полу длинными прерывистыми полосками. Параллельно им рядами стояли двухъярусные кровати, возле которых притулились тумбочки и фарфоровые ночные вазы – строго по одной на кровать. Длинная низкая полка, тянущаяся вдоль стены, служила опорой для умывальных тазов, кувшинов и прочей немудреной посуды.
   Потрясенный увиденным, Хендрик не сразу заметил босые ноги, задранные на спинку крайней кровати. Но их обладатель уже поспешно вставал и недовольно отряхивал измятую мантию. С верхней койки свесились два круглых насупленных лица: ученики, которых привезли раньше, явно не выказывали восторга от появления новых товарищей.
   Где-то внизу часы гулко пробили полдень.
   Старичок вынул из кармана листочек, сверился с ним и заторопился.
   – Так, скорей, скорей! Не тормозим в проходе! Быстро переодеваемся в форму, кто еще не одет, и бегом на второй ярус! Там столовая.
   – Нас будут кормить? – приятно удивился Хендрик.
   Он был единственным, кто столь оптимистично расценил это сообщение. У остальных на лицах отразилась такая паника, словно им предложили самостоятельно натереться специями и топать к жаровне, чтобы злобным людоедам из Черной Башни не пришлось пачкать рук. Рядом в затылок Хендрику тихо охнул Филипп, который после прогулки по коридорам совсем продрог и мысленно приготовился к худшему.
   – Кормить, учить, лечить и все такое,– дробным старушечьим смешком захихикал комендант.– Наставники у нас особенные! Трудяги!
   Надо заметить, что старичок комендант нисколько не кривил душой – носители высоких учительских колпаков в самом деле зарабатывали свой хлеб нелегким трудом.
   Как известно, преподавательский состав любого учебного заведения, создаваемого в спешке, формируется из случайных личностей, оказавшихся в нужную минуту под рукой. Магические курсы не стали исключением.
   Ректор считал своим большим достижением, что кроме сосланного с севера за неудачно наведенную порчу чернокнижника ему удалось заполучить профессионального алхимика и целителя-самоучку. О том, что алхимик, по слухам, находился в розыске за аферы при изготовлении нательных талисманов, Ректор старался не думать. Если посмотреть на ситуацию с другой стороны, то превращение золота в менее ценный желтый металл, умело совершаемое алхимиком в присутствии заказчика, было лишним доказательством его высокой квалификации.
   По вполне понятным причинам среди Наставников не было ни одного толкового мага. Но это, как подчеркивал Ректор, ни в коей мере не умаляло их способностей вложить магические знания в головы подопечных. Лично он в данном случае придерживался известного крестьянского принципа: главное – выполнять свою работу, а там уж природа возьмет свое. Если захочет.
   Не считая коменданта, всего в Башне на ниве магии трудились трое: Наставник по заклинаниям пан Зелинский (целитель), Наставник по предвидению господин Йоххала Тын (чернокнижник) и Наставник по изготовлению зелий (алхимик). Последний настолько невнятно произносил свое имя, что даже Ректор долго колебался между паном Войко, Гейко и Сейко и наконец предпочел ограничиваться нейтральным «уважаемый пан».
   Запертые в Башне наравне с седьмыми сыновьями преподаватели за долгие месяцы надоели друг другу до чертиков и сходились лишь в одном вопросе: использовать лабораторию необходимо по максимуму. Как только наступала темнота и Ректор покидал свой пост, дверь подвальной лаборатории открывалась. Первая капля народного эквивалента лекарства от всех болезней падала в подставленную пробирку, а по коридорам растекались ароматы, от которых траектории полета ночных насекомых приобретали залихватскую витиеватость.
   Но это поздно вечером, днем – ни-ни!
   Пока ученики переваривали полученную информацию, комендант приступил к выразительному чтению вслух правил проживания в Черной Башне, по ходу дела сбиваясь на пространные пояснения:
   – Наша негласная традиция: уходя из столовой, прихватить кипяток. Советую не стесняться, а брать большую кружку, чтобы потом ко мне по лестницам лишний раз не бегать. После двенадцати не шуметь. Окурки на пол не бросать. Все домашнее разумней сразу съесть, чтобы не пропало, кх-кх… У нас мыши.
   – Мыши? – охнули из заднего ряда.
   – Каждый понедельник привозят для семинаров по заклинаниям по шесть дюжин, а они разбегаются, собаки. Кх… Кстати: на втором ярусе рядом со столовой дверь в магическую библиотеку. Смотрите, не перепутайте! А то некоторые новички сразу же кидаются записываться и набирать книги. Так вот – не советую! Когда пожалеете, будет поздно.
   – Почему? – испуганно выдохнул Филипп.– Они опасны?
   – Опасны, но совершенно не потому, что нечаянно что-нибудь наколдуешь. Просто положено возвращать книги в срок в чистом и целом виде, а это практически неосуществимо. Там такая рухлядь на полках стоит– до тумбочки донести не успеете, как все рассыплется. Кх-кх! Древности, одним словом, кх-кх… Нужные учебники вам выдадут, кх… – По мере того как комендант говорил, его голос звучал все более хрипло.
   – Если встретите в коридоре необычное животное– не пугайтесь, кх, у нас несколько дней как нечисть по Башне шляется. Уродцы хоть и страшные, но совсем безобидные. Продукт колдовства одного из учеников, кх-кх-кх…
   Наконец, пустив петуха, комендант решился на короткую паузу, во время которой еще раз приложился к бутылке, откашлялся и продолжил уже гораздо отчетливей:
   – Напоминаю, посылки из дома теперь запрещены. Можно заказать продукты с воли по следующим расценкам за доставку: табак один фунт – один паунд, колбаса один круг – пятьдесят сентаво, фрукты одна корзина – пятьдесят сентаво.
   – Грабеж! – ахнул Доби.
   – Найдите, у кого дешевле,– с оптимизмом человека, продающего посреди пустыни бочку колодезной воды, предложил комендант.
   – А сколько стоит доставка джина? – отчаянным голосом приговоренного к смертной казни спросил кто-то сзади.
   – Джина? – удивился комендант.– Отродясь не покупали. Слава богу, стараниями пана Наместника имеем перегонный куб и всякие пробирки по последнему слову техники. И зелья, и лекарства – все свое.
   Часы наверху отбили четверть.
   – Ох! Уже начало первого! – опомнился старичок и начал буквально выстреливать фразами: – Прямо сегодня обязательно пошлите родителям письма! Мол, живы, здоровы и вам того же желаем! Спасибо Декану и пану Наместнику, ура… Имейте в виду: в целях безопасности корреспонденция просматривается паном Деканом лично, так что никаких «папа, пришли мне порох»… Письма оставляйте здесь, у камина, их забирают ежедневно после обеда. Не забудьте вложить в пакет почтовую ворону, а то ответа не дождетесь… Воронятня на седьмом ярусе, прямо над вами! Все!
   Махнув на прощание рукой, комендант неожиданно шустро для своего возраста поскакал по лестнице вниз. Звук булькающей жидкости в бутылках, примотанных к его поясу, постепенно удалялся, пока не стал окончательно неразличимым.
   Стало так тихо, что жужжание мухи, попавшейся в паутину, свисающую с потолка, казалось почти оглушительным.
   Хендрик задумчиво обошел комнату, провел пальцем по пыльному боку умывального кувшина и бросил свою сумку на свободную кровать, стоящую у самого окна. Филипп с застывшим лицом поплелся следом и сел рядом с его вещами.
   – Воронятня! – с ужасом повторил он.– Сэр Хендрик, вы слышали – воронятня! Кругом чеснок и нарисованные скелеты! Вместо чая кипяток! В мебели мыши! И нам еще минимум полгода придется спать в этой комнате? С посторонними людьми?!
   – Да, со свидетелями перебор,– грустно подтвердил Хендрик, исподтишка изучая троицу еще не знакомых молодых людей. Несмотря на то что их карета прибыла в Башню всего лишь на пару часов раньше, они держались по отношению к новичкам подчеркнуто пренебрежительно.
   – Ужас! Как же мы сможем тут жить? – простонал Филипп, прислоняясь виском к деревянной лесенке и моментально загоняя себе в лоб занозу.
   – Вопрос задан неправильно,– тихо пробормотал себе под нос Хендрик, расстегивая куртку и извлекая из сумки помятую мантию сына трактирщика. После ночлегов на сеновалах, под кустами и вообще черт знает где, лично ему крепкая деревянная кровать казалась не таким уж неудобным ложем. Пусть и в компании других бедолаг. Беспокоило другое – если их охраняют усерднее, чем бриллиантовую корону, как отсюда убежать?
   – Успокойся, Филя,– сказал он, защелкивая серебряные застежки на мантии.– И перестань дрожать, кровать трясется. Займись чем-нибудь, остынь. Вещи разбери, что ли?
   Пока слуга трясущимися руками перекладывал содержимое их сумок в тумбочки, в коллективе назрел первый конфликт. Доби, перенервничав после вступительного слова пана коменданта, не стерпел того, что все лучшие, по его мнению, кровати уже разобраны. Самой подходящей жертвой ему показался субтильный косоглазый Фузимир, и вспыльчивый толстяк набросился на него с кулаками.
   Троица прибывших ранее заметно оживилась, приникнув к ограждению своих кроватей.
   Во время короткой потасовки, в результате которой правый глаз Фузимира украсился синяком, выяснилось неожиданное обстоятельство: у беззащитного слабака нашелся защитник – единоутробный брат Казимир. И если на правах близкого родственника Казимир мог себе позволить отпустить брату оплеуху, то разрешать подобные вольности чужому человеку он никак не собирался.
   Туповатый Доби не успел даже удивиться тому факту, что в Башню забрали сразу двоих родных братьев. Из его глаз полетели искры, а большая часть светильников вдруг разом погасла. В полутьме послышались звуки сочных плюх, громко взвизгнул пострадавший Фузимир, и кто-то пробежал по щеке Доби, пыхтя как перекормленный боров.
   Доби попытался отползти на коленях, но его настигли, прижали к полу, и жесткие руки вцепились толстяку в волосы. Придавленный Доби судорожно задергался, но добился только того, что нечаянно подставил собственную голову под чей-то костлявый зад.
   Затрещала кровать. Доби дернулся изо всех сил. Это стоило ему нескольких прядей волос, дополнительной оплеухи и случайных царапин, но он все же обрел желанную свободу.
   Круша на пути мебель, толстяк подхватил кого-то, показавшегося ему на ощупь Казимиром, и принялся долбить с размаху о стену. Он остановился только тогда, когда комната озарилась ярким светом факела. Над ним стоял Хендрик.
   – Остановись, задира! Хватит уже! – укоризненно сказал он.– И отпусти моего слугу. Он ни в чем не виноват.
   – Мне неинтересно слушать глупости от богатеньких сынков в шелковых мантиях! – возбужденно начал Доби и осекся.– Э?
   Только сейчас он увидел, что целый и невредимый Казимир стоит рядышком и многообещающе ухмыляется. Жертвой же толстяка оказался совершенно безобидный рыжий Филипп – исцарапанный, помятый, но так и не выпустивший из рук свое имущество– папку на веревочных тесемках.
   – А на ощупь как Казимир,– смущенно пробормотал Доби, моментально утрачивая боевой задор, возвращая свою случайную жертву в вертикальное положение и отряхивая дрожащими руками. На самого Казимира, приближающегося к нему с неотвратимостью разъяренного быка, он старался не смотреть. Как и на его подбитого косоглазого братца, застывшего в углу немым упреком.
   Неизвестно, чем бы закончился поединок, но в кульминационный момент тесемки на папке в руках все еще трясущегося Филиппа разошлись, и на пол спикировала стайка рисунков. Натолкнувшись взглядом на верхний лист, Казимир резко затормозил.
   – Что это? – выдавил он из себя тоном человека, узревшего пред собой не то божественное откровение, не то неописуемую жуть.
   – Мама… – грустно пояснил Филипп, рассматривая свою куртку, которая в результате нападения Доби распалась на составные части: рукава отдельно, пуговицы на полу, правая пола висит на нитке.
   – Мама?! А вот это круглое, желтое из ее рта…
   – Это зубы. Мама недавно поставила коронки – чистое золото. Красиво, правда? Я сразу решил запечатлеть на память. Думал, она в спальне повесит, но она почему-то отказалась,– меланхолично сообщил слуга и повернулся к хозяину.– А вам нравится, пан Хендрик?
   – Как тебе сказать… Голубое это, как я понимаю, глаза?
   – Брови. Глаза – вот это черное.
   – Каждый карата по два, не больше,– пробормотал Хендрик.– А за спиной мамы закат?
   – Это наш дом.
   Изо рта Казимира вылетел странный булькающий звук. Покорно ожидающий справедливого возмездия Доби с удивлением понял, что тот смеется. Минуту спустя к толстяку присоединились остальные. Даже троица прибывших ранее отбросила церемонии и покинула свои кровати, став в общее кольцо любопытствующих. Хендрик поднял с пола следующую картинку и недоумевающе покрутил в руках. Филипп, от такого внимания к своей скромной персоне перестав дышать и, кажется, моргать, гордо пояснил:
   – Натюрморт с грушами и бабочкой. Только вы вверх ногами держите, надо перевернуть.
   Казимир буквально захлебнулся кашлем и в порыве внезапно возникших дружеских чувств прислонился к Доби, которого совсем недавно собирался размазать по стенке.
   Хендрик бережно сложил рисунки стопкой и вручил слуге.
   – Держи. Знаешь, Филя, в городке Дольчезадо, откуда я родом, есть одна легенда. У нас говорят, что при рождении некоторых детей посещает крестная фея. Невидимая, она наблюдает за появлением ребенка на свет и награждает его напутственным поцелуем. Тот, кого она поцелует в ушко, станет талантливым музыкантом или композитором. В шейку – великим певцом или оратором, в пальчик – мастером на все руки. Тот, кого она одарит поцелуем в глазки, вырастает художником.
   Внимающий рассказу Филипп смущенно зарделся.
   – Значит, меня она поцеловала в глазки? – уточнил он.
   Хендрик покосился на уголок портрета мамы, торчащего из папки.
   – Прости за откровенность, но, по-моему, она тебя в глазки укусила… Груши с натюрморта похожи на утопленников, а лицом бабочки можно пугать непослушных детей. Таких созданий, как ты рисуешь, на свете просто не бывает. Только не обижайся, ладно?
   Слуга с каменным выражением убрал рисунки в тумбочку и натянуто улыбнулся:
   – Ладно.
   – Тогда в столовую! – торжественно провозгласил Хендрик, бодро взмахивая подолом мантии и любуясь блеском шелка.– Нет, ну до чего удобная одежда у колдунов, оказывается: не жмет, не натирает! Носил бы и носил! Пошли, Филя…
   Тихий вздох грустно искривленного прозрачного рта, высунувшегося из каменной стены, остался никем не услышанным. Призрак огляделся и, убедившись, что комната пуста, неспешно полетел в сторону аварийной лестницы, время от времени позвякивая цепями.

За кадром

   – Прибыла!
   – Явилась,– поправил я, поглаживая на прощанье ладонью шелковый костюм. Повесив пиджак на плечики, я с грустью потянулся за полевым комбинезоном.– Прибывают солдаты, а черти являются.
   Напарница послушно закивала и любезно помогла мне пристроить в специальном ящике несгораемую сигару. Сама-то она несгораемая, а все вокруг обычное. Если хоть одна искра попадет на вешалки с тряпками– конец костюмам. Пока я обряжался в опостылевший полевой комбинезон, проснулся куратор.
   – Штиблеты! – напомнил он.
   Я прихлопнул ладонью липучки на груди и демонстративно аккуратно поставил обувь на полку.
   – Трусы-стринги! – не унимался ехидный голос.
   В который раз я пожалел, что полевым работникам строжайше запрещено встречаться со своими кураторами лично. Попадись мне сейчас этот ревнитель порядка – надел бы ему злосчастные стринги на голову– пусть подавится.
   Под смеющимся взглядом напарницы я зашел за ширму, где поменял шелковое белье на обычное «семейное», кинул трусы в корзину с грязной одеждой и поправил воротник.
   – Давай яйцо,– буркнул я, появляясь пред светлыми очами напарницы, в которых плясали целые полчища чертиков, прошу прощения за каламбур.
   Вторая с готовностью протянула каску, на дне которой что-то перекатывалось.
   – Это красное? – Я с сомнением оглядел неровное яйцо, один бок которого полыхал алым пожаром, а другой отливал безмятежной синевой. В моей практике опыта закладки яиц еще не было, этим обычно Третий занимается.
   – Других не было,– доложила Вторая.
   – Странно. Даже не знаю…
   – А что странного? Яйцо как яйцо! – возмущенно заорали из приемника.– Ох и работнички! Плохому танцору… гм… Нечего на зеркало пенять, если своя рожа крива,– знаешь такую поговорку?
   – При чем здесь это? – удивилась Вторая.
   – Товарищ куратор! Оно некондиционное! – прошипел я в самый микрофон.– Цвет не по норме.
   – Сам ты некондиционный! – обиделся администратор.– Готовить материал под закладку – дело сотрудников инкубатора! А ваше дело маленькое: бери и неси! Все поняли?
   Конечно, поняли. Как не понять?
   – Есть брать и нести,– буркнул я, перекладывая яйцо в специальный контейнер и надевая на голову каску.
   – Может, все-таки вернуться в инкубатор и попросить заменить? – чувствуя себя виноватой, шепотом спросила Вторая.– Поплакать…
   – У нас не рай, чтобы просить! – стараясь кричать в самый микрофон, чтобы у куратора уши заложило, отрезал я.– У нас четкая дисциплина и строгая субординация! У тебя случайно при рождении не было зачаточных крылышек? Операции по удалению не проделывала? Рога не протезные?
   – А разве такое можно? – поразилась Вторая.
   Я тоже поразился, что в наше просвещенное время остались отдельные личности, живущие как в небесах на сахарном облачке. Не удивлюсь, если этот так называемый полевой работник верит в Санта-Клауса и зубную фею. Кстати, теперь понятна странная тяга напарницы к белому цвету и кружавчикам.
   Приложив палец к губам, я молниеносным скользящим движением, вроде нечаянно, выключил микрофон.
   – Все можно, если очень хочется,– многозначительно вздохнул я, наклоняясь на всякий случай к оттопыренному уху напарницы.– До моего ранга дорастешь, еще не то узнаешь. Такие умельцы попадаются– у самых крепких ангелов песня в горле застревает, и нимб дыбом встает. Вырастает какой-нибудь умник и заявляет опекунам: так и так, ощущаю себя не тем, кем рожден. Запишите меня к добренькому дяденьке доктору на операцию по перемене сущности на противоположную.
   – И среди чертей есть такие? – открыла рот Вторая.
   – Есть и такие, что по три раза туда и обратно перекидываются. По долгу службы. Разведчик – может, слышала такое слово? Говорят, что даже САМ… гм…
   В приемнике глухо зашуршало.
   – Ладно, хватит лясы точить,– опомнился я.– Лезь в кресло. Будешь вторым пилотом.
   – Могу и первым,– с гордостью чайника, только-только получившего права, сказала Вторая.
   Ну-ну.
   Двигатель обиженно заржал, словно под обшивкой прятались лошадиные силы в натуральном, так сказать, виде. Вторая с остервенением тыкала ключом зажигания в замок. Я, скрестив на груди руки, надел на лицо маску безмятежного спокойствия и ждал, когда ей это надоест.
   Красавице невдомек, что капсула старенькая, казенная; что за ее рулем пересидело чертей больше, чем кудряшек у нее на голове, и что каждый водитель был со своими заморочками. Один резко рвет с места, другой полчаса ковыряется в замке, третий любит газовать на повороте, четвертый за птицами гоняется.
   Наконец Вторая дрожащими руками протянула ключ мне.
   – Будь проклят тот день…
   – Когда мы сели за баранку этого пылесоса,– поддержал я, перегибаясь через ее круглые колени.
   Потом небрежно под углом тринадцать градусов вставил ключ в замок, чуть раскачал, поднажал, одновременно пнул хвостом педаль газа и пристукнул кулаком по панели.
   Двигатель послушно заурчал, набирая обороты. Под восхищенные вздохи и визг Второй капсула с прозрачными стенками стремительно пронеслась сквозь толщу земных пород, виляя боками. Дама за рулем – что еще скажешь! Если бы не мои крики «Стой!», «Стой!», мы бы проехали твердь насквозь и выпрыгнули где-нибудь в открытом космосе.
   Наконец транспортное средство замедлило свой ход, точнехонько на уровне воды под рекой. Сквозь пол капсулы было видно, что глубина подземного озера значительная, но кристальная чистота воды, отфильтрованной множеством слоев известняка, позволяла видеть даже мельчайшие трещинки на дне.
   Вторая только ахнула, и было отчего.
   Величественно возвышающиеся по сторонам известковые колонны придавали подземной пещере торжественность тронного зала. На шум изо всех щелей выползли зрители, точнее, слушатели – прозрачные безглазые протеи. Похожие на маленьких дракончиков, они облепили сталагмиты и навострили ушки, прислушиваясь к происходящему. Маленький пещерный сверчок торопливо подбежал к капсуле и ощупал ее длинными усиками. Разочаровавшись в съедобности добычи, он, однако, не убежал, а остался сидеть неподалеку, обиженно поскрипывая.
   Мимо меня медленно проплыл в воздухе задремавший от безделья полузакрытый «глаз».
   Лирическое отступление.
   Все, что происходит в нашем мире, фиксируется с помощью парящих в воздухе «глаз». Люди не в состоянии заметить их, хотя иногда «глаза» подлетают к самому носу объекта, чтобы запечатлеть крупным планом мимику лица или мелкие движения рук. Считается, что «глаза» видят все, хотя, по-моему, это метафора. Угол качественного сферического обзора стандартного «глаза» не более ста пятидесяти градусов, а уж в плохую погоду или в темноте качество передаваемого им изображения падает настолько, что просмотр материала превращается в увлекательный процесс сродни игре в шарады.
   Говорят, что где-то в межпространстве существует огромное Всевидящее Око, к которому стекается вся информация от миллиардов маленьких «глаз». Оно видит мир целиком и сразу, панорамно – развернутым в плоский блин, на котором постоянно дерутся, мирятся, рождаются и умирают люди. Но лично я ни разу не видел эту машину и потому имею некоторые сомнения в подлинности слухов.
   Вот рядовые «глаза» вполне реальны.
   Я щелкнул пальцем по задремавшему «глазу», и он поспешно раскрыл веки как можно шире, притворяясь, что «сна ни в одном глазу».
   – Ой, какой миленький сталактитик! – восхитилась Вторая, пихая меня локтем в бок.– Как здесь красиво!
   – Действительно, удачное место для закладки,– великодушно согласился я, доставая контейнер.– И русло реки прямо над нами. Клади острым концом на север.
   Напарница кивнула, бережно взяла яйцо и с неожиданной силой начала пихать его в ямку, явно не подходящую по размеру. Залюбовавшись ее прелестно закушенной от досады губкой, я чуть не допустил катастрофу.
   – Что ты делаешь? – заорал я, опомнившись.– Где твой материнский инстинкт, идиотка? Ты что – подушку перьями набиваешь? Это же скорлупа! Она хрупкая! Доставай теперь его оттуда! Да не так! Бережно!
   По понятиям моей помощницы оказалось, что бережно – это выковыривать ногтями. Вырвав у нее из рук драгоценное яйцо (надеюсь, змееныш внутри не очень пострадал), я стал аккуратно пристраивать его на более подходящее ложе. А Вторая тут же начала командовать:
   – Пятый! Что же ты так резко? Раскокаешь к ангелам собачьим! Вот так, осторожненько, осторожненько, в это углубление. Балда! Север не там!
   – Но разве это не тупой конец? – пропыхтел я.
   – Сам ты тупой! Это острый! Или то острый? Нет, все-таки этот. А может, и тот… Ангелы разбери эти яйца! Клади, как есть уже, а то в руках перегреешь!
   – А если это не та сторона?
   – Плевать! Заведующий инкубатором выдал мне такое яйцо? Выдал! Вот пускай и отвечает! Аминь!
   На этой оптимистичной нотке мы и закончили процесс закладки.
   Яйцо, уютно устроившееся во впадине, как в гнезде, тускло отсвечивало в полутьме голубым светом.
   – Гм! – раздалось в приемнике.– Заложили?
   – Заложили! – хором ответили мы.
   – Отмечаю в журнале: первый этап операции завершен,– сразу подобрел куратор.– А почему стоим и сопим, ребятки? Полдень на носу, пора тело чертенка забирать. Судя по координатам высадки, оно должно быть где-то неподалеку.
   Вторая поспешно занесла стройную ногу, обутую в короткий сапожок на шпильке, над люком капсулы, но я не спешил. Насколько я изучил администраторов, они любят немного сэкономить. Особенно за наш счет. И точно!
   – Нечего казенное топливо зря палить,– строго сказал куратор.– Его и так не хватает постоянно. Тут от поверхности всего ничего, давайте своим ходом.
   Вторая молча сжала челюсти, но послушно убрала ногу со ступеньки и задраила люк капсулы.
   Ни я, ни она, ни даже администратор тогда не услышали, как в тишине подземной пещеры что-то тихо прозвенело.
   Только сейчас, на экране, я увидел, как во впадину с яйцом с потолка низвергается настоящий золотой дождь: раз, два, три, четыре… ровно шестьдесят семь круглых монет налипли на скорлупу, словно мухи на липучку. Острый конец яйца вытянулся еще острее, мелко задрожал, словно принюхиваясь, и… деньги исчезли, просочившись сквозь скорлупу!
   Вот она, первая ошибка! А ведь заметь мы тогда… но наши прямые гордые спины, к сожалению, не имеют глаз.
   – Ты смотри, аккуратнее приземляйся,– предупредил я напарницу.– Все-таки вслепую летим. Мало ли что там на поверхности…
   Как в воду глядел!
   Я вывернулся из земли наподобие дождевого червяка и плавно опустился на кочку, рядом с которой уже расположился какой-то горожанин. Судя по безмятежной позе, он сладко дрых, но с пробуждением бедняге явно не повезло. Не успел он даже мявкнуть, как со скоростью сбитого дракона на него с неба спикировала Вторая.
   – Поздравь с мягкой посадкой! – радостно проорала она, притоптывая каблуком по щеке несчастного.
   – Сойди с чужого лица! – строго сказал я.
   – Какого еще… ой! – взвизгнула напарница и столь резво отскочила в сторону, что чуть не сломала при этом обе ноги. На нее грустно уставился остекленевший глаз горожанина.– Он мертв?! – с возмущением повернулась ко мне Вторая.
   – Теперь да,– подчеркнув слово «теперь», язвительно заметил я, указывая на неподвижное тело.– Четыре пуда живого веса, да еще на шпильках, которыми можно дырки в камнях протыкать – это тебе не шутка.
   – Но я же нечаянно! – воззвала к моему чувству справедливости Вторая.– Ты же видел, что я не нарочно!
   – Успокойся,– прервал я бесконечный поток извинений, наклоняясь к трупу, чтобы осмотреть его.– Странный мужчина. Отправился босиком на берег реки в дорогой одежде, которая местами протерта до дыр. Особенно внутри бедер и на заднице – словно он целыми днями из седла не вылезал. Хотя ни седла, ни транспортного средства, на котором это самое седло могло быть надето, поблизости не наблюдается. В довершение всего в кулаке бумага какая-то… О-о… Сдается мне, детка, что его лишили жизни еще до твоего приземления. Совсем холодный… Куратор!
   – Слышу,– немедленно отозвался наушник.– Ты насчет тела? Как раз смотрю запись. Это Генрих, вестник с письмом от господина Великого Герцога, последние двое суток скакал практически без продыху. Должен был сообщить Наместнику, что Герцог уже на полпути к родному городу, но не успел – бедного Генриха внезапно убили и ограбили. Если не поленишься перевернуть тело на спину, сможешь полюбоваться кинжалом с серебряной рукояткой, торчащим под сердцем, и получишь большое эстетическое удовольствие. Работа оружейника Ганца из Западного квартала, четыре паунда, убийца не успел вытащить оружие из раны, так как его спугнули.
   – Ничего нет,– доложил я, перевернув тело и обнаружив в груди только темную от засохшей крови рану.
   – Значит, тот, кто спугнул убийцу, ограбил Генриха еще раз – забрал у него кинжальчик! – радостно подытожил куратор.– Да… катастрофически растет уровень преступности в городе… С другой стороны, правильно: с какой стати серебряными кинжалами разбрасываться? Хоть кому-то пригодится.
   – Отвратительная профессия – вестник,– тут же влезла с комментарием напарница, сверкая повлажневшими и вновь поголубевшими глазами.– Отвратительная и очень опасная! Бедняга спешил, ехал, весь запарился, вез письмо, а тут…
   – Воры, убийцы, да еще и ты ему на голову,– поддержал я.– Куратор! Наверное, стоит пробить Генриха по картотеке: наш, не наш?
   – Минутку!
   Голос куратора вновь возник в наушнике после недолгой паузы, во время которой Вторая обиженно кривила губы.
   – Не наш,– с явным сожалением сказал он.– Оставьте как есть, пусть Положительные сами разбираются.
   – Но на нем мои следы! – запаниковала напарница, моментально прекратив дуться и бросая на меня полные отчаяния взгляды.– На щеках!
   – Откуда? – изумился куратор и, отсмеявшись после моих сбивчивых пояснений, велел: – Ладно. Столкните в воду, и дело с концом.
   Про письмо я вспомнил с опозданием, когда поверхность воды успела разойтись кругами над мертвым вестником и опять разгладиться. Вдалеке одинокой кувшинкой плыл клочок бумаги – не доставленная адресату весть. Ну и ладно, значит, не судьба.
   Понукаемые криками куратора «Скорей, скорей!», мы с напарницей взялись за руки и со всей скоростью, на которую были способны, рванули к заданному участку, где нужно было забрать тело чертенка. Кажется, даже рекорд мимоходом (точнее, мимолетом) поставили. Приглядываясь к мерно пыхтящей рядом Второй, я уже мысленно прикидывал, куда бы мне пригласить ее после триумфального возвращения на базу, но, как оказалось, поспешил.
   Чертенка на месте не было.
   Стянув с макушек каски и свесив языки набок, мы не менее десяти раз обежали участок, заглядывая под каждый куст, но искомое тело так и не обнаружили.
   – Странно,– задумался я, приваливаясь к дырявому забору.– Первый случай в моей практике, чтобы скончавшийся младенец испарился бесследно.
   – А он точно был мертвый? – осторожно поинтересовалась Вторая.
   – Мертвее не придумаешь, иначе автоматика не выкинула бы его. Последняя девятая жизнь теплилась. В лучшем случае он мог доползти от этого забора до ступенек. Если, конечно, не присосался к какому-то человеческому объекту и не протянул еще минут двадцать за счет его эмоций. Но это вряд ли.
   – Может, кто-то нашел его и похоронил? – предположила напарница.
   – Ты слишком хорошо думаешь о людях, детка. Я скорее поверю, что кто-то нашел его и выкинул на помойку. Хотя как его могли найти? Он же еще совсем невидимый!
   – И что в таком случае полагается делать? – растерянно спросила Вторая, хлопая ресницами.
   Оказывается, работники начального ранга везде одинаковы – хоть в провинции, хоть в столице. Никакого опыта, никакой логики, сплошные эмоции. Дослужившиеся хотя бы до третьего ранга прекрасно знают, что делать в сомнительных случаях: первым делом переложить ответственность с себя на кого-то другого.
   – Пусть куратор решает,– осторожно сказал я и доложил в микрофон: – База! База! Мы на месте. Тело не найдено. Дальнейшие действия полностью на ваше усмотрение. Со своей стороны предлагаем проверить координаты жетона еще раз. Его номер 666/ 354-7.
   – Зачем? – одними губами спросила Вторая.
   – Вдруг бедолагу ветром унесло,– так же беззвучно ответил я.

Город. Трактир Солли

   Кажется, сегодня утром у него от радости помутились мозги. Иначе чем объяснить совершенную глупость?
   Вместо того чтобы отнести деньги наверх или просто схоронить на себе, Оскар вдруг занервничал и в припадке осторожности спрятал кошель во внутреннем дворике трактира. Деньги буквально жгли руки, и он (вот болван!) зарыл их в землю, как собака зарывает сахарную кость, инстинктивно.
   Это было по меньшей мере странно, ведь раньше импульсивные поступки не были ему свойственны, скорее, наоборот. Правда, и сердце прежде не беспокоило так часто, как сегодня: ноет и ноет, прямо беда.
   

комментариев нет  

Отпишись
Ваш лимит — 2000 букв

Включите отображение картинок в браузере  →