Интеллектуальные развлечения. Интересные иллюзии, логические игры и загадки.

Добро пожаловать В МИР ЗАГАДОК, ОПТИЧЕСКИХ
ИЛЛЮЗИЙ И ИНТЕЛЛЕКТУАЛЬНЫХ РАЗВЛЕЧЕНИЙ
Стоит ли доверять всему, что вы видите? Можно ли увидеть то, что никто не видел? Правда ли, что неподвижные предметы могут двигаться? Почему взрослые и дети видят один и тот же предмет по разному? На этом сайте вы найдете ответы на эти и многие другие вопросы.

Log-in.ru© - мир необычных и интеллектуальных развлечений. Интересные оптические иллюзии, обманы зрения, логические флеш-игры.

Привет! Хочешь стать одним из нас? Определись…    
Если ты уже один из нас, то вход тут.

 

 

Амнезия?   Я новичок 
Это факт...

Интересно

Россия занимает площадь в 17 миллионов квадратных километров.

Еще   [X]

 0 

Город темной магии (Флайт Магнус)

Издавна ходили слухи, что в Праге, городе императоров, алхимиков и астрономов, скрываются порталы в Преисподнюю. Сара Уестон, студентка-музыковед, приехала в этот старинный город, чтобы поработать над манускриптами Бетховена. Она и не подозревает, с какой опасностью ей придется столкнуться.

Наставник Сары, внезапно покончивший с собой, оставил свои заметки. Сара начинает подозревать, что это могло быть вовсе не самоубийство. Сумеет ли девушка справиться с темными силами, окружившими ее, и сохранить тайну, которая ей не принадлежит?

Впервые на русском языке!

Год издания: 2015

Цена: 229 руб.



С книгой «Город темной магии» также читают:

Предпросмотр книги «Город темной магии»

Город темной магии

   Издавна ходили слухи, что в Праге, городе императоров, алхимиков и астрономов, скрываются порталы в Преисподнюю. Сара Уестон, студентка-музыковед, приехала в этот старинный город, чтобы поработать над манускриптами Бетховена. Она и не подозревает, с какой опасностью ей придется столкнуться.
   Наставник Сары, внезапно покончивший с собой, оставил свои заметки. Сара начинает подозревать, что это могло быть вовсе не самоубийство. Сумеет ли девушка справиться с темными силами, окружившими ее, и сохранить тайну, которая ей не принадлежит?
   Впервые на русском языке!


Магнус Флайт Город темной магии

   Magnus Flyte
   City of dark magic
   Copyright © Christina Lynch and Meg Howrey, 2012
   © Иванов В., перевод на русский язык, 2015
   © Издание на русском языке, оформление. ООО «Издательство „Э“», 2015

Пролог

   Кампания по сбору пожертвований «Спасем Венецию!» началась, как обычно принято на подобных светских мероприятиях, с коктейлей «Беллини» и крошечных канапе с паштетом из кальмаров. Гости поглощали закуски под увертюры самых знаменитых итальянских опер, исполняемых искусными музыкантами, которые расположились как раз под фреской работы Тьеполо. Женщины в расшитых цехинами платьях и их спутники в смокингах выходили из обшитых тиком речных трамвайчиков vaporetti на частный причал возле дворца Ка'Реццонико. Устроители искренне надеялись на то, что крепкие напитки и мысли о погружающихся в песчаный грунт прекрасных палаццо опустошат кошельки приглашенных с легкостью, которой могут позавидовать детишки-карманники на пьяцца ди Сан-Марко.
   Сглатывая набегающую слюну, организаторы акции приветствовали прославленного немецкого модельера, американского владельца инвестиционного фонда и чопорного британского драматурга. Для поддержания должного уровня показателя красоты были наняты фотомодели, поскольку миллиардеры на ближней дистанции не отличались привлекательностью.
   Однако сразу же после полуночи произошла непредвиденная трагедия, которую впоследствии карабинеры назвали «cascata dei corpi» – «человеческим водопадом»[1]. Все началось с того, что один из младших представителей саудовской королевской семьи, к смятению окружающих, внезапно разразился хриплыми воплями, проломил головой огромное панорамное окно и рухнул в темноту. А вскоре к нему присоединился американский промышленник-миллиардер: он бросился в воду вовсе не спасать араба, как сперва предположили очевидцы. Это были первые жертвы.
   Глазам потрясенной молодой пары из Янгстауна, штат Огайо, проводившей в Венеции медовый месяц и плывшей на гондоле по Гранд-каналу, предстало ужасное зрелище. Из окон сверкающего палаццо вываливались тела. Внутри царила паника. Как впоследствии вспоминали свидетели, лишь очень немногие из присутствующих в тот вечер во дворце отличились храбрым поведением. Когда все закончилось, на поверхности Гранд-канала плавало восемь трупов: семеро были облачены в шикарные наряды, а один бедолага – в стандартную одежду официанта.
   Венецию охватила паника. Впрочем, в Италии это нисколько не мешает большинству горожан по-прежнему околачиваться перед кафетериями, потягивая любимый эспрессо и сухое игристое просеко. Площадь святого Марка была забита гуляками и туристами.
   Но что привело людей к самоубийству? Или их несчастные души были уже мертвы к тому моменту, когда тела коснулись воды? Невзирая на гам, поднятый армией международных юристов, которые тотчас слетелись в Венецию, как хищные коршуны, и требовали отдать им усопших, венецианские судмедэксперты исполнительно препарировали и исследовали останки. Находчивые медики быстро разместили трупы в соседней церкви Христа Искупителя, поскольку тесный городской морг был переполнен. Да и прохладный мраморный интерьер храма казался более предпочтительным вариантом, чем ближайший фруктовый склад.
   Поскольку все умершие, за исключением официанта, были иностранцами, и притом весьма богатыми, событие попало в заголовки мировой прессы. Венецию осаждали съемочные группы. Воды Гранд-канала перед дворцом Ка'Реццонико заполонила флотилия журналистских лодок. Водители местных речных такси набивали карманы пачками евро. Под конец прибыли толпы юных поклонников Хильды Свенсон, восемнадцатилетней шведской поп-звезды, чьи светлые волосы, по рассказам, обрамляли ее голову, покачивающуюся на волнах, будто нимб. Ее чихуахуа так и не нашли, но предполагалось, что собачка после падения уцелела, и на ее поиски была брошена полиция.
   Специалисты по анализу мест преступлений и эксперты по борьбе с терроризмом прочесали здание и допросили поставщиков провизии. Это была не бомба, не ядовитый газ и не смертельный вирус. «От чего они умерли?» – вопрошал итальянского главу государства американский президент, потерявший крупного спонсора своей предвыборной кампании.
   Ответ оказался не самым информативным, но он позволял Il Primo Ministro[2] «сохранить лицо», по крайней мере, до той поры, пока не удастся выжать из чертовых ученых что-нибудь подходящее.
   «От страха», – ответствовал итальянский премьер.

Глава 1

   – Я бы сказал, что это письмо, – заметил Бейли, деливший с Сарой крошечную контору на верхнем этаже Эксетер-холла.
   Выпускникам-музыковедам всегда доставались худшие помещения. Комнатушка не отапливалась зимой, летом в ней царила удушающая жара, а еще здесь постоянно пахло мышами.
   – Вижу…
   Сара передвинула принадлежащую Бейли фигурку трубадура на пару сантиметров влево, зная, что это выведет его из себя. Им обоим нравилось выискивать хитроумные способы поддеть друг дружку. Бейли являлся специалистом по мадригалам, последняя работа Сары в бостонском институте Торо была посвящена недавно возникшей области музыкальной нейропсихологии. Почти целую неделю Сара рассуждала вслух о различиях в восприятии высоты звука в мозгу у музыкантов и немузыкантов и о том, могут ли последние вообще осмыслить такое понятие, как высота звука. Бейли лишь скрипел зубами, хотя месть Сары была справедлива: он ведь тоже постоянно крутил на своем проигрывателе мадригал «Привет, о, вы, весенние бутоны!», который невероятно ее раздражал.
   Сара разорвала увесистый коричневый бумажный пакет, и к ней на колени выскользнуло его содержимое – толстая пачка бумаги, аккуратно перевязанная коричневой бечевкой. Бейли подобрал пустой конверт, который она кинула на стол.
   – Дворец Лобковичей, Прага, Чешская республика…
   – Я умею читать, Бейли, – отозвалась Сара, развязывая бечевку. – И потом, надо произносить «Лóб-ко-виц».
   Она была заинтригована. В начале восемнадцатого века князь Лобковиц оказывал значительное содействие Гайдну и Бетховену, а каждый из композиторов в знак благодарности посвятил покровителю некоторое количество сочинений. Саре и в голову не приходило, что семья Лобковицев существует до сих пор, если это были потомки тех же самых Лобковицев.
   Сара пожала плечами и уставилась на пачку бумаг. Та подозрительно напоминала… деньги! Невольно разинув рот, Сара присмотрелась к ней повнимательнее.
   – Чешские кроны, – отметил Бейли, наклоняясь над ее плечом. – Кстати, пересылать деньги почтой незаконно.
   Сара исследовала увесистую пачку. Изображенный на купюрах король с курчавой бородой пристально разглядывал что-то, находившееся как раз за левым обрезом.
   – Сто крон… это сколько? – поинтересовалась Сара у Бейли.
   Бейли быстро нагуглил ответ.
   – Пять долларов и пятьдесят семь центов.
   – А-а, – протянула Сара, у которой теплилась надежда, что цифра будет поприличней. – Однако их тут куча!
   Она развернула сопроводительное письмо.
   – Ну? – нетерпеливо спросил Бейли. – Что там? Они пытаются контрабандой вывести деньги из страны?
   – Нет, – отозвалась Сара, дочитывая письмо. – Мне предлагают работу на лето.
   Надо упомянуть, что Сара никогда не путешествовала по Старому Свету: как-то недосуг было. Правда, никто из ее семьи тоже ни разу не посещал Европу уже более ста лет. Предки Сары эмигрировали в штаты еще в девятнадцатом столетии, спасаясь от великого голода.
   Она оторвалась от письма.
   – Деньги – на проезд от аэропорта до дворца. А за лето они предлагают мне двести тысяч крон.
   – Около двенадцати тысяч долларов! – воскликнул Бейли.
   Сара зажмурилась. Стипендии едва хватало на самое необходимое, и она влачила достойное, но нищенское существование докторанта. У нее никогда не бывало много денег, в семье она оказалась единственной, кто получил высшее образование, не говоря уже о докторантуре. Двенадцать тысяч… слова ласкали слух и звучали почти как миллион долларов.
   Неужели она полетит в Европу? В Прагу!..
   Жаль, конечно, что не в Вену, ведь в университете она учила немецкий, кроме того, именно в Вене долгие годы жил и работал герой Сары и предмет ее профессионального интереса – Людвиг ван Бетховен. Впрочем, возможно, ей удастся выбраться на денек-другой в столицу Австрии.
   – И чего они от тебя хотят? – спросил Бейли. – Хотя ты же все равно согласишься…
   Сара вернулась к письму.
   – Если вкратце, дело в том, что семья Лобковицев решила открыть музей, – доложила она. – У них огромная коллекция: предметы искусства, музыкальные инструменты, оружие, керамика, книги и целая кипа рукописных нот – Моцарт, Гайдн, Бетховен, а также письма и другие бумаги, имеющие отношение к музыке. Им нужна помощь, чтобы все рассортировать и определить, что можно выставлять, а что нуждается в реставрации.
   Сара наклонилась над столом и принялась печатать на компьютере.
   – Ищешь Лобковицев? – обрадовался Бейли. – Я тебя опередил! Одна из старейших богемских фамилий, князья Священной Римской империи, рыцари ордена Золотого Руна, баснословное состояние, политическое влияние… Седьмой князь Лобковиц, Йозеф Франц Максимилиан, был покровителем Гайдна и Бетховена, а композиторы посвятили ему…
   – Про него я знаю, – вставила Сара.
   – Но в тысяча девятьсот восемнадцатом наследственные титулы были отменены, – выпалил Бейли. – И теперь они больше не князья, хотя их, в принципе, можно так величать. Забавно…
   – Максимилиан Лобковиц, – продолжила Сара, читая с экрана. – Тысяча восемьсот восемьдесят восьмой – тысяча девятьсот шестьдесят седьмой. Был патриотом и сторонником вновь созданного государства Чехословакия. В тридцать девятом году бежал от нацистов, которые присвоили себе богатство Лобковицев.
   – …Да, бедняги остались без гроша, – подхватил Бейли. – Однако в сорок пятом, после окончания войны, семейство вернулось. И они добились, чтобы им все возместили! А потом… гм, да.
   – В сорок восьмом коммунисты снова все конфисковали, – заключила Сара. – Семья была вынуждена бежать во второй раз. Вероятно, они оставались не у дел вплоть до Бархатной революции восемьдесят девятого. С этого времени они принялись кропотливо собирать фамильное имущество, а теперь хотят открыть музей.
   – Все ясно, – подытожил Бейли. – Но зачем им могла понадобиться ты?
   Сара проигнорировала скрытое оскорбление коллеги. Она прекрасно понимала, что является талантливым ученым, пожалуй, даже выдающимся. Кроме того, она умела работать с архивами. Но она не являлась музыковедом мирового уровня – пока… Зато ее наставником был настоящий гений, поэтому Сара знала, что она еще не достигла нужной высоты.
   Семинар по когнитивному музыковедению доктора Авессалома Щербатского отличался от всех остальных предметов, входивших в университетскую программу Сары. Во-первых, на него было сложнее всего попасть, а во-вторых, доктор Щербатский вообще отменял курс, если не видел среди аспирантов никого, кого бы счел достойным преемником своих знаний. Он отказался преподавать в Гарварде после того, как одна из тамошних групп его «попросту разочаровала». Поэтому, когда было объявлено, что доктор Щербатский собирается читать специальный курс лекций с интригующим названием «Бетховен: в одно ухо влетело, из другого вылетело», Сара не могла не записаться.
   На первое занятие Щербатский явился с бумбоксом середины восьмидесятых, в который вставил кассету с бетховенской увертюрой к «Фиделио», опус семьдесят два.
   – Надеюсь, вы это уже слышали? – с улыбкой спросил Щербатский, изображая полнейшую невинность. – Сейчас проверим, насколько вы сообразительны!
   Он скрестил руки на груди, уткнул подбородок в воротник рубашки от Brooks Brothers, прикрыл глаза. Пара-тройка подобострастных студентов тотчас скопировали позу профессора. Сара наклонилась вперед, пытаясь понять, кто исполнитель. Кажется, Ханс Кнаппертсбуш и мюнхенский Баварский государственный оркестр.
   Дождавшись окончания увертюры, Щербатский попросил любого из студентов записать на доске пассаж валторн из второй темы аллегро. Несколько рук с энтузиазмом взмыло в воздух.
   – А вы согласны? – обратился Щербатский к студентам, когда дело было сделано. – Все правильно?
   Вокруг закивали.
   – Уверены? – произнес Щербатский.
   Снова одобрительные кивки.
   – Нет! – заявила Сара.
   Щербатский метнул в нее взгляд.
   – На доске записано то, что должно быть в партитуре, – пояснила Сара. – Но исполнение, которые мы только что слушали, немножко другое.
   Сара подошла к доске и молниеносно внесла поправку во второй такт.
   – Вторая валторна тут капельку сбивается. Запись, безусловно, живая, но не с концерта. Генеральная репетиция, скорее всего.
   – Конечно, звук меняется от наличия аудитории, – вставил кто-то.
   Щербатский повернулся к Саре.
   – Верно, – отозвалась она. – И на репетиции музыканты часто надевают повседневную обувь. Судя по звуку, первая скрипка играла в ботинках. Может, в Мюнхене был дождливый день?
   Ботинки, конечно, являлись плодом ее воображения. Сара не сомневалась, что Щербатский это понял. Однако то, что вторая валторна ошиблась в исполнении, оказалось чистейшей правдой.
   Семинары включали в себя упражнения по «эмпатическому слушанию», когда они должны были играть что-либо из позднего Бетховена на пианино или скрипке, надев на голову огромные звукоизоляционные наушники. А еще Щербатский делал записи «имитированных шумов», которые представляли собой попытки угадать, что из собственных сочинений был способен слышать Бетховен в различные периоды своей жизни. Выяснилось, что у композитора бывали моменты – особенно в последние годы, – когда слух возвращался к нему, однако весьма краткосрочно.
   Сара была очарована и потрясена, а вскоре она стала звездой среди учеников Щербатского.
   В качестве задания для выпускной работы Щербатский попросту сказал классу: «Удивите меня». Сара позвонила подруге, которая работала в Массачусетской клинической больнице: девушка тайком провела Сару в лабораторию и сделала функциональную МРТ ее мозга в то время, пока Сара мысленно воспроизводила Девятую симфонию Бетховена. Когда она показала распечатку Щербатскому, профессор заплакал.
   Зимой Сара попросила Щербатского стать научным руководителем ее диссертации – хотя было известно, что Щербатский терпеть не мог читать научные труды зеленых юнцов. Тем не менее профессор с готовностью согласился. Он воскликнул, что, по его мнению, Сара обладает исключительным сенсорным восприятием, а потом крепко притиснул ее голову к своей груди. Это смутило Сару и одновременно польстило ее самолюбию. А профессор деловито добавил, что начать они смогут лишь будущей осенью, поскольку он берет отпуск на весенний семестр и собирается уехать из страны. Куда именно он направляется, Щербатский не сказал, но в этом не было ничего необычного. Сара сомневалась, всегда ли он сам имеет точное представление, где будет находиться. Щербатский улетел из штатов в январе, и с тех пор о нем никто ничего не слышал.
   Но почему Лобковицы не предложили работу кому-нибудь вроде него – человека, пользующегося всемирной славой, специалиста, знающего о Бетховене такое, чего сам композитор о себе не знал? Или какому-нибудь общепризнанному эксперту из Королевского музыкального колледжа?…
   Почему они выбрали ее?
   В конце письма был указан адрес электронной почты. Если Сара согласится принять предложение, она должна прислать подтверждение Майлзу Вульфману, управляющему музейной коллекцией Лобковицев. Тогда и будут предприняты все необходимые меры по обеспечению ее приезда. И, разумеется, в таком случае Саре следует отправиться в путь незамедлительно.
   Сара подумала, что лучше всего послать короткое письмо с согласием. Она, конечно, могла написать, что ради предстоящей работы ей придется скорректировать свое расписание и отложить важные дела. Но стоит ли блефовать? С другой стороны, незачем сообщать Майлзу Вульфману о том, что ее отсутствие разочарует членов бостонского спортивного клуба, где она подрабатывала инструктором по езде на велосипеде.
   Откуда вообще Лобковицам стало известно ее имя? Естественно, у нее имелись публикации, но исключительно в академических журналах. Может, ее порекомендовал Щербатский? Это было бы лестно, и Сара решила принять его как наиболее возможное объяснение.
   Выбежав из конторы, она вскочила на велосипед и стремительно покатила домой, в квартирку на Портер-сквер, которую снимала в складчину с приятелем. Адреналин и возбуждение подстегивали ее, и она добралась на сорок пять секунд быстрее, побив собственный рекорд.
   Сара знала, что ей надо позвонить матери и сообщить ей сногсшибательную новость. однако больше всего на свете она хотела бы рассказать об этом отцу. Тринадцать лет прошло с тех пор, как он умер, а ей до сих пор хотелось говорить с ним обо всем.
   Сара ощущала странную смесь трепета и негодования, размышляя о том, как мамочка отреагирует на известие об отъезде единственной дочери в Европу. Ее мать, Джуди, выросла в бедной семье, а после смерти бабушки Сары была вынуждена и вовсе бросить школу, взяв на себя заботу о младших братьях и сестрах. Джуди зарабатывала на жизнь уборкой в чужих домах. Тогда-то Джуди и повстречала своего будущего мужа, молодого электрика, которого она впустила в роскошный особняк на Бикон-хилл, чтобы парень починил там хрустальные люстры.
   Отец Сары был в восторге от школьных успехов Сары. Еще бы, ведь его дочка так любила читать и учиться! Мама тоже ему поддакивала («Мы тобой гордимся, девочка»), однако, когда Сара была еще совсем маленькой, она чувствовала, что с каждой прочитанной книгой отдаляется от матери. И нынешние новости вряд ли могли улучшить положение.
   Вздохнув, Сара закатила велосипед в общий гараж и вскарабкалась по лестнице к своему жилищу. В дверях ее встретил сосед по квартире, Алессандро. Вокруг торса юноши было обмотано полотенце, а в руках он держал два коктейля клубничного цвета. Сара с благодарностью приняла у красавца бокал.
   – Кампари и гранатовый сок, – промурлыкал Алессандро с мягким итальянским акцентом. – Будешь обожать меня до конца жизни!
   Никто из друзей Сары не верил, что она не спит с Алессандро: он выглядел весьма эффектно, и в классическом ренессансном смысле, и с точки зрения дешевого фильма про вампиров. Сара, относившаяся к собственному здоровому либидо с научным интересом, могла объяснить это исключительно феромонами. В том, что касалось секса, она попросту следовала указаниям носа, и он никогда не приводил ее к Алессандро. «Ты испорченная», – твердили ей друзья. Возможно, они были правы: у Сары ни разу не возникало проблем с нахождением партнера, когда у нее бывало игривое настроение, а случалось это частенько. «А как же общие интересы, душевная близость, доверие? – спрашивали другие. – Неужели тебе не хочется нежности?» Как правило, Сара отмалчивалась и с трудом скрывала зевоту.
   Сейчас она переступила порог их крошечной кухни, сверкающей чистотой (спасибо Алессандро!), и продемонстрировала ему письмо из Праги.
   Сара возвела глаза к потолку. Алессандро занимался наукой. Он изучал дрожжевые культуры – Сара никогда не могла толком вникнуть в детали, поскольку стоило ей услышать, как Алессандро произносит слово «дрожжевые», она начинала хохотать до упаду. Работа Алессандро была связана с функционированием мозга, хотя никак не пересекалась с ее собственными интересами в музыке и нейропсихологии.
   – Что за пражский бамбино? – спросила она.
   – Какая ты невежда, а еще примерная католичка! – Алессандро покачал головой в притворном отчаянии.
   – Я не католичка, – возразила Сара, вспомнив об одном ключевом моменте, который произошел в ее войне с матерью, – тогда она твердо решила, что вообще не станет ходить на мессу.
   – Это старинная скульптура Gesu Bambino – Младенца Иисуса. У него есть волшебная сила, если ему молиться.
   – Что ты болтаешь! Ты же целыми неделями таращишься в электронный микроскоп! – парировала она.
   Сару забавлял и поражал талант Алессандро, ученого, занимающегося нейроанатомией, за доли секунды переключаться с дурного глаза и чудесных способностей святых на незаконченную единую теорию поля Эйнштейна и квантовую механику.
   – Сара, – сурово произнес Алессандро. – В жизни полно чудес. Ты поймешь, когда приедешь в Прагу. Там есть волшебство. – Он перекрестился. – Темное волшебство. Прага – порог двух реальностей.
   – Прага – европейский город, – фыркнула она. – В Праге, как и здесь, действуют законы науки.
   – Законы науки… – Алессандро повел скульптурно вылепленными плечами. – Где они? Мы не осведомлены даже о том, как устроена эта штука (он ткнул пальцем в свою голову). Восемьдесят шесть и одна десятая миллиарда нейронов! И глиальные клетки, окружающие нейроны, – восемьдесят четыре и шесть десятых миллиарда глиальных клеток! Сто лет назад, cento anni[4], мы установили, что глиальные клетки существуют, – но не понимали, что они делают! Теперь мы выяснили: они обеспечивают передачу нервного импульса. Но как? Мы не знаем. А вселенная? Девяносто шесть процентов вселенной состоит из темной материи и темной энергии! Chissa?…[5] Вероятно, для этих девяноста шести процентов не применим ни один из открытых наукой законов. Говорю тебе, Сара, это – molto misterioso![6]
   Сара одним глотком допила остатки кампари. В дверь позвонили.
   – Твой любовник? – Алессандро выгнул бровь. – Я думал, у тебя не будет никакого секса, пока ты не закончишь статью о восприятии в мозгу высоты звука. Ты вроде сама мне говорила.
   Сара покачала головой.
   – Посмотрю, кто там, – сказала она, вручая Алессандро свой бокал. – И учти, если мы собираемся побеседовать о темной материи, мне понадобится вторая порция.

Глава 2

   Посетитель был… крошечным. Любопытно, подумала Сара, как принято называть по законам политкорректности, «человек некрупного телосложения»? Она уставилась на макушку незнакомца: голова, кстати, была громадной и заслоняла всю фигуру гостя, за исключением пары ног в коричневых ботинках. Носы же ботинок смотрели в разные стороны, как у балетного танцора. Или у куклы из папье-маше.
   Обувь озадачила Сару. Ретростиль, но дело было не только в винтажной модели – у ботинок имелись пряжки, а не шнурки! Сара зажмурилась.
   – Сара Уэстон?
   Голос посетителя звучал совершенно не пискляво, а гулко и низко. Как фагот. Он и размером-то не больше фагота, подумала Сара, да и вес, наверное, примерно такой же.
   – Чем я могу вам помочь?
   На всякий случай Сара уклонилась от прямого ответа. Лучше соблюдать осторожность, особенно учитывая сумму студенческого займа, которая на ней висела. Перед ее внутренним взором возникла соблазнительная картина, главное место в которой занимали пачки чешских крон. А вдруг о подобных вещах надо заявлять в налоговую службу?
   Человечек запрокинул голову, поднес к глазам крохотные ручки, сложенные в форме бинокля, словно свет флюоресцентной лампы в коридоре был чересчур резким. Или он решил поиграть с ней, как с ребенком? Его глазища оказались огромными и чересчур темными, почти черными.
   – Chi è?[7] – возле Сары возник Алессандро.
   Узел его завязанного на бедрах полотенца находился на уровне подбородка человечка.
   – Вы на нее не похожи, – произнес незнакомец, не обращая на итальянца внимания и продолжая пристально разглядывать Сару.
   – Возможно, есть какая-нибудь другая Сара Уэстон, – предположила она. – А в чем дело?
   Человечек еще мгновение спокойно изучал Сару, после чего заговорил тихо и нараспев, причем его голос приобрел минорное звучание:
Доселе я считал, что муз лишь девять, но теперь,
Увидев Уэстон, должен заключить, что десять их.
Ибо она льет песни музыкальны, как вино
Младое, терпкие, Кекроповым подобны сотам.

   Алессандро издал короткий свист – сложный и выразительный, на какой способны лишь итальянцы, рожденные к югу от Рима. Сара хорошо изучила все вариации. На сей раз свист означал: «О, я гляжу, ты переключилась на pazzo[8], малышка? Неплохой выбор!» Потрясающе, что Алессандро удалось вложить в этот звук столько сарказма, мелькнуло в голове у Сары. Особенно учитывая тот факт, что он одет только в полотенце. И что еще, черт возьми, за Кекроповы соты?[9]
   – К сожалению, я не автор, – незнакомец скромно помахал миниатюрной ладошкой. – Стихи сочинил некий Бальтазар Каминеус, доктор права. Он превозносил достоинства Элизабет Уэстон[10], на которую вы не похожи. Что ж, тем лучше для вас: она была не особенно привлекательна, даже со скидкой на костюм той эпохи.
   Алессандро облизнул губы. Ясно! Он не собирается ни уходить, ни помогать Саре блуждать в потемках светской, однако полубезумной беседы. Хоть бы штаны надел, в конце концов! А карлик, похоже, ожидал ответа – застегнутый на пряжку башмачок мягко притопывал по дверному коврику.
   – Вас прислал Бейли? – Сара приготовилась к тому, что человечек вытащит из рукава магнитофон и обрушит на нее очередную порцию «Весенних бутонов» в качестве серенады.
   – Боюсь, что Элизабет Уэстон не часто читают в наши дни, – проговорил маленький человечек. – Ее забыли, подобно многим другим. Но с ней еще не кончено! О нет, пока еще нет…
   – Прошу прощения, – прервала Сара, – но у меня… в общем, дела. А если вы хотите что-нибудь… сказать… или сделать…
   – Ей нужно собираться в Прагу, – пояснил Алессандро, беря на себя минимальную полезную функцию. – Она теперь ученый molto importante[11].
   – Значит, вы едете? – человечек наклонился вперед и легко коснулся запястья Сары. – Я и не сомневался! Я надеялся – и вот результат! Мне кажется, вы нужны в Праге.
   Сара внезапно насторожилась. Откуда мелкому типу известно о ее планах?
   – Я считаю, что это просто замечательно, – продолжал человечек своим странным фаготоподобным голосом. – У вас интересное лицо. А юноша, замотанный в полотенце, ухмыляется, глядя на меня. Он считает меня pazzo, разве не смешно? Он ищет не в том месте, уверяю вас! Или, точнее, в правильном месте, но в неправильном направлении. Дрожжи! Ха!
   – Ладно, пожалуй, я позвоню в полицию, – буркнул Алессандро, пожимая плечами и поворачиваясь в сторону квартиры.
   Сара молча посмотрела ему вслед, ренессансный торс Алессандро явно пребывал в сильном раздражении и дурном расположении духа.
   – Откуда вам известно, что семья Лобковицев прислала мне приглашение? – выпалила она. – Я получила письмо пару часов назад.
   – Я нахожусь в очень близких отношениях с семьей Лобковицев, – ответил карлик. – Собственно, я только что из Праги.
   Он снова поднес пальцы к лицу и теперь полностью прикрыл ими глаза, после чего протянул руки к Саре. Посередине раскрытой левой ладони человечка покоилась плоская медная коробочка, в каких обычно держат пилюли.
   – Возьмите, – кратко сказал он.
   Сара услышала, как в соседней комнате зазвонил ее мобильник.
   – Я должна ответить, – промямлила она.
   Саре не хотелось впускать карлика в свою квартиру, однако захлопнуть дверь у него перед носом было бы по-настоящему грубо и невежливо. Кроме того, он был как-то связан с ее новыми работодателями.
   – Я подожду, – миролюбиво отозвался человечек.
   Оставив дверь приоткрытой, Сара взяла телефон, отметив, что ее вызывал декан музыкального факультета профессор Клайм.
   – Алло!
   – Сара, у меня плохие новости, – проговорил Клайм. – Увы, я вынужден сообщить вам, что профессор Щербатский умер.
   Сара опустилась на диван оливкового цвета, который они с Алессандро притащили с угла Масс-авеню в Арлингтоне, когда там выбрасывали ненужное барахло. Во рту у нее внезапно пересохло.
   – Что? – переспросила она. – Когда? Как?
   Профессор Клайм рассказал ей то, что успел выяснить. Произошел несчастный случай. В Праге. Наверняка подробности вскоре выяснятся.
   – Несчастный случай? – повторила Сара.
   – Да, ужасная трагедия, – проговорил профессор несколько, правда, равнодушно: Щербатский не пользовался любовью на факультете, где пышным цветом цвела профессиональная зависть. – Меня известил о случившемся некий мистер Майлз Вульфман, коллега профессора Щербатского. Он принес свои соболезнования, а также информировал меня о том, что вы собираетесь в Прагу. Оказывается, вы примете участие в реставрационных работах в недавно учрежденном музее при Лобковицком дворце. Мистер Майлз Вульфман выслал вам билет на самолет почтой «Federal Express». Я должен вас поздравить – не упускайте столь редкий шанс.
   В голосе профессора звучали обида и плохо скрытый скептицизм. Сара сухо поблагодарила Клайма и спросила, есть ли у покойного профессора родственники, на какое число назначены похороны и приняты ли все необходимые меры?… Однако профессор Клайм ничегошеньки не знал. Произнеся еще две-три общепринятые фразы с выражением сожаления и благопожеланиями, он повесил трубку.
   Потрясенная Сара просидела на диване пару минут, прежде чем вспомнила о загадочном человечке, которого она бросила за порогом. Сара быстро пересекла комнату и распахнула дверь настежь.
   Карлик исчез. Коробочка из-под пилюль лежала на вытертом половичке. Сара подобрала ее и закрыла дверь. Она побрела в гостиную и выглянула в окно, но человечка нигде не было видно. У нее возникло странное ощущение, словно произошло нечто космогоническое, как если бы сместилась земная орбита… но соседка копалась в огородике и возилась с помидорной рассадой, а по тротуару тарахтел на трехколесном велосипеде малыш, за которым шествовала его мамаша, ведя на поводке раскормленного лабрадора.
   Сара кинулась в спальню, где стоял компьютер, кликнула мышкой и ввела в поисковик слова «Щербатский» и «Прага». Первым же результатом стала страница из «Prague Post»: «Американский ученый умер в Лобковицком дворце».
   – Что? – вырвалось у ошеломленной Сары, и она продолжила читать:
   «Доктор Авессалом Щербатский, считавшийся одним из лучших в мире специалистов по Бетховену, прибыл в Прагу, чтобы предложить свои услуги семейству Лобковицев. В среду поздно вечером он, вероятно, выпал из окна дворца Лобковицев. Полиция подозревает, что профессор совершил акт самоубийства».
   Щербатский покончил с собой?… Сара продолжила поиск, но не нашла никакой информации. Она вытащила из рюкзака письмо от Лобковицев – приглашение приехать в Прагу они написали еще до предполагаемого самоубийства. Значит, ее действительно рекомендовал Щербатский! Видимо, ему требовался помощник.
   Они выслали ей письмо с предложением работы… А Щербатский вдруг взял и выбросился из окна? Тут не было никакого смысла. А если он просто выпал? Он никогда не отличался физической силой. Данное обстоятельство являлось предметом их постоянных шуток – Щербатский вечно комментировал ее крепкое умственное и физическое здоровье, приписывая эти качества «плебейскому» происхождению Сары. Сам тощий и костлявый, он восхищался тем, как в Саре сочетаются мозги и мускулы. Но, в отличие от всяких там профессоров Клаймов, он никогда не обращался с Сарой как с дурочкой лишь потому, что она хорошо смотрелась в бикини. Сара почувствовала подступающие к глазам слезы. Бедный Щербатский… Как его угораздило?
   В дверях возник Алессандро. Сара рассказала ему обо всем и прочла статью из «Prague Post».
   – Ты уверена, что тебе надо ехать? – спросил Алессандро. – Ты в курсе, что случилось в Венеции две недели назад – люди действительно свихнулись! Они выбрасывались из окон в разгар благотворительной вечеринки… По-моему, cara[12], здесь есть нечто…
   – Я еду, – оборвала его Сара.
   Конечно, ей собирались заплатить, поэтому предложение казалось сказочным. Но Сара прилетела бы в Прагу и для того, чтобы показать снобам вроде профессора Клайма, что и девушка из Южного Бостона способна проложить себе путь в академической науке. А еще Сара хотела выяснить правду о том, что стояло за смертью ее любимого учителя.
   История с приглашением в Прагу звучала как вызов.
   А Сара никогда не отказывалась принять брошенный вызов.

Глава 3

   День у Сары выдался хлопотливый, полный предотъездной суеты, однако она не пропустила урок музыки со своей любимой ученицей. Даже не ученицей – Поллина была для нее скорее товарищем, подругой, несмотря на то, что девочке едва исполнилось одиннадцать.
   – Ты грустная. – Поллина внезапно повернулась к Саре, ее глаза ярко блестели в полумраке. – Хочешь мороженого?
   Сара не собиралась рассказывать Поллине о Щербатском. У Поллины было слабое здоровье, и новость о том, что Сара собирается уехать на целое лето, сильно расстроила ее. Но Поллина была слишком чувствительна, и от нее не ускользнул тревожный настрой Сары. Та думала о смерти – или самоубийстве – профессора весь день напролет, и поступок Щербатского по-прежнему казался ей абсурдным и абсолютно нелогичным.
   – «Чанки Манки» или «Орео»? – спросила Сара, направляясь на кухню, для чего ей пришлось переступить через Бориса, огромного пожилого мастифа, который дремал возле камина.
   – И то, и другое! – отозвалась Поллина.
   Когда Сара училась в старших классах школы и нуждалась в деньгах, ее вообще не тянуло присматривать за чужими детьми, но однажды она заметила бумажку, прикрепленную на доске объявлений, и решила попытать удачу. Дело было несложное: кому-то требовался обычный репетитор по игре на скрипке. От всей души надеясь, что учеником окажется не бездарь, которого заставляют учиться музыке идиоты-родители с большими претензиями, Сара позвонила по оставленному номеру телефона, наговорила свои координаты на автоответчик и получила короткое извещение, предписывавшее ей явиться на Комм-авеню в следующую пятницу в четыре часа дня. Никаких подробностей. В назначенный день она прикатила по нужному адресу на велосипеде и притормозила около массивного особняка. Наверное, там несколько квартир, подумала она, но дверной звонок был только один. Сара нажала на кнопку, и после долгой паузы дверь распахнул самый настоящий дворецкий в форме.
   – Мисс Уэстон? – спросил он, безбожно растягивая слова.
   Сара уставилась на него, раскрыв рот: невероятно, но перед ней стоял Дживс во плоти. Дживс-мексиканец. Не дождавшись ответа, Дживс вздохнул и доверительно наклонился к девушке.
   – Они немного сумасбродные. Но платят очень хорошо, – сообщил он и отступил в сторонку, давая ей пройти.
   Сара молча кивнула, недоумевая, в какую страну чудес ее занесло. Именно о таких вот богатеях ее мать всегда говорила с нескрываемым негодованием. Дверь за ее спиной мягко закрылась, и дом погрузился в угрюмый полумрак. Спустя несколько секунд глаза Сары приспособились к тусклому освещению, и она смогла рассмотреть холл, заваленный, как сказала бы ее мать, «всякой рухлядью».
   Дживс – впоследствии Сара узнала его имя, Хосе Ньето, и что раньше он присматривал за «лебедиными лодками» в парке Бостон Коммон – принялся взбираться по лестнице, и Сара поспешила догнать его.
   – Здесь есть лифт, – пояснил он, – но плохой. Очень медленный.
   Он провел Сару в темную комнату и был таков. В сумраке маячили гигантские чучела животных – зебра, жираф, лев, распростертый на полу. На бархатных диванах с кистями, накрытых просторными индийскими шалями – ее мать пятнами бы пошла, если бы их увидела, – устроились жутковатые куклы. Имелся и концертный рояль. Сара подошла к инструменту и провела пальцами по инкрустированной крышке.
   – Тысяча семьсот девяносто пятый год, – произнес тонкий, но твердый голос.
   Уловив какое-то движение, Сара резко развернулась, но обнаружила лишь собственное отражение, уставившееся на нее из тусклого старого зеркала у противоположной стены.
   – На нем нет номеров, но мы знаем, что он венский.
   Голос доносился со стороны дивана. Сара прищурилась, но не различила ничего, кроме подушек и кукол.
   – Мы выкупили его из коллекции Фредерика. Я хотела «Йозеф Бродман» тысяча восемьсот пятого года, хоть в нем и не хватало регулятора, но владельцы решили, что он бесценный, и отказались его продавать.
   Сара поняла, что на диване сидит ребенок: девочка лет четырех была одета в белое платьице с пышной юбкой и красным поясом.
   Сара ничего не сказала. Неожиданно лев пошевелился и поднял голову, и Сара осознала, что это собака. Мастиф. Сара покосилась на жирафа, ожидая, что тот сейчас вытянет шею и примется жевать край портьеры.
   – А твоя, э-э, мама дома? – спросила Сара.
   – Она в Индии, – ответила девочка и кивнула на рояль. – Играй.
   – Э-э, гм, ну что ж… – выдавила Сара.
   Ребенок производил пугающее впечатление, но возможность поиграть на антикварном инструменте выглядела заманчиво.
   – И что бы ты хотела услышать?
   – Дворжак, «Romanza»[13]. Опус одиннадцать.
   Девочка взяла с низкого столика скрипку. Сара едва успела подумать, не «Страдивари» ли это часом, как девочка принялась за первые, еще неясные такты плавной покачивающейся мелодии – она играла по памяти, – и Саре пришлось поспешить к роялю. Она быстро нашарила в стопке нужные ноты и подхватила опус с середины такта.
   Талант девочки поразил Сару. Она играла так, будто переживала таившуюся в музыке страсть не меньше самого Дворжака. Откуда могла взяться такая глубина чувств в маленьком ребенке?
   Когда они закончили, девочка положила скрипку обратно на стол.
   – Я плачу двадцать долларов за час, – сообщила она. – Пять дней в неделю, по два часа в день.
   Сара кивнула.
   – Мне не доводилось встречать вундеркиндов, – сказала она. – Ты хочешь, чтобы я тебя учила, или мне можно просто аккомпанировать?
   – У меня пока маленькие руки, я не могу играть на рояле свои сочинения, – проговорила девочка, вытянув их перед собой. Глаза Поллины наполнились слезами. – Мне нужен человек, который будет исполнять музыку, которая звучит в моей голове.
   К своей досаде, Сара лишь на третий день занятий догадалась, что Поллина слепа. Играя с Борисом, Сара бросила мячик в сторону чопорной серьезной малышки, пытаясь ее развеселить. Мяч отскочил от лица девочки.
   – Что это? – закричала Поллина, неожиданно потерявшая равновесие, и наклонилась вперед.
   – Ох, прости, ради бога! – воскликнула Сара, бросаясь к ней и заключая девочку в объятия.
   – Прекрати, – приказала Поллина. – Лучше записывай.
   И продиктовала Саре готовую сонату на двенадцать минут.
   Так продолжалось последующие семь лет. Поллина сочинила пятнадцать симфоний и сотни музыкальных пьес, которые Сара записывала и исполняла.
   Поллина создавала прекрасную, нездешнюю, колдовскую музыку – разную по эмоциональной окраске и уровню сложности. Произведения были зачастую навеяны книгами, которые Поллина на тот момент слушала, будь то «Зеленые поместья»[14] или «Мисти с острова Чинкотиг»[15].
   Саре не довелось как следует познакомиться с Поллиниными родителями, хотя они иногда сталкивались с ней на пороге и каждый раз многословно благодарили девушку за то, что она уделяет столько времени их дочери. Страстные археологи-любители, они познакомились на Сицилии, где искали остатки древнегреческого города. Это произошло в крошечной деревушке под названием Поллина, в память о которой они и назвали свою дочь. Супруги не были музыкальны ни на йоту и, похоже, совершенно не осознавали размеров ее таланта. Когда Сара пыталась поговорить с ними, они отвечали: «Мы не хотим, чтобы на Поллину давила необходимость выступать на публике и вести жизнь знаменитости. Пусть музыка будет для нее развлечением, а все остальное приложится».
   В общем, кроме Сары и родителей Поллины, никто в целом мире и не подозревал, что в Бостоне, неподалеку от магазина детской одежды «Baby Gap», проживает новый Моцарт.
   Вместо школы у Поллины (упаси Бог назвать ее «Полли» – дозволялось разве что «Полс», да и то нечасто) имелся надомный учитель по имени Мэтт, гарвардский студент, специализировавшийся по английскому языку. Он читал ей вслух книги на любую тему, которая привлекала ее внимание. Девочка обожала историю Европы и английскую поэзию. Порой она приводила в замешательство разносчиков пиццы тем, что пряталась за спиной Хосе и громко декламировала отрывки из спенсеровской «Королевы фей». Хосе вздыхал, закатывал глаза и выдавал разносчику двойные чаевые.
   Когда Сара поступила в университет, Поллина попросила Мэтта прочесть ей все, что он найдет по учебной программе. В итоге Сара решила, что теперь Поллина знала о Бетховене гораздо больше, чем она сама.
   – Послушай, у меня есть новости, – осторожно начала Сара. – Кое-что случилось, и я должна уехать из города на летние месяцы вплоть до самого сентября. Но это действительно заманчиво! – добавила Сара и принялась расписывать предстоящую работу, уделяя внимание самым соблазнительным деталям с точки зрения Поллины.
   Пока Сара перечисляла собственноручно написанные Бетховеном письма и партитуры, а также бесценные антикварные инструменты, сохранившиеся во дворце, девочка нахмурилась.
   – Ты говорила, что летом мы вместе будем работать над моими произведениями! – Поллина ненавидела, когда что-то вклинивалось в ее планы.
   – Но это такая великолепная возможность, – умиротворяюще произнесла Сара. – Я найду тебе студента, и он будет записывать твою музыку вместо меня, обещаю.
   – Между прочим, я уже два года пользуюсь компьютером с голосовым управлением.
   – Правда? – искренне удивилась Сара.
   – Да. И теперь мои руки достаточно большие. Я прекрасно справлюсь сама.
   Сара посмотрела на длинные, гибкие пальцы Поллины. Когда они успели стать больше, чем ее собственные?
   – Почему ты до сих пор молчала? – спросила Сара.
   – Я не хотела, чтобы ты чувствовала себя бесполезной, – резко ответила девочка.
   Сара была тронута тем, насколько Полс расстроилась, услышав новость. Приятно знать, что кому-то будет тебя не хватать.
   – Мне сегодня приснился сон, – произнесла Поллина. – Тебя проглотил дракон, и ты умерла. Ты была мертвая, но пыталась мне что-то сказать.
   Сара подумала о Щербатском, и у нее сжалось сердце.
   – Но я еще здесь. И я не собираюсь умирать еще долгое-долгое время.
   – Надеюсь, Бог присмотрит за тобой, пока ты будешь ее искать, – заявила Поллина.
   – Кого?
   – Бессмертную Возлюбленную!
   Сара рассмеялась. То была одна из величайших загадок в музыкальной жизни позапрошлого столетия – личность женщины, которой Бетховен написал три страстных письма. Он называл ее своей Unsterbliche Geliebte – «Бессмертной Возлюбленной». В Голливуде даже сняли какое-то дурацкое кино с Гэри Олдменом в роли Бетховена.
   – «Я решил скитаться вдалеке от тебя до тех пор, пока не буду способен прилететь в твои объятия и наконец-то сказать, что вернулся домой, и тогда моя душа, облеченная в тебя, отправится в мир духов», – процитировала Поллина и вздохнула. – Как романтично!
   – Послушай, Полс, ведь Мэтт читал тебе книгу Мэйнарда Соломона, – отозвалась Сара, имея в виду труд знаменитого музыковеда, в котором приводились убедительные и почти неопровержимые доводы относительно личности Бессмертной Возлюбленной. – В реальности Unsterbliche Geliebte звали Антония Брентано. Она была замужем, имела детей, и, конечно, у великого ЛВБ не было никакого интереса в том, чтобы взваливать на себя бремя ответственности.
   Шутливая аббревиатура, изобретенная Сарой для Людвига ван Бетховена, всегда вызывала у Поллины улыбку.
   – При чем здесь она! – негодующе вскинулась Поллина. – Антония Брентано, вот еще! Очередное из его глупых увлечений!
   Девочка закашлялась и не сразу смогла остановиться.
   – Ладно, ладно, – успокаивающе проговорила Сара.
   Как бы сильно Сара ни любила Бетховена – а ей временами казалось, что никакая другая любовь не в силах сравниться с подобным чувством, – она не особо фокусировалась на сердечных делах композитора. О личной жизни Бетховена, его многочисленных несчастливых увлечениях, неудачных попытках жениться, влюбленностях в замужних дам было и так написано уже немало… Что ни говори, а тема была практически исчерпана. Поэтому свои исследования Сара посвятила именно тому, каким образом в музыке Людвига отражалось его плохое пищеварение – никто лучше ЛВБ не умел сочинить мелодию на основе испускаемых им ветров.
   – Я буду держать тебя в курсе событий, – пообещала Сара, но Поллина, успевшая погрузиться в свои мысли, прервала ее:
   – Во сне дракон дышал на тебя огнем, а ты не хотела просить помощи. Сара, ты должна это сделать!.. И еще там был карлик.
   Сара почувствовала, как у нее по коже поползли мурашки.
   – И князь, и ведьма. – Поллина ткнула палкой в огонь. – Сара, ты должна обязательно помолиться Пражскому Младенцу, чтобы Он помог тебе!
   В такие щекотливые моменты Саре становилось очень неловко. Несмотря на их многолетнее знакомство, она ощущала себя неуютно, но понимала, что ничего тут не поделаешь: Поллина была очень религиозна. Сара избегала говорить с ней о Боге, но было непросто держать язык за зубами, когда Поллина рассуждала о том, как Господь любит людей и что мы все должны трудиться ради Славы Божией и Царствия Небесного. Поллина истово убеждала Сару, что той не о чем беспокоиться, потому что Он держит все в Своих руках. Несомненно, будучи слепой и музыкально одаренной, Поллина чувствовала себя особо отмеченной Господом, но Сара не могла взять в толк, почему девочку не злит трагизм собственной ситуации. Впрочем, Сара радовалась тому, что Поллина видит во всем этом некий высший смысл, да и вера давала ей утешение.
   – Алессандро мне тоже все уши прожужжал Младенцем, – проговорила Сара, надеясь уклониться от обещания идти к статуе и вставать перед ней на колени. – Он называл Его Il Bambino di Praga.
   – Младенец обязательно поможет тебе. Но только, Сара, ни о чем не проси до тех пор, пока не сможешь сделать это от всего сердца.
   Сара промолчала.
   – Береги себя, – произнесла девочка, снова закашлявшись так, что Сара забеспокоилась. – Прага – это порог.
   – Порог?
   – Да. Там находится граница между миром добра и… другим.
   Саре вспомнилась Баффи, истребительница вампиров.
   – Мне придется там сражаться с демонами?
   Поллине не понравился ее саркастический тон.
   – Смейся, но я ни капельки вру! Возле Праги есть замок, построенный прямо над вратами в ад. Оттуда вылетают крылатые твари, наполовину люди, наполовину звери, и если подойти слишком близко, то за одну секунду можно постареть на тридцать лет. – Девочка опять закашлялась. – Прага – мистическое место, где ткань времени очень тонкая.
   Сара вздохнула.
   – Полс, ты в порядке? И откуда ты столько знаешь о Праге? – Насколько Саре было известно, несмотря на то, что родители девочки постоянно путешествовали, сама она ни разу не выезжала за пределы Бэк-Бэя.
   – Как бы я хотела полететь вместе с тобой! – печально пробормотала девочка и склонилась к плечу Сары. – Лобковицы – знаменитое католическое семейство. И я люблю Йозефа Франца Максимилиана Лобковица больше других покровителей Бетховена. Он тоже занимался музыкой, хорошо пел… А еще у него одна нога была косолапая, ты знаешь?
   – Ага. Однажды Бетховен разозлился на него, встал в дверях дворца и принялся орать: «Лобковиц, осел!», и не мог утихомириться.
   Поллина прыснула.
   – Давай еще по порции мороженого, – предложила Сара. – А потом ты мне что-нибудь сыграешь, договорились?
   Полтора часа спустя Сара покинула сонную Поллину – та свернулась клубком на диване, укрытая одной из многочисленных вышитых шалей, которыми была завалена комната, а также частично Борисом.
   В коридоре Сару встретил Хосе, облаченный в просторный купальный халат персикового цвета. Сара недоумевала, что он еще не лег и вдобавок казался относительно трезвым.
   – Заснула? – спросил Хосе, дернув головой по направлению к музыкальной комнате. Сара кивнула, пытаясь просочиться между Хосе, комодом в стиле Людовика XVI и фарфоровым гепардом, исполнявшим роль подставки для зонтов.
   – Хосе, – сказала Сара, понизив голос. – Поллина в порядке? Она сильно кашляет… По-моему, у нее температура.
   Хосе драматически пожал плечами:
   – Как знать? Я просил ее, чтобы она позволила мне позвать доктора, а она твердит, что она в Божьих руках. Я возразил, что это, разумеется, хорошо, но, может, и «Терафлю» не помешает? Сегодня ночью она не хотела засыпать, приходила ко мне и тормошила – «Хосе, я не могу найти моего барашка… Хосе, мне не дотянуться до полки с хлопьями… Хосе, это не Отто Клемперер дирижирует, ты опять перепутал мои диски…».
   Хосе умолк.
   – А когда она заснула, ее мучили кошмары, – добавил он. – Я беспокоюсь, Сара. Ей постоянно снится огонь. И она все время хочет, чтобы у нее горел камин, а в ее комнате и так жуткая жара, прямо как в преисподней, а я знай подбрасывай…
   – Мне надо уехать на пару месяцев, – прервала его Сара. – Пожалуйста, пиши мне почаще. Раз в несколько дней. И постарайся показать ее доктору.
   – Все нас бросают, – с грустью произнес Хосе. – А мы остаемся, пока не сгорим здесь дотла.
   Сара похлопала Хосе по заросшему густой шерстью плечу и вышла на крыльцо. На Бостон опустились теплые сумерки. К счастью, на улице было не настолько душно, как в особняке Поллины, однако, к своему изумлению, Сара обнаружила, что ее знобит.

Глава 4

   Благословенный велосипед избавил Сару от неизбежных в метро звуков саксофона и восхищенных взглядов. Теперь у нее было свободное время, чтобы собраться с мыслями. Сара ехала домой и размышляла. Завтра надо будет купить пару книжек о Праге и, наверное, чешско-английский словарь… Непромокаемый плащ? И вообще, она ведь собирается во дворец – может, ей понадобится вечерний туалет для выхода в свет? А в ее гардеробе никогда не было ничего подобного. В последний раз Сара покупала себе платье на свадьбу бывшей соседки по университетскому кампусу. Невесту звали Андреа, а наряд Сары, кстати, был шикарным, хотя у него сразу сломалась «молния». Ее заело в подкладке стараниями Джорджа, парня, с которым Сара тогда встречалась и которого взяла с собой, посчитав, что на любом бракосочетании необходимо присутствие абсолютно неуместного кавалера. И поделом ей – и чего их угораздило заняться сексом в подсобке бостонского отеля «Хайатт»! Но от Джорджа так пахло апельсинами и свежестью… а когда он нагнул ее над одной из этих тележек, в которых персонал отеля развозит мыло, шапочки для душа и бланки химчисток… В итоге все было забавно, а после она прикарманила бутылочку шампуня с кондиционером. Правда, «молнию» Сара так и не починила.
   Сара осознавала, что думает о всякой ерунде, чтобы не вспоминать о Щербатском. И о бедняжке Полс, которую она оставляет.
   Она распахнула дверь и вошла в квартиру. Алессандро куда-то запропастился, и Сара решила принять душ. Начав раздеваться и раскидывая по комнате свои вещи, она внезапно едва не упала, споткнувшись обо что-то твердое и острое. Странно… Посредине комнаты валялся ящик с инструментами, принадлежавший ее отцу. Сара всегда держала его в дальнем углу чулана. Что он делает здесь, снаружи? Сара подняла голову и заметила кое-что еще. Ее ноутбук оказался открыт! Сара никогда не оставляла его с открытой крышкой. И Алессандро, напрочь лишенный каких-либо комплексов, никогда бы не позволил себе тронуть ее ноутбук. Неужели в комнате кто-то побывал? Она не включила верхний свет в прихожей… Может, квартиру взломали? А вдруг взломщик где-нибудь прячется?
   Сара огляделась в поисках оружия, но не увидела ничего более угрожающего, чем том Оксфордского словаря. Она присела на колени перед стоявшим на полу ящиком и схватила молоток.
   Несомненный плюс скромной жилплощади, которую могут себе позволить двое молодых бостонских ученых, заключается в том, что ее можно тщательнейшим образом осмотреть за пятнадцать минут. Сара представила себе, как эта прежде не оцененная ею характеристика квартиры могла быть отражена в рекламном проспекте: «Спешите видеть! Очаровательное укрытие – две спальни, полы из натурального дерева! МАНЬЯКУ ПРАКТИЧЕСКИ НЕГДЕ СПРЯТАТЬСЯ! Отдаем за бесценок!»
   Сара расхаживала по квартире с молотком в руке, подобно скандинавскому богу Тору, но ощущение могущества вскоре ей приелось. Она устала, вернулась в спальню и принялась исследовать компьютер на предмет того, не были ли удалены важные файлы или внесены какие-нибудь изменения. Сара просмотрела бумаги на столе, затем уставилась на ящик с инструментами.
   Мама подарила его Саре на Рождество – как раз перед ее поступлением в университет, хотя отца к этому моменту уже десять лет не было в живых. Сара не забыла те будоражащие ощущения, когда она проснулась спозаранку и кинулась к елке. Ящик выглядел знакомо, однако Сара расстроилась. На нее нахлынуло ничем не оправданное чувство разочарования, когда она открыла его и обнаружила внутри только инструменты. Интересно, что она ожидала найти – последнее письмо от папы с заверениями в том, что он любит ее больше всех на свете? Компакт-диск с записью его голоса? Или она надеялась, что из тесного укрытия вылезет сам отец, слегка помятый, но целый и невредимый? Кроме ящика, у нее не было ничего из отцовских вещей. Наверное, поэтому она добавила к его содержимому Страницу – свой личный талисман, собственную горько-сладкую тайну. Это была самая обычная разлинованная тетрадная страничка, исписанная почерком Сары-четвероклассницы:
   «Салли и Синди обошли вокруг дома и опять пересчитали окна. Салли шла в одну сторону, а Синди в другую. Они встретились на просевшем крыльце перед входной дверью.
   – Пятьдесят два, – сказала Салли уверенно.
   – Пятьдесят два, – твердо заявила Синди.
   Они снова вошли в древнее ветхое здание.
   – Я начну с верха, – проговорила Салли. – С чердака. А ты – с подвала.
   Две девочки переходили из комнаты в комнату. Они считали очень внимательно, не пропуская ни маленькие круглые окошечки, ни большие мансардные проемы. Сплошные застекленные двери, ведущие на балконы, считались за одно окно. Обе знали правила назубок, потому что занимались этим уже много дней.
   Наконец они встретились у входной двери.
   – Пятьдесят одно, – произнесла Синди.
   – Пятьдесят одно, – подтвердила Салли.
   Одного окна не хватало. Если, глядя снаружи дома, они видели пятьдесят два окна, значит, их и было пятьдесят два. Но когда они совершали обход, то все получалось по-другому. А это могло означать только одно.
   – Здесь есть потайная комната, – сказала Салли.
   Синди посмотрела на сестру и кивнула.
   – Надо ее найти».
   Данная сценка не родилась в воображении Сары. Это был кусок из книги, названия которой она не знала, автора которой не могла вспомнить. Ее читала мисс Хилл, их учительница в четвертом классе, в тот день, когда в класс вбежала мисс Камминс, школьный консультант по выбору профессии. Она прервала вечернее чтение, прошептала что-то на ухо мисс Хилл, и та повернулась к Саре:
   – Сара, ты не пройдешь вместе с мисс Камминс?
   Сара удивилась. Она иногда вела себя плохо, но папа обещал ей, что, если она будет по-прежнему хорошо учиться и преуспевать в музыкальных занятиях, весной он купит ей скрипку, поэтому целую зиму она старалась изо всех сил. Уговор, разумеется, хранился в тайне от матери, которая бы не преминула указать, что их машина ездит на четырех лысых шинах, нуждающихся в замене. Сара уверяла, что ей хватит скрипки, которую она берет напрокат в школе, но папа сказал, что гордится ее талантом и хочет, чтобы у нее был свой собственный инструмент. В тот месяц земля еще не оттаяла и кое-где была покрыта остатками снега, но в почве уже начали пробиваться первые стрелки крокусов. А Сара ночь за ночью лежала с открытыми глазами, мечтая, какой гладкой, без единой царапинки, будет ее новая скрипка. И теперь она подумала, что, возможно, ее ждет замечательный сюрприз, в котором почему-то участвует мисс Камминс. Вдруг она собирается вручить Саре скрипку!
   Подпрыгивая от нетерпения, Сара прошла по коридору рядом с мисс Камминс, которая закрыла за ними дверь кабинета и жестом пригласила ее сесть. Поглядев на нее, Сара внезапно с удивлением и беспокойством поняла, что мисс Камминс плачет.
   Сара глазела на нее, недоумевая, что с ней могло приключиться. Она соскользнула со стула, бросилась к женщине и положила руку ей на плечо. Та судорожно вздохнула и посмотрела Саре в лицо.
   – Твой отец попал в автомобильную аварию, – всхлипнула мисс Камминс. – Мне очень жаль, Сара… Он мертв. Твой папа умер.
   Сара никогда не услышала конец истории о Салли и Синди, которые искали тайную комнату. И она так и не узнала, произошла ли авария из-за того, что у машины отца были лысые шины. Он мог бы заменить резину, если бы не откладывал деньги на покупку скрипки. Каким-то загадочным образом все это сплелось в ее голове воедино, и следующий год после смерти отца Сара в основном потратила на то, чтобы воссоздать историю Синди и Салли, совершающих обход дома. Однако крохотная сценка была единственным, что она смогла вспомнить. Сара записывала ее снова и снова, но ничего не менялось. Отец ушел от нее навсегда.
   Она даже не смогла спросить свою старую учительницу, мисс Хилл, о том, как называлась книга. Сразу же после похорон мать заявила, что ей нужно время, чтобы привести все в порядок, и отослала девочку пожить у дяди Фреда и тети Сэл. Сара распрощалась со своими друзьями. А затем, в старших классах, ее пригласили учиться в Бостонской латинской школе, а ездить туда из прежнего района было далековато. Так что, когда Сара зашла в свою старую школу, чтобы спросить о книге, мисс Хилл уже уволилась. И никто не мог взять в толк, о чем она говорит.
   Нельзя сказать, чтобы Сара проводила мало времени в библиотеках, но поиски безымянной редкой книги оказались действительно очень сложными, практически неразрешимыми. Сара расспрашивала всех библиотекарей, которые ей встречались, но безуспешно.
   Сара никогда не вела дневника, не хранила газетных вырезок, у нее не было фотоальбома. Но Страницу она всегда держала при себе.
   Не в силах успокоиться, Сара обшарила всю квартиру, но не обнаружила ничего нового, кроме таракана на кухонном потолке. Ладно, по крайней мере можно прихлопнуть насекомое. Сара жаждала разрушений, ей хотелось хорошенько врезать по чему-нибудь, чтобы немного спустить пар. Она сняла туфли и с молотком в руке взобралась на стул, затем на стол, потом на верхний том своего нежно любимого, чудовищно устаревшего семитомника «Жизнь романтических композиторов»…
   Лишь сейчас она разглядела, что предполагаемая жертва вовсе не являлась тараканом. Это был символ, тщательно выведенный чьими-то недрогнувшими пальцами.


   Сара замерла, уставившись на рисунок. Значит, здесь и впрямь кто-то побывал!
   – Gesu Cristo[16], – произнес Алессандро, застыв на пороге и глядя на Сару, балансирующую на высотах музыковедческой премудрости с молотком в руке.
   – Похоже, кто-то взломал нашу квартиру, – сказала Сара, спускаясь на пол. – Но, кажется, ничего не пропало.
   Алессандро вышел, чтобы произвести осмотр своих пожиток, и, вернувшись, подтвердил, что все на месте. Даже его запас марихуаны остался нетронутым.
   – Почему не взяли телевизор? – оскорбленно спросил он. – Он же прекрасно работает!
   Сара показала ему странный символ, но Алессандро пожал плечами.
   – Я думаю, нам сейчас надо выпить граппы, – предложил он. – Завтра ты поспишь в самолете.
   Залив в себя порцию граппы, Сара продолжала гадать, что означает странный символ, кто мог его нарисовать и зачем. Однако после второй стопки ей стало все равно.

Глава 5

   Сара надела темные очки.
   Чиновник конфисковал у нее зубную пасту. Сара остановилась возле газетного киоска, чтобы купить новый тюбик. Роясь в рюкзачке в поисках кошелька, она внезапно ощутила под пальцами незнакомый предмет. Сара вытащила маленькую медную коробочку, которую отдал ей карлик, и изумленно уставилась на нее. Должно быть, она бросила ее в рюкзак перед тем, как отправиться к Поллине, а потом забыла. Хорошо, что датчики на нее не среагировали. Могло бы получиться неловко – она ведь понятия не имела, что находится внутри… О боже, а вдруг там наркотики? Тогда ее лето закончилось бы, даже не успев начаться!
   Сара с опаской открыла коробочку. Там лежала узкая серая полоска в форме полумесяца. Больше всего она напоминала… обрезок ногтя.
   – Что, правда? – Сара рассмеялась. У нее мелькнула мысль выбросить приношение в ближайшую урну, но ей пришлась по сердцу коробочка. Сара засунула ее поглубже в рюкзак.
   Билет неожиданно оказался в первый класс. Сара никогда не летала с таким комфортом – она вообще не слишком часто путешествовала. Вместо того чтобы смотреть кино, которое показывали в салоне, Сара раскрыла путеводитель по Берлину, Праге и Будапешту, который прикупила в книжной лавке в аэропорту. К ее разочарованию, выяснилось, что авторы, очевидно, студенты колледжа, объединили три города под одной обложкой с определенным умыслом. Их целевой аудиторий явно были туристы, вожделеющие посетить все местные пивоваренные заводы. В справочнике содержалось множество рекомендаций относительно того, как общаться с полицейскими, если вас задержали за пребывание в публичном месте в нетрезвом виде, но не хватало исторических сведений.
   Наконец Сара отыскала раздел, посвященный Лобковицкому дворцу в Пражском Граде, с двумя глянцевыми фотографиями – на одной был запечатлен внешний вид здания, на второй – интерьер великолепного Императорского зала. «Дворец получил свое нынешнее название после бракосочетания Поликсены Пернштейн и первого князя Лобковица (1568–1628)», – прочитала Сара.
   …И так началась династия, подумала она. Трудно поверить, что знатное семейство до сих пор существует и прекрасно себя чувствует, а столь достославные фамилии, как Плантагенеты и Романовы, давно исчезли со страниц светских хроник.
   Продолжив чтение, Сара узнала, что в тысяча шестьсот восемнадцатом году, во время так называемой «дефенестрации», когда протестантские мятежники выбросили наместников католического императора из окон Пражского Града, последние пережили падение и нашли убежище в близлежащем Лобковицком дворце. Поликсена милосердно спрятала беглецов «у себя под юбками». Наверняка у нее был огромный кринолин, усмехнулась Сара. Она пролистала путеводитель до конца, где помещались карты. Согласно авторам, Пражский Град включал в себя здания с любопытной архитектурой, в некоторых из них были чудовищно дорогие закусочные, где подавали пильзенское пиво. Также в Пражском Граде, как соблаговолили отметить составители, имелся кафедральный собор.
   Сара прикрыла глаза, откинула спинку кресла до упора и позволила своим мыслям течь как им вздумается.
   Бетховен почти постоянно жил и работал в Вене, но в его жизни было три поездки в Прагу. Первая состоялась в тысяча семьсот девяносто шестом году, когда, подобно Моцарту до него, он занялся тем, что сейчас назвали бы налаживанием деловых контактов. Бетховен писал своему младшему брату Иоганну, что встретил в Праге теплый прием и вполне всем доволен. Ему даже удавалось заниматься сочинительством: в основном он писал небольшие произведения, например концертную арию, посвященную графине Жозефине де Клари. Это была типичная для Бетховена романтическая влюбленность – короткая, абсолютно неуместная, мучительная и, вероятно, не завершившаяся ничем конкретным. Во время второй поездки, в тысяча семьсот девяносто восьмом году, Людвиг представил публике свой Первый концерт для фортепиано с оркестром до мажор, в котором партию фортепиано сыграл сам. Тогда выдающиеся способности Бетховена-пианиста пользовались большей популярностью, нежели его композиторский талант. Последний визит композитора в Прагу состоялся в июле тысяча восемьсот двенадцатого года. Считается, что именно тогда Бетховен и повстречал свою Бессмертную Возлюбленную, Антонию Брентано, перед тем как отправиться на воды в Теплиц (курортные источники были благоприятны для его газов). «Будь покойна – люби меня – сегодня – завтра – о, какое страстное желание видеть тебя – тебя – тебя – тебя – моя жизнь – мое все – прощай…»
   Сара вздохнула. Она знала содержание письма наизусть, но лишь потому, что вообще хорошо все запоминала, кроме того, оно постоянно везде цитировалось. Невероятный, потрясающий гений Людвига, его творческий потенциал и пророческий модернизм целиком заключались в его музыке. Сами по себе письма к Бессмертной Возлюбленной не представляли для Сары никакого интереса и напоминали ей каракули на стене туалетной кабинки: «Крошка Б. В. люблю тибя! Хачю штоп ты была сдесь. Л. В. Б.».
   Сара принялась проигрывать в уме рондо из «Вальдштейновской сонаты». Ее левая рука задвигалась вверх и вниз по бедру, изображая быстрые гаммы, в то время как правая выигрывала трели. Вторая тема: триоли… Смелый переход в ля минор, затем обратно в до мажор… Нет ничего лучше Бетховена среднего периода для укрепления нервов. Сара играла, чувствуя себя все более счастливой. Незадолго до последнего пианиссимо она погрузилась в сон, однако ее руки продолжали исполнение вплоть до триумфальной коды.
* * *
   Спустя четырнадцать часов Сара пробиралась по международному аэропорту Рузине-Прага. Пройдя через паспортный контроль и оказавшись в зале прибытия, она с удивлением обнаружила собственное имя, аккуратно написанное крупными печатными буквами на белой табличке. Сара вяло улыбнулась человеку, державшему табличку. Шоферскую униформу для него пришлось делать на заказ… Сара перекинула через плечо свое сумку.
   – Вот мы и снова встретились, – весело произнес Николас своим гулким голосом, перекрывавшим окружающий многоязычный хаос. – Добро пожаловать в Прагу, моя дорогая!

Глава 6

   – Осторожнее! – предупредил ее Николас, выхватывая плоский предмет. – Вообще-то это очень ценная вещь! Мне пришлось ехать за ней в Венецию. А туда сейчас не так-то легко попасть после случившейся трагедии!
   Сара кивнула, хотя, если бы не Алессандро, она вообще бы проигнорировала итальянское происшествие – что там у них было, прорыв газовой трубы?
   – Печальная история, – продолжал Николас. – Хотя Венеция, должно быть, прекрасное место, чтобы умереть, – тоскливо добавил он.
   Сара устроилась на заднем сиденье «Ситроена», чувствуя, как на нее накатывает волна утомления. Ее глаза оставались открытыми, взгляд рассеянно скользил по красным черепичным крышам, опрятным садикам, крошечным машинкам, но разум почти отключился. В голове пронеслась мысль, что пригороды Праги кажутся угрюмыми и неприветливыми. На каждом балконе торчала тарелка спутниковой связи.
   Внезапно в ее затуманенном мозгу возник вопрос.
   – Зачем вы дали мне коробочку с ногтем? – спросила Сара, наклонившись вперед и с беспокойством отмечая, что Николас ведет машину, одновременно читая чешскую газету. Он перестроился в другой ряд настолько стремительно, что голова Сары с тихим стуком ткнулась в боковое стекло.
   – Я подумал, что она вам понравится, – ответил человечек. – Коробочка была в кармане у профессора Щербатского, когда мы его нашли. Если бы она осталась на месте, то сейчас лежала бы в полицейском управлении, в картонном ящике с вещественными доказательствами, и ее бы никто никогда не увидел. Я взял на себя смелость… выпустить ее на свободу.
   – Но что это?
   Николас пожал плечами:
   – Полагаю, она была очень важна для него, если он захотел взять ее с собой в мир иной.
   – Но почему вы так уверены, что он совершил самоубийство? – произнесла Сара. – Я знала профессора. Такой поступок совершенно не в его духе.
   – Вы знали профессора, но вы не знаете Прагу, – возразил Николас.
   – Ладно, а зачем вы вломились ко мне в квартиру и все перерыли? – спросила Сара тоном крутой девчонки из Южного Бостона.
   Конечно, нельзя утверждать наверняка, что это сделал именно он, однако ей не нравилось ощущение, будто Николас водит ее за нос. Нет лучшей защиты, чем нападение.
   – И что за значок вы нарисовали у меня на потолке?
   – Я польщен, – отозвался человечек. Машина выехала из тоннеля, и перед Сарой открылся вид на сказочный город. – Вашим предположением, что я способен дотянуться до потолка вашей квартиры, – пояснил он.
   Не в силах ничего с собой поделать, Сара расхохоталась. Николас присоединился к ней.
   Сара откинулась на спинку сиденья и принялась разглядывать пастельные здания, остроконечные терракотовые крыши, узкие мощеные улочки. Согласно кратким историческим справкам в ее идиотском путеводителе, это был тот самый город, где люди издавна пытались превратить свинец в золото. Именно в Праге рабби Лев, взяв пригоршню грязи, сделал Голема. Похоже, здесь было возможно все. Прага… Praha… Оказывается, слово и в самом деле означало «порог». Поллина заявила, что Прага является границей между миром добра и… другим. А Алессандро назвал его «городом темного волшебства».
   Они миновали вульгарное кафе-мороженое, вдоль фасада которого причудливыми завитушками вилось название: «Молочные грезы». В дверях позировало семейство – каждый держал в руке вафельный рожок и показывал фотографу большой палец.
   Мне нужно выпить кофе, подумала Сара, зажмурившись.
   Возможно, через пять минут, а возможно, и через час машина затормозила, уткнувшись в тротуар.
   – Теперь надо идти пешком, – объявил Николас.
   Он выпрыгнул из «Ситроена», подбежал к багажнику и бережно извлек оттуда пакет в пузырчатой упаковке, после чего поднял огромную спортивную сумку Сары с такой легкостью, будто в ней были перья. Сара повертела головой: на противоположной стороне улицы возвышалась позолоченная арка, опиравшаяся на два каменных постамента. Скульптуры на постаментах поражали своей примитивной жестокостью. На одном свирепый гигант орудовал дубиной. Стиснув ее в ручищах, как бейсбольную биту, великан заносил оружие над головой плачущей жертвы, которая беспомощно распласталась на спине[17]. На другом – могучий воин в накидке с похожими на стиральную доску брюшными мускулами готовился проткнуть коротким мечом человека, сжавшегося в позе зародыша.
   – Добро пожаловать в Пражский Град, – улыбнулся Николас.
   Разглядывая обнаженный мускулистый торс статуи, бугрящиеся мышцы занесенной руки, Сара, к собственному удивлению, ощутила прилив сексуального интереса. Очевидно, утомительный перелет не являлся препятствием для либидо, равно как и холодная твердость камня. Ей вспомнился судья Верховного суда. Однажды он провозгласил, что искусство – это искусство, а порнография – это порнография, и он-то всегда способен распознать разницу. Насчет себя Сара не могла бы утверждать ничего подобного наверняка.
   Оторвавшись от созерцания статуй, Сара увидела возле арки две полосатые сторожевые будки а-ля Букингемский дворец. Перед сооружениями вытянулись два солдата в мундирах и с винтовками.
   – Мы живем в самом конце, – пояснил карлик. – А это дом нашего соседа – президента.
   Сару и Николаса перегнала группа немецких туристов: все как один щеголяли в сандалиях и носках. Их гид использовал для ориентира зонт, увенчанный мягким игрушечным драконом. Сара заметила, что возле группы околачивается парнишка лет двенадцати – темноволосый, что в этом окружении резко бросалось в глаза. Внезапно мальчишка бочком приблизился к одной из экскурсанток, которая рассматривала что-то, задрав голову, и его тонкая рука скользнула в раскрытую сумку, висевшую у женщины на плече. Сара выросла в районе, где такое было в порядке вещей, но возмутилась. Можно ли позволить, чтобы сопливый пражский беспризорник испортил день незадачливой дамочке! В две секунды она схватила воришку за шиворот, отобрала у него бумажник и вернула его изумленной женщине. Парень пустился наутек.
   – Danke schön[18], – произнесла туристка.
   Толпа немцев разразилась дружными аплодисментами.
   Сара вернулась к Николасу, на физиономии которого возникло не вполне одобрительное выражение. Сара, как правило, умевшая с ходу оценить нового человека, никак не могла понять этого…
   – Только сейчас сообразила: я ведь так и не знаю, как вас зовут! – призналась Сара, поднимая с асфальта свою спортивную сумку.
   – Николас Пертузато, – ответил тот с мимолетной смущенной улыбкой. – Я думал, вы никогда не спросите.
   Он махнул ручкой в направлении пространства, видневшегося позади изваяний Безумца-с-Дубиной и Красавчика-с-Мечом.
   – Это так называемый Почетный двор.
   – Не вижу в нем ничего почетного, – отозвалась Сара, отряхивая гравий с джинсов.
   – Все зависит от точки зрения, – спокойно парировал Николас Пертузато.

Глава 7

   – Мистер Пертузато! – проговорила она, задыхаясь. – Меня послали встретить вас и приветствовать нашу новую гостью.
   – В таком случае вы как раз вовремя, – отозвался маленький человечек.
   – Майлз хочет видеть вас немедленно, – продолжала женщина. – Машину и багаж вам следует оставить здесь, о них позаботится наш достойный Петр. Майлз сказал принести пакет прямо к нему. Немедленно, он особо подчеркнул, слышите меня? – воскликнула она, и ее глаза театрально расширились.
   На протяжении этой речи у Сары было достаточно времени, чтобы как следует рассмотреть незнакомку. Она была одета в небесно-голубую пуховую шаль, которая струилась поверх блузки с ярким восточным узором, и вдобавок обвешана браслетами и безделушками с головы до пят. Короткие серебристые волосы женщины торчали перьями, выдавая ее несомненную принадлежность к Среднему Западу. Вышитые индийские туфли без задников выглядели кричаще даже на общем фоне… Из тех женщин, мгновенно определила Сара, которые употребляют слово «изумительный», причем постоянно.
   – Отлично, – произнес Николас, пристраивая под мышкой пакет в пузырчатой упаковке. – Естественно, я подчинюсь любым указаниям доктора Вульфмана. Но сперва я должен проводить мисс Уэстон во дворец и показать ей комнату.
   – Вот как раз насчет этого! – затараторила женщина. – В покоях, приготовленных для Сары, случилось какое-то происшествие! В комнате то ли что-то пролили, то ли сломали, то ли трещина образовалась, а возможно, даже протечка… В общем, для нее сейчас нашли другое помещение. Майлз предложил, чтобы я провела для Сары маленькую экскурсию, пока они убираются.
   – Происшествие?
   – Возможно, что-то обвалилось. Был страшный грохот…
   Маленький человечек задумчиво посмотрел на женщину, после чего принял решение.
   – Мисс Уэстон, – проговорил он, – в багажнике ваша сумка будет в полной безопасности. Петр вполне достоин доверия, а если вы будете таскать ее с собой, она вас обременит.
   Сара запихнула обратно спортивную сумку, но оставила при себе ручную сумочку. Ничто не заставит ее расстаться с «Маком». Маленький человечек, подпрыгнув, ловко уцепился за верхушку откинутой крышки багажника и захлопнул ее.
   – Сара Уэстон, – произнес он, поворачиваясь, – я оставляю вас на попечение Элеоноры Роланд, вашей соотечественницы, как вы, возможно, уже заметили. Она, как и вы, занимается наукой и, возможно, не настолько глупа, как выглядит. Хотя, возможно, наоборот, гораздо более глупа. Я вас оставляю немедленно, как мне и было указано.
   Элеонору Роланд, по-видимому, нисколько не обеспокоил такой отзыв маленького человечка. Весело рассмеявшись, она протянула руку Саре. Рукопожатие у Элеоноры Роланд было крепким.
   – У вас не было сложностей с вылетом? – спросила она. – Учитывая то, что случилось в Венеции, меры безопасности, должно быть, просто ужасные… Собачку той бедной девушки ведь так и не нашли! Что за мир!
   – У меня отобрали зубную пасту, – ответила Сара, пытаясь сообразить, о чем говорит ее собеседница. Какая еще собачка?
   – Так приятно, что к нам присоединяется еще одна молодая особа, – продолжила Элеонора.
   – К нам? – переспросила Сара, глядя, как крошечный Николас ловко огибает кучку японских подростков-готов. Один из парней выхватил телефон и под смешки своих товарищей наставил его на удаляющуюся спину Пертузато.
   – К нам, – подтвердила Элеонора, снова рассмеявшись. – К нашему ученому кружку. У нас ведь тут прямо как маленькая семья. Сейчас я покажу вам собор святого Вита – еще довольно рано, и большой толпы пока нет. Вы обязательно должны начать со святого Вита, он просто изумителен!.. Вторые ворота датируются тысяча шестьсот четырнадцатым годом. Видите, здесь наверху двуглавый орел Германской империи? Подлинное барокко, разумеется.
   Вслед за Элеонорой Сара прошла во второй двор. Ну да, само собой, в Лобковицком дворце, с его огромной и разно-образной коллекцией, не могло не собраться множество специалистов.
   – Вы тоже музыковед? – Сара чувствовала некоторое беспокойство от перспективы встретить толпу научных работников, которые, возможно, подвергнут сомнению ее компетентность. Она совсем не собиралась подтверждать свои профессиональные достоинства перед целым ученым племенем.
   – О нет! – улыбнулась Элеонора. – Майлз связался со мной три месяца назад. Очевидно, он прочел мою книгу о женщинах-художницах семнадцатого века и предложил мне приехать и взглянуть на некоторые экспонаты здешней коллекции.
   – А-а… здорово, – протянула Сара. Ее взгляд упал на нечто похожее на гигантскую железную птичью клетку, установленную посредине второго двора. – Я и не знала, что в семнадцатом веке были женщины-художницы.
   – Книга очень небольшая, – со вздохом признала Элеонора. – Собственно, именно поэтому все это так меня взволновало: дело в том, что тут обнаружили целый склад портретов, написанных некой княгиней Эрнестиной Нассау-Зигенской, она была тещей третьего князя Лобковица. Для любительского уровня она рисовала очень неплохо. Главное, я первая застолбила на нее права, так что мне это очень на руку… А вам, я слышала, достался лакомый кусок. Бетховен!.. Оглянитесь, прямо позади вас часовня Святого Креста – на самом деле там сейчас театральная касса. Наш неустрашимый предводитель хлопочет, чтобы нам выдали пропуска на бесплатное посещение таких мест. Но это еще в будущем, а пока что мы должны платить свои кроны, как и все прочие немытые мужланы… Это Новый королевский дворец, он закрыт для публики. Фонтан был установлен в тысяча шестьсот восемьдесят шестом году. Сооружения построили прямо поверх засыпанного рва, можете себе представить?
   – Кто такой ваш неустрашимый предводитель? – спросила Сара, немного отставая, чтобы получше разглядеть птичью клетку возле фонтана. – Это… э-э, Николас Пертузато?
   – Майлз Вульфман, – поправила Элеонора. – Управляющий коллекцией. Абсолютно все проходит через него, и он знает все, что касается коллекции… да и вообще все! Он тоже американец, очень милый. Вам понравится с ним работать.
   Сара поглядела внутрь железной клетки – как выяснилось, она была воздвигнута над восьмиугольным отверстием в мостовой.
   – Там колодец, – пояснила Элеонора, – начала восемнадцатого века. А эта штуковина, сама клетка, работы неизвестного автора. Ничего особенно интересного. Но погодите, сейчас вы увидите кое-что действительно захватывающее!
   Вслед за своим гидом Сара пересекла двор, прошла через арку Нового королевского дворца – и перед ней воздвиглась громада кафедрального собора святого Вита.
   – Ух ты, – вырвалось у Сары.
   Элеонора продолжала щебетать, рассказывая об истории собора, Сара слушала ее краем уха. Она почти ничего не понимала в архитектуре, однако ее впечатлили огромные размеры здания.
   – На мозаиках по бокам центральной арки изображены Карл Четвертый и его жена, Елизавета Померанская. Говорят, Елизавета могла согнуть меч голыми руками… Замечательно! Очереди нет, и мы можем сразу проскользнуть внутрь.
   Они вошли в собор. Внутри столпились туристы, однако пространство собора было огромным и восхитительно прохладным: солнечные лучи пронизывали неф, просачиваясь сквозь громадные витражные окна. Конечно, религия – весьма сомнительный подарок от наших предков, подумала Сара, задрав голову, но обертка у него действительно потрясающая!
   В храме было трудно сосредоточиться на чем-то одном.
   – Я прихожу сюда чуть ли не каждый день, – трещала Элеонора. – Красота не может надоесть! Впечатляет, верно? Романский стиль, готика, неоготика, барокко… старый добрый девятнадцатый век тоже внес свой вклад. Витражи спонсировались банкирами и страховыми компаниями, представляете? А в левом окне – как раз витраж работы Альфонса Мухи!
   Сара следовала за Элеонорой, подавляя желание крикнуть, чтобы проверить здешнюю акустику. Она не поняла, что именно чешско-моравский живописец Муха пытался изобразить: ее познания в агиографии – изучении жития святых – были расплывчатыми, но голубые и зеленые стекла выглядели симпатично.
   – Вы давно в Праге? – тихо поинтересовалась Сара.
   – Месяц, – отозвалась Элеонора. – Эрнестина написала много полотен, ее произведений хватило на целый выставочный зал. Но сперва надо найти средства, чтобы их реставрировать: сейчас они в плачевном состоянии. Я просто безумно влюблена во всех своих дам! Подождите, скоро сами увидите!
   – Если вы здесь уже месяц, то вы наверняка встречались с профессором Щербатским, – проговорила Сара.
   – Какая трагедия, – Элеонора понизила голос. – Мы были потрясены. Как жаль, что мне не выдалось возможности узнать его получше! Майлз отзывался о нем очень высоко. Насколько я понимаю, они были хорошими друзьями. Вы ведь учились у профессора, не так ли?
   Сара кивнула. Вероятно, всеведущий Майлз Вульфман сможет пролить свет на предполагаемое самоубийство ее любимого учителя?
   – А вы присутствовали, когда он… – Сара замялась.
   – Я была в Германии, – быстро отозвалась Элеонора. – Экскурсия к месту смерти Эрнестины… оказалось, что сведений про нее очень мало. А когда я вернулась из Менгерс-кирхен, мне сказали… ох, все были ужасно расстроены! – Элеонора положила руку Саре на плечо. – Бедняжка! Вы были с ним близки?
   Сара задумалась. Она чувствовала, что действительно была близка к Щербатскому, но их отношения скреплялись исключительно музыкой. Что ей вообще было известно о его личной жизни?
   – Он был потрясающим человеком, – наконец произнесла Сара. – Если честно, я до сих пор не пришла в себя после случившегося. Значит, его нашел Николас Пертузато?
   – Нет, князь. – Элеонора нахмурилась. – Князь Макс. Но Николас там тоже был. Князь… дело в том, что…
   Сара ждала продолжения.
   – А кстати, – защебетала Элеонора, – я вам рассказывала, почему собор посвящен святому Виту? Король Вацлав намеревался обратить местное население в христианство, и, по преданию, в своих путешествиях он обрел длань святого Вита, реликвию, вы понимаете…
   Сара помалкивала, думая о том, как ей вернуть восторженного гида в двадцать первое столетие.
   – А с той стороны находится часовня святого Вацлава, – чирикала Элеонора. – Ее построили в тысяча триста сорок пятом году, и ее украшают тысяча триста сорок пять драгоценных камней. По особым дням в ней выставляют череп святого!
   Сара пробралась через ватагу любопытствующих туристов. Часовня «Доброго короля» была отгорожена, и им пришлось ждать своей очереди, чтобы заглянуть вовнутрь.
   – М-м-м, – восторженно промычала Элеонора. – Изумительно!
   Сара начинала чувствовать клаустрофобию, что было странно, учитывая гигантские размеры собора и соседних сооружений.
   – Вацлава убил брат, Болеслав Грозный, – весело продолжала Элеонора. – А за этой дверью находятся коронационные регалии, но нас туда, разумеется, не пустят. Говорят, они приносят несчастье. Когда главный нацистский босс попытался их примерить, то через несколько дней его убили.
   – Кофе, – пробормотала Сара. Она была в Праге всего каких-то полчаса, а ее голова уже кружилась от историй о мертвецах и убийствах. – Мне бы выпить кофе.
   – Но я уверена, что вы хотите посмотреть гробницу святого Яна Непомуцкого, – настаивала Элеонора. – Его сбросили с Карлова моста по приказу Вацлава Четвертого. Она сделана из серебра! И еще, по легенде, где-то в соборе есть врата в ад…
   Сара вытянула руку и оперлась о ближайшую колонну.
   – Девочка моя! – заохала Элеонора. – Вы летели «Британскими авиалиниями»? А там пассажиров пичкают солеными чипсами. Вы, должно быть, умираете от жажды!
   Они покинули собор. Покопавшись в сумочке, Сара нашла темные очки и надела их, несмотря на то что утреннее небо затягивало облаками.
   – Неподалеку находится милое местечко – прямо перед Шварценбергским дворцом, – заметила Элеонора, выводя Сару из ворот Пражского Града.
   Сара подняла взгляд на Красавчика-с-Мечом. Он уже не казался ей сексуальным красавчиком.
   – Берегитесь! – воскликнула Элеонора, хватая Сару за руку.
   Сверкая красным лаком, к ним на полной скорости свернул винтажный родстер «Альфа-Ромео» и, скрежеща тормозами, остановился возле машины Николаса. Сара едва не упала: одеревеневшие мускулы икры предупреждающе дернулись и опять окаменели.
   Водитель автомобиля распахнул дверцу, выскочил из салона и бросился к двум женщинам. Как сквозь туман, Сара отметила, что к ним направляется высокий худощавый мужчина, одетый в безукоризненный костюм-тройку. Его лицо затеняла мягкая шляпа-хомбург с высоко загнутыми полями.
   – Где Пертузато? – крикнул он так громко, что с земли в панике вспорхнула стайка голубей.
   – Во дворце, – ответила Элеонора. – Они только что прибыли. Позвольте представить вам…
   Незнакомец яростно врезал кулаком по крыше своего автомобиля и кинулся к вторым воротам, не удостоив женщин повторным взглядом.
   – Кто это? – спросила Сара.
   – Князь Макс, – объяснила Элеонора. – Максимилиан Лобковиц-Андерсон.
   – Я думала, Максимилиан Лобковиц умер в семидесятых, – неуверенно пробормотала Сара, пытаясь вспомнить обрывки информации, которую им с Бейли удалось нагуглить из недавней истории семьи Лобковицев.
   – То был дед нынешнего Макса, – сказала Элеонора. – Он умер, не оставив наследников мужского пола, поэтому наследство перешло к потомкам его дочери, Андерсонам.
   – А-а… Он показался мне изрядным придурком, – произнесла Сара.
   – Он со странностями, – согласилась Элеонора, вздохнув. – На вашем месте я бы старалась не попадаться у него на пути.

Глава 8

   Увы, крепчайший эспрессо не смог полностью удержать ее мозговую активность в левом полушарии, отвечающем за логику и анализ. Правая сторона, подобно выжившей из ума старухе, продолжала шептать: «Тысячу лет люди жили и умирали на этом самом месте». Сара мысленно добавила голосу правого полушария пиратский акцент («на этом самом месте, йо-хо-хо!») и снова почувствовала себя в нормальном расположении духа. Действительно, Пражский Град представлял собой музей под открытым небом, где скопилась целая груда старых булыжников. Конечно, они были красиво огранены, да и расположены необычным образом, но камни были самыми обычными камнями, верно ведь?
   «И проводка здесь старая», – прибавил бы ее отец.
   Мимо базилики святого Георгия и входа в Злату уличку Элеонора пропорхнула, даже не взглянув на религиозное сооружение.
   – Сюда вы сможете наведаться позже! – бросила она. – Вам, наверное, не терпится принять душ!
   Саре отчаянно хотелось почистить зубы. А еще ей хотелось размять ноющую икру, из-за которой она чувствовала себя настоящим хромым пиратом: она была вынуждена подволакивать ногу, которая ей уже не подчинялась.
   Вскоре мощеная мостовая начала спускаться к воротам в узком конце клинообразного Градского комплекса, и они подошли к Лобковицкому дворцу. Фасад здания полностью закрывали леса. Саре с трудом удавалось расслышать голос Элеоноры за грохотом механизмов наверху.
   – Пароочистители! – прокричала Элеонора. – Поляки!
   Что?… Сары не сразу сообразила, что имеет в виду Элеонора. Оказалось, рабочие-поляки чистили паром поверхность здания, на протяжении многих лет пребывавшего в небрежении.
   Пробираясь между свисающими полотнищами брезента и полиэтиленовой пленки и огибая катушки шлангов, Элеонора проворчала, обращаясь к Саре:
   – Не думаю, что в городе найдется хотя бы один подрядчик с лицензией. Я иногда боюсь, что здание вот-вот рухнет прямо на наши головы! Подозреваю, что в таком случае князь Макс и ухом не поведет. Кое-кто из нас втайне поддерживает кузину!
   – Кузину?
   – Да, маркизу Элизу Лобковиц де Бенедетти. Она возглавляет итальянскую ветвь семейства! Милая моя, вы бы видели, какой у нее стиль! Макс с итальянскими Лобковицами долго цапались по поводу того, кто по праву должен владеть наследством, но маркиза Элиза с ним дружит. Очаровательная женщина!
   Их путь лежал через комнаты, где рабочие красили и штукатурили стены. Снаружи здание казалось не таким большим, однако они все шли и шли, пока, наконец, не замерли у двери, на которой была прикреплена записка.
   – О нет! – простонала Элеонора, прочтя ее. – Послание от Яны, помощницы князя.– (Она произнесла имя как «Юнна».) – Они перевели вас в подвал!
   В своем изможденном состоянии Сара потеряла счет лестницам, по которым они с Элеонорой спускались. Шум строительных работ затих вдали, что сперва обнадежило Сару. Они свернули в очередной сумрачный коридор, и Элеонора вытащила из сумочки карманный фонарик, беспечно заметив: «Здесь лучше всегда иметь его при себе!» Наконец перед ними замаячила маленькая дверца. Элеонора распахнула ее и щелкнула выключателем.
   В комнате имелась просевшая, но уютная небольшая кровать, застеленная чистым лоскутным одеялом. Рядом был столик с настольной лампой, а также старый комод для белья. На стене висела недурная гравюра, изображавшая корову.
   – Туалет дальше по коридору, – сообщила Элеонора. – Зато он весь в вашем распоряжении. Вам повезло – керамисты такие нечистоплотные!
   – Я еще никогда не спала в комнате без окон, – призналась Сара.
   Элеонора выглянула за дверь, словно окно могло внезапно появиться из подвальной темноты.
   – По крайней мере, вы не будете страдать от шума, – заявила она. – Я бы совсем пропала, если бы не беруши. И почему людям искусства всегда приходится терпеть тонкие стены!.. Ужин в восемь. Никаких формальностей, общий стол, готовим по очереди. Электричество иногда отключается. Добро пожаловать, дорогая!
   Каблуки Элеонориных марокканских туфель процокали, удаляясь по коридору, пока звук не затих вдали. Сара опустилась на кровать. Она будет жить под землей. Как крот. Как бутылка с вином. Как труп. Как радиоактивные отходы. Сара убеждала себя, что окно – не самая важная деталь этой комнатки. Спальни существуют лишь для того, чтобы спать. Кроме того, учитывая пражскую историю дефенестраций, ей стоило бы порадоваться тому, что здесь нет окна, из которого ее могут выбросить. Она вздохнула, легла на постель и моментально провалилась в сон.

   Пробудившись, Сара запаниковала: в комнату не проникало ни единого лучика света. Она провела рукой перед своим лицом и не увидела ничего. А вдруг она умерла? Погребена заживо? Вспомнив, где она находится, Сара принялась шарить ладонями по столу в поисках прикроватной лампы. Спустя несколько мучительных мгновений ей повезло, и она нашарила кнопку выключателя. Сара взглянула на часы: семнадцать минут четвертого. Но дня или ночи? Она не имела понятия. Это казалось очень странным – не знать, проснулась ты во второй половине дня или глубокой ночью. Она чувствовала себя разбитой, слабой и голодной.
   Пробравшись через лабиринт коридоров, Сара отыскала лестницу и поднялась наверх. До нее опять стал доноситься шум строительных работ, да и в здании посветлело, из чего Сара заключила, что снаружи все-таки день.
   – Сара! Майлз ждет вас! – произнес чей-то голос с сильным акцентом.
   Повернувшись, Сара увидела низенькую пухлую чешку с жесткими бесцветными волосами. Ее одежда, выражение лица и манера держаться словно говорили: «Теперь, когда я здесь, все будет работать, как надо».
   – А вы Яна? – предположила Сара.
   За какие-то четыре секунды Яна впихнула Саре в руку чашку с дымящимся кофе и бриошь, и внезапно та обнаружила себя в дверях кабинета, забитого всякой всячиной – здесь были картины в пузырчатой пленке, скульптуры, толстенные гроссбухи, фотографическое оборудование и огромный компьютер «Макинтош».
   – Пришла мисс Уэстон, – объявила Яна. – Кстати, доктор Вульфман, князь хочет видеть вас, и как можно скорее.
   По ее тону Сара поняла, что, по крайней мере, Яна относится к князю с почтением. Вообще-то забавно, подумала она, как эти люди, выросшие при социализме, до сих пор испытывают трепет при мысли о знатном титуле.
   – А вам удалось немного вздремнуть в вашем бомбоубежище?
   Спрашивающий оказался симпатичным мужчиной лет пятидесяти с сутулыми плечами ученого и тощими ногами. На его голове крепилась гигантская круглая лупа, подсвеченная лампочкой.
   – Любопытно, – продолжал он. – Еще двадцать лет назад они сидели в бункере, съежившись от ужаса и в любую минуту ожидая, что мы, прогнившие капиталисты, американские убийцы, сбросим на них ядерную бомбу! Кто бы мог вообразить, что нашим секретным оружием был «Старбакс»!
   Они пожали друг другу руки. Майлз усадил Сару за стол напротив себя, стащил с головы лупу и самодовольно взъерошил волосы.
   Взгляд Сары упал на необычную маленькую скульптурную композицию, сделанную из бронзы. Она состояла из нескольких фигурок: одна напоминала греческую богиню, остальные – шутов.
   – Это автоматон, – пояснил Майлз. – Поверните ручку, но, пожалуйста, осторожно.
   Сара повиновалась, и по велению хитрого механизма шуты принялись прыгать, а богиня поворачиваться вокруг своей оси.
   – Здорово! – сказала Сара.
   – Стоит около трехсот тысяч долларов, – невозмутимо заметил Майлз.
   Сара тотчас убрала руку.
   – Мы откопали его в «Австрийском каталоге изобразительного искусства», – продолжал Майлз. – Автоматон валялся в коробке в подвале венского Kunstmuseum[19], где находился с тысяча девятьсот сорок пятого года, когда союзники обнаружили его в доме одного эсэсовского офицера в Мюнхене. Но когда ищешь пропавшее полотно Брейгеля, заводная игрушка не вызывает особенного восторга. Хотя любой коллекционер в мире убил бы за него не задумываясь.
   – Как вы узнали, что его следует искать?
   – Из описи тысяча девятьсот шестого года. Настоящий подарок судьбы! А если ваша семья владеет ценными коллекциями, позаботьтесь о том, чтобы на них составили опись и затем убрали в надежное место.
   Это явно не наш случай, мелькнуло в голове у Сары. Майлз налил себе и ей еще по чашке кофе.
   – Что вам известно об истории семейства? – спросил он.
   – В основном то, что написано в Википедии, – прямо ответила Сара, решив быть откровенной. – Естественно, про Йозефа Франца Максимилиана Лобковица я знаю немного больше.
   – Ах да, Седьмой… Мы обычно зовем князей по порядковым номерам, для краткости.
   И Майлз изложил ей подробности истории Лобковицев. Дворец принадлежал им с тех пор, как первый князь Лобковиц в тысяча шестьсот третьем году чрезвычайно удачно женился на богатой вдове и будущей укрывательнице дефенестраторов Поликсене Пернштейн. Пока другие благородные династии вымирали или впадали в немилость, Лобковицам удавалось вовремя обзаводиться наследниками и придерживаться безопасного политического и финансового курса. Благодаря этому за пять веков они скопили немало ценностей – книги, картины, керамику и прочие атрибуты европейской знати. К началу двадцатого столетия Лобковицы стали одной из богатейших фамилий в Европе. Волшебные чары развеялись в тысяча девятьсот тридцать восьмом году, когда Гитлер сперва принялся высказываться насчет аннексирования «немецких» земель в Чехословакии, а закончил тем, что присвоил себе всю страну. Одиннадцатому князю, Максу, удалось скрыться в Англии, спасая свою жизнь. Нацисты экспроприировали себе все имущество Лобковицев и растратили его: некоторые вещи они отослали в Линц, в задуманный там «Музей фюрера», другие раздали важным эсэсовским шишкам.
   – Включая и данный экземпляр, – продолжал Майлз, указывая на автоматон. – Только представьте, как Гейдрих вращал ручку автоматона, обдумывая план Холокоста!
   Майлз замолчал, ожидая ее реакции.
   – Невероятно, что Вторая мировая ощущается здесь как совсем недавнее событие, – проговорила Сара. – Тема войны прозвучала здесь, кажется, уже трижды с тех пор, как я прилетела в Прагу.
   Майлз кивнул:
   – В Праге это что угодно, только не древняя история… В сорок пятом война закончилась, Макс возвратился на родину и сумел получить обратно большую часть имущества. Однако в сорок восьмом произошел коммунистический переворот, и он опять бежал не солоно хлебавши. Все, чем владели Лобковицы – до последней статуэтки и фарфоровой чашки, – перешло в собственность чехословацкого правительства. Конечно же, высшие чины компартии, вплоть до самой Москвы, могли тащить оттуда все, что заблагорассудится. Так и обстояли дела, пока нынешний князь Макс, внук того Макса, в прошлом году не заполучил дворец назад. Он выдержал длительную тяжбу относительно реституции имущества с чешским правительством, а также с воюющими ветвями своего собственного семейства!
   – Надо же! – вырвалось у Сары. – Ничего себе! Получается, что нынешний князь Макс – тринадцатый по счету. А вы зовете его Тринадцатым или, как мы с нашими лифтами, пропускаете несчастливый номер и сразу переходите к Четырнадцатому?
   Майлз рассмеялся.
   – Он говорит, что его вполне устраивает имя Макс. Впрочем, многие привыкли называть его «князь Макс». Ему, по-моему, все равно.
   – А чем князь Макс занимался до того, как получил обратно семейное богатство?
   Майлз огляделся по сторонам, как будто в комнате могли быть «жучки», и наклонился ближе к Саре.
   – Официально – банковским делом, а в действительности он был барабанщиком в рок-группе в Лос-Анджелесе, – прошептал он. – Но об этом никто не знает, и я вам ничего не говорил.
   Сара улыбнулась. Ей нравился Майлз Вульфман, явно профессионал в своем деле, который обращался с ней как с человеком адекватным и неглупым. Ее мозг сосредоточился, обретая прежнюю остроту, и Сара смогла сформулировать пару осмысленных вопросов относительно того, чем ей предстоит заниматься. Майлз объяснил, что работа над музыкальной коллекцией сейчас почти закончена, но есть кое-какие пробелы и недоделки, и вообще многое надо еще упорядочить. Он выразил надежду, что объем заданий не окажется для Сары непосильной ношей.
   – К счастью, десятый князь составил опись фамильных произведений искусства – живописи, керамики, оружия, книг и документов, – добавил Майлз. – Поэтому мы можем отталкиваться от списка тысяча девятьсот шестого года… плюс существуют нацистские каталоги, где собраны данные о присвоенных фашистами предметах. Нацисты были очень педантичными сволочами. Если мы обнаруживаем в описи вещь, к примеру, наш автоматон, которой нет ни во дворце, ни в одном из фамильных замков, мы начинаем шерстить базы данных Германии, Австрии, Швейцарии, Италии. Мы пытаемся определить, пропала ли она во время Второй мировой или после сорок восьмого года, когда коллекцию принялись растаскивать коммунисты. Если безделушка ушла в Москву, могут возникнуть сложности, хотя коробочку для пилюль шестнадцатого века нам удалось вернуть из Эрмитажа.
   – Здорово, – сказала Сара. – Интересно, где такому учат?
   – У меня магистерская степень по криминалистике в сфере искусства, – ухмыльнулся Майлз. – По прибыльности произведения искусства являются третьим в мире видом незаконного бизнеса после наркотиков и оружия.
   Майлз показал ей, как получить доступ к компьютерной версии описи тысяча девятьсот шестого года – оригинал хранился у него в кабинете, – а также дал ссылки на художественные каталоги основных стран и интерполовский список похищенного антиквариата.
   Правда, один раз Майлз ее все-таки насторожил, превратившись из мирного лабрадора в питбуля. Пронзив ее горящим взором, он подчеркнул, что все до единого предметы сразу же, когда они будут обнаружены, должны быть немедленно доставлены к нему в кабинет. Никакой чистки, никакого разглядывания, никакого изучения. Только к нему, к Майлзу. Никаких исключений.
   – Я заношу в каталог абсолютно все, – заявил он. – Вероятно, мои слова звучат жестко, но вам нужно понять: речь идет о тысячах экземлпляров. Каждому из них необходимо дать инвентарный номер, чтобы отследить процесс реставрации и размещения на выставке. Некоторые вещи остаются во дворце для экспозиции, другие отправляются в один из семейных замков – Роуднице или Нела. У нас – обширный персонал и несметное количество рабочих. Если честно, это сущий ад, поэтому порой мне приходится быть твердым с людьми. Но нельзя же себе позволить терять вещи после всех трудов, затраченных на их возвращение.
   Пока он говорил, его тон стал холодным и слегка капризным. Сара поспешила его успокоить:
   – Я вас прекрасно поняла. Все должно проходить через вас.
   Майлз просветлел лицом.
   – Вряд ли у нас с вами возникнут проблемы. Как я уже сказал, музыкальная коллекция практически завершена, ее необходимо только организовать, чтобы она смотрелась на выставке как единое целое. А сейчас я проведу для вас ознакомительную экскурсию – нам надо посмотреть на место, где вы будете работать.
   Сара и Майлз поднялись по лестнице на второй этаж.
   – Тут были гостевые покои, кстати, весьма просторные помещения, – пояснил Майлз. – Их еще не ремонтировали, и вы, Сара, пожалуйста, не обращайте внимания на пятна сырости и не надейтесь на работающий кондиционер. Каждая комната посвящена одному определенному разделу коллекции. Имейте в виду, мы стараемся сделать так, чтобы не путаться друг у друга под ногами.
   Судя по его тону, это была скорее желанная цель, нежели действительное положение вещей.
   В первой из верхних комнат Сара увидела множество больших холстов на подрамниках, прислоненных к стенам. Посередине помещения располагались длинные столы с настольными лампами, заваленные разнообразными кисточками и уставленные бутылочками с растворителями. Некоторые из картин оказались порваны, другие покрылись плесенью и потускнели.
   Над холстом склонилась высокая худощавая женщина с малиновыми волосами, одетая в бледно-голубой лабораторный халат.
   – Знакомьтесь: Сара Уэстон, музыка, – Дафна Коостер, фамильные портреты шестнадцатого-семнадцатого веков, – произнес Майлз.
   Дафна оглядела Сару с головы до ног и вежливо улыбнулась.
   – Мы не встречались в Гарварде? – спросила она с голландским акцентом, крепко пожимая Саре руку.
   – Дафна сама из Амстердама, но защищалась в Гарварде, – проговорил Майлз.
   – Я училась в Торо, – заметила Сара.
   – Интересно, – протянула Дафна. – Я думала, мы все тем или иным образом связаны с Гарвардом или Йелем… Как вы сказали, Торо?
   – Торо – в паре остановок от Гарварда, если ехать на метро, – парировала Сара, не давая себя смутить.
   – Сара была студенткой профессора Щербатского, – добавил Майлз.
   – Ох… Прошу прощения! – воскликнула Дафна. – Мы почти не были знакомы.
   – А Поликсена продвигается отлично, – одобрительно заметил Майлз, разглядывая работу Дафны.
   Заинтересованная Сара тоже посмотрела на портрет. Поликсена Лобковиц, бледная дама с умным лицом, стояла рядом с плохо нарисованным зеленым бархатным креслом, на котором лежала, свернувшись клубком, светленькая комнатная собачка.
   – Взгляните на ее белое платье с изумительной вышивкой! Это знак богатства и влиятельности ее семьи, – авторитетно произнесла Дафна. – Красная роза в волосах Поликсены символизирует испанское происхождение, а молитвенник в левой руке указывает на ее принадлежность к католическому вероисповеданию.
   – А что символизирует собачка? – спросила Сара.
   Дафна моргнула и уставилась на Сару.
   – Собачка – это просто собачка, – ответила она наконец.
   – Вы проделали исключительную работу, – похвалил Дафну Майлз.
   – Вы так считаете? Мне очень приятно слышать это от вас, – церемонно проговорила Дафна, слегка опустив голову.
   Майлз тоже отвернулся в сторону.
   Ясно, подумала Сара. Очевидно, что Майлз и Дафна спят вместе.
   Сара принялась разглядывать соседнюю картину, поменьше размером, на которой был изображен человек с плутоватым выражением лица, в пышной шляпе с плюмажем.
   – Рудольф Второй, – оживился Майлз. – Император Священной Римской империи. Именно он перевел имперскую резиденцию из Вены в Прагу и пожаловал дворянский титул первому князю Лобковицу.
   – Надеюсь, вы играете в футбол? – спросила Дафна. – Я хочу собрать команду из персонала, но большинству из них ничего не нужно, кроме книг.

   Зал керамики Сара изучить не успела. Ничем не запомнилась ей и проходная комнатушка, заставленная ящиками с крупными надписями «НЕ ТРОГАТЬ» на восьми или десяти языках.
   – Здесь будет оружейная. Завтра из Роуднице привезут коллекцию, – сказал Майлз, поманив Сару за собой.
   Сара переступила порог очередного помещения, оклеенного на редкость безобразными обоями в цветочек. Паркетный пол бугрился от сырости.
   Майлз двинулся дальше.
   – Мы в Балконном зале! – провозгласил он.
   – Его так назвали, потому что здесь нет балкона? – осведомилась Сара.
   – Он был, – отозвался Майлз. – До реконструкции в девятнадцатом веке.
   Сара направилась к окну, желая выглянуть наружу. Стекло оказалось густо припорошено строительной пылью и испещрено дождевыми каплями, так что почти ничего нельзя было увидеть. Тогда Сара распахнула окно и высунулась наружу, чтобы полюбоваться городской панорамой. Жужжание инструментов на миг затихло – стало слышно пение птиц и шорох ветерка, который ерошил листву на деревьях.
   За ее плечом возник Майлз.
   – Будьте моим гидом, – попросила его Сара, кивая на достопримечательности, о которых читала в путеводителе. – Вот Влтава, Карлов мост, это Мала Страна… А где…
   Внезапно у нее возникло ощущение, что она слишком сильно перегнулась через подоконник. Желудок сжался в ком, сердце застучало. Может, у нее головокружение? Но Сара всю жизнь только и делала, что лазала по деревьям, съезжала на скейтборде по перилам, забиралась с папой на крышу, чтобы поглазеть на фейерверки… Кровь отлила у нее от лица, она почувствовала, что сейчас упадет в обморок…
   – Осторожно, – произнес Майлз, хватая ее под руку и втаскивая назад.
   Он закрыл окно.
   В висках Сары застучал пульс. Она посмотрела через грязное стекло четвертого этажа вниз – на бетонную лестницу, зигзагом спускавшуюся по крутому склону холма перед дворцом.
   – Это и есть окно, из которого выпал профессор Щербатский?
   Задавая вопрос, Сара понимала, что спрашивать нет необходимости. Она уже знала ответ.
   Майлз кивнул.

Глава 9

   Заколоченное дворцовое окно явно не годилось для самоубийства. До земли было не так далеко, а если ты действительно собрался в порыве отчаяния выброситься наружу, неужели ты станешь прыгать на бетонные ступеньки? Как-то все неудобно и плохо продумано. Понятно, что твой последний взгляд должен упасть на что-нибудь красивое, но, в конце концов, профессор погиб в Пражском Граде, где в пределах шаговой доступности можно найти с дюжину поистине сказочных мест, чтобы покончить с собой.
   – Э-э, ну да, – ответил Майлз, хмурясь. – Да, его обнаружил Макс. И Николас Пертузато, с которым вы уже встречались.
   – Почему полиция заключила, что профессор совершил самоубийство? – голос Сары прозвучал чуть резче, чем она намеревалась. – Я прошу прощения, но это выглядит настолько маловероятным…
   – Снаружи здания установлены видеокамеры, – ответил Майлз, показывая в окно. – Макс не доверяет строительным рабочим, да и вообще никому, если на то пошло. Как ни печально, на одной из камер запечатлено… нет никаких сомнений, что это не было трагической случайностью.
   Сара недоверчиво покачала головой.
   – Кроме того, – продолжал Майлз, – Дуглас Секстон (он работает над собранием картин Карла Роберта Кролла) в тот вечер говорил с Авессаломом. Дуглас заглянул к нему в комнату, чтобы попросить средство от аллергии, и Щербатский отдал ему весь пузырек, заявив, что лекарства ему больше не нужны. Вот его слова: «Передо мной открылся путь, ведущий на ту сторону, и сегодня ночью я намерен по нему пройти».
   – У профессора была совершенно другая манера говорить, – возразила Сара. – Щербатский работал над сплавом традиционного музыковедения с нейрофизиологией, с какой стати ему изъясняться как Дамблдору?
   Майлз грустно улыбнулся.
   – Мы со Щербатским встретились около десяти лет назад, – тихо произнес он. – В Вене. Он мне понравился чрезвычайно. Я не могу не чувствовать своей ответственности за то, что произошло.
   Сара бросила быстрый взгляд на Майлза, который, казалось, был не в силах оторваться от созерцания окна.
   – Ведь я пригласил его приехать, – со вздохом пояснил Майлз. – Не буду скрывать, я отдавал себе отчет в том, что, если за нашим проектом будет стоять имя профессора, мы сможем привлечь гораздо больше внимания к нашей бетховенской коллекции. Помимо прочего, я просто соскучился по его обществу. Мне следовало понимать, что с ним что-то неладно. Щербатский казался мне очень тревожным. А на него почему-то кляузничали… я списал все жалобы на его обычные чудачества, но я теперь боюсь другого. Я подозреваю, что у профессора появились враги. В нашей группе.
   В дальнем конце комнаты послышался щелчок отворяемой двери, и озабоченное, углубленное в свои мысли лицо Майлза моментально разгладилось. Он улыбнулся тем, кто маячил за спиной Сары, ладонь Майлза скользнула с ее локтя на талию, и он повел ее прочь от окна.
   – Превосходно! Вот и еще двое представителей нашего семейства. Познакомьтесь: Сара Уэстон – Бернард Пламмер и мисс Сюдзико Оширо.
   Пара настолько контрастировала друг с другом, что производила почти комический эффект. Бернард Пламмер, массивного телосложения и около двух метров ростом, носил пышные усы и был облачен – поистине, никакое другое слово тут не подходило – в нечто наподобие средневекового плаща с капюшоном. Сюдзико Оширо, невзирая на двенадцатисантиметровые острые шпильки, едва доставала ему до плеча. На ней был безупречный золотистого цвета костюм и зеленый с золотом цветастый шарф, обмотанный вокруг горла.
   – Рококо и оружие, – прибавил Майлз. – А мисс Уэстон, разумеется, Бетховен.
   Бернард Пламмер, едва взглянув на Сару, тотчас пустился в запутанный рассказ о склоке со слабоумными таможенными чиновниками. Говоря, он размахивал огромными лапищами, более чем приспособленными для того, чтобы орудовать пиками, дубинами и осадными таранами. Майлз сразу же приобрел чрезвычайно деловитый вид и выхватил из кармана мобильник.
   – Сара, нам придется отложить нашу экскурсию, – проговорил он. – Я должен ввести вас в курс дела относительно ваших будущих занятий. Давайте встретимся завтра утром, а сегодня пока отдохните.
   Майлз покинул комнату. Бернард следовал за ним по пятам. Сара повернулась к хрупкой японке.
   – Итак, рококо? – спросила она, не зная, что еще сказать, кроме того, ее мысли были заняты недавним разговором с Майлзом.
   – Какое, к чертям, рококо, – отозвалась японка с отчетливым тягучим техасским выговором. – По поводу рококо обращайся к Берни. И мой тебе совет, детка: не заводи с ним этих разговоров, не то, клянусь богом, будешь часами слушать подробные описания его распрекрасных табакерок. Нет, мое дело – оружие. Стволы, малышка, стволы!

   Часом позже они с Сюдзико («зови меня Сюзи») уже потягивали чешское пиво в тесной кухне. Здесь, как и повсюду во дворце, полным ходом шли ремонтные работы, поэтому Сара присела на стремянку, а Сюзи принялась резать овощи. Сара предложила японке свою помощь, но сразу выяснилось, что у Сюзи исключительно точные представления о том, какого размера должны быть ломтики и кубики.
   После того как Майлз с Бернардом убрались восвояси, Сюзи устроила Саре стремительную экскурсию по остальным помещениям. Она мчалась вперед как вихрь, невзирая на шпильки, и всю дорогу тараторила с невероятной скоростью.
   Затем они зашли к Сюзи в комнату, поскольку та захотела переодеться, но сперва японка попросила Сару ее сфотографировать. Этот снимок – возле окна, с чопорной улыбкой на лице – Сюзи собиралась отослать матери в Даллас.
   – Она любит, когда я выгляжу как настоящая леди, – объяснила Сюзи. – У нас сегодня была встреча с министром культуры, и я была в полной готовности: боевая раскраска и так далее, сама понимаешь. А моя мамаша типичная техаска! Наверняка она до сих пор не рассталась с надеждой снова увидеть, как я участвую в состязаниях и выполняю ружейные приемы.
   – Ружейные приемы? – расхохоталась Сара.
   Сюзи разделась до крошечных трусиков, вытащила из шкафа хакама и футболку с покемоном и швырнула их на кровать.
   – Ну да, с винтовками! С них-то у меня все и началось. Когда мне стукнуло семь, я только и делала, что крутила винчестеры образца тысяча восемьсот шестьдесят шестого года, британские «энфилды» пятьдесят третьего, карабины Шарпса… Народ был в шоке! Еще бы, мелкая японская девчонка размахивает огромными стволами! Тогда-то я и нашла свое призвание! Я побеждала на всех состязаниях, где только ни участвовала. Похоже, судьи боялись, что я их пристрелю, если они не отдадут мне призовую корону.
   Глядя, как Сюзи режет овощи, Сара прихлебывала пиво и незаметно пыталась увести разговор от огнестрельного оружия. Она намеревалась выяснить хоть что-нибудь дельное насчет других научных консультантов, работавших во дворце. Но Сюзи провела большую часть времени в Роуднице, мрачном родовом замке Лобковицев в пятидесяти километрах от Праги, где, конечно же, хранилось оружие. Впрочем, Сюзи смогла поделиться с новой приятельницей сплетнями относительно Макса… Князя Макса.
   – У меня была подружка, которая училась с ним в Йеле, – сообщила Сюзи, беря со стола топорик для разделки мяса, подбрасывая его в воздух, проворно ловя за рукоятку и с глухим стуком обрушивая на куриную тушку. – Они вместе ходили на семинар по Достоевскому. По ее словам, он был странный тип. Нелюдимый и чокнутый – знаешь, из тех, которые цитируют «Преступление и наказание» наизусть. Я бы на твоем месте держалась от него подальше.
   – У меня другой вкус, – хмыкнула Сара.
   – Неужели? – Сюзи искоса взглянула на Сару и снова крутанула топорик в воздухе. – Рада слышать.
   – Я имею в виду, что я предпочитаю мужчин другого типа, – твердо поправилась Сара.
   – Се ля ви, ничего не поделаешь, – вздохнула Сюзи. – А у нас впереди долгое жаркое лето…

   Сара обрадовалась, что они прояснили щекотливый вопрос. В принципе, ей нравилось, что во дворце собралась столь пестрая компания. Сюзи явно была неформальным лидером, с которым следовало считаться: японка разделалась с четырьмя курицами меньше чем за три минуты.
   – В любом случае, твои хорошенькие глазки все равно будут смотреть только на Бетховена, так ведь?… – продолжала болтать Сюзи. – А тот бедняга!.. Я слышала, он вроде сидел на наркотиках…
   – Что? – Сара едва не выплюнула пиво изо рта. – Профессор Щербатский? Наркоман? Полный бред.!
   – Мне так сказал Дуглас. – Сюзи доверительно перегнулась к ней через стол. – Дуглас Секстон занимается картинами Кролла… Или это Дафна говорила? В общем, хорошо, что ты здесь, девочка, даже если ты и не совсем в моей команде.
   Сюдзико положила нож.
   – У нас ты встретишься с самой сумасшедшей компанией, какую только можно вообразить, – драматическим тоном добавила она. – А здесь… что-то происходит. Что-то… не так, если ты врубаешься, о чем я.
   – Ох, не надо мне вкручивать про адские порталы!
   – Какие еще порталы?
   – Никакие. Забудь.
   Сара уже собралась спросить у Сюдзико, на что же она в таком случае намекала, однако в следующую секунду японка схватила огромный медный обеденный колокольчик и сообщила, что, если Сара хочет принять душ, сейчас самое время бежать занимать свободную ванную. Сюдзико взмахнула колокольчиком, описав широкую дугу у себя над головой.
   – Полчаса до жратвы! – завопила она.
   Разразившаяся какофония взбудоражила мозг Сары, заставила ее протолкнуться через охвативший ее туман и растерянность. Почему она так туго соображала?
   Во дворце действительно было что-то не так!
   Майлз Вульфман сказал, что у Щербатского появились враги. А если кто-то заставил его выпрыгнуть из окна? Может, ему угрожали? Трудно себе представить, что профессор стал наркоманом, но вдруг его накачали наркотиками? Тогда это было вовсе не самоубийство.
   А убийство.
   В конце концов, в Праге можно запросто выбросить человека из окна… Определенно, настала пора познакомиться с другими людьми, работающими во дворце.

Глава 10

   Одеваясь к ужину, Сара обнаружила два весьма неприятных факта, относившихся к ее физическому самочувствию. Первым было то, что легкий трепет сексуального интереса, который вызвала в ней статуя Красавчика-с-Мечом у ворот Пражского Града, вернулся к ней в полном объеме. Сара была вынуждена признать, что ощущает не особенно уместное, э-э… возбуждение. Второй факт заключался в том, что одиннадцатичасовой перелет в герметизированном салоне самолета наглухо заблокировал ее носовые пазухи – она лишилась обоняния.
   Что за неудачное сочетание! Сара всегда полагалась на нюх и тем самым направляла свое либидо в безопасные воды. Не чувствуя запахов, она не могла полностью отвечать за исход событий. Сейчас она занервничала, поскольку ей предстояло встретиться с целой комнатой незнакомых сотрудников, один из которых вполне мог быть причастен к смерти ее дорогого профессора. Острота обоняния требовалась ей как никогда!
   Наверное, все не слишком плохо, философски подумала Сара. Ведь даже в старшем классе школы, когда она готовилась к отборочным тестам для поступления в университет, больше всего баллов ей удавалось набирать, когда она мастурбировала. Правда, во время экзамена, хотя у нее было сильное искушение попросить, чтобы ей выделили отдельную комнату, она сдержалась, а в итоге получила по восемьсот баллов[20] за каждый из предметов. Один ужин она, конечно, перетерпит.
   Вновь поднявшись наверх, Сара взглянула на свое отражение в роскошном, украшенном завитушками зеркале, установленном в коридоре напротив столовой. Слегка припухшие губы, над верхней выступили бисеринки пота, глаза смотрят остекленело… Проклятье! Умер человек, которого она знала и уважала, а кто-то распускает слухи, что профессор был наркоманом. Да еще Майлз намекнул, что у него имелись враги во дворце… Ее долг выяснить, кто это сделал и почему – а у нее все мысли только о том, чтобы потрахаться!
   Сара толкнула дверь столовой. Занятно!.. Стол устилала белая холщовая ткань: такой художники обычно закрывают картины от пыли, а по всей его длине, истекая белым воском, горели церковные свечи в вычурных барочных подсвечниках. Почти все стулья были заняты сотрудниками, нанятыми Лобковицами. Коллеги сосредоточенно ковыряли жареных цыплят Сюзи. Зрелище словно сошло со старинной рыцарской гравюры: пирующие с кусками мяса в руках, высокие пивные кружки, а вокруг стола в ожидании подачки рыщет здоровенная псина. Малютка Николас приветственно поднял бокал и подмигнул Саре. Не хватало только обезьянки… Что навело ее на мысли о порке.
   Прекрати, приказала она себе. Прекрати немедленно!
   – Сара! – позвала ее Сюзи, похлопав по свободному месту рядом с собой.
   К Саре повернулись незнакомые лица, раздались приветствия, и она пошла через все помещение, пожимая руки и улыбаясь всем по очереди. Она кивнула Дафне (та сидела на покровительственно близком расстоянии от Майлза, спорившего с кем-то на чешском по мобильнику), помахала Элеоноре, которая болтала с Берни. Наконец Сара скользнула на скамейку между Сюзи и тощим рыжеволосым парнем в заляпанной красками футболке.
   – Знакомьтесь: Сара Уэстон – Дуглас Секстон, – представила их Сюзи. Дуглас улыбнулся и повертел в воздухе пятерней, блестевшей от куриного жира.
   – Прости, дорогуша, столовых приборов не нашлось, – произнес он извиняющим тоном, с акцентом настоящего кокни. – И салфетки тоже в минусе.
   Вид скользких пальцев Дугласа, его британский говорок, мягкие пухлые губы – все определенно ухудшило и без того опасное состояние Сары. Лишенная обоняния, она поневоле с болезненной остротой реагировала на любые физиологические раздражители.
   Сара оглядела стол, на котором тускло мерцали свечи, и одно лицо внезапно показалось ей знакомым. Молодой мужчина в одиночестве восседал за противоположном торцом стола.
   – А вон Макс, – прошептала Сюзи. – Никогда ничего не говорит, поест и сразу убегает.
   Что-то под столом ткнулось Саре в ноги и попыталось раздвинуть ее колени.
   – Господи Иисусе! – выдохнула она, едва не спрыгнув со скамьи. Из-под холстины высунулась довольная морда невероятно крупного зверя. Больше всего он был похож на…
   – Это влчак, – пояснил мужчина, расположившийся напротив Сары и улыбающийся ей из-за огромных очков в стиле Бадди Холли (он представился как Мозес Кауфман, специалист по декоративному искусству семнадцатого века). – Чехословацкий волкодав, близкий родственник евразийского волка. Любимая собака Макса.
   – Ну и не красавец, верно? – воскликнула Сюзи, хлопая страшенную псину по крупу. – Его зовут Мориц.
   – В честь девятого князя, – подсказал Мозес.
   – Девятый, кстати, заказал для своих сыновей роскошнейшие арбалеты с ложем из оленьего рога, – сообщила Сюзи. – Эй, Сара, ты в порядке? Ты выглядишь… странно.
   – Устала с дороги, – буркнула Сара, хватая с блюда кусок курицы.
   – Выпей холодненького, – предложил Дуглас.
   Он взял запотевший серебряный кувшин, налил в стеклянную кружку пива и передал ее Саре.
   – На что, на что, а на пиво Макс никогда не скупится, – добавил он.
   Сара запрокинула голову и широко раскрыла рот, чувствуя, как холодное жидкость стекает в глотку. Несколько капель упало на ее слегка вспотевшую грудь, и она поняла, что ничего не ускользнуло от внимания Дугласа. Сара улыбнулась ему, надеясь, что выглядит достаточно официальной, стараясь не думать – НЕ ДУМАТЬ! – о том, каково это: ощущать его тощие руки на своем теле. Дуглас, вероятно, был последним, кто общался с Щербатским накануне смерти профессора. Именно Дуглас распространял сплетни о том, что профессор был наркоманом. Опасный тип.
   – Чем ты занимаешься? – спросил он хрипловатым голосом, в котором слышалась ирония.
   Она встретила взгляд его кобальтовых глаз. К ее замешательству, он продолжал пялиться на нее. Сара поиграла с ним в «гляделки» еще пару мгновений, просто ради вызова, после чего сурово заявила:
   – Бетховен.
   Затем Сара подчеркнуто развернулась направо и обратилась к Сюзи.
   – Сюзи, если мне понадобятся какие-нибудь материалы, у кого лучше всего спросить? – деловито осведомилась она.
   Сюзи не успела ответить на вопрос, Сара вдруг ощутила на левом колене чьи-то пальцы. Прикосновение было легким и неназойливым.
   – У Яны, – затараторила Сюзи. – Яна творит чудеса. Но иногда бывают задержки, например, если тебе понадобится что-то редкое. Наша таможня внушает всем ужас!
   Сюзи продолжала распространяться о том, как трудно достать качественные ватные шарики и минеральное масло. Сара старательно слушала, не отводя от нее глаз и мысленно перебирая варианты действий. Можно убрать руку Дугласа. Можно встать и пойти за чем-нибудь на кухню. Можно взять вилку и воткнуть ее в руку нахала – хотя столовых приборов не было. Кроме того… имелась одна проблема: Саре действительно нравилось ощущать его руку на своем колене. Фактически, сама того не осознавая, она чуть-чуть подвинула бедра, и его пальцы тоже передвинулись на пару сантиметров выше, оказавшись возле края ее платья. Ее сердце забилось быстрее, но она продолжала смотреть на Сюзи, которая рассказывала о партии кисточек, на неделю застрявшей на таможне.
   Пальцы Дугласа, будто пресловутые кисточки, едва касаясь, прошлись вверх по ее бедру, скользнули под вязаное платье и нырнули в пространство между ногами. Сара рискнула бросить быстрый взгляд вниз: ей хотелось удостовериться, что нескромные руки находятся вне досягаемости нескромных глаз, но просторная холщовая скатерть полностью закрывала ноги сидящих. Сара вернулась к тарелке с курицей и снова уставилась на Сюзи.
   – Значит, ты работаешь с оружием? – спросила Сара, надеясь, что займет Сюзи болтовней минут приблизительно на пять… хотя то, что происходило под столом, могло растянуться и на больший срок.
   Теперь Сара оперлась на локти и слегка раздвинула колени. Дуглас проворно ухватил ближайшую к нему ногу и перекинул ее через свою, что дало ему превосходную позицию для того, чтобы запустить рабочую руку под резинку ее трусиков. Сара едва удержалась, чтобы не ахнуть, однако как музыкант не могла не оценить виртуозный стиль Дугласа.
   Она уплетала курицу, облизывала пальцы и, пользуясь случаем, незаметно их прикусывала.
   – Вообще-то, ты найдешь информацию в путеводителе по коллекции Лобковицев, но попробую объяснить вкратце. В распоряжении семейства было несколько охотничьих заказников, – затрещала Сюзи. – По нашим меркам, вроде бы жестоко разводить зверей из-за своей прихоти, чтобы в один прекрасный день убить их ради забавы, не так ли?… Но на самом деле заказники – единственная причина, по которой в Европе сейчас сохранились нетронутые лесные массивы. И потом, молодых дворян готовили к войне. Плюс имелись рабочие места для сотен егерей, оружейников, лесников, конюших. Возможно, заказники и спасли многие виды от вымирания. Вон Годфри составляет описи всех животных, которые на настоящий момент обитают в угодьях Лобковицев.
   Сара взглянула через стол. У мужчины, на которого показала Сюзи, были косматые черные брови и лоб, изборожденный глубокими морщинами.
   – Расскажите Саре про своих зверюшек, – предложила Сюзи.
   – Здесь водятся олени, лани, кабаны, лоси, – послушно начал перечислять Годфри. – Зайцы, один орикс, он старый и обожает попкорн. Разумеется, фазаны, утки, гуси, лебеди, куча цесарок, павлины…
   Годфри называл все новых птиц и зверей, но мысли Сары спутались окончательно. Прикосновения Дугласа оказались легкими как перышко, что весьма впечатляло, особенно учитывая неудобную позицию Дугласа. Должно быть, такими же осторожными движениями он реставрировал свои акварели…

   Сара чувствовала, что вот-вот потеряет над собой контроль. Ей хотелось встать и выбежать в коридор, в надежде, что Дуг бросится за ней следом, но она была не способна оторваться от его руки. Не могла же она просто взять и кончить прямо здесь – во время своего первого ужина с новыми коллегами!.. Или могла?
   Она взглянула на Дафну, которая ответила ей натянутой улыбкой. Майлз покинул столовую, чтобы спокойно договорить по телефону. Годфри перечислили всех животных и понес свою тарелку на кухню.
   Сара заставила себя подняться, надеясь, что платье расправится как надо и прикроет ее.
   – Прошу прощения, где находится туалет? – спросила она.
   – Последняя дверь слева по коридору, – ответила Сюзи. – Что с тобой, Сара?
   – Мне немного жарко, – сказала Сара.
   Она старалась не смотреть на Дугласа. Она отчасти уповала на то, что он не пойдет за ней, но подозревала, что именно так он и сделает.
   Сара пронеслась по темному коридору и толкнула нужную дверь. Свет решила не включать – ничто не убивает желание быстрее, чем флуоресцентные лампы. Она стянула трусики и приложила ладонь к горячему телу. Вытащила из сумочки презерватив. Лучше быть готовой ко всему. Дверь распахнулась, и Сара перехватила Дугласа, потянувшегося к выключателю.
   – Ты заплатишь за это, – хрипло проговорила она, впиваясь в него губами.
   Мгновение спустя он обхватил обеими руками ее ягодицы и притянул ее к себе. Сара расстегнула «молнию» на его джинсах. А у виртуоза приличный инструмент! Дуглас был готов не меньше нее, и Сара, пальцы которой тоже умели действовать ловко, моментально пристроила на него презерватив. Помещение оказалось тесным, места было только-только, чтобы развернуться. Пожалуй, в экстремальных условиях существует лишь одно правило: чем проще, тем лучше.
   – Погоди-ка, – прошептала она, поворачиваясь и задирая платье.
   Положение сзади – не самый интимный способ для первой близости, но в условиях экономии пространства это – несомненный путь к успеху. Помимо прочего, в данной позиции Саре могла кончить быстрее всего, а сейчас была еще экстренная ситуация. Она протянула руку назад, чтобы направить его – привычное движение с тех пор, как некий сексуально озабоченный хоккеист (боже, как великолепно пахло от его спортивной формы!) попытался двинуться анальным путем. Она уперлась ладонями в стену и рванулась бедрами ему навстречу. Вскоре он довел ее до балансирования на краю безумного экстаза, и хватило пары движений, чтобы столкнуть ее за этот край. И когда она содрогнулась и застонала от наслаждения, он застонал вместе с ней.
   – Спасибо, – выговорила она, когда в ней затих последний трепет. Дуглас, полностью выложившийся во всех отношениях, приник головой к ее плечу. – Это было великолепно и действительно то, что было мне нужно. Но нам надо вернуться, пока не начались пересуды.
   Он кивнул, не отрываясь от Сары, очевидно, еще не в силах переходить к действиям.
   – Ты первый, – мягко подсказала Сара.
   Дуглас убрался вон из туалета. Сара поплескала водой на лицо, натянула трусики и пригладила волосы, выжидая время. Осторожно приоткрыла дверь и уверенным шагом двинулась обратно по коридору. Теперь она могла снова мыслить ясно. Бернард, знаток рококо, что он собой представляет? Он выглядел дерганым. Необходимо поближе познакомиться и с остальной компаний. Существует видеозапись смерти Щербатского… или нет? Запись вполне может быть сфальсифицированной. Когда она сломала лед, если можно так выразиться, в отношениях с Дугласом, у нее появился шанс разговорить его насчет дурацких обвинений в наркомании.
   Когда она приблизилась к кухонной двери, та распахнулась, и на пороге появился Дуглас. При виде Сары он расплылся в широкой улыбке.
   – Не хотел тебя компрометировать, – произнес он. – Я ведь не упустил ничего важного?
   Побледнев, Сара кинулась в коридор. Господи помилуй, испугалась она, с кем же я тогда я трахалась?
   Прежде чем она успела заняться составлением списка возможных подозреваемых, со стороны бального зала раздался громкий удар, звук бьющегося стекла и отчаянный вопль.
   Они с Дугласом метнулись в этом направлении, к ним присоединились Сюзи, Дафна и другие сотрудники. В коридоре компанию нагнали Майлз и Годфри – кто-то из них, подумала Сара, мог быть ее любовником, наряду с любым из строителей-поляков.
   Но когда толпа ввалилась в бальный зал, взгляду Сары предстал силуэт, очерченный льющимся через огромные арочные окна светом восходящей луны. И теперь-то Сара с ужасом осознала, что имеется очередной возможный кандидат на роль стройного и одаренного фехтовальщика, который – без сомнения, сам того не ожидая, – послужил сегодня ее проводником в мир блаженства.
   – Проклятье, он исчез! – прокричал князь Макс.
   Князь пинком отшвырнул лежащий на полу молоток и принялся крушить кулаком стеклянную витрину.
   – Крест пропал! – орал Макс, бешено вращая глазами.
   Сара заметила кровь, струившуюся по его побелевшим княжеским костяшкам.
   – Вы все – мразь! Вы – кучка ни на что не годных подонков, вообразивших, будто они все знают! Но я буду считать каждого из вас персонально ответственным за то, что случилось, пока не будет доказано обратное!
   Князь вытащил мобильник и начал лихорадочно набирать номер. Звонит в полицию, догадалась Сара.

Глава 11

   Шарлотта Йейтс еще раз перечитала последнее электронное письмо от Майлза Вульфмана. Распятие одиннадцатого столетия было украдено из дворца накануне вечером, примерно между восемью и девятью часами по чешскому времени. Пропажу обнаружил Макс Лобковиц-Андерсон, который немедленно известил местные власти. Во время последующего обыска распятие нашлось в спальне одной из научных сотрудниц, приглашенных работать над дворцовой коллекцией. Эта особа – некая Сара Уэстон – покинула общий стол, за которым ужинала вместе с остальными, приблизительно за пятнадцать или двадцать минут до обнаружения пропажи. Мисс Уэстон отрицает, что ей было известно что-либо о данном предмете, и заявляет, что провела указанный период времени в туалете. Несколько свидетелей видели ее выходящей из туалетной комнаты, причем двое отметили, что у нее был «возбужденный» и «отсутствующий» вид. Мисс Уэстон приписывает это совместному действию утомительного перелета и выпитого алкоголя. Майлз Вульфман не считает, что Сара Уэстон могла иметь какое-либо отношение к предпринятой краже (если таковая имела место быть). По мнению мистера Вульфмана, тот факт, что распятие было найдено на подушке мисс Уэстон, указывает скорее на розыгрыш со стороны неизвестного лица или группы лиц. Майлз Вульфман собрал к себе весь штат работников и сделал им строжайший выговор. В разбирательстве также принял участие чрезвычайно раздраженный специальный агент чешской полиции.
   Часы показывали пять часов пополудни по вашингтонскому времени. Шарлотта Йейтс подумала, что это поистине самая нелепая история из всего, что ей довелось услышать за весь день. А это значило немало, учитывая, что она была старшим сенатором от штата Вирджиния и председателем комитета Сената по иностранным делам, ввиду чего имела постоянные беседы с президентом Соединенных Штатов.
   Отправив Майлзу короткое ответное послание, Шарлотта обратилась к лежавшей на ее столе папке, чтобы просмотреть запрошенные материалы о Саре Уэстон. Быстрота, с которой материалы были доставлены, доскональность их содержания и то, что запрос не был задокументирован, вызвали у нее чувство удовлетворения. Впрочем, ничего удивительного: она просто знала нужных людей.
   Действительно, Шарлотта Йейтс знала множество нужных людей на протяжении долгого времени, и с таких сторон, которые многие из них стали бы отрицать любой ценой, если бы неизвестные факты выплыли на поверхность.
   Конечно, до этого вряд ли дойдет… Тем не менее старые привычки не отмирают, и некоторые из недавних событий – а именно венецианская трагедия – не должны повториться вновь. Сейчас не то время, чтобы позволить себе невнимание к мелочам, кому это знать, как не ей. А значит, невзирая на все, что ей еще предстояло сегодня сделать, по крайней мере десять минут должны быть потрачены на просмотр досье Сары Уэстон.
   Шарлотта потянулась за золотым портсигаром, хранившимся в нижнем левом ящике стола. Портсигар – восемнадцатого века, инкрустированный сапфирами – чересчур роскошен, чтобы держать его на виду, однако прикасаться к подобным предметам было для Шарлотты одним из немногих чувственных удовольствий, которые она себе позволяла. Сигарет в коробке больше не было. Она бросила курить во время кампании тысяча девятьсот восемьдесят шестого года, когда какой-то идиот-журналист сфотографировал ее с сигаретой, а на следующий день заголовки гласили: «Новый сенатор от Вирджинии… слимс?»)[21]. Шарлотта вытащила из портсигара короткую пластиковую соломинку, защелкнула крышку, погладила пальцем один из сапфиров и принялась жевать кончик соломинки, погруженная в свои мысли.
   Опытным взглядом Шарлотта окинула биографические данные Сары Уэстон. Бессознательно применяя навыки вербовки, усвоенные годы назад на Ферме[22], она поймала себя на том, что привычно ищет признаки потенциального агента. С этой стороны Сара Уэстон могла представлять определенный интерес. Чрезвычайно высокий коэффициент интеллекта. Происхождение из рабочей семьи. Потеряла отца. Занимается спортом. Большие амбиции. К тому же довольно привлекательна. Тем не менее в итоге Шарлотта поставила бы на ее досье пометку «Не годна для вербовки». Несомненно, мисс Уэстон производила некоторое впечатление, однако пробившийся из низов музыковед – не совсем то, что нужно для Управления. Шарлотта Йейтс не особенно ценила музыку. Все эти абстрактные грезы, вздохи… Слова – вот что движет людьми. Хорошая пьеса стоит тысячи симфоний: старые греки, Шекспир, Шиллер…
   Впрочем, кое-что в досье Сары Уэстон вызывало сочувствие. Шарлотта Йейтс сама рано осиротела, жила в ужасной бедности и была настолько талантлива, что ее ненавидели едва ли не все, кто имел с ней дело. А потом ее подобрало Управление. О, это были славные дни! На нее обратил внимание не кто иной, как сам прославленный Джон Пейсли, директор Управления безопасности ЦРУ. Фактически он стал для нее отцом. Это он обучил ее всему, что она знала о методах ведения допроса и о том, как добиться взаимопонимания с русскими. Это он раздобыл для нее завидное назначение в Прагу. Она была многим ему обязана.
   Однако восхищение, которое Шарлотта питала к Пейсли, она держала в глубочайшей тайне, как, впрочем, и свою коллекцию ценных безделушек. Конечно, никто не мог доказать, что Пейсли являлся шпионом КГБ, или установить его причастность к убийству Кеннеди. Пейсли закончил свою карьеру в Чесапикском заливе с пулей в черепе и с полностью испорченной репутацией. А карьера Шарлотты Йейтс была в самом разгаре. Перед Шарлоттой на горизонте маячил кабинет приятной овальной формы.
   В общем, если Шарлотта и не рассматривала Сару Уэстон в качестве потенциального агента для своей команды, это не отменяло вероятности, что девушка могла быть заслана кем-нибудь из врагов.
   Маловероятно, но, с другой стороны, во дворце с недавнего времени творились странные вещи.

   Шарлотта выкинула изжеванную соломинку в корзину для бумаг и выудила из великолепного портсигара еще одну.
   Портсигар некогда принадлежал девятому князю Лобковицу. Однажды ночью, в Праге, Шарлотта нашла его под подушкой с запиской внутри: «Красивыми вещами должны владеть красивые люди».
   Милый подарок на память от Юрия: первого из нескончаемой вереницы поклонников. Шарлотта улыбнулась. Глупенький фальшивый князек Лобковиц! Он-то решил, что может наложить свои грязные ручонки на все, что захочет, но судьбу портсигара ему проследить не удалось.
   Насколько проще было бы разобраться с ситуацией во дворце, если бы в его стенах распоряжалась кузина! Хотя венецианское происшествие доказывало лишь то, что маркиза Элиза вполне способна оставить парочку болтов незакрученными. Это тоже тревожило.
   Шарлотта повстречалась с маркизой Элизой Лобковиц де Бенедетти на светском мероприятии фонда «Наследие» еще много лет назад. Сливки общества представляли собой море расшитых бисером жакетов и незатейливых причесок, на фоне которых молодая маркиза в восхитительном облегающем платье от Живанши с туго стянутыми на затылке волосами смотрелась как остро отточенный стилет. Шарлотта повернулась к своей ассистентке, желая узнать, кто та великолепная женщина, и была озадачена, услышав имя «Лобковиц».
   После Бархатной революции Шарлотта внимательно наблюдала за событиями, разворачивавшимися в Праге. Ее ни капли не волновало, что могли всплыть темные факты, связанные с ее пребыванием в Чехии в период работы на ЦРУ. Управление умело хранить свои секреты. А у Шарлотты были свои дела, о которых в Управлении даже не подозревали. Но люди на другом полушарии памятливы, и ей было необходимо соблюдать осторожность. Кроме того, существовали кое-какие интимные письма, хранившиеся в недрах дворца Лобковицев. Только осведомленный человек смог бы определить, что послания имеют к ней отношение, но Шарлотта предпочла бы хранить их у себя. Вторым источником ее беспокойства был пока еще маячивший на горизонте кропотливый досмотр княжеского добра. Волокита, связанная с описью, была обнадеживающе долгой и запутанной, но Шарлотта понимала, что должна думать на несколько ходов вперед.
   – Что она здесь делает? – рявкнула Шарлотта на ассистентку. – С кем она пришла? Кого представляет?
   – Не могу сказать точно, – пролепетала та. – Я выясню, разумеется… Если не ошибаюсь, она будет сидеть за вашим столом.
   Когда подали десерт, маркиза – она говорила по-английски с очаровательным итальянским акцентом – успела поделиться с Шарлоттой своим возмущением, что ее не допустили к имуществу Лобковицев.
   – Все унаследовали американцы, – презрительно фыркнула маркиза. – Нация юристов и водопроводчиков! Коллекция ничего для них не значит! У них напрочь отсутствуют исторические корни! И у них нет никакого представления о положении, которое занимает наша семья, словом, ничего! Если процесс реституции будет доведен до конца, все достанется американцам, и с мерзавцев станется упрятать драгоценности по банкам и хранилищам, где никто не сможет ими любоваться! Или же они устроят музей для народа! Моя мать всегда говорила, что лучший способ сохранить красоту украшений – носить их как можно ближе к своей коже. Что хорошего в вещах, на которые ты можешь только смотреть?
   Шарлотта слушала, сочувственно кивая. Позже, когда они сидели на укромном балкончике, она предложила маркизе сигаретку из своего сапфирового портсигара. Ее забавляла мысль, что она, бедная сиротка из Вирджинии, угощает аристократку из старого дворянского рода Лобковицев сигаретами из портсигара, некогда принадлежавшего этому самому семейству. Маркиза умирала от желания заполучить фамильные драгоценности, а Шарлотта подсунула одну из них ей под нос! Естественно, маркиза никоим образом не могла его опознать. В мире полно подобных изящных безделиц.
   – Какая прекрасная вещь, – заметила маркиза, блеснув глазами.
   – Да, я нашла портсигар в крохотной антикварной лавочке в Праге, – отозвалась Шарлотта с безмятежной улыбкой.
   – О, вы знаете Прагу?
   – Интересуюсь, – ответила Шарлотта. – Я вхожу в Совет по американско-чешским культурным связям.
   – Неужели? – маркиза выпустила дым из ноздрей своего орлиного носа. – В таком случае вы, конечно, тоже разделяете мнение, что сокровища моей семьи должны быть упрятаны в музей.
   На их балкон забрел фотограф и нацелил на них объектив. Женщины прервали разговор и приняли элегантные позы. Фотограф щелкнул аппаратом и двинулся дальше.
   – Вероятно, не все, – произнесла Шарлотта, убирая портсигар. – Но тут требуется запастись терпением, ведь процесс реституции весьма сложен. Насколько я понимаю, Совет будет поддерживать идею создания музея в том или ином виде. Я собираюсь принять самое активное участие в руководстве процессом. Ваши советы и консультации могли бы стать для нас неоценимой помощью.
   – Я, со своей стороны, буду очень рада, если смогу вам быть полезна, – откликнулась маркиза Элиза. – Думаю, нам удастся… плодотворно сотрудничать.
   Так оно и продолжалось некоторое время. В Праге медленно и незаметно крутились шестеренки и закручивались винтики. Шарлотта была в курсе, что маркиза ведет войну за имущество с американскими наследниками, но не спешила действовать, выжидая.
   А совсем недавно все процессы резко ускорились. Нынешний наследник, некто Макс Андерсон, несмотря на молодость и неопытность, выказал досадную смекалку в обращении с бюрократической машиной. Якшаться с нацистами было трудно, с коммунистами – тем более, но теперь во дворце кишмя кишели ученые! Конечно, Шарлотта занимала в Вашингтоне влиятельный пост, но и сейчас ей приходилось держать ухо востро. А учитывая, что Шарлотта стала первой женщиной, которой довелось возглавить комитет Сената по иностранным делам, репортеры следили за ней, как ястребы. Папарацци надеялись заснять момент, как с ней случится истерика или из ее сумочки выпадет тампон. Всегда лучше пользоваться длинными руками других. Безопаснее быть тем, кто дергает за нитки. Тогда-то и настал час для сотрудничества с маркизой.
   Элиза могла гостить во дворце, и хотя Майлз постоянно заверял, что присматривает за каждым гостем или сотрудником, это означало лишь необходимость приглядывать за Майлзом. Шарлотта поручила ему искать любовные письма от женщины к мужчине. От американки к русскому. Написанные в семидесятых. Абсолютно безвредные любовные послания. Обычный старый хлам. Представляющий интерес исключительно для нее.
   Она хотела заполучить их! Она должна! Она просто обязана!
   Шарлотта поднесла сапфировый портсигар к губам.
   «Красивыми вещами должны владеть красивые люди…»
   Как она любила Юрия! И он тоже любил ее. Право, это было сделано только ради любви. Она была молода и немножко глупа.
   Шарлотта бегло просмотрела отчет Майлза. Николас Пертузато вернулся во дворец. Похоже, он околачивался в Венеции в тот момент, когда случилась катастрофа. Балаганный уродец был единственным, на кого она до сих пор не смогла собрать более-менее пристойное досье.
   Майлз должен взять происходящее под контроль, иначе она будет вынуждена вмешаться лично. Ладно, об этом она подумает, когда полетит в Венецию. А теперь ей пора сыграть роль представителя президента и заверить европейцев, что правительство Соединенных Штатов искренне озабочено произошедшей трагедией. Наши мысли и молитвы всегда с вами и так далее, и тому подобное.
Но истину скажу:
Нас судят по тому, что кажется снаружи,
Никто не смотрит, что там есть внутри.
Сомнительны мои права на королевство,
Пусть так же будет в тайне роль моя
В его паденьи; как туман скрывает
Равно благие и зловредные деянья,
Ошибка худшая – та, что на свет выходит.
Не может проиграть тот, кто не сдался[23].

   Речь королевы Елизаветы, обращенная к Мортимеру, в шиллеровской «Марии Стюарт»… Елизавета Первая знала, о чем говорила. И понимала, как управлять тайной полицией. Но она оказалась чересчур эмоциональна и слишком дергалась из-за Марии Стюарт. У Шарлотты не было ни с кем личных счетов. Все это давно кануло в прошлое. Даже простофиля в Овальном кабинете не имел для нее значения. Тут нет ничего личного, заверяла себя Шарлотта. На самом деле она вовсе не мстительный человек, о нет, ни в коей мере.

Глава 12

   Сара надела наушники и включила на айподе опцию «случайный трек». Она нуждалась в передышке и решила пробежаться по Граду. Теперь она мчалась по улочкам, лавируя между туристами и пытаясь сбросить накопившееся напряжение. В дворцовых покоях, отведенных Саре для экспозиции, царила духота из-за отсутствия окон. Это помещение находилось как раз рядом с оружейной и было отделено от зала керамики сумрачным коридором. Странно, размышляла Сара на бегу, почему ей постоянно дают комнаты без окон? Боятся, что она тоже выпрыгнет? Или что ее вытолкнут?
   Ее сопровождал Мориц, волкодав Макса, питавший к ней дружеские чувства еще с того первого вечера.
   Минуло уже две недели, но Сара до сих пор мысленно называла первый ужин во дворце «тот сволочной вечер». Несомненно, секс в туалете был просто бомба, однако никто пока не попытался заявить свое авторство, если можно так выразиться. Вдобавок на нее навалились новые неприятности! Сара и понятия не имела, кто мог счесть забавной идею подложить ей в кровать распятие одиннадцатого века. Что за шутки? Или намек? Предостережение? Попытка вывести ее из равновесия? И почему выбрали именно ее? Это вызывало замешательство, если не страх.
   На взгляд Сары, очередным доказательством того, что Щербатский не совершал самоубийства, служил его письменный стол. Что бы ни говорил Майлз, работа над музыкальной коллекцией вовсе не пребывала в стадии завершения, а представляла собой полный хаос. А Щербатский, которого знала Сара, никогда бы не оставил что-либо наполовину недоделанным и необъясненным. Сара нашла пространные заметки касательно «Луиджи» (Щербатский называл Бетховена уменьшительным именем, которое предпочитал сам композитор), которые почти не поддавались расшифровке. К примеру, рядом с пометкой «4 апреля 1811 г., письмо Луиджи к князю Л.» были начертаны какие-то каракули. То ли «Вена», то ли «Венеция». Сара раздраженно вчитывалась в текст, но ничего не понимала. Еще записи пестрели указаниями на источники, которые следовало искать в библиотеке в Нелагозевесе, загородном имении Лобковицев на реке Влтаве. Сара чувствовала себя подавленной.
   Ей хотелось побегать подольше, но айпод вдруг заиграл бетховенское фортепианное Трио до минор, опус один, как будто ЛВБ сам высвистывал ее продолжить работу.
   Трио до минор… Ранний Бетховен, в котором можно услышать высоты классицизма, намеки на Гайдна, различимые проблески будущей Пятой симфонии, а также характерное для Луиджи упрямое («не говорите мне, как это должно быть!») введение непривычной четырехчастной формы вместо традиционной трехчастной. У Бетховена даже то, что только кажется простым и очевидным, всегда выливается в нечто сложное и витиеватое.
   Взять хоть дату его рождения. ЛВБ родился в Бонне в тысяча семьсот семидесятом году, но по какой-то причине всю жизнь отрицал эту дату. Когда ему подсовывали под нос выписку из метрики, он упрямо настаивал, что родился двумя годами позднее. Его отцом был Иоганн ван Бетховен, но Луиджи не предпринимал никаких усилий, чтобы опровергнуть слухи, согласно которым он являлся непризнанным сыном Фридриха Великого. Вероятно, причиной была ненависть, питаемая им к отцу – пьянице и посредственному музыканту. Папа Бетховен хотел сделать из сына вундеркинда, второго маленького Моцарта, и безжалостно усаживал мальчика за клавесин и скрипку, что должно было навсегда отвратить ЛВБ от занятий, но, к счастью, ничего подобного не произошло. В одиннадцатилетнем возрасте ЛВБ стал придворным музыкантом в Бонне, а в двенадцать вовсю строчил вариации, сонаты и песни.
   А затем он прекратил сочинительство на пять лет. Вот чему нет никаких объяснений, впрочем, на протяжении этого времени умерла его мать, и подросток Людвиг содержал свою семью. Затем, в тысяча семьсот девяностом году, произошел новый взрыв творческой активности. Такие перерывы в работе, за которыми следовали периоды бешеной производительности, впоследствии стали отличительной чертой композитора. В тысяча семьсот девяностом втором году забулдыга-отец скончался, и молодой Людвиг кинулся в Вену, где сразу заслужил славу виртуозного пианиста, хотя кое-кто находил его игру чересчур резкой и беспокойной. Почти все сходились на том, что его манеры отвратительны. Боннское происхождение недвусмысленно ставило Бетховена «по другую сторону Рейна» относительно венских снобов.
   Сара, будучи родом из Южного Бостона, хорошо его понимала.
   Невзирая на неотесанность и независимый характер, музыканта постоянно обхаживали высокопоставленные особы. Князю Йозефу Францу Максимилиану Лобковицу, когда они встретились, исполнилось двадцать, Людвигу – двадцать два. Однако князь Лобковиц был далеко не единственным покровителем ЛВБ. Кстати, об их взаимоотношениях было известно даже меньше, чем о связях Бетховена с другими вельможами. Что и делало их переписку, обнаруженную и переданную в руки наследников князя, столь волнующей для исследователей. А порой и озадачивающей.
   …Сара заставила себя покинуть прекрасный, залитый солнцем Пражский Град и вернулась в свою монашескую келью, прогнав Морица, которого не пускали в рабочие помещения. Ее сегодняшняя задача состояла в том, чтобы тщательно просмотреть сделанные Луиджи оркестровки Четвертой симфонии, определить, все ли страницы на месте, а также подтвердить, что это не подделка и состояние оригинала удовлетворительно. Бетховен своей рукой тщательно выписал партии всех инструментов – от флейты до литавр. При помощи микроскопа Сара внимательно исследовала бумагу и чернила, изучала форму букв и музыкальных знаков. Как и у большинства людей, почерк Бетховена менялся в зависимости от настроения, но в целом был узнаваем.
   В зависимости от настроения! Сара испытывала потрясение при мысли о том, что сейчас сидит во дворце и прикасается (в перчатках, но все же…) к партитурам Бетховена. В тысяча восемьсот шестом году, когда он писал Четвертую, Бетховен был еще черноволосым юношей, а не тем безумцем с копной седых волос, в которого он превратится позже… Рассматривая в микроскоп бороздки, прочерченные на желтоватом пергаменте кончиком бетховенского пера, когда ЛВБ выписывал партию альта, Сара ощутила, как по ее позвоночнику пробежал холодок. Она на миг замерла, прислушиваясь, чтобы убедиться, что никто не идет, затем стянула левую перчатку и осторожно приложила подушечку указательного пальца к энергично начертанной четвертной ноте. С легким испугом Сара почувствовала легкий укол, но решила, что виноват полиэстеровый материал перчаток, жара и статическое электричество. Так бы объяснил все ее отец… Она снова натянула перчатку.
   Сара вздохнула и распрямила плечи. Если трудишься в поте лица, то часы летят незаметно… Она опять склонилась над столом, и ее взгляд упал на клейкий стикер. Профессор Щербатский, наверное, прилепил для себя напоминание, а листок в удушающей летней жаре отклеился и спорхнул вниз, приземлившись на партию фагота. Сара прочла записку: «Луиджи – князь Л. 12/31/06 Нелагозевес». Внизу чернели две звездочки.
   Щербатский никогда не выставлял баллов своим ученикам, но если студент сдавал исключительно хорошую работу, та возвращалась со звездочкой. Саре несказанно повезло – она стала единственной, удостоившейся чести быть помеченной сразу двумя.
   Сара перелистала ксерокопии переписки Бетховена с князем Лобковицем, которые сделала специально для того, чтобы сверяться с ними время от времени. «Седьмой», как его называли во дворце, бережно хранил всю свою корреспонденцию. Иногда он вообще не вскрывал письма, поэтому некоторые из них были впервые прочитаны спустя годы после его смерти – но князь никогда ничего не выбрасывал. Так поступали и его наследники, и даже нацисты не тронули его корреспонденцию.
   Сара обнаружила записку Луиджи, датированную пятнадцатым декабря тысяча восемьсот шестого года. Луиджи выражал князю свое искренне сожаление, что не сможет присутствовать на рождественском балу. Она нашла другую, от шестнадцатого января, где князь благодарил Луиджи за подарок – ацтекский амулет в виде флакона. Странно… В канун Нового года никаких писем нет. Интересно, как Щербатский вообще узнал о существовании письма от тридцать первого декабря, если от него не осталось мало-мальски пристойной копии? Да и ацтекский амулет показался Саре подозрительным. Луиджи нечасто проявлял щедрость, обычно он бывал довольно прижимист.
   Решив провести расследование, Сара вышла, добросовестно закрыв за собой дверь на ключ (князь Макс особо настаивал на этом) и направилась в кабинет Майлза. Она собиралась расспросить Майлза об амулете, который Луиджи подарил своему покровителю. Если им удастся его найти, это сможет стать отличным дополнением к экспозиции.
   – А, Уицлипочтли![24] – отозвался Майлз и кивнул. – Мне говорили, что именно так зовут фигурку, которая на нем изображена. Пока мы его не видели, зато у нас есть сделанная нацистами фотография.
   Майлз порылся в папке и выудил зернистый черно-белый снимок маленького керамического флакончика с изображением бога, похожего на птицу.
   – Вот так загадка! Непонятно, почему Бетховен сделал князю такой подарок! – продолжал Майлз. – Кроме амулета, у Седьмого, кажется, не было ни единого артефакта из Южной Америки, который бы свидетельствовал о каком-либо интересе к этой области.
   Сара пристально рассматривала фотографию, после чего громко рассмеялась.
   – Когда я училась в университете, нам читали факультативный курс по империи ацтеков, – объяснила она. – Никогда бы не подумала, что мне придется освежить знания. Как думаете, чем прославился Уицлипочтли?
   Майлз улыбнулся и скрестил на груди руки.
   – Ацтеки верили, что он питается кровью и сердцами людей, поэтому они ежедневно устраивали в его честь человеческие жертвоприношения.
   – А что здесь забавного?
   – Полагаю, что Бетховен видел здесь некую иронию. Он в шутку писал об этом покровителю, – что, дескать, князь Лобковиц постоянно ждет от него фунт мяса. Бетховен говорил, что должен вырвать свое сердце и излить его на бумагу, дабы князь был доволен.
   – Гипотеза и не более того, – заявил Майлз.
   – Да, – отозвалась Сара. – Но я уверена, что я права.
   – Если амулет отыщется, мы выставим его вместе с письмом, – предложил Майлз. – Если вы действительно думаете, что он заинтригует публику.
   Сара ощутила мощный прилив удовлетворения и чувство гордости от того, что смогла расшифровать бетховенскую шутку. Большинство людей не понимало специфического чувства юмора Луиджи.
   Майлз повернулся к компьютеру.
   – Вас искала Элеонора. Она собиралась завтра в Нелагозевес и справлялась, не хотите ли вы составить ей компанию.
   – Конечно! В заметках Щербатского – куча упоминаний о вещах, которые нужно там поискать. Поеду, покопаюсь – глядишь, что-нибудь и удастся обнаружить.
   Майлз пристально взглянул на нее.
   – Но первым делом несите находку ко мне.
   – Разумеется.
   Сара порадовалась возможности отправиться в Нелагозевес с Элеонорой. Почти все оригиналы писем хранились в тамошней библиотеке и формально были доступны для научных работников. Подвох заключался в том, что ключ имелся только у Макса, а с того вечера, когда произошло недоразумение с распятием, он стал еще более угрюмым, замкнутым и подозрительным. По словам Сюзи, однажды она зашла к Максу в кабинет, чтобы задать ему безобиднейший вопрос о потерянных охотничьих трофеях, а он отказался ее впустить и едва ли не обвинил в шпионаже. Он не общался ни с кем, кроме своего пса Морица.
   – Он сбрендил, – утверждала Сюзи. – Между прочим, Габсбурги в кровном родстве между собой. Только погляди на него – он же точная копия любого из своих родственничков за последние пятьсот лет. Кровосмешение никому не пойдет на пользу.
   Макс принимал пищу отдельно от них, и Сара лишь раз повстречалась с ним в коридоре. Он прошел мимо, опустив голову.
   Теперь Сара направлялась к его кабинету, стараясь погромче топать по полированному мозаичному полу. В уме она повторяла заготовленную речь о том, что ей нужен ключ, и собиралась с духом.
   Однако в кабинете не оказалось никого, кроме Яны и Морица, сопевшего под столом. При виде Сары пес громко застучал хвостом.
   – Вам нужен князь Макс? – вежливо спросила Яна.
   Сара кивнула.
   – Нам нужен ключ от библиотеки, – сказала она.
   – Князь сейчас в Нелагозевесе, – ответила Яна. – Но там не работает телефон, а его мобильный отключен. Я даже не представляю…
   – А завтра он еще будет в Нелагозевесе? – спросила Сара. – Я имею в виду, ничего, если мы просто туда заявимся?
   Яна поколебалась.
   – Мы не станем ему мешать, – заверила Сара. – Но нам действительно необходимо поработать с архивами. Клянусь, он даже не догадается, что мы там.
   – Вообще-то я получила от князя сообщение, – заметила Яна. – Он просил привезти ему ударную установку. Петр собирался завтра ехать в Нелагозевес на фургоне. Вы с Элеонорой могли бы поехать вместо него и заодно отвезти барабаны.
   Ударная установка, подумала Сара. Вполне логично для такого затворника.
   – Может, вы захватите и письмо? – прибавила Яна, протягивая Саре конверт. – Оно пришло вчера.
   Сара взглянула на конверт. Бумага была превосходного качества, с отпечатанным обратным адресом: отель «Гритти Палас», Венеция.
   Подумать только.
   – С удовольствием, – ответила Сара.
   Поразительно, что каждый считает, будто это большая честь – делать что-либо для аристократов. Как будто у них и без того недостаточно привилегий!
   Повернувшись к двери, Сара ощутила близкое присутствие Бернарда Пламмера, эксперта по рококо. После того как ее обоняние восстановилось, Сара выяснила, что он склонен злоупотреблять духами «Шанель № 5». Под могучей грудной клеткой билось сердце утонченной французской матроны. Берни часто приходил к общему столу с вышиванием.
   – Сара! А кое-кто из нас собирается сходить поужинать на Староместскую площадь, – произнес Берни, выскакивая из-за угла. – Сегодня готовит Годфри, а лично я не выношу потроха.
   Сара согласно кивнула.
   – Кроме того, мы хотим обсудить планы предстоящего бала-маскарада, – продолжал Берни, сворачивая вместе с ней в портретный зал.
   Дафна, в своем безупречном лабораторном халате, давала указания двум рабочим, которые несли стеклянную витрину.
   – Бала-маскарада? – переспросила Сара.
   – Именно! Мы решили, что переоденемся ими. – Берни показал на фамильные портреты, взиравшие с четырех стен. – Я уже застолбил права на Марию Манрике де Лара, и я набрел на невероятный магазин, где можно достать горностаевую мантию. Фальшивый горностай! Обожаю такие наряды!
   Сара и Берни задержались, чтобы взглянуть на стеклянную витрину. Внутри находилась маленькая светловолосая, голубоглазая восковая куколка с розовыми щечками, одетая в прихотливое ярко-красное платьице. Оно было украшено золотой вышивкой, и к нему прилагался белый кружевной воротничок и такие же манжеты. На шее куколки висел крест.
   – Чья-то игрушка? – осведомился Бернард, вытаскивая очки, чтобы как следует рассмотреть вышивку.
   – Это Пражский Младенец, – презрительно фыркнула Дафна.
   – Il Bambino di Praga? – Сара едва удержалась, чтобы не расхохотаться.
   – Естественно, копия, – добавила Дафна, уничтожающе взглянув на нее. – Оригинал находится в храме Девы Марии Победоносной.
   – Гм, – промычала Сара. – А что во дворце делает копия?
   Дафна вздохнула.
   – Мать Поликсены Лобковиц, Мария Манрике де Лара, оставила дочери статуэтку Святого Младенца, которую привезла из Испании в тысяча пятьсот пятьдесят пятом году. Когда муж Поликсены, Зденек, умер, Поликсена подарила ее ордену кармелитов. Копия была сделана, если не ошибаюсь, в тысяча девятьсот тридцатых годах. Ее отыскали в сундуке со старой обувью.
   – Потрясающе! – выдохнул Бернард. – Можно, я буду нести ее на маскараде?
   – Ну и нечестивец! – произнесла Дафна. – Пражский младенец – это не игрушка. И, насколько я помню, доктор Вульфман не давал согласия на костюмированную вечеринку.
   – Она обязательно должна состояться! – взмолился Бернард. – Я уже приготовил костюмы для Элеоноры и для себя. Дафна, позвольте мне соорудить что-нибудь и для вас! Как вам образ Поликсены?
   Саре показалось, что она уловила скрытый блеск возбуждения в глазах Дафны. Даже напыщенные голландские ученые дамы не всегда способны противостоять искушению поиграть в переодевание.

Глава 13

   Дуг Ловкие Пальцы, он же Лживый Ублюдок Дуг… Где-то между гневной тирадой Макса и прибытием чешской полиции Сара заметила на левой руке Дугласа обручальное кольцо. Как она могла пропустить столь важную деталь? Мысленно воссоздав их сексуальные игрища под столом, Сара поняла, что Дуг провел свое блестящее выступление, пользуясь одной правой. Прямо как у Бетховена в его знаменитом пассаже из фортепианной сонаты номер два, для которого ЛВБ тщательно выписал в партии аппликатуру (чего никогда не делал), прекрасно осознавая, что единственным человеком, способным сыграть его одной рукой, будет он сам. Саре доставляло удовольствие воображать, как Луиджи с разбегу берет трудный пассаж, воздев вверх левую кисть, чтобы зрители, которые не могли видеть клавиатуру, смотрели и изумлялись. Дамы конца восемнадцатого столетия наверняка из панталон выпрыгивали от такого зрелища… Саре представился Дуг, помахивающий куриным крылышком, зажатым в левом кулаке. Да… не очень-то и впечатляет.
   Теперь носовые пазухи Сары пришли в норму, а вместе с возвращением обоняния пропал и ее интерес к Дугласу. Логического объяснения для того случая во время ужина у Сары не нашлось, поэтому она воспользовалась обручальным кольцом Дугласа для оправдания перемены в своем отношении. Сперва он, конечно, немножко дулся, но потом удовлетворился возможностью отпускать на ее счет двусмысленные шуточки за общим столом.
   Сара хотела проскользнуть мимо Дугласа и идти прямо к Элеоноре, но передумала. Она была занята музейной работой все дни напролет, а сейчас у нее был шанс допросить Дуга по поводу Щербатского. Уж она-то вытрясет из него правду, а что касается обвинений профессора в наркомании – то с Дуга еще станется! И Сара уверенно свернула в сторону кабинета Дугласа.
   Она пробыла во дворце уже достаточно долго и смекнула, что Дуглас занимал в иерархии здешних экспертов низкое положение – или, точнее, его занимали акварели Карла Роберта Кролла. Живопись давала весьма точное представление о жизни семьи Лобковицев в середине девятнадцатого столетия, но заказывались картины с одной-единственной целью – поразить неискушенного зрителя княжеским богатством и влиянием в обществе. А эти рисунки вообще не обладали большой художественной ценностью – в отличие, скажем, от оригинала бетховенской Четвертой симфонии. Между прочим, до этого бесценного экземпляра Сара дотрагивалась своей собственной рукой… Почему бы ей, в конце концов, не отвлечься от смутного чувства ужаса и от прочих треволнений, включая уже снятое обвинение в краже драгоценного распятия, паранойи Макса и до сих пор не объясненной смерти (убийства?) Щербатского? Лето все-таки обещало быть чертовски интересным…
   Сара просунула голову в комнату Дугласа. Акварели выглядели отлично: в принципе, они были полностью готовы к выставке, а Дуг занимался в основном тем, что отбирал самые лучшие произведения и фотографировал их. Сара подозревала, что он просто убивает время, чтобы понежиться в Праге вдали от женушки.
   – Как дела? – спросила Сара, переступая через порог.
   – Привет, дорогуша, – отозвался Дуг. – Взгляни сама.
   Сара подошла к нему и посмотрела на рисунок, лежавший на столе. Картинка изображала роскошную гостиную с двумя маленькими девочками на переднем плане. Позади, за арочным проемом, трое мужчин резались в бильярд.
   – Обычный воскресный день из жизни тех, кто богат и принадлежит к австро-венгерской династии, – заметила Сара.
   Она наклонилась, чтобы рассмотреть картинку поближе. Даже в схематическом и уменьшенном изображении черты Лобковицев нельзя было ни с чем перепутать. Вот этот тип, в зеленом жилете, положивший кий на плечо с небрежным изяществом, напоминал Макса. Конечно, если бы Макс сперва удосужился вытащить тот кий, что был засунут ему в зад…
   Дуглас уставился в вырез футболки Сары.
   – А как дела в твоем мире? – спросил он. – Что-нибудь интересненькое?
   – Пытаюсь разобраться в записях Щербатского, – ответила Сара с деланым вздохом. – Там куча неясностей.
   – Ничего удивительного. – Дуглас возвел очи к потолку и плюхнулся на шаткий деревянный вращающийся стул, какими были обставлены все их кабинеты. – Без обид, но у профессора не хватало винтиков.
   – Он порой бывал… непредсказуем, – согласилась Сара, мысленно посылая извинения обычно столь методичному покойному Щербатскому.
   – Короче, он сидел на крутой химии. – Дуглас засмеялся. – Я решил попросить, чтобы Макс подсадил и меня тоже, но кто захочет связываться с таким клиентом?
   Услышав это, Сара буквально почувствовала, как ее уши превращаются в локаторы.
   – Хм, – произнесла она, стараясь говорить небрежным тоном. – Значит, Макс и Щербатский… вместе торчали?
   Судя по виду Дугласа, он жалел о своем последнем замечании, поэтому Сара снова соблазнительно наклонилась над столом, чтобы его подбодрить.
   – Давай, колись, – промурлыкала она, предоставляя Дугласу удобный угол для обозрения. – Похоже, здесь скрывается аппетитная история.
   – Ну ладно, – проговорил Дуг, разворачиваясь к ней на стуле, чтобы быть поближе к объекту рассмотрения. – Макс со Щербатским часто мотались в Нелагозевес и возвращались оттуда просто убитые! Мы с Майлзом и Дафной однажды приехали туда утром в воскресенье, хотели устроить пикник на природе, а там Макс спит в одежде посреди подъездной дорожки, прикинь? А Щербатский… – Дуглас таинственно расширил глаза и ухватил Сару за коленки.
   – Что Щербатский? – подтолкнула его Сара, надеясь, что ей удастся выудить из него всю историю прежде, чем его руки заберутся чересчур высоко.
   – Майлз нашел его в парке… возле реки. Без сознания. Лежал с арбалетом в руках.
   – Что-о-о-о?
   – Майлз потребовал объяснений, и ты бы слышала, как Макс на него орал! – Дуглас закатил глаза. – Это был рев настоящего князя! Затем он в гневе удалился, а мы с Майлзом перенесли Щербатского в замок. И Макс не позволил нам вызвать доктора. Закрылся вместе с профессором в комнате и заявил, чтобы мы выметались.
   – Ты шутишь, – сказала Сара.
   – Во-во! – Дуглас ухмыльнулся, ведя пальцем вверх по ее бедру. (Правой рукой, автоматически отметила Сара. Боже, до чего упорны женатые парни!)
   – И что произошло потом?
   – Он ведь князь, сама понимаешь. – Дуглас пожал плечами. – Мы потихонечку смотались и устроили пикник, а когда я заскочил в замок, чтобы сходить в туалет, то я сообразил, что они ссорились. Макс вопил: «Что случилось?», а Щербатский, кажется, плакал. Или смеялся, было трудно разобрать. Макс говорил ему, что он должен притормозить. «Я заставлю вас остановиться», – так он сказал. Я еще подумал – хорошо хоть, что старикан не помер… – Дуглас помолчал и добавил: – Но неделю спустя он все равно помер.
   – А кто-нибудь сообщил в полицию? – произнесла Сара и быстро задействовала мышцы внутренней поверхности бедра, создавая барьер для дрейфующей к северу руки Дугласа.
   – Я-то по-любому не говорил. И сомневаюсь, чтобы Майлз позвонил копам. Щербатский катился по плохой дорожке. Назвать тот случай самоубийством… это мягко сказано. Подозреваю, что профессор находился в отключке и ничего не соображал, когда вывалился из окна.
   …Или Макс нашел способ «заставить его остановиться»…
   В ближайшем будущем Саре будет необходимо проверить рассказанную Дугласом историю через Майлза или Дафну. Но сейчас на часах было почти пять, а она зарезервировала единственную функционировавшую во дворце ванную на пять десять. И ей еще надо забежать к Элеоноре, чтобы договориться насчет завтра.
   – Мне пора! – воскликнула она. – Ванная не ждет!
   – Тебе не нужен кто-нибудь, чтобы потереть спинку? – пробормотал Дуглас, поднимаясь с места и притягивая ее к себе за бедра.
   Конечно: уже стоит. Саре очень хотелось врезать ему между ног, не столько за себя, сколько от имени миссис Секстон, но она приложила усилие и сдержалась. Как ни крути, а это она здесь разыгрывала из себя Мату Хари. Парня нельзя винить.
   – Спасибо, думаю, что вопрос закрыт, – прощебетала она, закидывая сумочку за плечо и двигаясь по направлению к комнате Элеоноры. – Чао!
   – Жестокая, – простонал Дуглас, поворачиваясь к акварели.
   Дверь во владения Эрнестины оказалась закрыта. Элеонора бдительно следила за температурным режимом, чтобы «дамам было прохладно и комфортно». Сара предупреждающе постучала, приоткрыла створку, и ее сразу же обдала волна едкого запаха химикалий. Элеонора, облаченная в мексиканскую накидку-плащ серапе, кинула ей бумажную защитную маску и жестом показала, чтобы она захлопнула дверь.
   – Я заканчиваю! – прокричала Элеонора, тоже через маску. – Взгляните на мою принцессу де Линь! Она изумительна!
   Элеонора кивнула на портрет, над которым работала. На холсте была изображена женщина в традиционном ракурсе в три четверти, одетая в желтое атласное платье с ярко-розовыми бантами. В руке принцесса держала шляпку с плюмажем.
   – Потрясающе! – послушно отозвалась Сара. – А мне нужно срочно бежать в ванную, но Майлз говорил, что вы завтра собираетесь в Нелагозевес?
   – Мы называем его просто «Нела». Да, разумеется, мы поедем вместе! – ответила Элеонора. – Я вовсе не хочу оставаться наедине с Максом. А вам ведь тоже туда надо, да? В библиотеку?
   – Можете на меня рассчитывать, – пообещала Сара. – Я не дам вас в обиду.
   Элеонора благодарно махнула ей рукой, и Сара ринулась вниз по лестнице в свою подвальную каморку. Схватив полотенце и мешочек с туалетными принадлежностями, она взлетела вверх по ступенькам. У дверей ванной комнаты улыбающийся Петр сообщил ей, что котел «как раз готов» и что ее ждет «очень горячая вода, чтобы можно было почувствовать себя хорошо».
   Вскоре Сара обнаружила – в переводе с чешского сие означало «из крана течет ТОЛЬКО горячая вода». Она сумела наполнить ванну примерно на две ладони, прежде чем помещение затопил горячий пар. Сидя голышом на узком сиденье унитаза и ожидая, когда кипяток остынет, Сара вдруг заметила, что из кармана ее джинсов торчит конверт. Ах, да, это письмо ей вручила Яна! Она чуть не забыла о загадочном послании Максу из отеля «Гритти Палас» в Венеции. Выудив его из кармана, Сара увидела, что от пара конверт расклеился. После двухсекундного препирательства с совестью Сара раскрыла его, вытащила письмо, осторожно развернула и принялась читать.
   Князю Максимилиану Лобковиц-Андерсону
   от Пьерджорджо Вампа,
   начальника службы безопасности отеля,
   отель «Гритти Палас», Венеция
   Как Вы и просили, я пишу, чтобы заверить Вас в том, что мы бережно храним предмет, оставленный на наше попечение signore[26] Пертузато. В настоящее время данная вещь содержится в надежнейшем cassaforte[27] и будет оставаться там до тех пор, пока Вам не понадобится ее затребовать. В этом я ручаюсь Вам своим именем. Затем позвольте уверить Вас в том, что недавние прискорбные события никоим образом не повлияли на безопасность нашего отеля и Вам не следует ни о чем не беспокоиться. Прошу Вас, связывайтесь со мной без колебаний, если у Вас возникнет нужда в каком-либо дальнейшем содействии.
   Переходя к личному, прошу позволения прибавить, что я прекрасно помню нашу веселую ночку в Париже прошлой осенью. Джаз был le hot[28], а mademoiselles[29], смею сказать, были le hotter[30]. Ах Вы пройдоха этакий!
   Как мне ни неприятно, но я вынужден отметить, что синьор Пертузато покинул наш отель, не расплатившись. У меня нет никаких сомнений, что Вы позаботитесь об этой неурядице. Однако не подумайте, что я Вас тороплю: я знаю, как сильно Вы заняты. Синьор Пертузато упомянул, что его миссия по завлечению в Прагу американской девушки завершилась успехом. Она тоже из Калифорнии? Все американские девушки должны жить в Калифорнии, как синьора Памела Андерсон. А эта девушка – Ваша родственница?
Как всегда, ваш покорный слуга, Пьерджорджо
   Когда Сара погрузилась в ванну, в голове у нее крутились две мысли. Во-первых – мужчины безумно забавные, к какой бы культуре они ни принадлежали и в какое бы время ни жили. А во-вторых – князь Макс прячет в Венеции что-то очень ценное.

Глава 14

   На выезде из Праги было оживленное движение, да и потом они понервничали, пока нашли нужную трассу, а затем Элеонора проскочила съезд с магистрали. В общем, они добрались до поворота на Нелагозевес только в полдень. Элеонора рассыпалась в извинениях, но Сара была рада возможности получше изучить чешскую провинцию. Едва ли можно говорить, что ты хорошо познакомился со страной, если все, что ты в ней видел, – пара крупных городов. Нужно поглядеть, как здесь выращивают урожай, на что похожи берега местных рек, как ведут себя обитатели придорожных селений.
   Местность между Прагой и Нелагозевесом была холмистой. По обе стороны Восьмой автомагистрали простирались бескрайние поля желтой горчицы и хмеля, что не удивляло, учитывая национальные диетические пристрастия. Сара была разочарована тем, что не заметила ни одного капустного поля или колбасного завода: это окончательно дополнило бы картину. После того как они пропустили поворот, им пришлось съезжать с шоссе в Роуднице, где располагался очередной замок Лобковицев, который до сих пор контролировала чешская армия. Макс упорно дергал за все ниточки, тщетно добиваясь его реституции. Сара не могла взять в толк, что он собирается делать с двухсоткомнатным чудовищем, когда у него и без того хватало забот с уже возвращенными ему владениями. В Роуднице прежде располагалась тренировочная база СС, что внушало неприятные ассоциации, корме того, строение подверглось бомбардировке советскими войсками в порядке демонстрации силы. Сара слышала, что замок фактически лежит в руинах. Казалось бы, такое приобретение не может сулить ничего, кроме головной боли. С другой стороны, сложно поставить себя на место князя, который взял на себя задачу восстановить утраченное состояние своей семьи.
   

notes

Примечания

1

2

3

4

5

6

7

8

9

10

11

12

13

14

15

16

17

18

19

20

21

22

23

24

25

26

27

28

29

30

комментариев нет  

Отпишись
Ваш лимит — 2000 букв

Включите отображение картинок в браузере  →