Интеллектуальные развлечения. Интересные иллюзии, логические игры и загадки.

Добро пожаловать В МИР ЗАГАДОК, ОПТИЧЕСКИХ
ИЛЛЮЗИЙ И ИНТЕЛЛЕКТУАЛЬНЫХ РАЗВЛЕЧЕНИЙ
Стоит ли доверять всему, что вы видите? Можно ли увидеть то, что никто не видел? Правда ли, что неподвижные предметы могут двигаться? Почему взрослые и дети видят один и тот же предмет по разному? На этом сайте вы найдете ответы на эти и многие другие вопросы.

Log-in.ru© - мир необычных и интеллектуальных развлечений. Интересные оптические иллюзии, обманы зрения, логические флеш-игры.

Привет! Хочешь стать одним из нас? Определись…    
Если ты уже один из нас, то вход тут.

 

 

Амнезия?   Я новичок 
Это факт...

Интересно

Человеческое сердце создает давление, способное разбрызгать кровь на расстояние в 10 метров

Еще   [X]

 0 

Таинства Египта. Обряды, традиции, ритуалы (Спенс Льюис)

В книге известного антрополога и фольклориста Льюиса Спенса описано все многообразие мистической и оккультной мысли Древнего Египта, выраженное в тайных магических обрядах. Приводится описание ритуалов, которые отправлялись в египетских храмах, а также сведения о том, как элементы египетских культов были перенесены в другие культуры и в каком виде они сохранились до наших дней.

Год издания: 2007

Цена: 99.9 руб.



С книгой «Таинства Египта. Обряды, традиции, ритуалы» также читают:

Предпросмотр книги «Таинства Египта. Обряды, традиции, ритуалы»

Таинства Египта. Обряды, традиции, ритуалы

   В книге известного антрополога и фольклориста Льюиса Спенса описано все многообразие мистической и оккультной мысли Древнего Египта, выраженное в тайных магических обрядах. Приводится описание ритуалов, которые отправлялись в египетских храмах, а также сведения о том, как элементы египетских культов были перенесены в другие культуры и в каком виде они сохранились до наших дней.


Льюис Спенс Таинства Египта. Обряды, традиции, ритуалы

Предисловие

   Уже почти сорок лет моя жизнь посвящена поиску того потаенного, что спрятано в таинствах царей Египта, познанию и воссозданию их секретов. Но только недавно я смог изложить все мои мысли по этому поводу в более или менее логичной форме. Дело не только в том, что сам предмет исследований смутен и непонятен, как мало какой другой. Здесь исследователь решился нарушить священное молчание одного из наиболее закрытых братств во всей истории философии.
   Освещать нам трудный путь будут два ярких маяка – вдохновение и аналогия. Той школе археологии, которая, будучи начисто лишена вдохновения, отрицает и презирает его, я могу лишь сказать, что оценить значение вдохновения смогут лишь те археологи, которые с подлинным восхищением смотрят на все это. Действительно, разве не при помощи «метрической» школы, самой эмпирической из всех и бессознательно строящей свои выводы на основании давно дискредитировавшей себя философии чисел, Пифагор исказил земную мудрость, из которой понимал лишь малую толику? Если в абсолютных стандартах есть какая-то добродетель, то она тем более есть и в археологии, которая работает при помощи установленных правил и теодолита. Однако абсолютные стандарты и ритуал всегда являются основой основ магии всех низших культов!
   Если на последующих страницах вдруг появятся какие-то шероховатости, я могу оправдать их только тем, что это первая книга, написанная на английском языке на эту тему, запутанную, как сам хаос. Предпринять путешествие в царство древней ночи и нарисовать его план – такая задача по сложности не уступает попыткам составить карту только что открытого континента. Везде мрак, и лишь то там, то здесь возникает слабый свет или всего лишь призрачное мигание. Но если мы изучим эти сложнейшие системы, о которых сейчас имеем лишь общее представление, и применим их к мистериям долины Нила, то разве мы так уж ошибемся, особенно если общепризнано, что источники, из которых мы черпаем, сами явились результатом вдохновения или даже были созданы жителями Египта?
   Что касается глубинных загадок таинств Египта, то я, естественно, не могу словами изложить больше, чем мои предшественники, – по той простой причине, что, как в любой региональной аутентичной системе, эти тайны познаются и передаются ощущениями, а не словами, которые не способны помочь человеку изложить информацию, касающуюся абсолютного. Я ничего не говорю о праве на это, поскольку не обладаю соответствующей властью, которой, кстати, не обладает ни один человек на свете. Посвящение в тайны древних традиций и их осознание – это акты духа, отделенные самими Небесами от их звукового выражения. Но все же я верю, что воссоздал обряд египетских мистерий, по крайней мере в его общей форме, и проторил дорогу для тех, кто искренне желает приблизиться к тем древним школам, которые во все времена и во всех странах пытались вести душу человека к единственной цели – к воссоединению с божественным.
   Я в большей степени, чем мои предшественники, использовал в своей работе антропологический метод доказательства. Мистики, которые склонны презрительно относиться как ко всему антропологическому (как и антропологи, которые презирали само слово «вдохновение»), зачастую пренебрегали этим методом. Но я полагаю, что все же не лишил предмет моего исследования очарования чуда (которое для мистика – то же самое, что для поэта – поиск прекрасного, а для моряка – любовь к морю) и не рассеял благородные тени, которые, как колонны, возвышаются перед великими тайнами души. Если бы нам было дано знать все, это означало бы стать старыми и пресыщенными. Однако Бог гарантирует нам вечный поиск, посвящение, изучение непознанного, а значит – вечное удовлетворение любопытства, присущего человеку.
   Л. С.

Глава 1
ВСТУПИТЕЛЬНОЕ СЛОВО

   Однако даже для самых глубоких исследователей Египта таинства этой страны оставались всего лишь некоей абстракцией – выдумкой или, возможно, сложной оболочкой, не имеющей реального наполнения, поскольку ни один человек не мог с уверенностью говорить о ритуалах и чудесах, происходивших в стенах египетских храмов, инициациях, испытаниях и обрядах посвящения египетских служителей культа.
   Однако мало-помалу облака, окутывающие египетскую философию, начинают рассеиваться – подобно тому, как солнце своим золотым пальцем проникает в самые темные расщелины. Хотя всего мы так до конца и не узнаем, но при помощи ценнейшего оружия, аналогии, мы можем отыскать сходства и подобия и на этом будем основывать свои выводы.
   Мы знаем, что греческие таинства, в частности элевсинские, дионисийские (вакхические) и кабирийские (кабиры – древнегреческие божества, видимо, фригийского происхождения. Считались божествами плодородия, их почитание было связано с культом Деметры, в дальнейшем – и покровители мореплавания. – Ред.) тайные обряды, являются всего лишь побегами основного древа – а именно египетских мистерий (родство есть, но сказать, что все возникл о от египетского «древа», нельзя. Скорее от некоего общего древнейшего «древа». – Ред.). Отталкиваясь от их деталей и сравнивая их с документальными свидетельствами (то есть образцами живописи и скульптуры), мы смогли в большой степени восстановить систему обрядов инициации в храмах Осириса и Исиды, драматических представлений, разыгрываемых в ходе совершения обрядов, и догадаться о сути их самых потаенных секретов. Таким образом, тончайшая ткань египетской тайны может быть восстановлена, по крайней мере в виде древнего храма и древних камней в захоронениях, извлеченных из земли и воссозданных.
   Настоящей целью и смыслом египетских мистерий была подготовка к высшей жизни, гораздо более возвышенному духовному существованию, чем существование земное. Не подлежит сомнению, что в основе их обрядовости лежала гораздо менее возвышенная цель, а ее ранняя форма скорее была нужна для обеспечения материального благосостояния астрального тела на следующем уровне и защиты от злых сил, которая достигалась благодаря идентификации с тем или иным божеством, чем для достижения высшего духовного единения с богами. Древние египтяне, как и все остальные древнейшие народы, верили, что успех существования после жизни напрямую зависит, сколько еды и различных напитков получит душа (или Ка) умершего человека от семьи покойного. Если им вдруг не удавалось обеспечить Ка постоянными подношениями продуктов и напитков, то умерший (как они полагали) непременно должен был превратиться в страшное, пожирающее всех существо – возможно, что-то вроде вампира у некоторых балканских народов, охотящееся на своих собственных родственников, чтобы добыть пищу для поддержания своей «жизни» в загробном мире.
   Позднее это абсолютно варварское представление несколько облагородилось, но сама идея о том, что мертвые должны получать для себя пищу от живых, сохранилась. Однако одновременно появились идеи продолжения жизни в каком-то особом раю, а также того, что попасть туда можно при помощи магии. Религия Египта была посвящена исключительно тому, как надлежащим образом миновать все опасности, поджидавшие души умерших на пути к раю, и достичь райских Сфер Аалу. Точно так же тайные обряды, судя по всему, возникли исключительно для того, чтобы дать высшие инструкции относительно того, как лучше всего достичь загробного мира и как подготовиться к жизни там.
   Далее читатель познакомится с точным описанием того, каким образом душа умершего человека могла достичь Благословенных Полей, и со всеми подробностями этого долгого и трудного путешествия. В этом же предисловии необходимо прежде всего дать общую природу и значение таинств, а не детально знакомиться с каждым из них. Многие авторы выдвигали свои собственные объяснения причин, по которым эти таинства окружены такой завесой секретности. Возможно, наименее правдоподобной представляется версия, предложенная Джевонсом при описании греческих элевсинских таинств. Он высказал предположение, что любой, кто вольно или невольно принимал в них участие, неизбежно страдал «болезнью святости» – страхом перед тем, что любой контакт между святым и нечистым представляет собой опасность (и для того и для другого).
   Такое «объяснение» характерно для доводов, выдвигаемых представителями антропологической школы. Оно не только слишком заумно, но и слишком нереально. Отрывок, в котором выдвинуто приведенное предположение, заслуживает более внимательного рассмотрения, потому что оно представляет собой типичную «научную» точку зрения.
   Говоря о превращении культа греческой и элевсинской Деметры в таинство, Джевонс замечает, что современные ученые этому моменту уделяют мало внимания:
   «То, что этому важному моменту уделяется мало внимания, возможно, объясняется тем, что долгое время превалировало мнение, будто главным атрибутом таинства является его секретность, и что главная задача состоит в том, чтобы приоткрыть завесу этой секретности. Предполагалось, что потаенная мудрость и эзотерические доктрины передаются от священнослужителя к священнослужителю, и уже ими под большим секретом все это доверялось отдельным посвященным. Однако сами таинства не были никакими темными обществами: они были открыты всем без исключения; и любой человек мог пройти инициацию на любой уровень, даже самый последний, то есть высший[1].
   Жрецы также не представляли собой некоего закрытого ордена. Они были обычными гражданами, не имеющими превосходства над другими благодаря своему образованию или политическому или общественному положению. Поэтому они не обладали никакими особыми, глубинными знаниями в вопросах религии и, как мы уже говорили, весь греческий мир имел абсолютную возможность изучать то, что ему полагалось. Но жрецы не были пасторами или учителями: их официальные обязанности состояли в том, чтобы знать и выполнять традиционные ритуалы. Нет ничего тайного в теории бессмертия и благословения тех, кто принимал участие в таинствах: на нее же ссылаются Пиндар, Эсхил и Софокл; Аристофан пародирует ее, а в гомеровском «Гимне Деметре», который был, так сказать, издан официально, эта теория провозглашается ярко и выразительно. Поэтому вовсе не удивительно, что любой, желающий пройти инициацию, не приносил никакой клятвы о «неразглашении тайны».
   Далее Джевонс говорит, что «в действительности причиной возникновения пресловутой завесы секретности было не желание сохранить таинства в секрете, но боязнь того, что контакт между святым и нечистым может представлять опасность для обоих». Прошедшие инициацию соблюдали молчание не ради того, чтобы скрыть какую-то тайну, но «чтобы не допустить загрязнения и сопутствующих ему опасностей». Завеса секретности, окружавшая таинства и связанные с ними обряды, была «случайностью и не задумывалась специально как орудие сохранения какой-либо тайны».
   Однако утверждения многих авторов, которые сами прошли обряд посвящения, свидетельствуют об обратном. Геродот весьма недвусмысленно заявляет, что «для него было бы проявлением богохульства» раскрыть тайные обряды и прикоснуться к «этим таинствам, которые, все без исключения, известны мне – пусть губы мои хранят религиозную тайну». Давайте особо выделим слово «религиозный». Оно не обязательно подразумевает опасность загрязнения. Оно, очевидно, относится к гораздо более опасному результату – опасности навлечь гнев богов, обнародовав секреты, которые они предпочитают открывать только подготовленным и искушенным в религиозной науке и вере, а не широким массам. К этому следует также добавить народное возмущение, направленное на Эсхила и Аристофана, которые рассказали в своих работах о секретах, связанных с греческими таинствами.
   Несколько лет назад жрецы, которые поддерживают таинства культа Хурунари на берегах реки Уаупес (в верхнем течении, в пределах Колумбии, называется Ваупес) в Северо-Западной Бразилии, были так разгневаны и оскорблены обнародованием останков этого божества двумя французскими миссионерами, что приказали убить каждую десятую женщину племени – дело в том, что секреты Хурунари недоступны женщинам. Свой приказ они обосновали тем, что Хурунари «рассержен». И дело было не в том, что «нечистые запятнали образ бога». Дело в том, что потаенные символы оказались достоянием гласности и, «естественно», божество было разгневано этим: ведь являлось недопустимым, что к его священным символам прикоснулись те, кому было не положено, и тем более завладели сакральными предметами.
   Как видно из самого этого слова, таинства должны соблюдаться, потому что правда не должна становиться публичным зрелищем. Чтобы сделать таинственное обычным, его следовало низвести до уровня повседневной жизни и, более того, придать его символическому значению больше значения, чем реальной или потаенной истине, сделать его настоящим преступлением, прегрешением против Святого Духа, развенчанием его одним предположением, что то, что является его материальным воплощением, одновременно представляет собой его неосязаемую сущность. Неспособность грубого и лишенного основы разума увидеть разницу между символом и истиной, которую он олицетворяет, как раз и является реальной причиной того, что таинства всегда окутаны завесой секретности[2].
   Именно по вышеупомянутым причинам мудрецы всех времен стремились оградить от испорченных и невежественных субъектов те высокие истины и чистые идеалы, одно размышление над которыми поднимает человечество над всем земным и обыденным. Лишь немногие сумели прикоснуться к этим знаниям без посторонней помощи или благодаря многолетним занятиям и размышлениям, хотя каждое поколение рождает людей, которые благодаря своему уму или духовности приближаются к вратам, охраняющим великую тайну, и даже входят в них. Однако подобный гений всегда ассоциативен по своей природе. Ведь как ни один человек не может с успехом заниматься всеми областями науки (причем как теоретическими, так и практическими), так и никто не может выйти за пределы общего представления о гораздо более возвышенной науке, которая, за неимением лучшего термина, называется магией или Великим искусством.
   Кто может сомневаться в том, что это искусство стало неотъемлемой частью обрядов и ритуалов таинств Египта? Разве только те, кто, ослепленные собственным самодовольством и собственными заблуждениями, смешивают микрокосм с макрокосмом, а гения духа – с его земным воплощением. В повседневной жизни можно встретить тысячи людей, которые злонамеренно и бессовестно используют божественный дар музыки, поэзии и художественного вкуса, низводя эти священные вещи до своего низменного уровня. Точно так же и в гораздо более возвышенных сферах магии, тенью и эманациями которой являются эти виды искусства, мы видим лжепасторов, которые целиком и полностью посвящают себя изучению лишь материального мира и пренебрегают высшими, духовными ценностями, которые они презирают и ненавидят из-за своего природного несовершенства. Когда пишется история прошлого века, ни один период не будет окрашен такими мрачными тонами, как тот, когда люди в своем богохульстве и в своих заблуждениях отказываются рассматривать Вселенную как тайну и начинают относиться к ней лишь как к материи. Однако ответ на эту ересь не заставляет себя ждать, и провозвестники более светлой эпохи понимания и большей скромности штурмуют стены рассыпающейся крепости науки, построенной на слишком зыбких и ненадежных песках.
   Жрецы Египта не могли впасть в эту пропасть заблуждений по той простой причине, что они сочетали науку с истинным знанием и пониманием сверхъестественного. Они также не сделали ошибки, которая свойственна многим современным мистикам, – они не стали полностью отрицать науку, понимая, что наука – это производное от магии, ее необходимая составная часть.
   Однако неофиты могут приблизиться к магии, только обладая чистым разумом. Последователь Платона Томас Тейлор недвусмысленно говорит об этом: «Я утверждаю… что различные обряды очищения, являющиеся составной частью этих ритуалов, символизировали градацию добродетели, необходимую для воскрешения души. Первая часть этого утверждения вытекает из свидетельства Платона, в котором он утверждает, что конечная цель таинств – вернуть нас к нашим истокам, к тем принципам, из которых мы вышли. Потому что если бы таинства были лишь символами, как это считается, то это было бы верно и в отношении очищения как части таинств. И поскольку внутренняя чистота, внешнее проявление которой является символичной, может быть достигнута только через проявление добродетелей, то отсюда вытекает, что обряды очищения были символами очищающих нравственных добродетелей». Ну а вторая часть утверждения с легкостью вытекает из отрывка из «Федра» Платона, в котором он сравнивает инициацию и наблюдение с божественным видением разумных существ, так как только это занятие может принадлежать к энергии созерцательной добродетели.
   Именно об этом однозначно заявляет Олимпиодор в своем комментарии к трудам Платона, когда говорит: «Сначала во главу угла становится доступное очищение, и лишь после этого возникает элемент таинства. Ну а после этого в единое целое собираются самые различные элементы, которые впоследствии тщательно изучаются и сортируются. Поэтому этические и политические добродетели являются аналогами внешнего (или присущего людям) очищения. Однако такие «очистительные» добродетели, как отказ от всех внешних влияний, сродни оккультному очищению. Теоретические энергии, направленные на познаваемое, аналогичны собиранию; однако концентрация этих энергий в неделимой природе соответствует инициации. А простейший самоанализ простых форм сродни взгляду посвященного».
   Совершенно очевидно, что приведенный выше отрывок нуждается в некотором пояснении, поскольку написан он слишком темным и сложным языком. Понятно, что под «доступным очищением» понимается обрядовое омовение тела, в то время как далее идет упоминание о «тайном очищении души», которое достигается путем уничтожения всех злых мыслей и идей. Что касается «собирания различных вещей в одно целое», то это всего лишь довольно неуклюжий философский термин, подобный тем, к которым прибегали греческие мыслители в своем стремлении к простоте выражения. Это означает, что все ритуалы и церемонии, которые существовали до этого, теперь были извлечены из небытия и пересмотрены с точки зрения их воздействия на отдельного человека (то есть помогали они ему или нет).
   Нам также говорят, что «этические и политические добродетели – это аналоги внешнего очищения». То есть очищение разума и души имело место так же, как и очищение тела, за исключением того, что это, естественно, происходило на более высоком уровне и носило символический характер «собирания», то есть это – философская группа идей[3].
   Это – аналог переоценки и осознания сублимированного, причем для понимания и того и другого необходима логика. При этом высшая логика необходима для осмысления более возвышенного. Сжимание этих идей в одну сродни инициации, то есть цель инициации – это подлинное осмысление и понимание одной великой правды. Поскольку одна великая правда включает в себя все более мелкие правды и все понимание, то когда эта великая правда открывается полностью, весь аппарат божественной мудрости становится достоянием инициированного.
   Мастерам египетских таинств на самом деле повезло, прежде всего, потому, что их теология была лучше приспособлена к полному пониманию сублимированного, чем те религиозные доктрины, которые возникли из религиозных учений Европы в последние пятьсот лет. Находясь в постоянном контакте с абсолютной простотой ранней формы религии или божественного знания, египтяне были более способны уловить прямые, ничем не замутненные принципы общения между человечеством и божеством. Сегодняшний слушатель курса сравнительного религиоведения уже по этой причине иногда может быстрее и глубже понять проблему божественной связи, чем чистый теолог, который зачастую недостаточно знаком с ранними стадиями развития религиозной мысли. Изучив даже самые древние религиозные представления, мы часто глубже понимаем всю значимость всей религии в целом, чем если бы мы строили свое познание только на предположениях более продвинутой теологии, ставшей застывшей, квазиглубокой и диалектической. В действительности религиозная наука защищает себя и отрицает все поистине научные методы, когда начинает рассматривать сам предмет религии с точки зрения современного религиозного опыта и псевдофилософии, а не изучения достоверно подтвержденных фактов существования древней религии.
   Египетские жрецы не могли заблуждаться таким образом – и не только потому, что были свободны от софистики подобной нашей современной (то есть просто не были с ней знакомы), но и потому, что их собственный опыт не намного ушел вперед от этих простейших, чистейших и непосредственных способов общения с Божественным. Для древнего человека Бог был гораздо более реальным, чем для позднейших поколений. Современное незнание Божественного проистекает из ошибочной идеи, считавшей теологию наукой, способной к движению вперед и развитию знания, а также из пренебрежения забытыми, вышедшими из пользования древними методами связи с Божественным. Небывалое смешение самых разных идей, социальных и этических, которое наблюдается в современном мире, по сути, есть следствие невежества и непонимания того единения с Божественным и личной связи с Создателем, которые так четко осознавали люди Древнего мира, имевшие тем самым более прочную основу для развития мысли.
   Одно обстоятельство яснее, чем другие, – это то, что древний человек не только ценил возможность личного единения с Богом, но и использовал ее в своей повседневной жизни. Именно личное общение с Создателем – сознательно или бессознательно – руководило всеми действиями и мнениями человека Древнего мира. После первого этапа хаотических поисков истины человек пришел к четкому осознанию того, что духовная (или высшая) Вселенная на самых различных своих уровнях проникает в глубь материи и просто-напросто является ее высшим проявлением, хотя и не ограничена ее пределами. Древний человек был просто убежден в существовании Создателя – Бога. Покойный Эндрю Ланг убедительно показал, что параллельно с предрассудками, причудливыми верованиями, поклонением животным и т. д. у древних людей существовало ясное и четкое представление о «великом не природном человеке», «боге над всеми богами».
   Это представление основывалось на инстинктивном, врожденном ощущении, которое лежит в основе всех религиозных знаний и чудес, в основе самого христианства. Ведь Бог – это и человек, а человек, человечество – часть божественной природы, то есть Бог и человек представляют собой единое и неделимое целое, эманацию того великого, всепобеждающего духа, пронизывающего материю, которая, в свою очередь, является его осязаемым и видимым проявлением.
   Такие простые истины – они гораздо более впечатляющи и велики, чем все теологические выводы, именно в силу своей простоты – были хорошо известны искренним в своей вере и хорошо образованным египетским жрицам. Это доказывают дошедшие до нас древнеегипетские тексты и надписи на надгробиях. Истины эти были забыты или цинично отброшены в сторону, как детские фантазии древности, когда их значимость была существенно снижена ненужными и бесполезными «трудами» псевдофилософов. Откровения христианства стали попыткой восстановить эти истины. Я искренне верю в то, что это было прямым вмешательством Высшего Разума, предпринятым, чтобы заставить человека осознать, что разрушение этих инстинктивных и имеющих божественное происхождение способов соединения с Богом было его величайшей ошибкой. Вся христианская мифология ясно указывает на это. Аллегорическое описание падения человека, изначальная необходимость духовного возрождения и стремление к постоянному общению с Богом иллюстрируют необходимость воссоздания процессов, раскрываемых в ходе совершения таинств. Это те эзотерические процессы, при помощи которых человек духовно и лично общался со своим Создателем и архетипом, властью которых он надеялся наконец достичь их пределов.
   То есть в своем высшем проявлении христианство, по сути, является продолжением и возрождением древних таинств. Разве это не видно из христианских аллегорий? Разве низвержение в преисподнюю, воскрешение и божественное возрождение души не являются самыми глубокими и важными идеями таинств, которые только может охватить человеческий ум? Невозможно говорить о египетских или греческих таинствах как просто о «языческих», поскольку христианство в его мистической части является их прямым преемником и продолжателем. Общепризнано, что христианство разработало и ввело более возвышенную и одновременно более практичную систему поведения и нравственности. Однако следует помнить: все самые худшие предрассудки предшествующих христианству религий имели мало общего с высшими идеями, культивируемыми набожными жрецами Египта.
   Французский египтолог А. Море признает истинную природу действия, посредством которого мистика Египта оказала свое воздействие на христианство. Это доказывается очень ярким и убедительным отрывком из его книги «Цари и боги Египта», где он говорит:
   «Кредо Исаака понравилось людям именно тем, что оно апеллировало непосредственно к человеку. Холодная и формальная религия Рима, которая ставила между человеком и Богом посредника – священника, не сумела дойти до человеческого сердца или пробудить в нем некий энтузиазм. Почитатель Исиды, распростертый в состоянии экстаза у ног богини, передавал откровения не в слове, а в духовном порыве, от всего сердца и с искренней верой. Мистицизм начался именно в тот день. Исида стала его собственным священнослужителем; Бог перестал быть далеким божеством или неким посредником, назначенным государством для связи с ним, он стал другом-наставником и «вечной красотой и радостью». Каждый человек «владеет Богом, который является отцом всех людей и продолжает делать добро по-своему»…
   Мистика культа Исиды в то же время носит аскетичный характер. Чтобы познать Бога, человек должен жить трезво и чисто и умереть ради этого мира. Что же до греческой философии, то она, напротив, учила человека «прожить свою жизнь» и искать высшее добро на земле при помощи мудрости, логики и правоты. Восточные таинства, возможно, также передали Цицерону и другим посвященным жажду прожить полную радости жизнь. Исида обещала Луцию, что он будет наслаждаться долгим земным счастьем. Однако высшее счастье – это благо следующего мира; это – надежда, которую дают посвященным, а позже – христианам. Под влиянием восточных религий чаяниям людей придается совершенно новый характер. Жизнь желанна, однако, заключенная в тиски смертного тела, она – всего лишь подготовка, станция на дороге, ведущей к смерти. Человек навсегда победил свой страх перед неизвестным. Еще один шаг, и он будет презирать все земные радости, а глаза его будут устремлены навстречу вечному блаженству, обещанному Христом!»
   Из-за глупости модернизма божественная магия – истинное и полное осознание божества – была для человечества частично потеряна. Однако всегда оставался последний представитель посвященных, который, обладая сверхъестественным и инстинктивным знанием и верой в то, что человек может напрямую общаться с божеством, не только обладал этой чудесной магией, но и изо всех сил пытался восстановить мир. Подобно людям, стремящимся создать новое искусство или новый закон, не имея ничего, кроме собственной веры, эти посвященные были вынуждены в силу обстоятельств бороться с тьмой и унынием мертвых бездушных веков. Их вела за собой одна лишь звезда их собственных надежд и их собственная интуиция.
   Однако в последнее время эта тропа вновь осветилась сиянием нового источника. Сейчас новый свет озарил древние верования мира – благодаря трудам изучающих сравнительное религиоведение, египтологов, историков, археологов и всех остальных, чьими усилиями были найдены и переведены древние манускрипты. Очень часто все это нельзя считать не чем иным, кроме как простым инструментом в руках Божественного в его стремлении восстановить мир древней мудрости, которая долгое время пребывала в забвении. Слишком редко сами исследователи понимали истинную природу и значение того, что они извлекли из темноты и смогли очистить от шелухи среди преданий и верований древних людей, находя там жемчужины великой тайны.
   Таким образом, скрытая природа религии, а также истоки и происхождение таинств были раскрыты благодаря зачастую незаметным усилиям современных тружеников на ниве фольклора и смежных наук. Дело не в том, что именно такие люди оказались способными понять суть сделанных ими открытий, и не в том, что они обладали своего рода «шестым чувством», которое помогло им соотнести свои догадки с жизненно необходимыми потребностями человечества или увидеть в них ключ к потерянной мудрости прошлого. Но с тех пор человеку, обладающему верой и интуицией, больше не надо искать путь к этой мудрости практически вслепую. Теперь систематизированные открытия современной науки предоставили в его распоряжение огромный объем информации, касающейся начал и обрядовой стороны той магии, которую до этого он оценивал исключительно на уровне инстинкта.
   В период, когда Геродот был посвящен в таинства Египта, произошли значительные изменения в практиках стражей этих таинств и в их обрядовой стороне по сравнению с древними временами. Частично это становится ясно из сравнения освещения этих таинств Геродотом и египетским чиновником Ихернофретом несколькими веками ранее. Суть в том, что современные исследователи выяснили, что магия, подобно религии, разделяется на формальную и обрядовую. Как только выясняется, что некая форма посвящения, молитвы или заклинания оказывается эффективной в одном случае, то сразу же делается вывод, что такая форма должна быть эффективна всегда. Более того, интонациям голоса, произносящего заклинания, соответствует набор строго определенных и повторяющихся жестов и действий, потому что в противном случае заклинание не сработает.
   Человек не оригинален по своей природе и слишком быстро начинает делать те же ошибки, которые совершали его предшественники. По всей вероятности, древние мастера требовали, чтобы их ученики использовали те же самые приемы слова и действия, к которым прибегали они сами, считая их эффективными в общении с богами. Естественно, что последствия такой практики были вполне очевидны и предсказуемы. Вырабатывался строго определенный ритуал, который со временем не мог не превратиться в пустой и бессмысленный обряд, изначально лишенный духа и привлекательности.
   Я считаю если не ересью, то, по меньшей мере, глупостью, когда полагают, что строгое соблюдение некоего обряда является абсолютно необходимым для того, чтобы молитва, заклинание или некое действие, обращенное к Богу, привели к желаемому результату. Думать так – значит ставить магию на одну доску с наукой, где, как известно, определенные действия приводят к определенному результату. Я бы даже назвал богохульством попытки «привязать» божественную силу к некоему определенному набору действий. В любом случае я считаю, что слепое принятие этой теории – а теория есть стигма и проклятие в низшей магии – стало главной причиной (если вообще не единственной!) того, что из божественной стороны жизни человечества таинства практически (по крайней мере, официально) исчезли. Их ритуалы изжили себя, их язык стал архаичным и непонятным, а их внешняя сторона – то есть самая важная – стала абсолютно бессмысленной и превратилась в убогое представление нищих странников.
   Но не поймите меня превратно. Я не хочу сказать, что там, где проложена первая робкая тропа, она не может превратиться в хорошо наезженную колею. Ведь символизм, по крайней мере, столь же живуч, как и идеи, давшие ему жизнь, при условии, что его аллегории верны, а идеи в достаточной степени справедливы и глубоки. По сути, это один-единственный способ передачи основополагающих идей. Но в магии обязательно должно оставаться место для индивидуальности. Мы говорим, что «человек – это стиль его письменной речи». А в магии некий привкус личности должен стать неотъемлемой частью действия, молитвы или обряда, чтобы сделать их эффективными. Более того, в этом действии должна принимать участие душа совершающего его.
   Именно мысль и намерение, а не обряд, действие и интонация заставляют абсолютный дух действовать в соответствии с желаниями человека. Но и здесь постарайтесь понять меня правильно: любой опытный мистик знает высшую ценность театрального жеста и верной интонации. Обряд низших таинств был богат всякого рода драматическими действиями и церемониями, которые имеют особую ценность для подготовки ума и души к восприятию таинства. И это должно остаться неизменным. Человек не должен отбрасывать в сторону привычное лишь потому, что оно лишь аллегорично и менее значимо; да это и невозможно сделать в силу его уникальности.
   Однако, повторяю, именно мысль, цель и намерения имеют значение в истинно мистическом и магическом. Чтобы вызвать ответную реакцию Абсолютного Духа (если такой термин можно употребить применительно к чистому духу, вечному и всемогущему), движущаяся суть должна хоть в какой-то степени напоминать Абсолютный Дух, стать частью свойств, добродетелей и могущества, которые она желает привлечь. Но не сочтите это гарантией выполнения всех желаний, как это делали безбожники прошлого и глупцы, коих немало среди псевдомистиков. В действительности Абсолютному Духу не нужно никакое привлекательное, постороннее влияние, чтобы осознать потребности его части или человека. Он скорее требует, чтобы это существо символически проинформировало его, окружило его определенным ощущением, чтобы материальные условия, в которых он существует, коснулись его и дали ему возможность отреагировать на его призыв. Абсолютный дух не может реагировать на жест и интонацию только потому, что они лишь спутники материи, постоянные напоминания тому, кто использует их, что такие ничтожные препятствия должны быть преодолимы, если он хочет подняться на тот уровень, о котором просит.
   Однако со временем мудрецы Египта ошибочно стали обращать все внимание на чисто обрядовую сторону таинства – как, собственно, и их «братья по духу» Месопотамии (Шумер и его компиляторы и наследники – Аккад, Вавилония и др. – Ред.). Юкатана (классические майя и их наследники. – Ред.) и всех стран и религий, – что есть убедительное доказательство того, что они все же сохранили истинный дух древних таинств до самых последних дней отправления египетских культов. Многие тексты красноречиво свидетельствуют об их необыкновенном уважении к священному. Это уважение, которое все мудрые люди высказывали по отношению к святому, ведь только легкомысленные глупцы не понимают истинного характера внешней стороны таинства, оскорбляя то, что они не понимают. Как и сегодня, сидя дома или на работе, люди высмеивают интонации и жесты, которым они аплодируют на публичных выступлениях, так и циничные греки и легкомысленные сирийцы смеялись над тем, что они называли «египетским фиглярством». Мы видим, что даже апологет христианства Арнобий (ум. 327) неподобающим образом насмехался над «кривляньем» великих жрецов Египта, как над чем-то ребячливым и глупым, и не мог по достоинству оценить тайну, скрытую за действием и символом, из-за врожденной неспособности нырнуть в такие глубины духа.
   Для египетских жрецов храмы были не столько обиталищем богов, сколько их местом отдыха на земле, а образы божественных существ представляли собой некие сосуды, которые боги могли в некий момент наполнять своей божественной сущностью и общаться с человеком. Жизнь и уровень общения в таких храмах были невыразимо возвышенны; возможно, никогда до или после в истории человечества в храмах не было такой атмосферы святости. В их пределах не допускалось даже намека на зло, богохульство и нечистоплотность. И именно они были самым подходящим местом для совершения таинств, целью которых была подготовка человеческой души к контакту с ее Создателем.
   В этих величественных, исполненных молчания храмах, которые, казалось, позаимствовали свою грандиозность у вечной тишины, создавалась нужная обстановка и атмосфера для воскрешения в памяти божественного, для установления контакта с ним и достижения высшей степени его осмысления. Нельзя сказать, что то же самое было совсем уж невозможно где-нибудь на рыночной площади, но мудрость, это редкое порождение спокойного и возвышенного духа, убедительно свидетельствует о том, что для непосвященного, делающего первые шаги в область тайного, тишина и тень столь же необходимы для размышления и молитвы, как солнце и дождь для растения. В действительности молчание и сумрак – это свет и жизнь сокровенного существования, защита развивающегося духа от материального мира. Ведь этот развивающийся дух, подобно младенцу в утробе матери, должен быть абсолютно защищен от вредного влияния внешнего мира, если он хочет выжить и появиться на свет здоровым.
   Таким образом, эти исполненные молчания кельи, столь подходящие для инициации, были для еще не развитых душ своеобразными перегонными кубами, где они прикасались к тайне духовного возрождения, которое, собственно, и есть конечная цель любых таинств. Там неофит ждал, пока внутренний голос (то есть голос самого бога) не подсказывал ему, что он готов к любым испытаниям. Испытанием было уже само стремление к этому постижению тайны, готовившее его душу и сердце к новым горизонтам. Возможно, читатель, сидящий в каком-нибудь древнем храме, где сосредоточены священные традиции, постепенно начинает испытывать благоговейный трепет перед обстановкой этого храма. Это мимолетное чувство восторга и поклонения не идет ни в какое сравнение с тем восторгом и страхом, которое испытывал неофит, сознательно посвящавший себя служению богу на гораздо более возвышенном уровне, который скоро должен был открыться ему.
   Бог дает каждому веку свое собственное откровение, наиболее подходящее его условиям. Но кто может сказать, что Древний Египет не был удостоен самого высшего и благороднейшего откровения, когда-либо нисходившего на эту землю? Ведь нигде и никогда мир не знал такой святой и возвышенной величественности.
   Отношения египетских таинств с таинствами элевсинского и орфического культов – это отношения матери и дочери. И именно благодаря тому, что мы можем узнать, собрав по крупицам мельчайшие подробности о последних, мы способны расширить свои знания о первых.
   Далее мы еще будем касаться связей египетских таинств с эллинскими. Однако следует еще внимательно проанализировать отношение греков ко всему мистическому. Мы знаем, что в начале греческой истории орфические таинства процветали, а они, согласно Геродоту и другим, имели египетские корни. Именно из этого культа великая мистическая школа Пифагора заимствовала свои идеи о странствиях души и внутренне присущем ей стремлении к очищению. В философии Гераклита мы находим, пожалуй, самое точное описание идей, стоявших за таинствами целой череды эпизодов пантеизма.
   В своей работе «Великая тайна» Метерлинк, кажется, проникает в самое сердце греческой мистической теории, когда он говорит, что важнейшие части ее древней философии, а именно – те, которые касались Высшей Причины и Непознаваемого, «были постепенно забыты классической теософией и философией и стали, как в Египте и Индии, прерогативой высшей касты жрецов, скрывшей основы знаменитых греческих, а в особенности элевсинских таинств, за завесу секретности которых никому не удавалось проникнуть». Однако непознаваемые элементы, которые существовали в мифах, были сами по себе достаточны для того, чтобы разрушить в новичке веру в богов черни, «хотя одновременно он начинал понимать, почему идея, столь опасная для тех, кто не был в состоянии понять ее, должна была оставаться оккультной. Вероятно, за высшим откровением не стояло ничего другого, потому что, очевидно, человек не в состоянии постичь никакой другой тайны: никогда не существовало и не будет существовать формулы, которая даст нам ключи от Вселенной».
   Однако, судя по всему, неофит инициировался в оккультную науку более позитивной природы – такой, которой владели египетские жрецы. Должно быть, его обучали способам достижения единства с божественным или погружения в божественное посредством транса или экстатического состояния. Об этом пишет Метерлинк, и он отмечает, «что в это состояние их вводили при помощи гипнотических методов, куда более совершенных, чем наши». В нем, по сути, развивались все мистические силы подсознания. Однако, хотя можно привести много доказательств этого в связи с египетским культом, я, сознаюсь, не могу обнаружить такого же числа этих доказательств в эллинских государствах.
   Однако Метерлинк не верит, что оккультное братство Греции владело гораздо большим числом великих секретов существования по сравнению с тем, что дошло до нас через религиозные знания. Тогда еще просто невозможно было знать больше, а если бы это и было известно, то «мы тоже должны знать это, ведь вряд ли возможно, чтобы такой секрет не стал бы достоянием всех, если бы тысячи людей обладали им уже тысячи лет». Однако совершенно очевидно, что более раннее мистическое знание в его совершенной и великой простоте было практически потеряно уже в период расцвета элевсинских таинств, которые были всего лишь жалкой попыткой позаимствовать древнее знание египтян, и что обладатели такого потаенного священного знания вряд ли могли раскрыть полную или чистейшую истину.
   Однако господин Метерлинк тем не менее утверждает, что хранители греческих таинств владели секретами неизвестных сил природы в гораздо большей степени, чем современные ученые. Но, благодаря этим знаниям, достигли бы они таких высот, если бы к тому же не обладали великим и простым, величайшим из всех секретом?
   Тем не менее Метерлинк настаивает на том, что хранители греческих таинств обладали секретами непознанных сил природы в гораздо большей степени, чем современные ученые. Тогда благодаря какому знанию они достигли этих высот, если они не владели тем величайшим на земле великим и простым секретом? Метерлинк пытается оправдать свою гипотезу, указывая на архитектурные памятники египтян, которые столь велики и грандиозны, что создается впечатление, будто они – чуть ли не результаты действия оккультных сил. Но это – дикий мистицизм, и он прекрасно иллюстрирует опасность голословных и абсолютно ненаучных высказываний, которые столь свойственны мистикам, ранее не удосужившимся познакомиться с архитектурой прошлого. В том, как возводились египетские пирамиды и обелиски, нет ничего оккультного, и египтологам хорошо известны способы, которыми пользовались египтяне. Это не значит, что эти строения не могут иметь оккультного или символического значения, но далеко от утверждения, что они были возведены какими-то «непостижимыми способами», которое способствует распространению вздорных теорий, заставляющих нас верить в то, что любая известная тайна древности, а значит, и современности «заключена» в архитектуре и форме древних пирамид. Истинный мистицизм нуждается в защите от той чепухи, которая превращает его в презренную науку и ведет к его уничтожению[4].
   Если же мы вернемся к духу греческих таинств, то можно с большой уверенностью сказать, что в этом смысле они были лишь бледной копией египетских таинств, сохраняя букву и обрядовую сторону, но не дух таинств. Но именно поэтому они представляют для нас огромную ценность, ведь, судя по всему, обряды и церемонии перешли в греческие таинства непосредственно из таинств египетских. Я всегда с сомнением относился к утверждениям, что хранители египетских таинств передали бы иностранцам, к которым всегда испытывали небезосновательное недоверие, нечто большее, чем голые схемы совершения обрядов.
   Место египетских таинств в истории тайн весьма точно и определенно. В них были собраны и проявили себя вся мудрость и все темные знания Древнего мира. Причем эта мудрость была систематизирована таким образом, что, если бы была сохранена в неизменной форме, это спасло бы позднейшие века от многих религиозных катастроф и ложного мистицизма. Однако из-за пассивности и небрежности ее хранителей и, возможно, из-за циничного влияния из-за рубежа ее первоначальная божественная красота постепенно потерялась, и в результате до нас дошли лишь основополагающие основы ее обрядов и церемоний. Я не сомневаюсь в том, что христианство стало практической попыткой восстановить основные идеи этой мудрости, и тому есть много подтверждений. Ее основной целью было личное соединение с Божественным через мистическое возрождение: об этом говорится и в повествованиях патриархов, и в культе Осириса, и в индийских ведах и эпических поэмах, да и практически во всех основных религиях мира. На последующих страницах этой книги мы посмотрим, какими путями достигалась эта великая цель.

Глава 2
ЛИТЕРАТУРНЫЕ ИСТОЧНИКИ

   Произведения, которые «описывают» египетские таинства (если подобное выражение вообще применимо к текстам, где символические и «темные» выражения заменяли четкие и ясные предложения), многочисленны и подразделяются на два класса: первый – это те, которые глубоко и подробно, с философской подоплекой, описывают их (это, например, работы Плутарха, Апулея и других), или те, которые лишь фрагментарно сохраняют конечную цель таинств (такова, например, Книга мертвых). Второй – это те книги, которые лишь мимолетно касаются этих таинств; это характерно для писателей-классиков: Геродота, Порфирия, Диодора, Лактанция и Арнобия.
   В последующих главах я практически целиком сосредоточил свое внимание на первой группе, так почти все отрывки из книг второй группы найдут свое место в этом томе, и я, за исключением отрывков из Книги мертвых, расположил выдержки из произведений вышеупомянутых авторов в хронологическом порядке. В конце двух глав, касающихся этих литературных источников, я постараюсь обобщить информацию, содержащуюся в них, чтобы использовать ее для рассмотрения других вопросов.
   Геродот (между 490 и 480 – ок. 425 до н. э.), который почерпнул свои знания о египетских таинствах из процедуры собственной инициации, упоминает о них с величайшей осторожностью и, кажется, старается изо всех сил не выдать их секретов. Я процитирую небольшой отрывок, в котором он подробно говорит о праздниках и таинствах:
   «Египтяне проводят всеобщие празднества не раз в год, а несколько: наиболее строго соблюдаются все детали такого праздника в городе Бубастисе – это праздник в честь Артемиды (римская Диана); второй, в городе Бусирисе, проводится в честь Исиды: в этом городе находится самый большой храм Исиды, а расположен он в центре Дельты. Греки называли Исиду Деметрой. Третий праздник проводится в Саисе в честь Афины (римская Минерва); четвертый – в Гелиополе в честь Солнца; пятый – в Буто, в честь Лето (римская Латона); шестой – в городе Папремисе, в честь Ареса (римский Марс)[5].
   Теперь, когда они перенесены в город Бубастис, они проходят следующим образом: мужчины и женщины вместе садятся на барки, и их действительно очень много; у некоторых женщин в руках кастаньеты, а мужчины в течение всего долгого путешествия играют на флейтах. Остальные мужчины и женщины поют и одновременно хлопают в ладоши. Когда они подплывают к какому-нибудь городу, они причаливают к берегу и делают следующее: некоторые женщины делают то, о чем я рассказал: некоторые танцуют, другие что-то кричат местным женщинам; третьи встают и подворачивают одежды. И так в каждом городе. Когда они наконец приплывают в Бубастис, они празднуют, принося богатые жертвы. И в этот праздник выпивается вина больше, чем за весь оставшийся год. Что касается мужчин и женщин, то, как говорят местные жители, их число достигает 700 тысяч.
   Я уже писал, как они празднуют праздник в честь Исиды в Бусирисе; помимо всего прочего, все мужчины и женщины, коих насчитываются мириады, избивают себя после жертвоприношения; однако мне показалось нескромным выспрашивать, ради кого они делают это. Все карийцы, живущие в Египте, идут еще дальше: они делают ножом надрез на лбу, чтобы показать, что они – иностранцы, а не египтяне. Когда они собираются на жертвоприношение в городе Саисе, они в одну определенную ночь зажигают огромное количество ламп на открытом воздухе; эти факелы расставлены вокруг их домов. Эти лампы представляют собой плоские сосуды, наполненные солью и маслом, на поверхности которых плавает фитиль, горящий всю ночь. Именно поэтому праздник носит название «зажигания огней». Египтяне, которые не собираются здесь вместе, соблюдают обряд жертвоприношения, и все зажигают огни, причем не только в Саисе, но по всему Египту. Существует религиозное объяснение этому зажиганию огней и почему эта ночь отмечается с такими почестями.
   Те, кто собирается в Гелиополе и Буто, проводят лишь обряд жертвоприношения. А вот в Папремисе они, как и в других местах, приносят жертвоприношения и соблюдают определенные церемонии.
   Затем, когда солнце садится, несколько жрецов начинают заниматься изображением божества, но очень многие стоят у входа в храм с деревянными дубинками в руках. Другие же, закончив свои взывания к богу, вооруженные, как воины, стоят у противоположной стены – их около тысячи. Они несут позолоченную статую бога, помещенную в маленький деревянный храм, в другое священное место: затем те немногие, которые остались возле статуи, тянут четырехколесную повозку с храмом и помещенной в него статуей. Но жрецы, стоящие у входа, не пускают их; а молящиеся, которые несут подношения богу, сопротивляются, и начинается ожесточенная борьба – в ход идут даже дубины. Я думаю, многие получают ранения и даже умирают, хотя сами египтяне решительно отрицают это. Жители говорят, что они учредили этот праздник вот по какому поводу: они говорят, что в этом храме обитала мать Ареса (римский Марс) и что этот бог, который получил образование за границей, пришел туда и сказал, что желает поговорить со своей матерью. Слуги его матери никогда не видели его раньше, не разрешили ему войти вовнутрь и выгнали его. После этого он, собрав людей из другого города, грубо обошелся со слугами и все-таки прошел к матери. В результате они стали инсценировать это сражение во время праздника в честь бога Ареса.
   В Саисе, в священном храме Афины (римской Минервы), за самим зданием церкви и в непосредственной близости от стены находится могила человека, чье имя я считаю недостойным упоминать здесь. Внутри стоят большие каменные обелиски, а рядом находится озеро, украшенное каменным бордюром в виде круга, а по размерам напоминающее водоем в городе Делос (Дилос). На этом озере они [египтяне] ночью разыгрывают целое представление, изображающее приключения этого человека. Но, хотя я хорошо знаком с их подробностями, я предпочту здесь умолчать о них».
   Плутарх (ок. 45 – ок. 127 н. э.) был потомком древнего семейства и получил образование в Афинах, где познакомился с учением Платона и сокровищами греческой мысли в целом, продолжил образование в Александрии. Плутарх много путешествовал по Египту и Малой Азии и стал читать лекции в Риме (где пользовался расположением императора Трояна). Его близкими друзьями были Плиний и Тацит. Позднее он стал жрецом Аполлона в Дельфах. Плутарх написал большое количество произведений и, совершенно очевидно, был одним из тех людей, которые находят время решительно для всего на свете (был также архонтом города Херонея, а при императоре Адриане – прокуратором провинции Ахайя. – Ред.). Его книга «Сравнительные жизнеописания», посвященная великим личностям Античности, является первым и, без сомнения, одним из величайших произведений биографического жанра. И уж конечно, он был одним из величайших эллинов своего времени (и одновременно – сторонником Римской империи. – Ред.).
   Плутарх был великим жизнелюбом, человеком возвышенных идеалов, отчаянно стремившимся изменить нравственность своего времени. Он видел, какой может стать жизнь, если человек сумеет жить по законам гармонии. Для него земное существование было истинным посвящением в святая святых таинств. Плутарх стремился привнести порядок в нравственный и общественный хаос своего времени. При этом он пытался сделать это при помощи некоего эклектического способа, позаимствовавшего элементы тех нравственных принципов, которые призваны закалить характер. Таким образом, в нем уживался последователь Платона с последователем Аристотеля, и все это с немалой долей стоицизма в придачу. Плутарх твердо верил в триединую судьбу, которой управляет Высшее Божество.
   В трактате об Исиде и Осирисе он строил свои выводы на основе мистицизма Пифагора, но тем не менее заглянул далеко вперед в своем понимании Божественного. «В то время как мы находимся здесь, внизу, – говорит Плутарх, – заключенные в кокон нашей физической оболочки, мы не имеем возможности вступать в контакт с Богом, за исключением моментов, когда мы прикасаемся к нему в процессе философской мысли, как будто во сне. Однако, когда наши души высвобождаются и переходят в область чистоты, невидимости и неизменности, именно этот Бог будет их проводником и царем, они во всем будут полагаться на него и с неутомимой жаждой глядеть на красоту, которую не могут выразить уста человека».
   Плутарх видит лишь «вечный, бесстрашный Дух, слишком удаленный от мира, где царит случайность и непостоянство». Будучи платонистом, он отдает должное греческой и египетской мифологии, бережно трактуя и пересказывая древние легенды и выдвинув теорию о духах (демиургах), которые являются посредниками между Богом и человеком.
   Как сказал Дилл в своем «Римском обществе», «предполагалось, что ранние создатели мифов и законов обладали священным знанием необходимой ценности и истины, которое они намеренно маскировали за причудливым вымыслом и аллегориями». Миф одновременно скрывает и открывает тайну Божественного. Если человек подходит к его толкованию с соответствующим настроем и сосредоточенностью, ему открывается доселе скрытое духовное и физическое значение мифа. Таким образом, позднейшие теологи – философы не излагают свои высшие мысли о Боге в виде гротескных фантазий древней Античности, а рождают и трактуют мудрость более оригинальную, чем их собственная. В этом процессе повторного раскрытия потерянной традиции они освобождают ее от ошибочных толкований, которые искажали изначальную идею, поскольку на веру принимались аллегории, неверно передавались имена и понимание не шло дальше символов, вместо того чтобы подняться до божественного факта.
   «Трактат Плутарха о культе Исиды и Осириса является лучшей иллюстрацией подобного отношения к мифу. Теология, хотя и уходящая своими корнями в эллинские мифы, не ограничивается лишь анализом мифов, рассказывающих о богах-олимпийцах: она претендует на то, чтобы изучать религию в целом, формально являясь синкретической. Ее центральная идея заключается в том, что как луна и солнце под многими именами освещают своим сиянием все на земле, так же и разные боги являются объектами поклонения разных племен. Однако общим для всех является один высший Правитель и Судьба. А низшие божества разных стран часто наделяются самыми разными именами и качествами. Так, для Плутарха и для Геродота поклонения богам в Египте были прообразом культов греческих богов. В Дельфах находился храм Осириса, а Клеа, к которой обращен трактат Плутарха, была не только наследной жрицей египетского бога, но и занимала ведущее положение среди служительниц Диониса. То есть логичным образом получалось, что человек, столь искренний в симпатиях, должен был стать объектом изучения и труда, в котором Плутарх излагает свою всеобъемлющую теорию.
   В этом трактате мы видим, что новая теология ведет безуспешную (и безнадежную) борьбу за объединение идей Пифагора и Платона с величием египетских мифов. Это поразительный, но не единственный пример неверного использования диалектики и знания, в результате чего мысли о настоящем приобретают формы фантазий прошлого и из-за ложного пиетета игнорируют поступательное движение человечества. Вольное толкование мифа, в одинаковой степени ненаучное и неисторическое, заставляет нас удивляться, как такое вообще могло прийти в голову разумным и знающим людям. Однако за объяснением не приходится далеко идти. Более возвышенная идея Бога, очищенная и разъясненная религиозная интуиция не всегда находят замену старому символизму, чтобы выразить свое видение. Религия, как ни один из других институтов общества, испытывает влияние Античности и обаяния древних авторитетов. Религиозный символ вдвойне священен, когда за ним стоит вера и преданность многих поколений.
   В своем толковании великого культа Исиды, который быстро распространялся в западном мире, Плутарх имел в виду две вещи. Бережно охраняя легенды и обряды этого культа, он стремился каким-то образом нейтрализовать его определенную аморальность и предрассудки. Плутарх также стремился, обсуждая столь разнообразный в своих проявлениях культ Исиды, сформировать свое отношение к мифам в целом. Мы не можем дословно воспроизвести приведенный им анализ разных попыток найти истину, лежавшую в основе египетских мифов. Некоторые из этих попыток Плутарх сразу же отбросил, как атеистические. В отношении других, которые основывались на физической аллегории, он не был столь догматичен, хотя и мог отвергнуть, как богохульную, любую попытку отождествить богов с силами природы или какими-то ее продуктами. Как позитивный вклад в религиозную философию этот трактат представляет для нас особую ценность из-за теории зла и его демонических сил и, прежде всего, из-за идеи о единстве Бога, которая является центральной мыслью всех религий».
   В своем трактате «Исида и Осирис» Плутарх в основном касается аллегорий и символов, посредством которых древние толковали природу Исиды и Осириса. Он отвергает, как нечестивые, любые идеи тех, кто считал их смертными монархами. При этом Плутарх смеется над теми, кто, не задумываясь, принимает на веру все сказки и басни о них (правда, современные критики вряд ли согласятся с ним в этом). Плутарх признает, что легенда об Осирисе, вероятно, основана на фактах, но в ней настолько много аллегорий, что в конечном итоге это делает ее малопонятной.
   Плутарх утверждает, что имя Исиды означает знание (по крайней мере, в толковании греков). Она собирает и составляет «священную идею, которой делится с теми, кто жаждет совершеннейшего участия божественной природы. Эта идея, которая требует соблюдения внешних обрядов и умеренного образа жизни, а также воздержания от низких страстей, удерживает неумеренность и излишества в отдаленных границах и одновременно приучает поклоняющихся ей соблюдать те суровые и строгие обряды, которые определены им религией. Считается, что таким образом они лучше подготовятся к достижению знания Первого и Высшего Разума, на поиски которого богиня зовет их. По этой причине храм Исиды называется Iseion, что является намеком на это познание вечного и самосуществующего НЕЧТО, которого можно достичь, если подойти к этому вопросу с чистой душой и строгими манерами».
   По словам Плутарха, греки считали Исиду дочерью Гермеса или Прометея. Оба они были божествами, так сказать, с философским уклоном, и по этой причине греки назвали одну из муз Гермополя Исидой (или Юстиной, то есть Мудростью), которая указывает поклоняющимся ей дорогу к знаниям о божественной истине. Этих поклонявшихся называли «иерофорами» или «иеростолами», причем последние – это те, кто «носят в своих душах священную идею о богах, очищенную от всего наносного вроде предрассудков, которые могут сопровождать ее. Одновременно святой обычай, согласно которому они украшают статуи своих богов, частично в темные и мрачные тона, а частично в более яркие и светлые, кажется, идет от главной составляющей этой идеи – о том, что природа божественного именно такова – она состоит из светлых и темных сторон. А что касается того, что последователей Исиды после кончины облачают в священные одежды, то разве это не означает, что они все еще придерживаются этой священной идеи и что только она одна будет сопровождать их в загробном мире… лишь он один является истинным слугой или последователем богини, который, ознакомившись с историей этих богов, стремится проникнуть в потаенные истины, скрытые от всех, и проверяет все посредством логики и философии».
   Далее Плутарх продолжает говорить о том, что многие не ведают истинной причины даже самых распространенных обрядов, соблюдавшихся египетскими жрецами, и они довольствуются их поверхностным описанием. При этом глубинный смысл обрядов – абсолютная необходимость для поисков божественного. Соблюдение чистоты было основано не на сказках или предрассудках, но по необходимости обеспечить высокую нравственность и счастье тех, кто должен был соблюдать эти обряды, охранять значение некоторых ценных исторических сведений или представлять отдельные явления природы.
   Однако их философия соединена со сказками и аллегорией и содержит лишь неясные намеки на истину. Такие намеки, например, содержатся в сфинксе, типичном образе загадочной теологии, и в таких надписях, как те, которые можно увидеть на основании статуи Минервы в Саисе (кстати, они считали Минерву равной Исиде): «Я – то, что было, есть и будет; ни один смертный еще не сумел разгадать, что скрывается за моей вуалью… Однако для них более важно сформировать истинные представления о природе божественного, чем принести любую жертву или совершить рядовой акт поклонения», и тот, кто понимает, никогда не подпадет под влияние предрассудков, которые этот символизм вроде бы поощряет.
   Затем Плутарх подробно описывает мифологическую историю Исиды и Осириса, «опуская самые незначительные и поверхностные ее части». Рея (у египтян – богиня неба Нут) была женой Гелиоса (египетского Ра). Однако она была возлюбленной Кроноса (Геба), на чью любовь благосклонно ответила. Когда Ра узнал о неверности жены, он был крайне разгневан и проклял ее, сказав, что ее дитя никогда не родится (дословно: ни в один месяц и ни в один год). И при этом проклятие Ра не могло быть снято, потому что Ра был первым из богов. В отчаянии Нут призвала на помощь бога Тота (у греков – Гермеса), который тоже любил ее. Тот знал, что проклятие Ра должно сбыться, однако благодаря своей хитрости он смог найти выход из этого затруднительного положения. Он пошел к богине луны, чей свет соперничал со светом самого солнца, и уговорил ее сыграть в таблицы. Ставки с обеих сторон были очень высоки, но богиня поставила на кон часть своего света, седьмую часть каждого своего луча света, – и проиграла. Так вот и получилось, что в определенные периоды свет луны становится слабее, а то и вовсе гаснет, так что больше она уже не могла соперничать с солнцем. Из света, который Тот выиграл у богини луны, он сделал пять дней, которые он добавил к году (в то время год состоял из 360 дней) таким образом, что они не принадлежали ни к следующему году и ни к одному месяцу. В эти пять дней Нут и родила своих пятерых детей. Осирис родился в первый день, Гор – во второй, Сет – в третий, Исида – в четвертый, и Нефтида – в пятый. В момент рождения Осириса раздался громоподобный голос, сказавший: «Родился повелитель всей земли!»
   Несколько другой вариант повествует о том, что некий человек по имени Тамил нес воду из храма Ра в Фивах и услышал голос, повелевший ему провозгласить рождение «доброго и великого царя Осириса», что он и сделал. По этой причине образование юного Осириса было поручено Тамилу. Так, судя по всему, зародился праздник в Памилии.
   Со временем все предсказания в адрес Осириса сбылись, и он стал добрым и мудрым царем. При его правлении земля Египта процветала, как никогда раньше. Как и многие другие «боги-герои», Осирис решил сделать свой народ цивилизованным. Но когда он стал править страной, она находилась на уровне варварства, египтяне даже не брезговали каннибализмом и другими совершенно дикими обычаями. Осирис дал египтянам свод законов, научил их разным ремеслам, а также правильным ритуалам поклонения богам. Когда Осирису наконец удалось установить в Египте закон и порядок, он отправился в дальние страны, чтобы также сделать их цивилизованными. Осирис был столь добр и столь мягки и разумны были методы, при помощи которых он образовывал варваров, что они поклонялись даже земле, на которую ступала его нога.
   Однако у Осириса был один злейший враг, и это был его брат Сет. В отсутствие Осириса Египтом правила его жена Исида, и она делала это так умело, что все попытки злобного Сета захватить власть потерпели крах. Однако, когда царь вернулся, его брат Сет все-таки придумал, как избавиться от него. Для этого он заключил союз с Асо, царицей Эфиопии, и еще семьюдесятью двумя заговорщиками. Затем он тайно измерил тело царя и сделал великолепный сундук, искусно и богато украшенный, в котором могло спокойно поместиться тело Осириса. После этого Сет пригласил царя и своих сторонников на грандиозный пир. Царица часто предупреждала Осириса, что ему следует опасаться Сета, но, не тая злобы в себе, царь не боялся и не видел ее в других, и поэтому он спокойно отправился на пир.
   Когда пир закончился, Сет велел принести в зал великолепный сундук и сказал, как будто в досаде, что эта вещь должна принадлежать тому, кто сумеет влезть в него. Один за другим гости ложились в сундук, но он никому не подошел по размеру. Подошла очередь Осириса. Не подозревая о предательстве, он улегся в сундук. В тот же миг заговорщики захлопнули крышку и залили все щели раскаленным свинцом. Затем они пустили гроб вниз по течению Нила. Говорят, что это произошло на двадцать восьмой год жизни Осириса, другие же утверждают, что это случилось в двадцать восьмой год его правления.
   Когда до Исиды дошли эти ужасные новости, она была убита горем, отрезала локон волос и надела траурные одежды. Зная, что душа усопшего не успокоится, пока он не будет погребен со всеми положенными обрядами, она отправилась на поиски тела своего мужа. Долгое время ее поиски были безуспешными, хотя она спрашивала каждого встречного, не видели ли они богато изукрашенный сундук. Наконец ей пришло в голову расспросить детей, игравших на берегу Нила, и они рассказали ей, что сундук был принесен Сетом и его помощниками. С тех пор египтяне считают, что дети обладают особым даром божественного.
   Постепенно царица узнавала все больше подробностей. Демоны поведали ей, что сундук прибило к берегу Библа (Финикия) и волны выбросили его в заросли тамариска, которые чудесным образом превратились в дерево, поместившее гроб с телом Осириса внутрь ствола. Царь этой страны Мелькарт был поражен красотой и мощью этого дерева и повелел срубить его, а из ствола сделать колонну, поддерживающую крышу дворца. Внутри этой колонны и был спрятан сундук с телом Осириса. Исида поспешила в Библ, где она уселась рядом с фонтаном. Никому из тех, кто приближался к ней, она не сказала ни слова. Исключение она сделала только для служанок царицы, к которым обратилась очень любезно, расчесала им волосы и одарила своим нежным дыханием. Когда служанки вернулись во дворец, царица спросила их, отчего их волосы и одежда так чудесно пахнут. Конечно, служанки рассказали ей обо всем, что с ними произошло. Царица Астарта (или Атенаис) попросила, чтобы прекрасную незнакомку провели во дворец, радушно встретила ее и сделала няней младшего из своих сыновей.
   Исида накормила мальчика, дав ему пососать свой палец. Каждую ночь, когда все уходили спать, она складывала в очаге огромные бревна и клала мальчика. Сама же, обратившись ласточкой, она пела печальные песни, скорбя о погибшем муже. Служанки царицы рассказали ей о странных вещах, творящихся ночью, и Астарта решила выяснить для себя, правда это или нет. Поэтому она спряталась в большом зале, а когда пришла ночь, Исида заперла двери и положила бревна на огонь, поместив ребенка между тлеющими деревьями. Царица с криком бросилась вперед и спасла ребенка, выхватив его из пламени. Богиня сурово отчитала ее, сказав, что своими действиями мать лишила собственного сына бессмертия. Затем Исида раскрыла царице свое имя и поведала застывшей в благоговейном ужасе Астарте свою историю. Она умоляла Астарту отдать ей колонну, подпирающую крышу. Когда ей позволили взять колонну, она вскрыла ствол дерева, вынула оттуда гроб с телом Осириса и так громко изливала свою скорбь, что один из маленьких принцев умер от страха. Затем она отвезла ящик с телом Осириса в Египет в сопровождении одного из сыновей царя Мель-карта. Разные источники по-разному описывают судьбу этого ребенка. Что касается дерева, в котором так долго находилось тело бога, то оно долго хранилось и было объектом поклонения в Библе.
   По прибытии в Библ Исида вскрыла ящик и долго и безутешно рыдала над останками своего царственного мужа. Но потом она вспомнила о своем сыне Гарпократе (или Горе-сыне), которого оставила в Буто, и, оставив ящик в укромном месте, отправилась на его поиски. Тем временем Сет, охотясь при свете луны, увидел богато украшенный гроб и в ярости разрубил тело на четырнадцать кусков, которые разбросал по всей стране.
   Узнав об этом новом диком поступке, Исида села в лодку из папируса и вновь отправилась на поиски останков мужа. И даже крокодилы не тронули ее, видимо чувствуя, что в лодке путешествует богиня, безутешная в своих поисках. Там, где Исида находила часть тела Осириса, она хоронила ее и строила на этом месте храм. Именно поэтому в Египте так много могил Осириса.
   Осирис же по возвращении из загробного мира явился перед своим сыном Гором и попросил отомстить за него. После этого Гор напал на Сета и его помощников и после многодневной борьбы победил узурпатора. Сам Сет был взят в плен. Но Исида освободила убийцу мужа, что настолько возмутило Гора, что он сорвал с матери знаки царской власти, а вместо короны водрузил ей на голову шлем в виде головы быка.
   Плутарх предупреждает Клеа, святую жрицу, которой он и посвятил этот рассказ, что существует большая разница между этой историей Осириса и теми сказками, которыми личность Осириса обросла при помощи многочисленных поэтов и сказочников. Это «отражение чего-то реального», о чем может свидетельствовать отношение египетских жрецов к обрядам, связанным со смертью Осириса.
   «И эта же идея и далее утверждается в нас при помощи торжественной атмосферы горя и печали, которая неотделима от обрядов жертвоприношения, формы расположения их храмов, которые то вытянуты в виде просторных, наполненных светом пролетов, а то утопают в темных и мрачных залах, напоминающих потайные пещеры, предназначенные для приема мертвых».
   Далее изложено несколько распространенных сегодня теорий, касающихся природы аллегорий Осириса. Первая заключается в том, что божественные существа, на которые делаются ссылки в этой легенде, воплощали созвездия. Вторая говорит о том, что они были гениями, или духами природы. Что Осирис символизировал реку Нил, соединяющуюся с Исидой – землей, а Сет был воплощением моря, в котором река теряет себя. Еще одна теория гласит, что Осирис символизировал влагу как первопричину всего растущего и плодоносящего, то есть, другими словами, мужское начало. Сет же воплощает зрелость и жесткость – то, что разрушает влагу. Еще одна теория сравнивает Осириса с солнцем, а Сета – с засухой и злым началом. Более сложное объяснение представляет солнцем Сета, а Осириса – луной, поскольку серп луны, согласно древней философии, дает жизнь всему, а солнце, напротив, разрушает все живое (собственно, в это легко поверить, если мы вспомним о климате). Согласно этой теории, Исида является жизнетворным влиянием, присущим луне, которая, таким образом, бисексуальна: в ней есть женское начало, так как она получает влияние солнца (то есть Сета), и мужское, когда она разбрасывает «семена жизни». Последняя теория сравнивает пантеон Осириса с феноменом эллипса и говорит, что аллегория Осириса, заточенного внутрь сундука, символизирует лунный эллипс.
   Плутарх вполне разумно замечает, что «ни одна из этих теорий, рассматриваемых по отдельности, не содержит описания предшествующего развития событий, а все вместе они превосходно с этим справляются». Под Сетом понимаются разрушительные силы в целом. Мир состоит из противостоящих друг другу сил, но добро все же преобладает, хотя злое начало не может быть уничтожено до конца. Под Осирисом следует понимать такое свойство Вселенской Души, как разум и логика, то есть все, что разумно и постоянно в природе.
   По Плутарху, египтяне мистическим образом представляли вселенскую природу как правильный треугольник, причем перпендикулярная линия воплощает мужское начало, основание – женское, а гипотенуза – их общее дитя (то есть соответственно Осириса, Исиду и Гора). Точно так же метания Исиды должны были означать, что все в природе должно находиться в постоянном возбуждении и быть готовым к действию.
   Священные одежды Осириса и Исиды имеют особое значение. Одежды Исиды выкрашены в разные цвета, чтобы подчеркнуть ее связь с многоцветной природой. Что касается Осириса, то они, напротив, одноцветные и сияющие, как это и положено первому принципу, чистому разуму, незамутненному и неделимому.
   Философ Прокл (412–485 н. э.) приводит фрагменты из эссе Иамблиха в комментариях к «Эннеадам» («Девятерицам») Плотина, которые были изданы учеником последнего Порфирием (232/233–304 н. э.). Иамблих (философ, который умер ок. 330 г. н. э.), взял имя и манеру письма некоего египетского жреца Аб-Аммона, что соответствовало интонации и характеру сочинения.
   Эпистола Порфирия была адресована египетскому пророку Анебо и ставила вопросы природы и положения богов. В ответ на это Иамблих просит Порфирия считать его тем человеком, к кому обращены эти вопросы, «что, кстати, не имеет никакого значения». Единственные части работы, которые интересуют нас, – это те, которые непосредственно посвящены египетским таинствам, и они могут быть выделены из общего контекста.
   В разделе VII своего эссе Иамблих обращает особое внимание на мистический символизм египтян. «Они показывают, – говорит он, – некоторые образы и делают это через мистические, оккультные и невидимые символы, точно так же, как природа… выражает невидимые причины через видимые формы… Поэтому египтяне, считая, что все высшие силы радуются, видя свои черты в низших существах, и желая наполнить последних добром через подражание первым, демонстрируют таким образом образец теологии, адаптированной к мистической доктрине, прячущейся за символами».
   Чтобы понять интеллектуальное толкование символов в соответствии с понятиями древних египтян, необходимо забыть об их материальной природе и подняться до уровня интеллектуальной истины. И все эти завесы, окружающие священные действия, не являются ни случайными, ни ошибочными.
   Египтяне верили в одного бога, самоотверженного и истинно доброго, источника всего сущего. По Гермесу, его звали Кнеф, и был он первым из богов. Демиурги, или созидательные силы природы, персонифицированы в Амоне, или Птахе. Существовали два своего рода природных «правительства», одно из которых подчинялось солнцу, а второе – луне. Разделяя небеса на части, они давали еще большее или меньшее число правителей. Эта общность управляла множеством. «Египтяне не считают, что все вещи на свете – физические объекты. Поэтому они разделяют жизнь души и интеллектуальную жизнь от природы не только в рамках всей Вселенной, но и в нас самих. Признавая, что интеллект и разум поддерживаются за счет собственных ресурсов, они утверждают, что таким образом возникали вторичные сущности. Точно так же они считают демиурга праотцем вещей в процессе их создания. И египтяне признают существование жизненно важной силы, стоящей над небесами и существующей за счет небес. Они также ставят чистый интеллект над миром, а также один неделимый интеллект в целом мире и другой, который проникает во все сферы. И все эти вещи они наследуют не только при помощи разума, но и через священное действо и магию. Египтяне объявляют, что они способны подняться к более возвышенным сферам, причем даже тем, которые стоят над самой Судьбой, то есть к Богу и Демиургу. И делают они это, не прибегая ни к чему материальному, а лишь соблюдая время проведения соответствующих ритуалов».
   Эту деистическую точку зрения изложил Гермес, а объяснил ее пророк царя Аммона Битус, найдя ее среди записей в Саисе, и он же сообщил имя Бога, которое обошло весь мир. Однако и здесь мы можем найти разнообразные варианты одного и того же; «так что мне не кажется, что ты поступаешь верно, относя все связанные с египтянами вещи к физическим причинам. Ведь сами египтяне говорили о том, что есть много принципов и много сущностей, а помимо всего – высшие силы, которым они поклоняются через священные храмы и алтари».
   Иамблих также выдвигает собственное учение относительно достижения единства с богами, которое было основной целью таинств. Он говорит: «Если сущность и совершенство всего доброго сосредоточено в богах, а первой и древнейшей их властью являемся мы, жрецы, и если начало и конец всего доброго добросовестно исполняется теми, кто одновременно следует более высоким началам и искренне достигает союза с ними; и если все это так, то именно тогда, и только тогда возникает познание истины и обладание наукой разума. А познание Бога идет рука об руку с превращением и познанием себя… Поэтому лучше в соответствии с твоей просьбой указать тебе единственный путь к счастью и показать, где и в чем заключается его суть. Отсюда начнется познание истины, и рассеются все сомнения. Поэтому я говорю, что божественен разумный человек, который ранее был соединен с богами через их образы, а позже вошел в другую душу, которая адаптирована к человеческим формам, и через это связал себя узами необходимости и судьбы».
   Поэтому необходимо подумать, каким образом ему освободиться от этих уз. То есть получается, что другого способа, кроме как познать Бога, нет. Ведь идея счастья заключается в научном познании добра. Ну а идея зла заключается, напротив, в пренебрежении добром и относительном преобладании злого начала в человеке. Поэтому первое присутствует в Божественном, а второе – неотделимо от природы смертных. И первое познает суть разума через священное, а последнее, забывая о всех принципах, погружается в познание свойств человеческого тела. Равным же образом, первое – это познание создателя, а последнее – удаление от него, забвение Бога, который является праотцем всего сущего и самодостаточен. Одновременно первое сохраняет истинную жизнь души и возвращает ее к ее создателю; последнее же выстраивает правление смертного человека, которое непостоянно и текуче. Поэтому следует понимать, что это – первый путь к счастью, который дает душам многовариантность соединения с Божественным. Священный и теургический (теургия – один из видов магии. – Ред.) дар счастья поэтому называется Вратами Демиурга или Дворцом Добра. В первую очередь он обладает способностью очищения души, которая гораздо более священна, чем способность очищения тела. Затем он способствует участию разума в познании Добра и освобождении от всего постороннего. Ну и, наконец, он дает соединение с богами, которые являются изначальными источниками добра на земле.
   «Более того, после возвышения души на несколько уровней Вселенной и соединения ее с божественными силами, которые проходят сквозь нее, он вводит ее в сферу Демиурга и заставляет ее быть независимой от всего матермального и соединяться только и исключительно с разумом. Но я считаю, что на самом деле он соединяет душу с самоотверженным и самодвижимым Богом, а также с все поддерживающими интеллектуальными и все созидающими силами Бога, а также с той силой внутри него, которая возвышает его до истины, и с его самосовершенствующимися, эффективными и другими демиургическими силами. Затем эта сила вдыхает душу в демиургического Бога. Египтяне считают это завершением священного возвышения души к божественному».
   Однако следует добавить, что Иамблих дает ясно понять, что, по его убеждению, для соединения верующего с Богом знания или Божественного Разума недостаточно. Именно тщательное соблюдение ритуалов и невыразимая сила символов передают разум божественных существ. Это – вопрос первостепенной важности.

Глава 3
ЛИТЕРАТУРНЫЕ ИСТОЧНИКИ (продолжение)

   Самую полную информацию о египетских таинствах мы черпаем из романа «Метаморфозы» (более известного как «Золотой осел») Апулея, римского философа-платониста II века н. э. Этот роман повествует о том, как некий Луций был превращен при помощи магии в осла, и освободить его из этого обличья смогла только власть Исиды. Позднее Луций становится неофитом богини. Совершенно ясно, что та часть произведения, которая рассказывает об инициации Луция, носит автобиографический характер и относится к самому Апулею. Об этом свидетельствует тот факт, что в более ранней версии произведения («Луций, или Осел») ничего не говорится о таинствах. Судя по всему, таким образом весьма популярная сказка была использована неофитом для пропаганды тайного учения.
   То, что Апулей был посвященным в таинства Исиды, кажется вполне вероятным, поэтому мне кажется целесообразным процитировать некоторые выдержки из его труда, касающиеся его приобщения к культу богини.
   Мы знаем, что после того, как Луций был освобожден из обличья осла, жрец Исиды настоятельно рекомендовал ему «внести свое имя в списки ее солдат» и посвятить всего себя прославлению богини. Он так и сделал и выбрал себе обитель в ее храме.
   «Итак, я был допущен в число избранных служителей богини и узнал то, что ранее было скрыто от моего взора, и поселился вместе с ее жрецами и уже не отступал от поклонения этому могущественному божеству. Не было ни одной ночи, которая не была бы озарена радостью видений и пророчеств богини, но она снова и снова приказывала мне, чтобы я, который издавна был предназначен ее таинствам, навсегда оставался посвященным в ее тайну. Однако я все еще колебался из-за вполне объяснимого религиозного благоговения и ужаса, хотя мое желание пройти инициацию было очень велико. Ведь мне часто говорили, что служение богу – труднейшая миссия, что очень трудно полностью следовать законам святости и воздержания и что моя жизнь будет окружена целым забором из всяческих ухищрений и предосторожностей, чтобы оградить меня от всех соблазнов, которым открыта моя плоть. И я прокручивал в голове эти мысли, причем не единожды, а много-много раз, и поэтому все оттягивал и оттягивал день, к которому одновременно и стремился… Я часто посещал богослужение, со всеми его деталями, и теперь более рьяно, чем раньше, участвовал в нем, поскольку только мое настоящее могло дать мне гарантию выполнения моих ожиданий в будущем. С каждым днем мое желание пройти инициацию все более укреплялось, и снова и снова шел я к верховному жрецу с просьбой, чтобы он посвятил меня в тайны священной богини ночи. Однако он, человек железного характера и строжайший хранитель всех законов поклонения богине, находил для меня мягкие и ласковые слова (такие, с которыми отец обращается к провинившемуся ребенку), сдерживал мою настойчивость и успокаивал мое нетерпение духа, говоря, что мое терпение будет вознаграждено. Он говорил, что лишь одна богиня знает точный день инициации и что сам жрец, назначенный служить ей, также выбран самой богиней. Он умолял меня терпеливо ожидать назначенного дня и предостерегал меня, что мой долг – не отдавать душу во власть нетерпения и горячности: не медлить, когда меня призовут, и уметь ждать, пока этот зов раздастся.
   «Среди жрецов Исиды, – говорил он, – нет таких, которые, самозабвенно отдавшись своей вере, безумно и самоотречение бросаются служить богине, не дождавшись ее зова, ведь тем самым они совершают смертный грех. Врата ада и сила жизни – в руках богини, и сам акт посвящения считается добровольной смертью и угрозой жизни, поскольку только богиня вольна выбрать, чья жизнь близка к завершению, и кто стоит на пороге ночи, и кто те люди, кому могут быть доверены священные таинства богини. Этих людей богиня своей волей возрождает к новой жизни и помещает их на порог нового круга жизни. Поэтому ты должен ждать голоса Небес, хотя ты давным-давно отобран в число счастливчиков. Этот голос даст тебе знать о четком и ясном выборе божества, и ты будешь допущен к священной службе у алтаря богини. И для этого, как и все другие слуги богини, ты должен будешь воздерживаться от неправедной жизни, чтобы стать достойным священных тайн чистейшего из верований».
   Так говорил жрец, и я не запятнал свою службу богине нетерпением, но всегда служил ей спокойно и достойно. И спасительная милость великой богини не подвела меня и не мучила меня долгим ожиданием, а под покровом ночи она дала мне ясно понять, что мое заветное желание скоро исполнится, после чего богиня дарует мне исполнение всего того, о чем я долго молился.
   Она сообщила мне, какую сумму я должен пожертвовать, а также повелела Митре, своему верховному жрецу, чтобы он посвятил меня в таинства богини. Теперь, сказала богиня, его судьба накрепко связана с моей, ибо так повелели звезды.
   Этим и другими милостивыми предупреждениями она обрадовала мою душу, а поскольку уже настал день, я стряхнул с себя остатки сна и поспешил к дому жреца. Я встретил его, когда он выходил из своей спальной комнаты, и приветствовал его. Я уже решил с еще большей настойчивостью потребовать, чтобы меня допустили прислужить на таинствах, как это теперь мне было положено. Но он, увидев меня, опередил мои слова и сказал: «Луций, да будет благословенно твое искусство, которым всемогущие боги наградили тебя. Почему ты праздно стоишь и медлишь? День, о котором ты так долго молил, пришел, в этот день ты, по распоряжению богини, будешь моей собственной рукой введен в самые священные секреты таинств».
   Затем, взяв меня за руку, этот святой человек повел меня к самым дверям святилища, и, совершив обряд открывания дверей и утреннего жертвоприношения, он достал из укромных мест святилища книги, названия которых были написаны неведомыми мне буквами. Некоторые из них были в форме животных и казались сокращенными символами речевых оборотов; другие были защищены от праздного любопытства случайных читателей своим замысловатым начертанием – они имели многочисленные завитки и были переплетены друг с другом, как ветви виноградной лозы. В то же время жрец рассказал мне о необходимых и обязательных условиях, которые должен был выполнить кандидат в посвящение. Я не терял времени зря и даже с еще большим рвением, чем требовалось от меня, принес все необходимое (либо сам, либо это сделали за меня мои друзья). Затем жрец провел меня в сопровождении преданных слуг богини к ближайшим ваннам. Он сказал, что, согласно обычаю, я должен был совершить омовение в ванной, предназначенной для неофитов, после совершенной ими молитвы, после чего он должен окропить меня водой и, так сказать, «очистить» меня. Затем он отвел меня обратно в храм и, когда две трети дня были уже позади, указал мне место у ног самой богини. Все это слишком возвышенно, чтобы я мог выразить это словами: верховный жрец повелел мне перед всеми присутствующими в течение десяти дней не вкушать никакой животной пищи и не пить вина.
   Я соблюдал все эти предписания со строжайшим рвением, и наконец пришел день моего посвящения. Солнце клонилось к закату, неся с собой вечер, когда, о боже, меня окружили толпы посвященных, каждый из которых, после совершения соответствующих обрядов, преподнес мне свои дары. Наконец всех непосвященных удалили и меня облачили в плащ из грубого холста, который не носил еще ни один человек. Жрец взял меня за руку и повел меня в святая святых храма.
   Если же ты, дражайший читатель, жаждешь знать, что было позже сказано и сделано, то умерь свой пыл. Я бы поведал об этом, если бы имел на это право, а ты бы знал это, если бы тебе это было дозволено. Но и мой язык, и твое ухо были бы повинны в тягчайшем грехе, если бы я удовлетворил твое любопытство. Я знаю, что тебя терзают священные желания, и я не буду долее мучить тебя. Слушай же и знай: все, что я скажу тебе, – чистая правда. Я достиг рубежей смерти, переступил порог Прозерпины и вновь вернулся на землю, пройдя все стихии. Я видел, как на исходе ночи ярко сияет солнце, я поднялся до чертогов Бога вверху и внизу и лично вознес им молитву. Имей в виду, я сказал тебе о вещах, которые (хотя ты и слышал их) ты не имеешь права знать.
   Поэтому я буду говорить только то, что без греха может быть сказано непосвященному. Когда пришло утро и все обряды были совершены, я вышел вперед, одетый в двенадцать священных одежд, которые носят все посвященные. Это священные одежды, но никакие тайные узы не запрещают мне рассказывать о них, потому что многие с тех пор видели меня в этих одеждах. В самом центре храма перед образом богини стоял деревянный пьедестал, куда по велению жреца я поднялся одетый в платье, которое, хоть и сшитое из простого льна, было так богато украшено, что я оказался в центре внимания всех присутствующих. Драгоценная накидка ниспадала с моих плеч на спину, прямо до колен, и я был украшен фигурами животных, вышитыми разными цветами. Там были змеи Индии, три гиперборейских грифона, принесенные самым северным ветром, звери, похожие на крылатых птиц, созданных каким-то другим миром. Эту накидку посвященные называют плащом Олимпа. В правой руке я нес зажженный факел, а голова моя была увенчана гирляндой пальмовых листьев, расходившихся подобно лучам. После того как я был вот так украшен подобно солнцу, внезапно раздвинулись занавеси, и внутрь хлынули люди, чтобы разглядеть меня. После этого я отпраздновал самый счастливый момент моей жизни – посвящение, и все пировали и радовались вместе со мной. Третий день также был посвящен празднествам, и были совершены священные обряды, и наконец мое посвящение состоялось. Но я там находился еще несколько дней и радовался своей близости к образу богини, на службу которой меня благословили, и за эти благословения я всегда буду в неоплатном долгу».
   Годом позже Луций был инициирован в высшие таинства, то есть таинства культа Осириса, и, наконец, в еще более совершенные таинства, где ему явился сам Осирис, однако о них он упоминает лишь вкратце, и на этом его повествование резко обрывается.
   Бросает ли Книга мертвых некоторый свет на суть таинств? И да и нет. Ведь хотя нельзя даже ожидать, что на страницах этой книги нам откроется подробнейшая информация о проведении таинств, нет сомнения в том, что ее доктрины и идеи и принадлежали именно тем людям, в обязанности которых входило отправление таинств.
   Книга мертвых была чем-то вроде «путеводителя», при помощи которого мертвый египтянин мог преодолеть многочисленные опасности по пути к месту соединения с великим богом Осирисом (и практически растворения в нем). Нам следует иметь в виду, что сами таинства преследовали двоякую цель, которая, собственно, представляет собой единое целое, а именно – соединение с Богом во время жизни, то есть прямое и личное соединение (общение с божеством там, как это описано в Священном Писании – во фразе «гуляя с Господом»), и вечный союз с Ним после смерти при помощи мистического возрождения. Книга мертвых – это магически-религиозный трактат, созданный в течение многих веков, чтобы обеспечить благополучное пришествие невинных и чистых душ в царство Осириса. Оно лишь едва касается вопроса общения с Богом при жизни человека, ограничиваясь упоминанием о конечном растворении в Осирисе. Так путеводитель лишь вскользь упоминает о конечной цели путешествия.
   Книга мертвых действительно эволюционировала в течение нескольких веков. В различные периоды долгой истории Египта процесс достижения усопшими соединения с Богом трактовался по-разному. В текстах периода Пирамид (XXVIII–XXV вв. до н. э.) мы находим картину чудесной жизни после смерти в благостном присутствии Бога. Затем государственная теология сосредоточилась на поклонении богу Ра, богу солнца, с которым соединиться мог фараон, и только фараон. Для простых людей и даже для представителей знати единственной перспективой была ничем не примечательная загробная жизнь в Подземном царстве. Царь же (фараон) становился Ра, самим богом, или весь растворялся в Ра. Только позже простые смертные смогли разделить его судьбу, причем в абсолютно других обстоятельствах.
   Тексты Пирамид, то есть царские тексты, найденные в Пирамидах, являются, таким образом, прообразом Книги мертвых и дают нам общее представление о том, каким образом царь приходил к соединению с богом. Его душа должна была прежде всего искупаться в священном озере на Полях Благословенных, а менее значимые боги прислуживали на этой церемонии. Или же царь должен был совершить омовение в водах Нила в Элефантине (здесь находилось сооружение из камня для измерения уровня реки Нил. – Ред.). В любом случае целью купания была обрядовая чистота, и само купание было прообразом купания посвящаемого, когда обряды таинств устоялись и приняли окончательную форму.
   Затем фараону было необходимо пересечь озеро Лилий, которое отделяло его от чертогов бога солнца, а чтобы сделать это, он должен был заручиться поддержкой египетского Харона со зловещим прозвищем Глядящий Назад, поскольку ему нужно было обернуться, чтобы направить лодку задним ходом. Так вот, царь должен был задобрить его, или ему пришлось бы обернуться птицей, чтобы перелететь через водный поток. Оказавшись на другом берегу, царь должен был подняться по огромной лестнице, ведущей в Город Солнца.
   В каждом из этих эпизодов мы видим элементы, которые позже стали частью таинств, – например, лодка неофита известна практически каждому мистическому братству и является символом барки, в которой солнце ежедневно проплывает по небу. То же самое можно сказать о солнечной лестнице, состоящей из солнечных лучей, протянувшихся с небес на землю.
   Теперь царь стоит перед вратами Города Солнца, и при помощи магии он должен попытаться открыть их. Это можно сделать при помощи заклинаний или колдовства, что впоследствии тоже стало элементом обряда инициации. «Двойные двери небес открыты; двойные двери тверди открыты Гору, одному из богов».
   Как только Гор проходит через ворота, то же самое делает дух усопшего царя, получившего то же имя.
   В Текстах Пирамид мы также находим эпизод, который на более поздней стадии также стал составной частью таинств. Этот эпизод – явление души фараона перед божественными судьями. Душа являлась перед ними в сопровождении глашатая, который позднее стал одним из главных действующих лиц греческих, в частности элевсинских, а потом и друидских (кельтских) таинств (повторюсь, но, скорее всего, и египетские, и греческие, и кельтские таинства имеют общее индоевропейское происхождение. – Ред.).
   Поэтому вдвойне странно и интересно увидеть упоминание о нем в этих древнейших текстах, созданных почти за 2 тысячи лет до возникновения христианства. Поэтому в мистериях глашатай – это фигура, имеющая более чем четырехтысячелетнюю историю.
   «Твои глашатаи торопятся», – говорится в тексте о царе Пепи. «Вот он идет!» – восклицает глашатай Сехну. Боги приветствуют усопшего монарха. Здесь же мы видим упоминание о страже ворот, еще одном древнейшем персонаже таинств, по имени Метхен. Также участником таинства является божественный писец, чье место в некоторых текстах занимает сам умерший царь. Таким образом, мы видим, что практически каждое действующее лицо позднейших таинств имеет свой прообраз в этих древнейших текстах, так что никаких сомнений относительно их происхождения не возникает.
   Воплотившись в Ра, царь наслаждается своим новым существованием вместе с самим богом, проезжая по небу в лодке и купаясь в сиянии лучезарной славы. То есть мы теперь имеем неопровержимое доказательство того, что система, определенная в Текстах Пирамид, была вначале не только отделена, но и теологически противопоставлена культу Осириса, который считался божеством рядовых усопших, обитавших в ужасном Подземном царстве. Однако на определенном этапе все изменилось. На смену царям, которые в официальных записях о смерти провозглашали свою свободу от судьбы Осириса, пришли другие, которые жаждали соединиться с ним. Таким образом, существовало две группы верований: одна была связана с жизнью бога солнца Ра, воплотиться в которого мог только фараон, а вторая брала за основу ужасное будущее с Осирисом, богом мертвых, в его Подземном царстве мертвых. Осирис был не только олицетворением Нила, то есть богом плодородия; он и группа связанных с ним богов постепенно стали символом рядового египтянина. История Осириса и его сестры-жены Исиды, возможно, в какой-то степени символизирует жизнь египетского «маленького человека». Осирис был архетипом египтянина, так же как его сын Гор в некотором смысле был собирательным образом благочестивого сына Египта, а Исида – олицетворением верной египетской жены. После смерти каждый египтянин становился (или, по крайней мере, надеялся стать) Осирисом. Со временем мечты о демократии заставили людей поставить этого бога на одну доску с богом солнца Ра, наделить его теми же качествами и сделать так, чтобы после смерти египтянин мог стать единым целым с Осирисом, как раньше цари имели исключительное право воссоединиться с Ра.
   В темные века, последовавшие за Веком Пирамид, эти идеи, судя по всему, принесли свои плоды. Одновременно появились и новые идеи, которые подняли характер культа Осириса и его этические принципы на значительную высоту. Это в результате привело к почти полному соединению культа Ра с культом Осириса, а сами фигуры двух богов срослись в единое божество – Осирис-Pa, который вобрал в себя черты и свойства обоих. Нет сомнения, что в конечном итоге победа осталась все же за Осирисом.
   Действительно, мы видим, что персонажи более раннего мистического путешествия фараона, описанного в Текстах Пирамид, стали частью культа Осириса – паромщик, небесные духи или Гор, золотая лестница и другие участники более примитивного культа.
   Где-то посередине между Текстами Пирамид и Книгой мертвых находятся так называемые «погребальные тексты», представляющие собой наставления жрецов усопшему египтянину относительно того, что ему следует предпринять во время путешествия в загробное царство. Эти тексты датируются более ранним периодом по сравнению с тем, когда была собрана в единое целое Книга мертвых. Тем не менее они также представляют собой некий путеводитель, которому должен следовать усопший египтянин, если он хочет добраться до места, где произойдет его воссоединение с Осирисом. Это путешествие было крайне тяжелым, и оно нашло свое отражение в обрядах таинств, а потому представляет для нас особый интерес. Большинство опасностей, подстерегавших усопшего, были чисто физического свойства, и с ними можно было справиться при помощи заклинаний и других магических приемов.
   Эти тексты уже были разбиты на главы, такие как: «Как стать волшебником?», «Как не растерять магию в загробном мире?», «Как человек может не исчезнуть в загробном мире?» и так далее. Вполне очевидно, что эти главы по большей части так или иначе были связаны с представлениями суеверного народа о том, что может произойти в ужасных пустынях и пустошах, которые лежали на пути души человека между моментом смерти и елисейскими полями. Также вполне ясно, что эти представления нашли свое отражение в позднейших таинствах. Но мы должны иметь в виду, что простота не всегда идет рука об руку с мифологическими или аллегорическими произведениями, которые являются наследием этой религии низших культов, предшествующей просвещению. Также следует помнить, что такая аллегория вполне может символизировать опасности, угрожающие бессмертному духу. Действительно, кажется вполне ясным, что на более позднем и продвинутом этапе развития таинств эти ужасы, принявшие материальную форму, считались символическими и должны были восприниматься только в психологическом смысле, то есть как опасности для души, которая гораздо меньше напоминает физическое тело, чем это было в верованиях более примитивного народа долины Нила. Однако будет гораздо полезнее, если мы рассмотрим эти идеи в том виде, в каком они зафиксированы в Книге мертвых.
   Книга мертвых – это магическая книга – в том смысле, что в распоряжение усопшего отдаются все атрибуты повседневной земной жизни, чтобы он мог избежать гибели во время своего путешествия в загробное царство, осуществляемого при помощи заклинаний и магических приемов. Большинство текстов, составляющих эту книгу в том виде, в каком мы ее сейчас знаем, появились раньше династического периода. (Автор преувеличивает – древнейшие тексты основаны на надписях периода Пирамид и более поздних. – Ред.)
   Надпись на саркофаге царицы Кхнемнеферт, жены Ментухотепа, монарха XI династии (ок. 2050 до н. э.), гласит, что некая глава Книги мертвых была «обнаружена в период правления Хесепти, царя, процветавшего в 4266 году до н. э.». Книга мертвых была известна в эпоху правления VI династии, то есть примерно в XXIV–XXIII веках до н. э., хотя до сих пор не обнаружен ни один из манускриптов этого периода (и приобрела окончательный вид в Саисский период – в VII–VI веках до н. э. – Ред.). Однако существование многих глав Книги мертвых в виде надписей на пирамидах доказывает, что древних манускриптов, видимо, было множество.
   Как мы уже отмечали, Книга мертвых была предназначена для ее использования с того момента, когда усопшие становились обитателями загробного царства. Магия была основой существования в этом царстве, и, если дух не был знаком с формулой, которая помогала добиться уважения богов и демонов и даже неживых предметов, он был абсолютно беспомощен. Место, куда отправлялись усопшие древние египтяне, называли Дуатом. Они верили, что оно создано из тела Осириса. Это место считалось темным и мрачным, с огненными рвами, «чудовищами, окружавшими землю». В свою очередь, Дуат был ограничен рекой и горной грядой. Та его часть, которая была ближе к Египту, представлялась египтянам некой смесью пустыни и леса, через которые душа усопшего не имела возможности пройти, если ей не способствовал какой-нибудь добрый дух, который знал все тропинки в этой стране отчаяния. Все было покрыто непроницаемой тьмой, и под ее завесой ужасные обитатели этого страшного места, как могли, вредили вновь прибывшему, если только магическими словами он не мог доказать свое превосходство над ними.
   

notes

Примечания

1

2

3

4

5

комментариев нет  

Отпишись
Ваш лимит — 2000 букв

Включите отображение картинок в браузере  →