Интеллектуальные развлечения. Интересные иллюзии, логические игры и загадки.

Добро пожаловать В МИР ЗАГАДОК, ОПТИЧЕСКИХ
ИЛЛЮЗИЙ И ИНТЕЛЛЕКТУАЛЬНЫХ РАЗВЛЕЧЕНИЙ
Стоит ли доверять всему, что вы видите? Можно ли увидеть то, что никто не видел? Правда ли, что неподвижные предметы могут двигаться? Почему взрослые и дети видят один и тот же предмет по разному? На этом сайте вы найдете ответы на эти и многие другие вопросы.

Log-in.ru© - мир необычных и интеллектуальных развлечений. Интересные оптические иллюзии, обманы зрения, логические флеш-игры.

Привет! Хочешь стать одним из нас? Определись…    
Если ты уже один из нас, то вход тут.

 

 

Амнезия?   Я новичок 
Это факт...

Интересно

США потребляют 40% мировых ресурсов и производят 50% мирового мусора.

Еще   [X]

 0 

Посох и четки (сборник) (Ахмедов Магомед)

В новую книгу стихов известного аварского поэта Магомеда Ахмедова – ученика Расула Гамзатова – вошли переводы его произведений на русский язык, а также цикл размышлений поэта о классиках русской и дагестанской поэзии от Александра Пушкина до Расула Гамзатова. Стихи Магомеда Ахмедова просты и чисты, как горные родники, но в то же время они обладают глубокой интеллектуальностью, высокой духовностью, нравственной целостностью. В них звучат тревога, любовь и надежда сегодняшнего дня. Новая книга поэта – это новая вершина его истинно народного творчества. Магомед Ахмедов – Народный поэт Дагестана, лауреат многих литературных премий России.

Год издания: 2015

Цена: 129 руб.



С книгой «Посох и четки (сборник)» также читают:

Предпросмотр книги «Посох и четки (сборник)»

Посох и четки (сборник)

   В новую книгу стихов известного аварского поэта Магомеда Ахмедова – ученика Расула Гамзатова – вошли переводы его произведений на русский язык, а также цикл размышлений поэта о классиках русской и дагестанской поэзии от Александра Пушкина до Расула Гамзатова. Стихи Магомеда Ахмедова просты и чисты, как горные родники, но в то же время они обладают глубокой интеллектуальностью, высокой духовностью, нравственной целостностью. В них звучат тревога, любовь и надежда сегодняшнего дня. Новая книга поэта – это новая вершина его истинно народного творчества. Магомед Ахмедов – Народный поэт Дагестана, лауреат многих литературных премий России.


Магомед Ахмедов Посох и четки (сборник)

   © Ахмедов М. А., 2015
   © Оформление. ООО «Издательство «Э», 2015
* * *

Песня в наследство

   Правда, в паспорте написана другая дата. Что ж, секретари сельских советов в наших аулах были людьми не шибко грамотными. Когда отец пошел за свидетельством о моем рождении, официальную бумагу ему выдали 8 января 1956 года. Этот же день вписали в свидетельство как день моего рождения. Но я никогда 8 января день своего рождения не отмечал и по паспорту не жил.
   Детство мое прошло в том же ауле Гонода. Он лежит у подножья величественной горы, которая, словно маяк, видна из разных районов Нагорного Дагестана. Это – Седло-гора. Вокруг моего селения – горы и скалы, а сам аул лежит как бы в их ладонях, окруженный лесами и лугами.
   Я с детства любил Седло-гору. Она никогда не менялась, но зато умела предсказывать погоду, была для нас барометром. С утра посмотришь на нее – и узнаешь, какая сегодня будет погода. Но самое любимое мое место в родном ауле было, конечно, там, где раскинулась березовая роща. Наши березы немного похожи на плакучие ивы, их невероятно красивые косы словно ниспадают с девичьих плеч.
   За аулом – сосновый лес, внизу течет Аварское Койсу. В детстве мы много времени проводили у этой реки – купались, ловили рыбу, устраивали набеги на общественные сады. Когда лезли в колхозный сад, непременно снимали пионерские галстуки: понимали, что поступаем плохо. Рвать плоды в чужом саду нам, детям, было стыдно, хотя сад был общественным и принадлежал всему аулу.
   Сейчас таких садов нет. Сейчас всё частное. Может быть, это и лучше, но в те времена, мне кажется, люди были щедрее и добрее.
   Родители мои были простыми горцами, и дома у нас не было библиотеки. Но у моего отца всегда были книги аварских классиков – Али-Гаджи из Инхо, Махмуда из Кахаб-Росо, Гамзата Цадасы. Многие стихи этих поэтов отец знал наизусть. Встретив на улице односельчанина, он мог его остановить и во весь голос декламировать что-нибудь из нашей классической поэзии.
   Отец много времени проводил вне дома – в горах, ухаживая за овцами, перегоняя их с гор на равнину, а с равнины в горы. Однажды, я был тогда учеником шестого класса, он попросил меня присмотреть за отарой, пока он поедет на соболезнование в соседний аул. Я обрадовался такому доверию и, взяв с собой том «Войны и мира» Льва Толстого, пошел выполнять поручение отца.
   День был летний, ясный, солнечный. Я выгнал отару на пастбище и, устроившись в тени высокой скалы, начал читать. Книга меня так захватила, что я обо всем забыл. Когда пришел в себя и оглянулся вокруг, отцовской отары и след простыл. Я стал бегать в поисках ее, еле-еле собрал половину. Остальные овцы разбрелись по чужим пастбищам, и там их временно «арестовали». Когда отец вернулся, он сразу всё понял и сказал:
   – Хорошо, что тебе можно хоть книгу доверять!
   С тех пор я доверяю книге, а книга доверяет мне.
   Книги я читал в самых разных местах: и на камне, и под скалой, и в пещере, и у реки, и у родника, и в лесу, и в саду. Всюду, где бы я ни был, со мною была книга. Лежишь в расщелине скалы, идет дождь, но ему не добраться до тебя, а ты читаешь книгу – и так сладко, так радостно и солнечно в твоей груди.
   Иногда отец брал меня с собой в горы, на летнее пастбище. Лежа под буркой на вершине горы, я смотрел в небо, а там сияли звезды, звезды, звезды. Они сияли и говорили друг с другом прямо по-лермонтовски. И когда, значительно позже, я услышал известное выражение про «звездное небо над головой и нравственный закон внутри нас», понял, что чувствовал правоту этих слов еще тогда, под отцовской буркой.
   С детства я находил поэзию везде: в роднике, в речке, в горах, в аулах, приютившихся на скалах, в орлах, парящих в небе, в ласточке, щебечущей по весне, в подснежнике, горящем, как свеча на снегу. А самое главное, в простых людях – в горцах, чья тяжелая жизнь становилась легче от песни. Где вы, где вы, аульские свадьбы моего детства? Старинные наряды, песни, танцы делали людей счастливыми, у народа была общая радость, счастье, судьба, хотя жил он не так обеспеченно, как сейчас. Приезд кунака приравнивался к свадьбе, горцы делили вместе и радость, и беду.
   До сих пор, где бы я ни находился, до меня долетают сладкие звуки аварской речи из родного аула. Они будят спящие воспоминания и дают новую жизнь моей поэтической строке. Я, как и многие мои собратья по перу, – поэт аула и, перефразируя французского классика, сказал бы так: «Дагестанские поэты рождаются в ауле, а умирают в Махачкале».
   Школа дала мне очень много, вспоминаю ее с большим уважением. Учителей своих я очень любил, да и они меня любили. Они были настоящими учителями, строгими и требовательными. Сейчас я понимаю, что именно так и надо было нас учить, чтобы мы, горские дети, говорившие в своих аулах на русском языке только в школе, сдавали потом экзамены без всякого блата и поступали в вузы в Москве и в других крупных городах советской державы. Это действительно было образование! Не чета нынешнему.
   До сих пор помню наизусть стихи русских и аварских поэтов, выученные в школе горного аула. Библиотека была для меня там самым дорогим местом.
   Будучи десятиклассником, я послал в Литературный институт подстрочники своих стихов, даже не надеясь, что пройду творческий конкурс. Каково же было мое удивление, когда в аул из столицы написали, что я допущен к экзаменам. Получив аттестат (с одной только «четверкой», по математике, а все остальные оценки были высшими), я поехал в Москву.
   Я был горским мальчиком, который и в Махачкале-то к тому моменту побывал всего несколько раз. И вот отправился в столицу огромной страны. До сих пор живет в моем сердце то великое удивление, которое подарила мне Москва, и поэтому я люблю ее, как первую любовь, как город моей молодости и счастья. Никогда на Москву я не обижался, хотя в последние годы она стала богатой и злой. Москва есть Москва, и годы, проведенные в столице, были лучшими годами моей жизни.
   Помню: Тверской бульвар, 25, Литературный институт, идет собеседование перед экзаменами. За большим столом сидят члены комиссии во главе с ректором, Владимиром Федоровичем Пименовым.
   – Молодой человек, вы зачем приехали? Смотрите, у вас нет рабочего стажа, а мы без стажа не принимаем. Вы что, не до конца читали правила приема?
   Стою, молчу. Думаю: «Что ж, прощай, Литературный институт…»
   И тут слышу другой голос (это был голос моего незабвенного учителя Александра Михайлова):
   – Владимир Федорович, этого молодого человека для своего семинара выбрал я, под свою ответственность. Он – горец, а у них с детства привыкают работать, это можно считать стажем. Литинститут ему необходим, в этом я убежден!
   Так мой учитель спас меня в первый раз, а потом он это делал еще очень много раз.
   Я сдал экзамены и поступил.
   Учеба в Литинституте – особая веха в жизни каждого его выпускника. Думаю, что таких замечательных, творческих, искренних преподавателей не было ни в одном другом вузе СССР. Каждый из них был личностью, мастером своего предмета, а значит, и своего дела.
   Первой парой у нас всегда был русский язык. Никогда не забуду моих преподавателей русского языка (Царство им Небесное) – Лигию Григорьевну Шипош и Нину Васильевну Федорову. Они учили нас, студентов из национальных республик: Валерию Гросу из Молдавии, Мурада Мухаммада Доста из Узбекистана, Гюзель с Алтая, Эгемберди Эрматова из Киргизии, Чапиньша из Прибалтики и меня, дагестанца. На урок наши учителя приходили с термосами и бутербродами. И перед началом занятий говорили: «Деточки, вы, наверное, не успели позавтракать. Давайте сначала попьем чаю с бутербродами, а потом приступим к уроку».
   Вот так. Расскажешь кому сегодня – не поверят. Но именно таким было отношение к нам, студентам, которые находились вдали от своей малой родины, но были сыновьями Большой Родины. Такая была страна, такая была Москва. И разве можно такое забыть?
   Литинститут… Абсолютно прав был Юрий Кузнецов в его оценке, то же самое я могу сказать и о себе: «В моей жизни Литературный институт оказался тем самым рычагом, которым, по Архимеду, можно повернуть мир. Благодаря ему я перевернул свою судьбу…»
   Конечно, самым главным человеком для меня в институте был мой учитель, руководитель нашего поэтического семинара, замечательный критик и человек Александр Алексеевич Михайлов, тот самый, который спас меня при собеседовании. Обсуждения на его семинаре были буйные, бескомпромиссные. Мы не щадили друг друга, ни друзей, ни недругов. Естественно, национальные поэты представляли для обсуждения на семинаре не переводы своих стихов, а только подстрочники, но к ним не было никакого снисхождения: мы всегда, прорываясь к смыслу через дебри подстрочников, довольно четко определяли – есть в стихах поэзия или нет.
   О нашем семинаре очень верно сказал один из лучших преподавателей Литинститута, блестящий знаток русской и мировой поэзии, неповторимый Владимир Павлович Смирнов, который стал мне старшим другом и остается им до сих пор: «Я помню семинар А. А. Михайлова. Чем этот семинар в продолжение долгих лет отличался? Тем, что там под одной крышей могли находиться люди традиционалистического толка и авангардно-модернистического. И Михайлов умел развить в должном направлении и те, и другие задатки, их не подавляя… Не перекраивать на свой лад индивидуальность студента, а развить то, что ему присуще».
   Верность этих слов я почувствовал на себе. В Москву я приехал с чистыми родниковыми стихами гор. Но на второй год обучения, сам того не замечая, попал под влияние модных тогда эстрадных поэтов, мне хотелось побыстрее получить популярность. И вот однажды идет обсуждение этих моих стихов. Вирши так себе, ничего особенного, не лучше и не хуже, чем у других. Кто-то ругает, а кто-то и хвалит. Даже Галина Ивановна Седых, помощница Михайлова, несколько добрых слов уже сказала.
   Но тут слово взял сам Александр Алексеевич. И не оставил камня на камне от этих моих сочинений. Сказал о подражательности, о вторичности, о потере индивидуальности, о попрании традиций.
   Помню, это был зимний день. Шел великий московский снег. Побитый любимым учителем, я покинул семинар. Брел по улицам Москвы, ничего не видя и никого не замечая.
   Лишь поздно вечером дошел до нашего общежития. Там меня встретила наша вахтерша, доброй души человек, тетя Шура.
   – Михайлов несколько раз уже сюда, на вахту, звонил. Спрашивал тебя. Когда бы ты ни пришел, просил обязательно ему перезвонить.
   Я набрал номер учителя. Узнав мой голос, он сказал:
   – Ну, что, получил? Заслуженно получил! Брось заниматься ерундой, вернись к себе, к родине, к истокам. И всё будет хорошо.
   После этого случая он ни разу не назначал обсуждение моих стихов на семинаре без того, чтобы не прочесть их прежде самому.
   В предисловии к моей первой книге стихов на русском языке «Строка», которая вышла в издательстве «Современник» в 1983 году, мой учитель писал:
   «В течение пяти лет учебы в Литературном институте имени А. М. Горького Магомед Ахмедов был моим «семинаристом». Совсем юным человеком пришел этот аварец ко мне в семинар на первом курсе, где, по литинститутской традиции, собрались стихотворцы нескольких национальностей. Это был довольно пестрый, весьма неровный по способностям студентов семинар, но несколько человек к исходу второго года обучения заметно выделились, подтверждая свое право на поэтическое творчество. Среди них был Магомед Ахмедов.
   За почти два десятилетия работы в Литературном институте я, пожалуй, и не припомню студента, который бы с такой трогательной добросовестностью относился к своему статуту, к своим обязанностям. Что греха таить, студенты Литературного института не всегда образцово относятся к занятиям. Магомед, я помню, опаздывая на один день в институт после каникул (из-за самолета), прислал две телеграммы: одну – в учебную часть, другую – руководителю творческого семинара. Объяснял причину опоздания, извинялся.
   Это свойство не было педантизмом примерного ученика, хотя Ахмедов пришел в институт учиться. Он с жадностью набросился на книги, он не пропускал ни одной лекции, он хотел много знать, тем самым резко отличаясь от тех юных невежд, которые свое невежество объясняют природной гениальностью, которая-де не нуждается в приобретенной культуре и знаниях, которой-де они только мешают проявиться. Надо ли говорить, что никого из таких «гениев» не видно в литературе!..
   Магомед Ахмедов наследует богатые гуманистические традиции поэзии Востока, рядом с ним высится пик Расула Гамзатова. С уважением, но без робости оглядываясь на него, на прошлое своего народа и его культуру, молодой поэт смотрит также и окрест, осваивает духовные ценности других народов, и душа его открыта новым впечатлениям. Оттого и книга Магомеда Ахмедова пронизана токами современности. Это книга молодого человека, который живет в сложном, трагическом и прекрасном мире, живет среди людей, которых он хочет сделать счастливыми. Жизнь для людей, жизнь в поэзии – его призвание».
   Защитив диплом на «отлично», я приехал в Махачкалу и начал работать в Дагестанском книжном издательстве. Мне посчастливилось быть редактором двух замечательных книг: «Избранное» Магомеда Сулиманова и «Учитель и ученик» Омара-Гаджи Шахтаманова.
   Надо сказать, что с этими замечательными поэтами и людьми я был знаком еще со школьных лет. Это были неповторимые личности. Вспоминаю первую встречу с ними. Мы, юные поэты-школьники, я и Гаджи Ибранов, однажды приехали в Махачкалу, чтобы показать мастерам свои стихи. Пришли в Союз писателей очень рано, он был еще закрыт. Мы ждали у дверей. Вдруг показались они – Сулиманов и Шахтаманов, я узнал их по фотографиям, напечатанным в их книгах. Тогда мы читали всё, что издавали на аварском языке, каждая такая книга была для нас большой радостью, а сами писатели казались нам небожителями. И вот они подошли к нам: Шахтаманов – в папахе, похожий на Печорина, и Сулиманов – в шляпе, напоминающий Евгения Онегина. Я знал поэмы Лермонтова в переводах Шахтаманова, читал «Евгения Онегина» в переводе Сулиманова – и это чтение было для меня потрясением. Какой замечательный язык, какая поэтичность! Словно это были не переводные произведения, а стихи, написанные на аварском языке. Знал я и собственное творчество Шахтаманова и Сулиманова – оба были блестящими поэтами.
   Шахтаманов взглянул на нас. Я сделал шаг навстречу, а Гаджи Ибранов остался на месте.
   – Вы откуда, юноши? – спросил Шахтаманов.
   Я ответил на аварском.
   – Зачем приехали?
   – Читать свои стихи.
   – Стихи и у нас есть, – улыбнулся Шахтаманов. – Ну, что же, Магомед, – обратился он к Сулиманову, – послушаем этих юношей.
   Мы зашли в помещение Союза писателей, поднялись по лестнице. Позже в одном из своих стихотворений я написал, что с «лестницы на нас смотрели Махмуд и Гамзат, а на кабинет Гамзатова, как на Каабу, смотрели мы». Действительно, так оно и было.
   Зашли в угловую комнату, где работал Шахтаманов.
   – Начинайте. Кто из вас старше? – спросил Омар-Гаджи.
   Гаджи Ибранов достал тетрадь и начал читать. Прочел одно стихотворение, второе, третье…
   – Хватит, – почти крикнул Шахтаманов. – Юноша, зачем тебе портить себе жизнь, займись лучше другим делом!
   Магомед Сулиманов молчал.
   – Давай, сейчас ты прочти, – сказал Шахтаманов мне.
   А я горел синим пламенем. Горел от волнения, испуга и еще от чего-то… Начал читать свои стихи, которые знал наизусть. Когда прочел уже пятое стихотворение, Омар-Гаджи сказал Сулиманову:
   – Магомед, по-моему, сегодня хороший день. Как тебе стихи этого юноши?
   – Чтобы знать вкус меда, – ответил тот, – необязательно съесть целый улей. Можно и по кусочку определить этот вкус. По-моему, это поэт.
   Мне было всего четырнадцать лет. И услышать такое из уст Магомеда Сулиманова…
   После паузы Шахтаманов взял телефон, набрал номер. Ему ответили.
   – Нашел, – сказал Омар-Гаджи.
   – Кого нашел? – спросили на том конце провода.
   – Поэта нашел, поэта! – сказал Шахтаманов.
   Оказалось, что звонил он не кому-нибудь, а самому Расулу Гамзатову. И тот тут же пригласил Шахтаманова и Сулиманова к себе домой, велев, чтобы они и меня привели с собой. Как сегодня, помню: прямо во дворе дома великого Расула я читал свои юношеские стихи. А трое прекрасных поэтов слушали и одобрительно кивали головами.
   Потом Гамзатов написал в «Литературной России»: «Стихи Магомеда Ахмедова чисты, ясны, как сегодняшний первый снег…»
   Это было счастьем.
   Они все ушли уже в мир иной, но моя благодарность и вечная любовь к ним – всегда со мною. Где у нынешних поэтов эта поэтическая щедрость души, эта радость за появление нового поэта? Грустно. Другие времена, другие нравы. Но сам я всегда радовался и радуюсь, если кто-то напишет хорошие стихи. Этому меня научили мои великие учителя.
   Магомед Сулиманов навсегда остался для меня честнейшим человеком и поэтом, блестящим знатоком языка и большой личностью. А Омар-Гаджи Шахтаманов стал моим другом, с которым мы делили хлеб не только родной земли, но и чужбины – долгие годы в одно и то же время жили в Москве.
   Омар-Гаджи… Он мог посередине ночи позвонить мне и спросить: «Юноша, у тебя сигарет нет, а то у меня кончились?..» А находились мы в разных концах Москвы. Нет, ему не сигареты нужны были, он хотел услышать мой голос. И в этом тоже было что-то великое.
   С Расулом Гамзатовым мне довелось работать долгие годы, он был моим учителем и другом. В одном из своих последних интервью он сказал: «За это время утвердил себя как настоящий поэт аварец Магомед Ахмедов, человек образованный, который может от имени нации и от имени всероссийской литературы выступать везде».
   Услышать такую оценку из уст Расула – великая честь для меня. И я до сих пор помню наизусть его стихотворение, посвященное мне. Оно было написано в чистом блокноте, который подарил мне Расул, сказав: «Пиши в этот блокнот только замечательные стихи».
   Вот несколько строф из этого стихотворения.
…Ах, как незаметно подкралась зима!
Свалилась холодным нетающим снегом
На голову мне, ужаснувшись сама,
Как будто бы гром среди ясного неба.

Как быстро моя молодая мечта
Из девушки вдруг превратилась в старуху.
Где правила миром вчера красота,
Сегодня царит беспощадно разруха.

Звенящая песня разгульной весны
Негаданно стала протяжным намазом,
И юности буйной цветастые сны
От солнца палящего выцвели разом.

От белой напасти спасения нет
И от сквозняков больше некуда деться.
Но я завещаю тебе, Магомед,
Мою недопетую песню в наследство.

Прижми ты ее, как ребенка, к груди,
Пьянящим морозом позволь надышаться!
От мысли, что всё у тебя впереди,
Мне легче и радостней с ней расставаться…

   Для каждого человека его родной язык – самый богатый и великий, независимо от того, большие или малочисленные народы на нем говорят. Вот как сказал Александр Иванович Куприн о своем родном языке: «Русский язык в умелых руках и в опытных устах – красив, певуч, выразителен, гибок, послушен, ловок и вместителен».
   Таков же и аварский язык, на котором я пишу, думаю, чувствую и люблю. Мне дороги слова поэта, который сказал: «В мире есть только три вещи: Бог, поэзия и ты». Но я добавлю еще: Родина и родной язык.
   Сердце и душа аварского языка – это поэтический язык произведений Махмуда из Кахаб-Росо, Али-Гаджи из Инхо, Гамзата Цадасы, Расула Гамзатова и других великих аварских поэтов. Я убежден, что высшая поэзия рождается только внутри родного языка. Но я сердечно благодарен моим русским друзьям-переводчикам, которые делают мои мысли и чувства достоянием многих людей, не знающих аварского языка. В противном случае я так и остался бы, по меткому выражению Расула Гамзатова, «поэтом одного ущелья».
   Русская культура и литература сыграли особенную роль в моей поэтической, творческой и человеческой судьбе. Мне посчастливилось больше десяти лет жить и работать в Москве, общаться и дружить с выдающимися русскими поэтами, прозаиками, литературоведами. С благодарностью и теплотой вспоминаю я их имена: Владимир Соколов, Юрий Кузнецов, Анатолий Передреев, Яков Козловский, Николай Дмитриев, Василий Белов, Сергей Михалков, Юрий Селезнев, Лев Ошанин, Александр Проханов, Вадим Дементьев, Станислав Куняев, Геннадий Иванов, Александр Еременко и многие другие.
   В последние годы я приобрел много новых друзей, замечательных русских и национальных поэтов, которые приезжают в Дагестан, пишут о нем, переводят мои стихи и стихи дагестанских поэтов. Сергей Васильев, Евгений Семичев, Иван Голубничий, Юрий Поляков, Владимир Бояринов, Николай Рачков, Юрий Щербаков, Надежда Кондакова, Сергей Соколкин, Евгений Чеканов, Алексей Бинкевич, Ренат Харис, Валери Тургай, Николай Лугинов, Канта Ибрагимов, Равиль Бикбаев, Муталип Беппаев… Чтобы назвать все имена, не хватит нескольких страниц. Спасибо вам, друзья! Всем вам, перечисленным и не перечисленным, я благодарен за дружбу и искренность, за верность слову и преданность делу.
   Всю свою жизнь поэт пишет свой автопортрет на фоне времени, своей судьбы и своего пути. Чтобы написать верный образ, у поэта должны быть слух, чутье и третий глаз.
   Языковое чутье – самое острое чутье для поэта. К сожалению, при переводе многое теряется, но, как говорится, из воды масло не собьешь. Если нет поэзии в оригинале – это обязательно будет видно и в переводе.
   В настоящей поэзии звучат в лад голоса разных эпох, перекликаются разные традиции. А традиция для меня священна. Я не представляю себя без Пушкина, без Гамзатова, без великих классиков. Под их присмотром и пишу свой автопортрет. Но, оглядываясь на своих современников, чувствую, что без их понимания мне тоже будет тяжело.
   Стихи пишутся тогда, когда внутри тебя поет стихия, а тебе остается лишь записать волшебные ноты. Поэт, прежде всего, композитор слов. Ритм, мелодия, звук – вот основные составляющие нашего великого дела. Ритм – это сердце поэзии, а своя особая нота – это судьба.
   «Поэзия должна быть глуповата», – сказал Пушкин. В этом высказывании есть тайна, но Пушкин же не сказал, что поэт должен быть глупым. «Глуповатость» по-пушкински – это высшая простота, которой отмечен гений. А талант – это честность и душевная чистота.
   В поэзии должен присутствовать трепет жизни. В каждом стихотворении должна быть некая тайная зацепочка, которая хватает за сердце. Если нет этой зацепочки – нет и поэзии.
   Вот мой автопортрет.
   А теперь – стихи.
Магомед АХМЕДОВ,
Народный поэт Дагестана
Махачкала,
январь 2015 года

Стихотворения

Костер в ночи

«Затихли шумевшие листья…»

Затихли шумевшие листья,
чинара во мраке
таится;
прочитанный день перелистан,
как будто бы в книге
страница.

Но даже во сне моем
снова
и снова о нем вспоминаю,
как будто бы
каждое слово
по-новому переживаю!

Пора сенокоса

Пора сенокоса,
сияние дня.
Вновь колет мне ноги,
как в детстве,
стерня.

Блестевшая утром,
просохла роса;
ни тучи не видно
среди синевы.
Со свистом взлетает
стальная коса
и с шелестом тонет
в дурмане травы.

И душное лето
в разгаре еще,
и солнце,
как прежде,
палит горячо,
но знает душа,
что близка перемена…

И осенью пахнет
душистое сено.

«И снова с поля…»

И снова с поля
мать моя вернулась.
Свалила с плеч худых
вязанку сена
и пот утерла
высохшей рукой.

И показалось мне:
движеньем этим
она с лица морщинистого
стерла
усталость всей земли
и всех уставших…

«Костер в ночи…»

Костер в ночи
зажгла ты для меня.
Но зябко мне
у твоего огня.

Пусть нежность и любовь
в глазах твоих,
но не могу
ответить я на них.

Костер в ночи
я разжигаю сам.
Гудит огонь,
взлетая к небесам.

Я жду – придет
единственная, та!
Но зябко ей
у моего костра…

Гроза

Всё стихло вдруг, но в то же время
как бы слышнее стало;
темень
укрыла звезды и повисла
клоками дымными на листьях,
на травах, крышах…
Стало душно
и, как в пространстве безвоздушном,
с трудом дышали мы,
когда
на землю ринулась вода
как бы с высокого обрыва
потоком буйным!..
И пугливо
рукой закрыла ты глаза.

Как будто это не гроза
дождем и громом разражалась,
а чувства те,
что в нас рождались,
для слов искали
голоса!

«Скорей проснись и улыбнись беспечно…»

Скорей проснись и улыбнись беспечно,
оставь свои печали в дне минувшем
и выбегай навстречу мне,
накинув
на плечи
это солнечное утро!

«Я желанья забыл…»

Я желанья забыл –
и мечты
улетают,
уносятся прочь.
С перебитым крылом
с высоты
птица памяти падает в ночь.

Я один в этой сумрачной мгле,
в этой душной июльской тиши.
Не любовь умирает –
во мне
умерла половина души.

И, тоскуя,
гляжу я во тьму,
и никак не могу я решить,
как теперь
в опустевшем дому
мне прожить
с половиной души.

Под дождем

Раздвигая завесу тумана,
дождь наполнил осеннюю тьму.
Он идет и идет беспрестанно –
я лицо подставляю ему.

Но холодною плетью своею
он безжалостно хлещет меня
с каждым разом сильнее, сильнее,
словно в чем-то недобром виня,

словно смотрит с немой укоризной
на людей, что извечно спешат
под дождем своей суетной жизни
и подумать над ней не хотят.

О, скажи мне, мой век просвещенный,
мне, прожившему четверть тебя:
как изведать мне мира законы,
эту жизнь как вино пригубя,

если черная молния мысли
убивает во мне доброту
лишь за то, что в сумятице жизни
я своею дорогой иду,

и сквозь пыль, и сквозь снег, и сквозь рокот
проливного, как счастье, дождя,
забываю про спутников робких,
что отстали, шоссе предпочтя?

Только я от тебя не отстану…
О, мой век, сквозь вселенскую тьму
ты идешь и идешь беспрестанно,
неподвластный, как я, никому,

и железною плетью своею
всё безжалостней хлещешь меня,
с каждым разом больнее, больнее,
словно в схожести этой виня.

«Вот первый снег! Я восхищенным взором…»

Вот первый снег! Я восхищенным взором
Гляжу на двор, который обнесен
Скрипучим и сверкающим узором,
Похожим на волшебный детский сон.

Вот первый снег! Он всё переиначит,
Вернет друзей веселых и подруг.
Но снег дрожит и, как ребенок, плачет
И смотрит недоверчиво вокруг.

Наутро он умрет, и станет жутко:
Опять пришла пора зиме кружить?
Но первый снег – он словно Божья шутка,
Способная навек заворожить.

О, как мне жаль полет его кромешный,
Тишайший и беспомощный полет!
Его непрочной красотою нежной
Я буду жить всю зиму напролет.

«Снег идет…»

Снег идет.
Я открою окно,
посмотрю на дома,
на кусты.

Незнакомые люди спешат,
и метель
всё метет,
всё метет.

Постою,
покурю у окна.
И сольюсь
с зябким холодом дня,
с этим снегом…
Зачем я теперь,
если ты разлюбила
меня?

«День убегал, как речка за аул…»

День убегал, как речка за аул.
Вступал в свои права суровый вечер.
Он низко так звезду мою нагнул,
что свет ее упал ко мне на плечи.

Но, ярко вспыхнув, сразу же погас,
лишь на мгновенье озарив дорогу…
И в этот поздний сумеречный час
о чем я думал, ведомо лишь Богу.

Входил я в ночь, как люди входят в лес,
и сумерки спешили вслед за мною.
Твоя улыбка глянула с небес
доверчивой стеснительной луною.

И тропка меня к дому привела.
Там весело трещал огонь в камине,
и серая напомнила зола
о той любви, которой нет в помине.

И тишина, обиженная днем,
вдруг среди ночи звонко рассмеялась,
как женщина, вошла за мною в дом,
и преданно к груди моей прижалась.

«То, что хочешь припомнить…»

То, что хочешь припомнить –
не вспомнишь.
То, что хочешь забыть –
не забудешь.
Для чего же во сны ты приходишь,
словно птица бессонная,
кружишь?

Что нам прежние наши печали?
Занесла тебя снежная заметь!
Хватит,
хватит являться ночами,
не тревожь
мою бедную память!

Тут и так-то ее не упросишь,
тут и жить-то не знаешь,
как будешь:
то, что хочешь припомнить –
не вспомнишь,
то, что хочешь забыть –
не забудешь!

Расставанье

Выйду из дома – снова
Печально калитка скрипнет.
Не скажет мне мать ни слова,
Седой головой поникнет.

Пролает мой пес тревогу.
И эхо за мной рванется,
Но, выбежав на дорогу,
В испуге назад вернется!..

«Я вздрогнул на тихой дороге»

Я вздрогнул на тихой дороге
и голос услышал в ночи.
И замер, уже на пороге,
достав из кармана ключи.

В душе моей вспыхнуло слово,
и в сомнамбулическом сне
распались стальные оковы
и Феникс явился в огне.

«Маленький, сердитый муравей»

Маленький, сердитый муравей,
Не печалься и не хмурь бровей.
Извини, что я тебя от дел
Оторвал. Я правда не хотел.

Без тебя – какие пустяки! –
Не получатся мои стихи.
Ведь когда я на толпу гляжу,
Только суету в ней нахожу.

Только суету, представь. А ты
Дело делаешь без всякой суеты.
Знаешь ли, мой маленький Сократ:
Мир наш хуже твоего стократ.

Надпись на книге

Поэт мне книгу подписал
И удалился в мир нездешний.
Гуляет он по небесам,
Как ангел, тихий и безгрешный.

А подо мной звенит трава.
А надо мной – его сиянье.
Со мной живут его слова,
Его заветные признанья.

Я их читаю по ночам
И слышу ангельские звуки.
К его словам, к его лучам
Блаженно воздымаю руки.

А надпись на форзац-листе,
Его руки невинный опус –
К его небесной высоте
Подаренный когда-то пропуск.

Я по-аварски говорю,
Он отвечает русской речью.
Но всем известно, что в раю
Понятно слово человечье.

Каков бы ни был твой язык,
Ему не надо перевода,
Ведь он – поэзии родник
И щедрая душа народа.

Радужный мостик

Кольцо

С горькой надеждой в родное гляжу лицо
И говорю обомлевшей своей невесте:
Сними с руки надетое мной кольцо,
Мы ведь умрем, если останемся вместе.

Но пальцы ее, над нежной грудью горя,
Дрожат, как тонкие свечи пред аналоем.
А судьба, похожая на окольцованного снегиря,
Летит, сраженная чьим-то чужим поцелуем.

Знаешь, куда наши слепые ведут следы?
Не к семейному счастью, не к детям, а просто в пропасть.
Что остается в душе после такой беды –
Ревность кромешная? Куда там – обычная робость.

Сними с руки надетое мной кольцо
И утешься одною мыслью, давно известной:
Чтоб сохранить и душу свою, и лицо,
Лучше быть не женой, а Богу невестой.

Одиночество

Я не пытаюсь придумать другую любовь.
Поезд ушел, и смешно переигрывать сцену.
Кроме того, я сегодня не выучил слов.
Я одинок – одиночество чище измены.
Это метель за окном закипает вином?
Это сгущается ночь или комната пыток?..
Я отодвинул бокал, потому что смешно
Пить одному. Одиночество – лучший напиток.
Ветер относит улыбку и руки твои.
Не было вовсе тебя – это мне показалось…
Вот уже всё. Вот уже ничего не осталось.
Я одинок. Одиночество больше любви.

«Речь не о том, что чужую истому…»

Речь не о том, что чужую истому
Не удержать у седого виска.
Вновь, что ни ночь, меня гонит из дому
Не одиночество, просто тоска.

Я не о тех кружевных недотрогах –
Вечность кромешна, а полночь нежна, –
Но заблудились на зимних дорогах
Враг закадычный, родная жена.

«Друг, наливай!» – говорю, открывая
Дверь, незнакомую даже во сне.
Черного ангела тень ножевая
Входит в меня, остается во мне.

Гостиница в Ленинграде

Белой ночи дыра, черных дел неуют,
И бутылка вина – за прощенье награда.
Нет же, нет, это не петербургский приют,
А гостиница нынешнего Ленинграда.

Не захлопнута дверь, не раскрыта тетрадь,
И поэты молчат, обозлясь и отчаясь…
Петербург, я нагрянул к тебе умирать.
Ленинград, я живым от тебя возвращаюсь.

В ЦДЛ

«Дайте, дайте еще один глаз
Наглядеться на женщину эту!» –
Восклицал Шахтаманов не раз,
Прикурив, как всегда, сигарету.

«Ах, поэты, чумы на вас нет,
И стихов у вас стоящих нету», –
Говорил Шахтаманов, поэт,
Затушив, как всегда, сигарету.

«Тому, что будет, нет названья!..»

Тому, что будет, нет названья!
Напоминая о судьбе,
Снежинки, как воспоминанья,
Под ноги падают тебе…

Пока мороз рисует звездный
Узор на сумрачном стекле,
Я вспоминаю вечер поздний
И профиль твой в прозрачной мгле.

Жизнь улетает, улетает,
И, нежность прежнюю тая,
Снежинкой на ладони тает
Любовь вчерашняя твоя.

Кому нужна такая нега?
Холодный ветер бьет в лицо,
И мрачным блеском из-под снега
Мерцает мне твое кольцо.

«Сердце – снег в человечьей груди…»

Сердце – снег в человечьей груди:
То растает, то станет холодным…
Словно птицы, ненастные дни
Пролетают под небом свободным.

Вновь портрет твой из мыслей и снов
Рисовал я, на память надеясь.
Я придумывал множество слов,
В этом сходстве от радости греясь.

Сердце имя твое мне шепнет,
Пронесется над миром комета,
Тень земли по губам проскользнет,
И поэты напишут про это.

Не вини, никого не вини,
Виноватым ведь надо родиться.
Если хочешь, меня не люби –
Это в жизни тебе пригодится.

«Куда как славно: мертвая листва…»

Куда как славно: мертвая листва,
И не найдешь уже следов родства.
Но голый сад мне шепчет поутру,
Что почки снова вспыхнут по весне,
Что жизнь вернется вьявь, а не во сне.
И, стало быть, я тоже не умру.

«Вечерняя звезда глядит в окно…»

Вечерняя звезда глядит в окно
и четки слов моих перебирает.
А я гляжу, как время догорает
в остывшем очаге… Всё славно, но

любовь моя, что кончилась давно,
как новое вино, еще играет.
Знать, нежность никогда не умирает,
играя, словно старое вино.

И, в роковую бездну заглянув
и тайну этой бездны завернув
в себя, звезда смеется над судьбою.

Гори, печальная! Веселая, гори!
Но людям ничего не говори –
одни мы собеседники с тобою!

Мгновения

Мгновения не утоляют жажды.
Чем больше пьешь, тем горло только суше.
День дарит целый мир тебе отважно,
Ночь вновь его ворует равнодушно.

Но оба – крылья, что уносят время.
Слиянны их различные деянья.
И прячет день в себе ночную темень,
И ночь таит рассветное сиянье.

Но людям чуждо это примиренье,
И мучатся, смириться не умея,
Они (созданья тысячи мгновений!)
Нехваткою единого мгновенья.

Повесть

Двух женщин в жизни полюбил мой стих.
И две слезы текли из глаз моих.
От первой мне осталась только тень,
Зато цветет вторая, как сирень.

Две женщины стояли на пути,
Два сердца бились у меня в груди.
Одно остановилось в свой черед,
Второе – мне не умереть дает.

«Вот и месяц в окно засветил…»

Вот и месяц в окно засветил,
Безнадежно и честно…
Я ресницы твои усыпил
Колыбельною песней.

Поцелуй на усталых губах
И усталое платье…
Засыпай, я тебя на руках
Отнесу до кровати.

Ты озоном была для меня,
Если трудно дышалось.
От бессонниц спасала меня
И во сне мне являлась.

Ты открыто судьбу приняла
И жила в ней открыто,
Не скупилась и слез не лила
Над разбитым корытом.

И за мною ты шла, как звезда,
На рожон и на плаху.
И умела смеяться, когда
Впору было заплакать.

Ты, как посуху, шла через грязь,
Через сплетен болото…
Но паденье твое каждый раз
Становилось полетом.

И во мне просыпается страх,
Что, твой первый губитель,
Отнесу я тебя на руках
В неземную обитель.

«Всё уходит, родная, уходит…»

Всё уходит, родная, уходит,
Остаются лишь слезы в глазах.
И упрямая память возводит
Храм Любви на соленых слезах.

В черном небе нам звезды не светят.
Только белые свечи берез.
Ты одна, дорогая, на свете
Понимаешь язык моих слез.

Всё уходит, родная, уходит…
Но останутся песни мои.
В гулком ливне сердечных мелодий
Ты отыщешь слова о любви.

«Есть высокая тайна в природе…»

Есть высокая тайна в природе.
Солнце светит, и птица поет.
То ли в гору тропинка восходит,
То ли лестница с неба ведет.

Жизнь опять надо мной посмеялась,
Показав свой звериный оскал.
Шел к вершине я, как мне казалось,
Но в низину глухую попал.

Не скопил ни унынья, ни злости
Для себя до конца своих дней.
Хоть и шаткий, но радужный мостик
Был у песни небесной моей!

«Заглянув на мгновенье в иные миры…»

Заглянув на мгновенье в иные миры,
Сердце катится в пропасть с вершины горы.
Если б строил иначе свое я житье,
Не пропало бы бедное сердце мое.

Только стоило всё же отчаянно лезть
На вершину, чтоб встретить небесную весть.
Пусть теперь впереди неизвестность и страх,
Сердце знает: оно побывало в горах!

«Всю жизнь мне хотелось бы выпить до дна…»

Всю жизнь мне хотелось бы выпить до дна.
Все цели найти, все истоки.
Восстав из глубин, растолкав времена,
Мгновенья дают мне уроки.

К каким только не выходил невзначай
Колодцам, скитаясь по свету…
Хрипела болотная жижа: «Хлебай,
Глотай, если лучшего нету».

Я клялся идти лишь на чистый огонь
И пить родниковые воды.
А капли насквозь пробивали ладонь,
Судьбу прошибая и годы.

«Не дается мне в руки слово…»

Не дается мне в руки слово,
Словно тень от летящей птицы.
Впрочем, может быть, так и надо –
Пусть хоть птица будет свободной!

Пусть хоть птица! Что до отчизны,
То она меня не замечает.
Что ж, наверно, так тоже надо –
Я ж люблю ее не за это!

И когда живу на чужбине,
Мне она почему-то ближе.
Может быть, потому, что отчизна
Будет жить, когда нас не будет.

Потому-то и не обидно,
Что она не дается в руки.
Важно, чтобы она навеки
Продолжала лететь, как птица.

Белая элегия

Белый лебедь над синим прудом
Проплывает и медленно тает.
Я ловлю теплоту его ртом –
Мне его теплоты не хватает.

Так и лебедь отчизны плывет
Над прудом, но не синим, а черным.
Бьет крылами, на помощь зовет –
Так не хочется быть прирученным!

Я сжимаю обиду в горсти,
Я спасу его, честное слово!
Но меня никому не спасти
От пространства сырого и злого.

Столько верст отделяет меня,
Столько звезд от родного аула!..
Но однажды, в ночи, без огня,
Я проснусь от небесного гула.

И увижу свой ласковый дом,
Горы, предков, в чьей власти верховной
Черный пруд сделать синим прудом
И спасти нас от смерти духовной.

«Вспомнил шиповник губ твоих ярко-красный…»

Вспомнил шиповник губ твоих ярко-красный,
Замечаемый первыми встречными за версту.
Вспомнил твой смех и мой поцелуй напрасный,
Улетевший тут же в сияющую пустоту.

До сих пор мне непросто – но что поделать с собою! –
До сих пор в моей жизни метет и метет снегопад.
То обычною глупостью, то необычной любовью
До сих пор называю ту страсть, что пришла невпопад.

Ничего, кроме имени, мне уже не осталось,
Я в грехах, как в шелках, но даже и это не впрок.
И не старость всё это, а просто, родная, усталость,
Просто древний и мудрый, как дерево жизни, урок.

Только сердце всё стонет, почти беспричинно страдая
В нескончаемом и невозможно ужасном сне.
И опять в полон берет любовь молодая,
И портрет твой опять проступает на голой стене.

«Нетающий снег на вершине лежит…»

«Нетающий снег на вершине лежит…» –
Так в песне народной поется.
Любое ущелье не глубже, чем жизнь,
В нем вздох, словно стон, отзовется.

Но терпят мужчины нелегкий свой век,
Судьбе не желая отмщенья.
Так терпит вершина нетающий снег
И терпит лавину ущелье.

«Цветы разрослись на заветных камнях…»

Цветы разрослись на заветных камнях,
И я к ним тянулся, как к матери дети.

Цветы разрослись на заветных камнях
Невзрачные. В детстве я их не заметил.

Цветы разрослись на заветных камнях,
Их корни меня еще держат на свете.

«Огонь, мерцающий вдали…»

Огонь, мерцающий вдали,
Не ледени мою дорогу!
Веди к родимому порогу
По краешку чужой земли.

Я праведничал и грешил,
Я падал вниз и поднимался.
Но, видит Бог, я не сломался
И, значит, не напрасно жил.

Огонь, мерцающий вдали,
Не дай покрыться ледяною
Корой годам моим! Со мною
Побудь – и боль мою продли.

Не дай заледенеть глазам –
Я равнодушья не приемлю.
Талант пускает корни в землю,
Душа стремится к небесам.

Огонь, мерцающий вдали
Над снежной вьюгой междуречья,
Развей мои противоречья,
Мои печали утоли!

«Я проснулся. Книга не закрыта…»

Я проснулся. Книга не закрыта.
За окном – осенняя листва.
Всё нормально, значит, шито-крыто.
Лишь болит зачем-то голова.

Я живу в стране, где люди боле
Не способны чувствовать всерьез.
И со всеми долю общей боли
Принимаю молча, как наркоз.

У отчизны ни души, ни тела.
Родина, любимая, скажи,
Почему тебе не надоело
Жить во лжи и здравствовать во лжи?

Я проснулся. Книга не закрыта.
Черт не выдал, но и Бог не спас.
Боль, любовь – всё, значит, шито-крыто.
Что же остается про запас?

Слышу голос, и слова не лживы:
«Всё это от бедности, сынок!
Но не хлебом же единым живы…»
Понимаю. Я не одинок.

«Если блуждаю в ненастной разлуке…»

Если блуждаю в ненастной разлуке,
Или в тумане моя голова, –
Слышу аула родимого звуки,
С детства знакомые сердцу слова.

Вижу отцовы орлиные вежды
И материнский отчаянный взор.
Сколько в них веры, любви и надежды
Светит во мгле, под папахами гор!

Что мне чужая дурная свобода
И обещаний заманчивый хор?
Я не меняю папаху народа
На головной иноземный убор.

Пусть вас напрасно не мучают страхи,
Мать и отец, на промозглом веку.
Я прижимаюсь щекою к папахе,
Я к родовому иду роднику.

На железной дороге эпохи

«Я увижу – что надо увидеть…»

Я увижу – что надо увидеть,
и услышу – что надо услышать.
Новый день распахнул мои окна,
мои шторы раздвинул рассвет.

Улыбнусь – если очень хотите,
опечалюсь – когда будет нужно.
Новый день раскрывает свой зонтик,
чтобы спрятать планету под ним.

Буду дерзким – коль правда захочет,
примирюсь – если дело прикажет.
Новый день по пятам моим ходит,
не давая покоя душе.

Буду вечно влюбляться в прекрасных,
научусь не любить недостойных.
Белый день шелестит, как страница –
что сегодня на ней написать?

Если слово, то пусть это слово
будет веским и верным, как дело.
А пока в нем нужда не настала,
буду Пушкина молча читать.

«„Честь имею“ – два коротких слова…»

«Честь имею» – два коротких слова –
выбросил из лексики мой век…
Пистолет заряжен. Всё готово.
И шагнул к барьеру человек…

А теперь уладится иначе:
на столе – бутылка коньяка…
Что нам до мальчишеских чудачеств
дуэлянтов энского полка!

Пересохло русло Черной речки,
из тумана горы не видать.
Будет жить без этих слов нам легче,
но труднее будет умирать.

Что же делать? Время продиктует
новые удобные слова.
С Черной речки черный ветер дует.
Как Машук, седеет голова.

Недруга приближу, брошу друга,
нелюбимой в чувствах объяснюсь.
Не боюсь замкнувшегося круга –
лексикона нового боюсь.

И, как юный прапорщик, бледнея
от насмешки тайного врага,
закричу однажды: «Честь имею», –
перепутав годы и века.

«Белый лист – словно снежное чудо…»

Белый лист – словно снежное чудо…
В белый свет летит пуля, звеня…
Через Пушкина, через Махмуда
Эта пуля настигнет меня.

О, ее роковая орбита
Неизменна во все времена!
Эта пуля на Правду отлита.
Предназначена Слову она.

Но в космическом млечном тумане
Бог сорвет ее грозный полет.
Он в ладонь эту пулю поймает
И звезду из нее отольет.

Слепой

Опираясь на посох,
    смешавшись со зрячей толпой,
Красоту мирозданья,
    смеясь, восхваляет слепой.
Вездесущего Бога
    его славословят уста,
Но не слышат слепца –
    никому не нужна красота.

Он, встречая зарю,
    поднимает лицо к небесам,
Но не виден рассвет
    горемычным незрячим глазам.
Красоту мирозданья,
    смеясь, восхваляет слепой,
И над ним, тыча пальцем,
    хохочет прохожий любой.

Кто он – ангел, поэт, звездочет?
        На кого он похож?
Загляни в свое сердце –
    и сразу, приятель, поймешь.

Болото

Как трудно, наверно, болоту
Всю жизнь оставаться болотом
И выглядеть круглым болотом
В глазах насекомых и птиц.

А впрочем, оно не рыдает
И тащит насильно в объятья
Любого, и жадно глотает…
А в чреве его – как в аду.

Такое вот злое болото,
Без сердца и без дыханья.
Его ничего не волнует,
Оно никуда не течет.

Лишь звери ночные знают,
Как молится Богу болото,
Чтоб он превратил его в речку…
Но хочет ли этого Бог?

Грех

Вот грех. Он будет молодым
За сгорбленной спиной.
Ты будешь лысым иль седым,
А он всё тот же – твой.

Стареют мысли и тела,
Стареют скорбь и смех.
Стареет даже смерти мгла,
Но не стареет грех.

Ты с ним пойдешь в незримый бой
С могилой и судьбой.
А он, твой грех, доныне твой,
Как верный пес – с тобой.

К тебе прилип он, как смола,
Не смыть, не оттереть.
За все позорные дела
Пред ним одним ответь.

«Счастье – оно как тигр или как гюрза…»

Счастье – оно как тигр или как гюрза,
Оно не из воздуха сделано – из огня.
Оно не смотрит мне никогда в глаза,
Проходит мимо, делая вид, что не знает меня.

Я забуду обиду и слезы свои утру,
А оно, увидев гор небывалый свет,
Говорит, приподняв на одно мгновенье чадру:
«Зачем я тебе, ведь ты не герой, а поэт!

А для поэта привычней печаль и боль,
Счастье ему, вообще-то, и ни к чему.
Звезды его восходят, когда умирает любовь:
Тогда сердце его, пылая, озаряет тьму.

Если я хлеб твой намажу черной икрой,
Если стану виночерпием щедрым в твоей судьбе,
Горы меня не простят за жест такой.
Голод и жажда – вот всё, что остается тебе».

«Смерть слишком щепетильна, выбирая…»

Смерть слишком щепетильна, выбирая
Из нас достойнейших – какой же прок
От недостойных?! Но за дверью рая
Их ждет опять неумолимый рок.

Мы сохранили звук родимой речи,
Оставшись скорбно жить среди теней.
Иных уж нет, а те, увы, далече.
Но чем далече, тем они родней.

Муравей

Репатриант и патриарх,
оплот морали,
тебя заездили в стихах,
зарифмовали.

Но от строфы ползешь к строфе,
морщиня лобик,
трудолюбивый муравей,
как луноходик.

Когда смотрю я на людей
без задней мысли,
в меня вползает муравей,
щекочет мысли.

В микроскопической борьбе
с утра до ночи,
весь мир таская на себе,
чего он хочет?

«Чего ты хочешь, – говорю, –
членистоногий?
Перекури!»
«Я не курю. Уйди с дороги!»

«„Лживое времечко!“ – правда сказала…»

«Лживое времечко!» – правда сказала.
«В этом же правда!» – ответила ложь.
Всюду, – в пустыне ли, в шуме ль вокзала, –
Нам диалектику вынь да положь!

«В дни, когда птицы прощаются с летом и роща редеет…»

В дни, когда птицы прощаются с летом и роща редеет,
Припоминая птенцов желторотых в покинутых гнездах,
В сердце гнездится печаль и душа сиротеет,
И наполняется болью пронзительной воздух.

Осень идет, одевая меня, а поля раздевая,
И по земле расстилается плачем косяк журавлиный.
Осень, – рдяная, растерянная, дождевая, –
Слишком насмешлив твой путь одинокий и длинный.

Плоть мою ветви простуженные не согреют,
Дух мой скорбит, как башка Иоанна на блюде.
Гнезда, что брошены, так же, как люди, стареют,
Сакли, что брошены, так же стареют, как люди.

Вижу, как падают в море уставшие птицы,
Слышу их крик заблудившийся и нелюдимый:
«Коль умирать, так уж там, где случилось родиться,
Если уж строить гнездо, то в отчизне родимой!»

Вечернее раздумье

Опять беззастенчивый ветер
листает страницы полей,
и солнце закатное светит
и прячется средь тополей.

И в каждую клеточку сердца,
народною песней звеня,
сквозь сумрак осенний и серый
отечество входит в меня.

И эти заросшие сакли,
и новые эти дома –
всё то, чему предан до капли
надежды, души и ума.

Земля без войны и без крови!
Твои узнавая черты,
не ведаю радости, кроме
цветущей твоей красоты.

О, Родина! Слышишь ли голос?..
Я твой, и ты тоже моя!
Пусть жизни стремительный колос
пробьется из недр бытия.

И если уж смерть его скосит,
то только на этой стерне,
чтоб тихая теплая осень,
как мать, прислонилась ко мне.

Поверь мне, что это не гордость,
а просто сыновья тоска –
в раздумии, в счастье и в горе
остаться с тобой на века.

«То не слово по слову тоскует…»

То не слово по слову тоскует,
И не буква по букве скучает.
То аварцы аварскую песню
На родном языке величают.

В небе солнце высокое светит,
И орлы над горами летают.
А в сердцах у суровых аварцев
Золотые цветы расцветают.

Разговор

– Куда летишь-спешишь, речонка горная?
– Лечу-спешу я к морю, к морю рвусь.
И больше никогда, девчонка гордая,
Я в эти наши горы не вернусь!

– Куда летишь-спешишь ты, житель города,
Всё повидавший на своем пути?
– Спешу я к морю, чтобы нашу гордую,
Единственную реченьку найти.

Если смогу

Если смогу, разбужу свою родину
и разожгу на вершинах костры
там, где аул мой, как смуглая родинка,
смутно чернеет на склоне горы.

Пусть оживут во мне тысячелетия
с вечной любовью и вечной враждой.
Но и за шаг до мгновенья последнего
я не расстанусь с родимой землей –

той, что дала мне и имя, и отчество,
той, что вскормила меня молоком
древних преданий и строгого зодчества,
объединившего крепость и дом.

Там на суровых надгробиях прадедов
не потускнела арабская вязь,
там еще между землею и правдою
не прекратилась надежная связь.

Пусть она тоньше с годами становится,
пусть не пандур, а транзистор в руке
в летнюю полночь под старой шелковицей
на иностранном гремит языке,

пусть обмелела река полноводная
и не выходит уж из берегов,
пусть годекан вечерами свободными
не собирает седых стариков…

Лишь об одном я тревожусь и сетую
в круговороте побед и невзгод –
не растеряй свое доброе сердце ты,
маленький мой и великий народ!

И сбереги меня от одиночества,
и не позволь раствориться во мгле,
ты, подаривший мне имя и отчество
на бескорыстной, как мама, земле.

«Кто это с неба столкнул звезду?..»

Кто это с неба столкнул звезду?
Если звезда в беде,
Я непременно ее найду,
Имя верну звезде…

Горная в небе стоит гряда.
Звездный струится свет.
Имя – судьба! А судьба – звезда!
Звезд безымянных – нет.

«Я никогда не делал людям зла…»

Я никогда не делал людям зла,
И пусть меня встречали с кулаками –
Не раз, не два! – играя желваками,
Я думал: жизнь страшна, но весела.

Я никого еще не предавал.
Зато меня, бывало, предавали
Так ласково, как будто продавали
За грош в зиндан или в сырой подвал.

Я грешен, да. И, может, выше гор
Мои грехи… В мечтаниях напрасных
Я жил. Но я прощал врагов опасных,
Пусть это мне не ставится в укор.

И вот теперь, земную жизнь пройдя
До середины, я не очутился
В том сумрачном лесу, но нарядился
В свои стихи и тихий шум дождя.

Граница столетий

На железной дороге эпохи
я в глубоких раздумьях стою.
Ощущение вещей тревоги
переполнило душу мою.

Даль дорог, уходящая в небо,
увлекает меня за собой.
О, земля, я нигде еще не был –
лишь на этой дороге родной.

Города, континенты и страны…
Я незримо по ним прохожу.
И пускай это кажется странным,
я, как воздухом, ими дышу.

Позади меня – люди, дороги
те, что стали родными навек.
Впереди меня – люди, тревоги
и судьбы долгожданный разбег.

Я иду по артерии века,
в такт планете живу и дышу,
не сгибаюсь от сильного ветра
и порывом его дорожу.

Но бывает и страшно порою
мне отстать от себя самого
и увидеть дорогу пустою,
и не встретить на ней никого.

И живу я надеждою смутной –
не устать в середине пути,
чтобы с поезда хоть на минуту
на границе столетий сойти.

Ты воскреснешь, о Родина?

«С кремлевской башни серп свалился…»

С кремлевской башни серп свалился
И молот с грохотом упал…
Глухой ничуть не удивился,
Да и немой не возроптал.

Так власть беседует с народом,
Переходя порой на рык.
Она глухая, как колода,
А он, как обух, безъязык.

Почто правительство печально
У Спасских топчется ворот?
Ведь если золото – молчанье,
То золотой у нас народ.

А то, что не хватает слуха
У власти – экая беда!
В Кремле всегда всё было глухо
Во все эпохи, господа.

Такой нам дан, наверно, свыше
Национальный колорит…
А Бог всё видит, Бог всё слышит
Но ничего не говорит.

И свет в туннеле не маячит
Призывным отблеском зари.
Чего нам зря пенять на зрячих?
У них слепцы – поводыри.

О, Господи! В час озаренья,
Чтобы не сбились мы с пути,
Дай нашей Родине прозренье –
И слух, и голос возврати!

«Вино и слезы, голод и война…»

Вино и слезы, голод и война –
Ненастные настали времена!

И жить нельзя, и стыдно умирать,
И рифму не упросишь лечь в тетрадь.

А раньше мне отчаянно везло –
Я шел к добру и ненавидел зло.

А нынче окружает что меня?
Лишь глупость, всё тесней день ото дня.

Лишь воронье горланит надо мной…
Сошел с оси, как видно, шар земной!

«Милая ласточка каждой весной говорит мне о том…»

Милая ласточка каждой весной говорит мне о том,
Какое это большое счастье – маленький глиняный дом.
Птичка боится, что домик разрушится и уйдет во тьму.

Почему же люди радуются тому,
Что распалась Отчизна, созданная трудом
Наших дедов и прадедов? Почему?

«Кому нужна дорога эта?..»

Кому нужна дорога эта?
Куда и как по ней идти?
На небесах не видно света.
Одни руины на пути.

Отчизну унижать не вправе
Никто, нигде и никогда.
Когда глупцы страною правят,
Народ – безмозглая орда.

Бредешь ты, голову склонивший,
Стыдливо покорясь судьбе…
Очнись, униженный и нищий!
Рыдает небо по тебе.

«Продолжается жизни печальная повесть…»

Продолжается жизни печальная повесть.
День еще один прожит. Родная, прости.
Я сказал бы, зачем, но рассыпалась совесть
Вся до зернышка. Пусто в горсти.

Только слово аварское просит сурово,
Чтобы вывел его на простор голубой.
Зря стараюсь. Бессмысленным стало и слово
В этой жизни глухой и слепой.

«Я любил, видит Бог, я безумно любил…»

Я любил, видит Бог, я безумно любил,
Но один на дороге стою, как без рук.
Я крестьянином был, но я пашню забыл,
Когда вырвало время спасительный плуг.
И стихи я пишу – это стон, это плач…
Я когда-то любил, я крестьянином был.
Что мне делать? Я сам себе ныне палач.
Я когда-то пахал… Я любовь позабыл…

«Я опоздал приветливое слово…»

Я опоздал приветливое слово
Сказать тебе, великая страна.
Властители, один слабей другого,
Тобою правят в эти времена.
Еще вчера я так тобой гордился.
С тоской сегодня я гляжу в окно:
Тот утонул… Тот взорван… Тот разбился…
Что будет завтра?
Будет ли оно?

«Я гордился тобой, а сегодня – не хочется жить…»

Я гордился тобой, а сегодня – не хочется жить.
Мы в бездонную пропасть так глупо с тобой сорвались,
Наши лучшие мысли лавиною с гор пронеслись…
Так ответь мне, о Родина, как мне тебя полюбить?

Посмотри на страдания бедных своих стариков,
Захлебнись их слезами отныне – на веки веков.
И прислушайся к стону несчастных твоих матерей,
Объясни: как им жить без любви и молитвы твоей?

Я у Бога прошу (никогда ни о чем не просил),
Чтоб в тебе он, родная, потерянный стыд воскресил.
Я у Бога прошу, чтоб срастил он истории нить,
Мне без прошлого, Родина, в будущем незачем жить.

Ты горишь от стыда…
Я услышал немой твой ответ.
Ты воскреснешь, о Родина? – Да!
Ты не бросишь нас? – Нет!

Из цикла «Свободные сонеты»

«Медленный снег над землею кружится…»

Медленный снег над землею кружится
Ночью и днем.
Белые птицы и черные птицы
Плавают в нем.

Медленный снег над землей онемелой –
Светел полет.
Черное стало нечаянно белым –
Кто разберет…

Ложь процветает, а правда продрогла,
С улицы смотрит на зимние стекла,
По двору бродит в унылом рванье…

Хочется крикнуть, очнуться, молиться –
Черные вьются и белые птицы,
Громко кричат, словно жалуясь мне…

«Добро со злом соперничать устало…»

Добро со злом соперничать устало,
Ладонь, кряхтя, нечистую пожало.
И всей землей от края и до края
Вмиг овладела банда воровская.

Живем в плену у грохота и воя,
Нам даже ночью нет теперь покоя.
Наотмашь всё живое, точно плетью,
Сечет, не уставая, лихолетье.

Земли родной не чуем под ногами,
Чужие звезды светятся над нами,
Холодные, как будто изо льда…

Однако ночи родины печальной
На свет зари страны чужой и дальней
Я всё ж не променяю никогда.

«Я от жизни такой цепенею!..»

Я от жизни такой цепенею!
Опротивели ложь и тщета.
Бродит, сумку повесив на шею,
По родимой земле нищета.

Нас гордиться Отчизной учили,
Мы обидеть страну береглись,
Попрошаек позором клеймили
И высокою дружбой клялись.

Но Отечество были не властны
Мы спасти от предательских лет.
Нынче только мерцает в ненастье
Милой Родины сумрачный свет.

Слабый, слабый, едва различимый,
Как надежда моя, негасимый.

«Отчизна – погост, где уже не дают…»

Отчизна – погост, где уже не дают
Бесплатно в могилу ложиться.
Живые – прилежно в садах стерегут,
Как пугала, хищную птицу.

Всё отнял у нас воцарившийся тать,
Теперь раздает подаянье.
Нам нравится щедрую руку лизать
И взгляды ловить с придыханьем.

Отныне добром именуется зло.
Как снег, одеянье неправды бело…
Весь мир ошалел, и свихнулся Кавказ,
И с грохотом падают камни на нас.

А тех, кто подстрелен, как рябчики, влет,
Задаром в могилу никто не кладет.

Из цикла «Следы»

М. Ю. Лермонтов

«Голос песни в сердце я услышал…»

Голос песни в сердце я услышал
На свою удачу и беду.
И на голос этой песни вышел,
И за песней до сих пор иду.

Надо мною солнечные бури
Пролетают в космосе, звеня.
На старинном песенном пандуре
Кто играет в сердце у меня?

Кто к моей душе во мгле взывает,
Грусть свою на сердце затая?
Кто мне эти песни напевает?
Это плачет Родина моя.

«Эхо повторило мое слово…»

Эхо повторило мое слово,
Гулом пронизав меня насквозь.
Смолкло на мгновение – и снова
В раненой груди отозвалось.

Обожгло мое земное тело,
Сердце проверяя на разрыв.
И душа безмолвная запела
На известный только ей мотив.

Обезумев, я стоял, как пьяный.
Кровь застыла в горле у меня.
И взошел цветок из рваной раны
Лепестками красного огня.

«В мире, переполненном печалью…»

В мире, переполненном печалью,
Слишком мало места для любви.
Неужели Бог наш изначально
Мир задумал строить на крови?

Грохот несмолкаемых орудий.
Эхо нескончаемых атак…
Или вы умом рехнулись, люди,
Или Бога поняли не так.

На закатном небе птичья стая
Голосит в заоблачной дали…
Это, над землею пролетая,
О любви рыдают журавли.

«Река неверия мирская…»

Река неверия мирская
Выходит вновь из берегов.
О, глупость дикая людская,
Ты выше воли всех богов!

Земная жизнь не бесконечна,
Придет пора держать ответ.
О, человечье бессердечье,
Ты затмеваешь звездный свет!

В костре, зажженном у дороги,
Мне представлялось много раз,
Как возле солнца сели боги
И грустно думают о нас.

«В небе бурку расстелил Шамиль…»

В небе бурку расстелил Шамиль
И сквозь бурку звездный мир просеял…
Слышал в детстве я такую быль.
Как поэт, я в эту быль поверил.

Тысячи мюридов поклялись
Умереть за Родину орлами.
Тысячи мюридов вознеслись,
Как орлы, над гордыми горами.

Звезды не жалели серебра,
Осыпая мир небесным светом.
Плакала навзрыд Гуниб-гора,
Больно было ей на свете этом.

«Как четки, я перебираю дни…»

Как четки, я перебираю дни,
И память озаряют вспышки света…
Аллах, прошу, подольше сохрани
Последнее мое богатство это!

На арфе вешних солнечных лучей
Мелодию небесную играет
Под окнами ликующий ручей –
Он верит, что в раю он обитает.

Не дай мне Бог в чужбине умереть!
Когда судьба окончится земная,
Хочу в окошко райское смотреть –
Как ты живешь, страна моя родная.

«Ушедшие от нас в миры иные…»

Ушедшие от нас в миры иные,
Покинувшие землю в скорбный час!
Я помню ваши образы земные
И с уваженьем думаю о вас.

С минуты горькой нашего прощанья
Не раз, бывало, на своем веку
Я получал посмертные посланья
От вас – и перекладывал в строку.

И сам я онемелыми губами,
Когда стою у братского огня,
Безмолвно разговариваю с вами…
А вы на небе слышите меня.

«За пеленой космических туманов…»

За пеленой космических туманов,
Вдали от всех, живет один поэт –
Мой друг, мой брат по песне Шахтаманов.
Он мне всегда оттуда шлет привет.

Он обо мне вдали не забывает,
Напоминает о себе всегда.
Когда лицо он в небе умывает,
За шиворот мне падает вода.

Вчера в окошко постучала птица,
От друга мне передала привет.
И, вздрогнув в тишине, моя страница
Зашелестела строчками в ответ.

«Сбросив плащ по дороге…»

Сбросив плащ по дороге,
Пожилой человек, –
Я стою на пороге
В новый, будущий век.

– Что стоишь на пороге? –
Этот век говорит, –
Нам с тобой по дороге,
Мой аварский мюрид.

Ты с пером, а не с саблей?
Что ж, входи, старина.
В нашей солнечной сакле
Песня тоже нужна.

«Покуда твое прошлое лежало…»

Покуда твое прошлое лежало
В мечтаниях о веке золотом,
Грядущее по небу пробежало,
Тебя задев пылающим хвостом.

И ты схватил за хвост свою жар-птицу,
И опалил огнем свою ладонь.
И брызнул на дремавшую страницу
Божественной поэзии огонь.

Беспечные, как птички, щебетали
Правители на ветках прошлых лет…
Им и не снились будущие дали,
Которые увидел ты, поэт.

«Серебряные горные вершины…»

Серебряные горные вершины,
Серебряные лезвия клинков,
Серебряные звонкие кувшины
Моих чистейших горных родников.

Серебряное небо в ясных звездах,
Серебряные звезды в вышине,
Серебряный, морозный горный воздух,
Серебряные ночи при луне.

Тропинки, как серебряные свитки…
Вот это всё – души моей добро.
Ни на какие золотые слитки
Не променяю это серебро.

«Поэту на земле не нужно много…»

Поэту на земле не нужно много,
Была бы песня звонкая в душе.
Он с милою своей, по воле Бога,
Согласен жить и в ветхом шалаше.

Но милой неуютно на природе,
Ей очи затмевает блеск дворца.
И тут разлад порою происходит
В земной душе, по милости Творца.

Поэту на земле не нужно много,
Простите ему смертные грехи.
Пылит на небесах его дорога…
А женщинам останутся стихи.

«Повсюду только распри и раздоры…»

Повсюду только распри и раздоры,
И ангелов умолкли голоса.
От имени небес вещают воры –
Они у нас украли небеса.

О, люди, что творите вы на свете?
Неужто потеряли Божий страх?
Зачем, имамы, делите мечети,
Когда у нас у всех один Аллах?

Небесному правителю не нужен
Мир, что погряз в раздоре и во зле!
Выходит, что один поэт и служит
Всевышнему на грешной сей земле.

«Вчерашним солнцем землю не согреешь…»

Вчерашним солнцем землю не согреешь
И не зажжешь очаг былым огнем,
Вчерашним ветром тучи не развеешь.
Зачем же мы живем вчерашним днем?

Вчерашней потрясаем грозной славой.
Вчерашняя нам светит всем звезда.
Вчерашней похваляемся державой.
А нынешнюю денем мы куда?

Я каждый день рассвет стихами славлю
И провожаю в прошлое луну.
Но во вчерашнем небе не оставлю
Сегодняшние песню и страну.

«Когда смотрю на небеса…»

Когда смотрю на небеса,
Мне застилает свет глаза.
И закипают в сердце слезы,
Когда смотрю на небеса.

Когда смотрю на небеса,
На сердце светится роса.
Мир умещается в росинке,
Когда смотрю на небеса.

Я кротко Господу внимаю.
Равнины, горы и леса
Одной слезинкой обнимаю,
Когда смотрю на небеса.

«Цветок расцвел в сугробе снежном…»

Цветок расцвел в сугробе снежном –
Там, где бесплодный камень был.
Я стал возвышенным и нежным
И снова землю полюбил.
Я думал, что любовь забыта
Давно на белом свете мной,
Что глубоко она зарыта
Под снежной, каменной землей.
Но повернувшись ликом к свету,
Любовь расправила крыла…
Целую крепко землю эту
За то, что мне любовь дала.

«Бог мне бросил молнию: „Лови!“…»

Бог мне бросил молнию: «Лови!»
На седой Гуниб она упала.
«Это твоя молния любви,
Я их не бросаю где попало».

Господи, я молнию поймал
И любовь небесную заметил.
Как же раньше я не понимал,
Что такая есть любовь на свете!

Звонкая, как радужный ручей,
Пламенем на солнце полыхает.
В блеске ее солнечных лучей
Молния небес не затухает.

«Мать крепко за руку держу…»

Мать крепко за руку держу,
А мир большой такой…
Я в этот мир, как гость, вхожу.
Мать машет вслед рукой.

И вот уж мир, как дом родной,
Я в нем давно не гость.
Но нету матери со мной.
Рука вцепилась в трость.

Как гость, я в дом родной вхожу,
И дому бью челом.
Мать крепко за руку держу
И плачу о былом…

«Раньше клал под голову ты руку…»

Раньше клал под голову ты руку,
А теперь – пузатый кошелек.
На какую адовую муку
Ты свою головушку обрек!

Ты не знаешь, почему не спится?
Неужель и вправду невдомек?
Потому, что часто стало сниться,
Что украли этот кошелек!

На какую адовую муку
Бог твою головушку обрек!
Раньше клал ты праведную руку,
А теперь – продажный кошелек.

«Мой сын, мой маленький сынок…»

Мой сын, мой маленький сынок,
Мой человечек нежный,
Ты, словно аленький цветок,
Глядишь с пеленки снежной.

Ты приходил ко мне во сне
Задолго до рожденья
И приносил в подарок мне
Мгновенья вдохновенья.

Моя награда. Мой успех.
Нет никаких сомнений,
Мой сын, ты лучшее из всех
Моих произведений!

«Нас окружили подлость и крушения…»

Нас окружили подлость и крушения,
Кичливые братки и паханы.
Не скоро выйдем мы из окружения
Разграбленной, растерзанной страны.

Нас окружили нашим окружением,
Нас предали бездарные чины.
Своим беспрекословным поражением,
Безропотные, мы окружены.

Нас окружили грязным унижением,
Нам навязали нищую суму.
И выходить к своим из окружения
Приходится нам всем по одному.

«Высоко гнездятся грифы…»

Высоко гнездятся грифы,
Стерегут могильный прах.
Но в народе нашем мифы
Сочиняют об орлах.

Под водой морские рифы
Кораблям готовят крах.
Но в народе нашем мифы
Сочиняют о горах.

Наши древние сказанья
И заветные мечты
Смотрят гордыми глазами
С гордой нашей высоты.

«Я, словно горная река…»

Я, словно горная река,
Смотрю на землю свысока.
По склону горному сбегаю
И задеваю облака.

Сорвавшись с горного венца,
Не потеряю я лица.
Я на груди горы сверкаю,
Как на ладони у Творца.

Во мне звенят вершин снега
И сны родного очага.
Когда достигну я равнины,
Раздвину плечи-берега.

Из цикла «Четки»

«Нынче любви слова…»

Нынче любви слова
Сродни чужим голосам –
Молитва моя едва
Уносится к небесам.

Нынче неверья яд
Хозяйничает, не гостит.
Прости меня, Саният!
Аллах-то всегда простит.

«Нас карает жестокий век…»

Нас карает жестокий век –
То тюрьма зовет, то сума.
И напыщенный человек
Потихоньку сходит с ума.

Поразграбили полстраны –
Что не схавали, то пропьем.
Лишь на кладбище мы равны,
Но когда мы это поймем?

«Душа перед рождением стиха…»

Душа перед рождением стиха –
Как небо пред нежданною грозой.
И дрожь ее священна и тиха,
И кажется тогда она босой.

А нищий – тот, кто, не предвидя гроз,
Живет своим, не божеским умом,
И тот, кто вместо облаков и роз
Смиренно дышит всяческим дерьмом.

«Не перейдет даже реку вброд…»

Не перейдет даже реку вброд
Тот, кто Аллаха давно забыл.
Вспомни, прошу тебя, мой народ,
Прежнюю гордость и прежний пыл!

Всё чаще слышится мне труба
Проклятья, которая всем в укор.
Даже не знаю, чья круче судьба –
Горцев ли бедных иль бедных гор.

«Так не я сейчас говорю…»

Так не я сейчас говорю,
Так народ говорил всегда.
«Можно ль верить, скажи, царю?»
«Можно. Мертвому. Иногда».

Почему же народ теперь
Терпит милость пришлых воров?
И закрыта к Аллаху дверь,
И горит твой родимый кров.

«И ум твой некстати, и жизнь не мед…»

И ум твой некстати, и жизнь не мед,
И песни твои никому не нужны.
И кто тебя, такого, поймет,
Кроме твоей терпеливой жены?

Но при чем тут страна и при чем народ?
Может, только ты во всем виноват,
Смешной и напыщенный сумасброд,
Светящийся лампочкой в тридцать ватт?

«У бедняков невеселый нрав…»

У бедняков невеселый нрав,
Чтоб петь их заставить, – об этом речь.
Можно ли, Родину обобрав,
Бедный народ сберечь?

Пища – и та будет горька,
Кусок не полезет в рот,
Если он отнят у старика
Для ребенка – иль наоборот.

«Во весь воровской свой пыл…»

Во весь воровской свой пыл
Мчатся они на меня.
А тот, кто всадником был,
Остался вдруг без коня.

Лишь в этом, пожалуй, суть
Того, что они несут.
Весел неправедный путь…
Но будет и праведный суд!

«Не совесть теперь блестит…»

Не совесть теперь блестит,
А злато и серебро.
Но люди помнят про стыд
И про былое добро.

Сколько уж лет подряд
Бесы шепчут: «Уйди…»
Но четки мне говорят:
Сиратский мост впереди!

«За должность и Родину предают…»

За должность и Родину предают,
И ненавистью пылают к отцу.
За должность и человека убьют,
Не говоря уже про овцу.

Это только слава, как дым,
Рассеивается, а должность – она
Воняет, как нужник, что необходим
Всем – но она-то, увы, одна!

«Ныне даже мечта…»

Ныне даже мечта
О счастье ушла во тьму,
И новая нищета
Шьет новый саван ему.

Но Бог нас избавит от зла,
Нам еще повезет.
Вера предков спасла,
Вера и нас спасет!

«В стране, где вечная тьма…»

В стране, где вечная тьма,
Где свобода стала тюрьмой,
Даже вечность сходит с ума
От тоски по себе самой.

В стране, чья душа в крови,
Мне снились когда-то сны
О свободе и о любви…
Ни страны теперь, ни весны.

«В родной стране живу, как пришлый тать…»

В родной стране живу, как пришлый тать,
Гляжу вокруг с веселою тоской.
И думать надоело, и читать –
В молитве лишь я нахожу покой.

Я наплевал на ветер перемен,
Я позабыл, что истина в вине.
Я не страшился никаких измен –
Кто ж знал, что Родина изменит мне!

«Ударишь по струнам – рука дрожит…»

Ударишь по струнам – рука дрожит,
Чуть тронешь четки – болит душа.
Речь не о том, кто чем дорожит,
Речь о том, как жизнь хороша.

Меж молитвой и песнею нет границ,
Друг мой, об этом ты знаешь сам:
Перебирая струны, падаешь ниц,
Перебирая четки, летишь к небесам.

«Странный какой-то край…»

Странный какой-то край,
Вряд ли Бог ему рад…
Душу терзает рай,
Ноги щекочет ад.

Жить тут иль умирать?
Слева – бесов семья,
Справа – ангелов рать.
А посредине – я.

«Опять я на чужом пиру…»

Опять я на чужом пиру
Играю не в свою игру.
Рассказам вычурным внимаю,
А смысл речей не понимаю…
Там, где чума, не быть добру.

А прошлое, в котором мы
Остались под покровом тьмы,
В нас целится, – и так бывает.
Точнее пули убивает
Злой пир во времена чумы!

«Не оттого, что полон гонора…»

Не оттого, что полон гонора,
что опьянен житейской дракой,
хочу – и стану в сердце города,
как рядовой перед атакой.

Здесь некогда в глуши барака
мы жили – босые и голые.
Теперь подняли воры головы,
от денег опьянев и мака.

Здесь чтят правителей бездумных,
но не в чести у них оракул,
здесь толстосум пред толстосумом

все время лезет на рожон.
А я всё в думы погружен,
как рядовой перед атакой.

«Век ушел, словно волк. Я остался – седым…»

Век ушел, словно волк. Я остался – седым.
Светит солнце, и плачет луна.
И тоскует душа по годам молодым,
Где была молодою она.

Я могу это время перетерпеть,
Вспомнить юность и дом на песке.
Здесь, в аварском ауле, и начал я петь
Песню скал на родном языке.

Словно горную лань, я ее за собой
Поманил, чтоб осталась жива.
Эта песня и стала моею судьбой –
Не сестра, не жена, не вдова.

И ни разу она не смогла изменить
Мне, живущему прочно и впрок.
И хранила всегда жизни тонкую нить
На скрещеньях костлявых дорог.

И любовь обнимала меня, как в раю,
И вражды обжигал меня лед.
И стреляли в суровую песню мою,
Но случался всегда недолет.

Ночью яркие звезды влетали в окно –
Не из зависти и не в укор.
Они просто горели в стихах моих. Но
Я был предан лишь музыке гор.

Пусть полвека теперь у меня за спиной,
Не стыжусь я написанных строк.
Горцы, горы и родина вечно со мной
На скрещеньях костлявых дорог.

И всегда окружает меня красота.
Я за совесть живу, не за страх.
Выше гор только песня. Но только и та
Чище, звонче и слаще – в горах.

«…И нет ни прощенья, ни воли к добру…»

…И нет ни прощенья, ни воли к добру,
Лишь звезды в сиянии млечном.
Вдали от аула, в сосновом бору
Брожу, размышляя о вечном.
Кружит надо мною, кого-то браня,
Ворон развеселых орава.
И снег подо мною. И нет у меня
На смерть безутешного права.
И дни всё ненастней, а ночи темней
Печаль опускают на плечи.
И те, кто вдали, оказались родней,
А те, кто был близок, далече.
И нет ни прощенья, ни воли к добру,
И звезды забрызганы кровью.
А сердце… Наверно, когда я умру,
Оно озарится любовью.

«Народ мой, что творится в мире странном?..»

Народ мой, что творится в мире странном?
Где твой бойцовский дух? Мне не понять.
Ведь наш Гуниб остался там стоять,
Где и стоял – на землях Дагестана.

А нынче на тебя смотреть мне странно.
Ты, кто державы заставлял стонать,
Где мощь твоя? Где полководцев рать?
Где девушки с неповторимым станом?

Ахульго, тайну тишины открой:
Угас ли в наших очагах огонь,
Да и душа осталась ли свободной?

Аллах Великий, береги народ мой,
Он – Дагестана и седло, и конь,
Он – Дагестана сабля и покой.

Двадцатый век

Прости меня, двадцатый век,
Прости меня, прости!
Хотел я, глупый человек,
Свободу обрести.

Прости меня, двадцатый век,
Что душу осквернил.
Я, человек, творивший грех,
Тебя в грехах винил.

Прости меня, двадцатый век,
Я был наивный человек.
Считал тебя бедой.

Но двадцать первый, новый век
Упал на голову, как снег.
И я стою седой.

«Я сохраняю в сердце имена…»

Я сохраняю в сердце имена
те, что в горах народы почитали,
которым люди в песнях крылья дали.
…Но новые настали времена

и проросли чумные семена.
Сам сатана сегодня не чета им:
одна забота – капитал считают,
а в душах – ни таланта, ни ума!

Они порочат имя Шамиля.
Из муравья не сделаешь коня,
да и орла не сотворишь из мухи,

хотя ходить имеют право слухи.
Но ты, мой разум, глупости не верь
и перед ней прикрой плотнее дверь.

«Столичной одиозною зимой…»

Столичной одиозною зимой,
Красивый, молодой, хмельной, отважный,
Спел без запинки песнь любви однажды
В пылу страстей я женщине одной.

С годами стала голова седой,
Я начал избегать компаний бражных,
И ту же песню, только с новой жаждой,
В краю родном спел женщине другой.

Окликнет память – слышу звонкий смех…
В моих горах идет московский снег,
Минувшее с ухмылкой рожи корчит.

И сквозь метель отпорошивших лет
Опять встречаю сыновей рассвет
У очага своей бессонной ночи.

Беседа

– Голова твоя седа,
Как небесная звезда.
Ты откуда и куда,
Магомед Ахмедов?

– Из аула Гонода,
Где хрустальная вода
И гористая гряда,
Магомед Ахмедов.

– Где, скажи, ты пропадал?
Что на свете повидал?
Что хорошим людям дал,
Магомед Ахмедов?

– По земле родной блуждал,
Песни пел, любил, страдал,
Честь и совесть не продал
Магомед Ахмедов.

– Что на свете ты любил?
Для кого опорой был?
Край родной не позабыл,
Магомед Ахмедов?

– Видел море-океан,
Видел много разных стран.
Но любил лишь Дагестан
Магомед Ахмедов.

Здравствуй, дом мой!

Я вернулся к тебе, аул

Я вернулся к тебе, аул.
Здравствуй, дом мой! А ты прощай,
Грех мой прежний. И ты, Расул,
Ничего мне не обещай.

Я пришел из чужих времен,
Сединою мой дух оброс.
Но я помню, как был пленен
Водопадом женских волос.

Небо ходит меня внутри,
Звезды вновь зазывают в рай.
Ничего мне не говори,
Мой родимый и скорбный край.

Я вернулся. К семье. К судьбе.
Пусть усталый, немолодой.
Но я жил. И любовь к тебе
Мне светила в ночи звездой.

Ветер века дул в паруса
Бестолковых моих стихов.
Но высокие небеса
Охраняли от пустяков.

Небо ходит внутри меня.
Я вернулся – слезу утри.
Пусть пройдет хотя бы три дня,
А потом уж заговори.

Мне напомни, как я грустил,
И внуши мне великий стыд.
Лишь бы дом мой меня простил…
А Аллах – он всегда простит.

Раненый журавль

Каждую осень я слышал зов журавлиный –
Журавли улетали клином в заморские дали.
Поднимаясь в горы дорогой крутой и длинной,
Я плакал, когда они родину покидали.

Надо мною сияло Всевышнего мудрое око,
Внизу расстилалась желтым ковром долина.
Но без печальной стаи я чувствовал себя одиноко,
Словно раненый журавль, отставший от клина.

И всё же сила, данная мне землей родною,
От скорбей и обид меня берегла вначале.
И журавли, пролетая, прощались со мною,
А я прощался с ними, глотнув печали.

Наверное, в теплых странах я был бы лишним,
В горах мне теплее – кривить душою не стану.
Поэтому дни, дарованные мне Всевышним,
Я подарил моему Дагестану.

Я седину свою, словно судьбу, приемлю,
Мне по плечу обиды и беды любые.
Журавли, журавли, не хвалите чужую землю,
Вы же, родные мои, не совсем слепые.

Вы пролетали сквозь сердце каждого человека,
Вы летели через стихи всех поэтов – и что же?
Я, раненый журавль ушедшего века,
Плачу над веком новым. Поплачьте тоже.

«Я молод был и зелен был…»

Я молод был и зелен был.
С небесной высоты
Аллах на голову сорил
Мне белые цветы.

Я был беспечный человек –
У юности в плену.
Мне говорили: «Этот снег
Приносит седину».

Я глупым был и молодым
И не считал года.
Но юности растаял дым,
И голова седа.

В седых развалинах мой век
Беседует со мной:
– Очнись, наивный человек,
Снег за твоей спиной.

Хоть жизнь немалую прожил,
А что оставил ты?
…Аллах на голову сорил
Тебе с небес цветы.

Простая элегия

Весна – как девушка в цветах.
Несчастен, кто не с нею.
Всегда – с улыбкой на устах,
Я от нее пьянею.

Весна идет, цветет весна,
Чарует, что ни делай.
Нежны березок белизна,
Рассвет молочно-белый.

И птичьи песенки звучат
В ветвях ветлы просторной.
По камням каблучки стучат
Живой речушки горной.

О жизнь в цветах! Любви исток!
Распахнут вольно ворот.
Как мир огромен, как широк,



notes

Сноски

комментариев нет  

Отпишись
Ваш лимит — 2000 букв

Включите отображение картинок в браузере  →