Интеллектуальные развлечения. Интересные иллюзии, логические игры и загадки.

Добро пожаловать В МИР ЗАГАДОК, ОПТИЧЕСКИХ
ИЛЛЮЗИЙ И ИНТЕЛЛЕКТУАЛЬНЫХ РАЗВЛЕЧЕНИЙ
Стоит ли доверять всему, что вы видите? Можно ли увидеть то, что никто не видел? Правда ли, что неподвижные предметы могут двигаться? Почему взрослые и дети видят один и тот же предмет по разному? На этом сайте вы найдете ответы на эти и многие другие вопросы.

Log-in.ru© - мир необычных и интеллектуальных развлечений. Интересные оптические иллюзии, обманы зрения, логические флеш-игры.

Привет! Хочешь стать одним из нас? Определись…    
Если ты уже один из нас, то вход тут.

 

 

Амнезия?   Я новичок 
Это факт...

Интересно

Из-за паломничества одного из правителей Бигорра более чем через 200 лет он вошёл в состав Франции.

Еще   [X]

 0 

Сквозь мутное время. Русский взгляд на необходимость сопротивления духу века сего (сборник) (Шевченко Максим)

Книга одного из самых известных журналистов России сложилась за несколько лет, ее составили статьи, эссе, интервью и стихи Максима Шевченко.

Год издания: 2013

Цена: 149.9 руб.



С книгой «Сквозь мутное время. Русский взгляд на необходимость сопротивления духу века сего (сборник)» также читают:

Предпросмотр книги «Сквозь мутное время. Русский взгляд на необходимость сопротивления духу века сего (сборник)»

Сквозь мутное время. Русский взгляд на необходимость сопротивления духу века сего (сборник)

   Книга одного из самых известных журналистов России сложилась за несколько лет, ее составили статьи, эссе, интервью и стихи Максима Шевченко.
   Автор размышляет о времени слома столетий, когда страна поднималась из ужаса небытия 90-х, входила в театр 2000-х и искала свой путь к свободе и справедливости.


Максим Леонардович Шевченко Сквозь мутное время. Русский взгляд на необходимость сопротивления духу века сего. Книга публицистики

   Бывает такая разновидность страха,
   которая завораживает,
   как неисследованная земля.
Эрнст Юнгер
«В СТАЛЬНЫХ ГРОЗАХ»
   Расулу Кудаеву
Был ли подвал или не был
били его или нет
видел он черное небо
мертвый последний поэт
где-то кричали и пели
где-то гуляли в ночи
мыли его и жалели
сестры и злые врачи
мимо летели и выли
пыльные пули ЧК
кони какие-то в мыле
в трупах зеленых река
мерзкой собачьей породы
мучил его прокурор
и собирался под своды
камеры света узор
время достало поэта
он не хотел умирать
били его и за это
чтоб неповадно опять

ПОЧЕМУ МЫ НЕ ТАКИЕ, КАК ОНИ?
Вместо предисловия

   Толкнуло меня на это естественное чувство отвращения к городской протоплазме, из которой я, москвич, вышел как первосущество из протоокеана и которая всегда вызывала и продолжает вызывать у меня приступ душевной тошноты (если, конечно, душу может тошнить…).
   Представив все это курчавое и лысое, патлатое и сжатое, кривое и строгое, косое и острое, толстое и тощее, пучеглазое и раскосое, косоротое и губошлепое, нестандартное и неформальное, умненькое и туповатое, хихикающее и постное, националистическое и либеральное, безумное и хитрованное, воняющее и нежно пахнущее, я понял, что не могу быть с ними никак…
   С их твиттерами, фейсбуками, лайфжорналами, вконтакте и одноклассниками…
   С их мечтами и надеждами, с их тщетой и борьбой.
   «Вы нас даже не представляете!» – креативили они на плакатах под аплодисменты вальяжных вельмож пиар-индустрии.
   Может, Кремль их и не представлял, но я-то их знал как облупленных! И иллюзии отнюдь не смущали пустыми надеждами…
   Конечно, бюрократия, чиновничество, депутатство, силовики, олигархи кремлевского пула – все это было мертво и не стоило слов… А что стоило?
   В декабре, как раз перед первой Болотной, в Махачкале убили создателя газеты «Черновик» Хаджимурата Камалова. Неизвестный всадил шесть пуль практически в упор на пороге редакции его любимой газеты.
   Мягкий с виду, интеллигентный Хаджимурат бросился к убийце, но последняя пуля оказалась смертельной.
   Говорят, что в этот час на самой охраняемой улице Махачкалы оказались отключенными видеокамеры.
   Хаджимурат не был мне другом, но мы много разговаривали о том, о чем в Дагестане разговаривают политические журналисты, – о пытках, беспределе, о бессудных расправах, о том, как остановить неотвратимость гражданской войны.
   Его тело еще не остыло, как мне позвонил Биакай Магомедов, главный редактор «Черновика», и сообщил, что только что у него на руках умер Хаджимурат.
   Утром мы с Гейдаром Джемалем вылетели в Махачкалу. В аэропорту встретили братьев и сестру Хаджимурата, его дядю, председателя Союза журналистов Дагестана Али Камалова.
   Говорить было не о чем, слова соболезнования ложились ледяными камнями на понимание, что нет больше Хаджимурата, нет его страсти, его ошибок, его безудержной храбрости.
   Это он, журналист, не имеющий иного оружия, кроме ума и таланта, бросил на заседании у президента Дагестана в лицо всесильному министру МВД Адильгирею Магомедтагирову: «Ты бандит, вор и убийца – и я это докажу!»
   А в тот декабрьский день, когда блудливая Москва готовилась показать Кремлю и миру свою креативную сущность, тысячи мужчин, сменяя друг друга, несли по улицам замершей Махачкалы носилки с телом Хаджимурата Камалова.
   По исламским обычаям, хоронить надо как можно быстрее – эти десять километров до городского кладбища стоили тысяч Болотных.
   Не было женщин (они не хоронят по тем нормам ислама, которые распространены в Дагестане), не все успели приехать из отдаленных аулов.
   Успели бы – тысяч двадцать мужчин прошагали бы по грязным проспектам дагестанской столицы в грозном молчании.
   Ледяной ветер, страшный, не виданный мной доселе, несущиеся обрывки облаков на ослепительно-голубом небе и грозные молодые мужчины, стоящие вокруг открытой могилы.
   Из аэропорта мы успели только на кладбище. Успели кинуть несколько комьев замерзшей глины в отверстую пасть, в которую когда-нибудь уйдем и мы все.
   В Москве я не мог объяснить, что случилось в Махачкале, – для них это была далекая смерть далекого туземного интеллигента.
   А для меня они сами казались пустыми куклами, которыми играет жестокая власть, обитателями картонных декораций ненастоящих страстей, выдуманной политики и искусственной смерти.
   На следующий день я написал вот такое стихотворение:
Ветер резал людей пластами
Беспощадно и аккуратно
На столичном кладбище в Дагестане
Хоронили Камалова Хаджимурата

Три тысячи мужчин прошагали в молчанье
За носилками с телом по городу страшному
И друг друга от всех они отличали
Тем что сердцем остались во дне вчерашнем

В котором Хаджимурат издавал газету
Боролся с произволом и беспределом
Собственно и был он убит за это
Приняв шесть пуль своим смертным телом

Последняя пуля пробила горло
И он не успел сказать во что верит
Но умер он честно красиво и гордо
И смело вошел прямо в Рая двери

Многие завидовали ему пряча лица
От ударов ветра ища спасенья
И нельзя было от ветра нигде укрыться
Ни под светом солнца ни в смертной тени

Этот ветер был очень странным ветром
Словно выдох чей-то в себе носил он
Словно он зародился не здесь а где-то
Где есть сила веры и правды сила

Мы не знали в целом что говорить нам
Что еще не сказано в мире этом
И мешались с ветром слова молитвы
Чтоб потом опять обернуться ветром

И ворваться в город и закружить там
И покончить разом одним ударом
С этой мелкой подлой и жалкой жизнью
Чтобы новый мир встал над миром старым

Но молчали горы хрипело море
Было все как бывало уже когда-то
И у всех в душе каменело горе
Больше нет Камалова Хаджимурата

   Из этого стихотворения очевидна внутренняя несовместимость того мира, в котором есть подлинные жизнь и смерть, – с блудливой Болотной, ее ксюшами, димами, лешами, борями, ленями, сережами, витями…
   А как же власть и Путин? Хоть с чертом, лишь бы против большевиков – так говорили донские казаки в Гражданскую.
   Химеры власти, ее контуры и черты, расплывающиеся во мгле суетного времени, все же менее противны, чем этот компот городского мещанства, его коллективное эго, его желейное тело.
   Всякая власть от Бога – даже коварная и пошлая, ментовская и криминальная.
   Так же как от Бога снег и дождь, пожары и наводнение. От нее можно укрыться, как от стихии. Может она и убить, подобно стихии.
   И против нее можно и должно бороться, как против мора, глада и саранчи, семи казней, посылаемых Господом.
   Человеческое же море – иной природы. От него не защитишься иначе, как идущим от сердца и из глубины криком: «Это я, Господи! Да будет воля Твоя, да приидет Царствие твое! Я – оружие в руках твоих, поступи со мной по Воле Твоей!»
   И море, рыча и голодно урча, отступит…
   Но зверь коллективного и властного, тысячеголовый и похотливый, выходит именно из него.
   Эта книга о том, чему и почему нельзя ни за что поддаваться.
   И том, что дает нам силы к сопротивлению.

ВЕРА: ОБЩЕЕ В БОРЬБЕ

Кто наши враги и почему мы должны крепить единство?

   Для этого мусульмане должны стать мусульманами, а христиане должны стать христианами.
   Люди, не имеющие примерного представления о религии, могут сформировать только синтез чего-то такого спиритуалистического, комфортного, необязательного.
   Все усилия настоящих верующих православных и настоящих верующих мусульман должны идти в России на укрепление горизонтальных, социальных и культурных связей.
   Мы не обсуждаем веру друг друга. Мы не комментируем вероисповедальные принципы. На это – табу.
   И это табу должно идти изнутри конфессий. Не православные должны следить за тем, чтобы мусульмане не критиковали их там каким-нибудь образом, не обижали их.
   И наоборот – не мусульмане должны отслеживать какие-то высказывания православных по их адресу. Изнутри должны идти эти запреты – по отношению к другим.
   Это политический вопрос. Пусть он в какой-то мере ущемляет свободу слова.
   Но в нашей ситуации есть реальная угроза внешнего врага, есть реальная угроза превратить наши общины в инструмент внешних сил.
   Эти силы действуют от имени материализма, потребления, духовного разврата, кощунства, идолопоклонничества – всего того, что у верующих православных христиан и мусульман ассоциируется со злом, с Антихристом или даджалом.
   Общая борьба с этими силами, которые хотели бы поработить наши народы, – это принципиальная позиция, которая должна быть принята как позиция политическая. Потому что так сейчас надо.
   Прозелитизм между монотеистами сейчас неверен, неправилен, ошибочен. Он ослабляет единый фронт борьбы.
   Единый фронт борьбы против нового языческого Рима, против Запада, против идущей оттуда унификации, которая делает наших женщин, христианок и мусульманок, доступными всем.
   Унификация лишает наших мужчин мужского достоинства, меняет их пол. Против этого надо выступать единым фронтом, выдвигая концептуально пространство традиционных ценностей, основанных на вероисповедании наших общин, наших конфессий.
   Я в своей жизни общался с самыми радикальными людьми, людьми самых радикальных взглядов. В том числе и в исламских общинах. И они мне говорили: почему ты так знаешь все хорошо, много знаешь, а не принимаешь ислам?
   Я им отвечал: потому что я верю в Бога. Не хочу никого обижать. Мы верим в одного и того же Бога. Мы верим в то, что мы умрем, в то, что мы предстанем на Страшном суде.
   Давайте предоставим Всевышнему судить о наших делах. Судить о том, ради чего мы жили в наш короткий исторический период, как мы справились с теми задачами, которые Всевышний перед нами поставил.
   Ведь это же не случайность, это ведь не игра, что каждый из нас был рожден в это смутное, страшное время XX–XXI века.
   Во время, которое диктует нам особые правила, отличные во многом от правил Средневековья, когда человек был целостным.
   Когда у человека не было на руке тикающего времени. Когда человек измерял свою жизнь часом молитвы, часом церковного колокола или азаном, который звучал с минарета.
   А сегодня человек живет в расколотом пространстве, в расколотом времени, в расколотом мире. Правила поведения – другие.
   Предоставим Богу – Богово. А человеку оставим возможность думать о том, к чему его призвал Бог, и сопротивляться тому, что уничтожает в нас человеческое.
   А человеческое в нас только то, что связано с Господом Богом. В этом я уверен на сто процентов. И в этом моя политическая, мировоззренческая и жизненная позиция.

Так страшен ли нам русский бунт, бессмысленный и беспощадный?

   Еще Достоевский показал отсутствие рационализма в движениях «русской души». Даже «бессмысленный и беспощадный» русский бунт – бунт не столько против обстоятельств жизни, сколько против навязанной извне необходимости самой жизни.
   Признание реальности бытия этого ИЗВНЕ диктует и взаимоотношения с ним – или вышеупомянутый истерический бунт («но так, чтобы и все вместе со мной исчезло!»), или полное религиозное смирение, церковная красота которого, собственно, и «спасет мир».
   Подобная глобальность, воспринимаемая тонким европейским сознанием как признак варварства, лежит в основе знаменитого русского мессианства, до сих пор насыщающего евразийское духовное пространство.
   «Излечить» Россию от этой религиозности можно, только полностью уничтожив ее иррациональную «почву», бросив страну в иные, прагматические миры – миры «всесторонне описанного Бога», поставленного на службу человеку и обществу.
   Эпоха советского тоталитаризма, нанеся страшный удар по внешним формам проявления религиозности, не затронула ее «почвенной» основы. Вера большинства населения СССР в торжество социальных идеалов (от коммунистических до советско-имперских) подтвердила эту гипотезу.
   Вера необходима России как воздух – вопрос только в формах этой веры. Большевики ловко использовали этот «вопрос формы», предложив народу в качестве варианта вышеупомянутый «бунт».
   Поставив перед Россией сверхзадачу лидерства в деле изменения мирового порядка, они потянули ее в бездны «провоцирования» Апокалипсиса.
   Осмелимся предположить, что любая иная идея (парламентаризм, права трудящихся, всеобщая грамотность и даже социальная справедливость) не подняла бы массы народа на масштабную братоубийственную (а по сути своей почти религиозную) войну.
   Но бунт не бесконечен – прошло время, и «русская душа» потянулась к свету, пытаясь вернуться к своим исконным корням – к традиционной религии.
   Традиционные религиозные организации России оказались не готовы к духовному лидерству. Достаточно спокойно существовавшие в выделявшейся им социально-духовной нише, они долгое время боролись в основном лишь за изменение обстоятельств своего существования (больше храмов, учебных заведений и т. д.).
   Иные сферы деятельности – духовные – почти не затрагивались. Впрочем, в этом трудно кого-либо обвинять – любые попытки борьбы с идеалами, выдвигаемыми властью, были бы тотчас жестоко подавлены.
   Советская власть со всеми ее «духовными глобализмами» рухнула за пять лет. Это крушение, по крайней мере с 1988 года, сопровождалось так называемым «религиозным возрождением».
   Сегодня, по прошествии некоторого времени, отчетливо видно, что радостная эйфория по поводу тех событий оказалась несколько преждевременной.
   Возрождение обернулось в основном восстановлением имущественных и общественных прав традиционных конфессий, без какого-либо серьезного их проникновения в сферу духовной жизни народа.
   Привыкшие к жизни в советском болоте, они продолжали действовать по принципу «кто сам к нам пришел – тот и наш, а других нам не надо».
   Но свято место пусто не бывает – инертность одних компенсируется активностью других. Русская религиозность требовала и требует форм – на пространстве постсоветского хаоса «кто смел – тот и съел».
   Неужели, например, православные, не возражающие против государственных карательных мер в отношении «тоталитарных сект», не понимают, что те мальчики и девочки, которые толпами ушли за «дудочкой» Марии-Дэви-Христос в «белое безумие», могли пополнить православную Церковь?! Но их жажду религиозности утолили другие «ловцы душ». Какие к кому претензии?
   Другой, не менее серьезный по своим последствиям внутренний конфликт современной России заключается в появлении достаточно широкой, уже не западнической (в терминологии XIX века), но западнообразной, чиновничьей и интеллигентской, прослойки.
   «О, лучше бы он был холоден или горяч!» Слова из Апокалипсиса Иоанна, адресованные «ангелу Лаодикийской церкви», вполне применимы и к этим людям.
   Дело не в их атеизме (русский атеизм вполне в религиозном духе) – дело в их безразличии ко всему, кроме обстоятельств жизни.
   Если до революции они только угадывались, потерянные среди общего кипения и борьбы, в раннее советское время отсиживались в стороне, а в хрущевско-брежневские годы формирования пристойного в глазах «мирового коммунистического истеблишмента» полезли наверх, то сейчас – их время.
   Это не Ставрогины, не Карамазовы, не Верховенские, это даже не Смердяковы. Это подлинная «третья сила».
   Дьявол, патетически воскликнул Достоевский, борется с Богом, и поле этой борьбы – душа человека. А если не борется? Если «консенсус»?
   Не холоден, не горяч разум «консенсуса» – позитивистские рационалистические религии современного Запада как раз по нему. «Бог любит вас» и «Как попасть на небо» – простые истины раздавались пачками на станциях Московского метро.
   Но осмелимся утверждать, что в России эти игры даром не проходят. То, что так модно называть «конфликтом архетипов», приобретает в российских реалиях страшный смысл.
   Позитивистское безразличие современных образованных слоев России, карикатурно повторяющее естественный позитивизм западной цивилизации, вступает в жестокое противоречие со слепыми духовными метаниями населения страны.
   В духовных недрах России вызревают опасные плоды. Ничего еще не кончилось – русский бунт только взял передышку, русская душа пока не утолила жажду жизни и смерти.
   Неужели не ясно, что дикое увлечение населения нашей страны магией и колдовством не имеет ничего общего со спокойным «бытовым эзотеризмом» new age США и Европы?
   Что эти «странные люди», маги и волшебники, просто так получают колоссальную власть над толпой? Власть, не снившуюся никаким Гитлерам, – власть религиозную! Какова «их религия», кому она подсудна?
   Нерелигиозной Россия быть не может – тогда она просто перестанет быть Россией. Стало быть, вопрос выбора религии для нее – вопрос первоочередной.
   С этого выбора она когда-то началась при князе Владимире. При другом Владимире она сделала оборотный выбор. При ком произойдет еще одна перемена?

Какая нация нам нужна?

   Этому пример дала Германия. Поднимаются те глубинные силы, которые многие века зажимались христианством и загонялись как бы вовнутрь. И отсюда появляется чудовищная иррациональная жестокость, отсюда появляется и то, что принято называть фашизмом, который противопоставляет себя христианству.
   Что касается лозунга «Русь святая, храни веру православную». Этот лозунг не вызывает у меня возражений. Другое дело, что мы называем «Русью святой». Если Русь святая – а так оно и есть, как мне кажется, – это Церковь православная.
   Лозунг «Церковь православная, храни веру православную» настолько очевиден и бесспорен, что с ним даже спорить не приходится.
   На территории России не христиане дают пример нации. Может быть, это общность метафизической идеи формирует из племен нацию.
   Вполне допускаю, что атеистическая, а скажу более жестко – и антихристовая идея может сформировать некую новую общность, которая также будет нацией. Почему бы нет, собственно говоря?
   Другое дело, что, если мы вглядимся в душу этой нации, мы увидим там только пульсацию крови, такой родовой крови, которой будут приданы черты какого-то нового человечества. И это не может вызвать ничего, кроме ужаса!
   Потому что, все-таки вглядываясь в душу христианского народа, мы видим в глубинах этой души как таящийся потенциал греха, тяжелого греха, абсолютно любого, но также мы видим и свет Христов, и способность к покаянию, способность к раскаянию, способность к спасению, в конце концов, способность к самопожертвованию.
   Мне кажется, что атеистическая нация, атеистическая русская нация может быть сформирована в России совершенно спокойно. И это будет нечто, что сумеет противостоять истории России прямо, жестко и совершенно конкретно.

С чем нам невозможно согласиться?

   Поэтому могу сказать, что в Европе существует не просто антикатолическое, или какое-то антиправославное лобби, или антиисламское, или антииудейское, а в принципе лобби, ненавидящее все, что связано с религией, с этикой, с моралью.
   Лобби, ненавидящее и принципиально пропагандирующее самым грязным, мерзким и похабным способом, который можно назвать старым русским словом «пашквилянство», свои антирелигиозные взгляды.
   То, что в Европе ведется война против религии в целом, – это, безусловно, правда. И католическая церковь, безусловно, является объектом атаки и со стороны левых. Так что очень серьезная ведется война.
   Уважаю людей верующих, верящих в ту этику, которая испокон веков формировала человеческую цивилизацию и культуру.
   Верующие в современном мире представляют собой меньшинство – атакуемое меньшинство, унижаемое, оскорбляемое меньшинство.
   Почему-то конституции современных государств, особенно западных, написаны в интересах атеистов. Они постулируют атеизм и безбожие как некий принцип организации общества и государства.
   Меня спрашивают: а как тогда людям договориться, если каждый будет твердить о первостепенности своей религии? А зачем договариваться, когда Богу – Богово, а кесарю – кесарево.
   В этой жизни, мне кажется, надо придерживаться моральных норм, одной из которых, в частности, является неоскорбление веры другого человека.
   При этом я являюсь противником публичной пропаганды безнравственности, гомосексуализма, гей-парадов и всей этой мерзости – потребления наркотиков и всего прочего.
   Мы все умрем, нет человека, который бы не умер.
   Вот, умерев, мы и узнаем, кто прав, а кто неправ. Предоставим Господу решать, как нас судить – на Страшном суде.

Мы не Европа? И слава богу!

   На Западе и в России одновременно принимаются взаимоисключающие законы.
   Запад легализует гомосексуальные браки.
   Россия запрещает даже пропаганду гомосексуализма. Под запретом, по сути, Запад и его гей-законы.
   Россия не хочет отдавать им своих детей и ставит под сомнение ювенальную юстицию.
   На Всероссийском родительском съезде Путин сказал, что «следует избегать слепого копирования чужого опыта, в том числе и по причине небесспорности этих моделей управления общественными явлениями в данных сферах и в тех странах, где наиболее широко применяют правила так называемой ювенальной юстиции».
   В переводе на простой и понятный язык это значит – «то, что даже и немцу не хорошо, то нам вообще и на фиг не надо!».
   Понимание, что мы с большинством западных людей принадлежим, скорее всего, к разным гуманоидным видам, внешне похожим, но внутри уже принципиально иным, не только не покидает – усиливается и укрепляется.
   С этим непросто смириться – ведь мы привыкли думать, что там живут люди, о которых мы читали книги, смотрели фильмы.
   А оказывается, там живут какие-то иные существа, совсем не похожие на тех, к кому мы привыкли!
   Старый мир Запада с его образами людей, жаждавших свободы и ненавидевших тиранию, злодеями и героями больше не имеет смысла.
   Похоже, что и человек как индивидуум на Западе тоже больше не имеет смысла.
   Человека там, похоже, отменили.
   Вместо него учредили налоги, законы о правах и обязанностях, торговые и туристические центры, места отдыха и развлечений.
   Бизнес, образование, кредиты и информацию, заполняющую каждое мгновение времени, втягивающую душу и мозг в непрерывное проживание чужих жизней и судеб.
   Больше нет греха или святости – есть желания, возможности их достижения и разрешение общества.
   Это раньше человек был грешником – когда еще был человеком. Ведь грех – человеческое понятие. Теперь, когда он официально не мужчина, не женщина, а просто гражданин и партнер (пол не важен), греха нет.
   Принятый во Франции закон «Брак для всех» фактически отменяет в гражданском кодексе понятия «мать» и «отец», «мужчина» и «женщина» и вводит понятия бесполых существ: «родитель А» – «родитель Б».
   Мы, по большому счету, то, что сами о себе придумаем, и то, на что решимся.
   Маленький капрал становится императором Франции, а сын грузинского сапожника – повелителем половины мира, живым богом и надеждой угнетенных большей части Земли.
   Тяжелобольной верит в исцеление – бросает костыли и бежит, крича от радости.
   Герои были строителями истории, символами того, что все можно изменить.
   История кончилась – герои объявлены антиобщественными элементами, опасными и зловещими. Их заменили спортсменами и актерами.
   Вера антиобщественна, религия радикальна и создает неравенство – вот тезисы неолиберализма, написанные над входом в тюрьму современного мира.
   Одна из величайших тайн человеческого бытия в том, что любое общество бесчеловечно и тотально.
   С точки зрения общества свобода воли – явление крайне опасное. Оно ведь не нуждается в разрешении.
   А разрешение на то, чтобы быть свободным, – одно из важнейших свойств общества.
   Собственно, война общества против человека и заключается в желании узурпировать все формы личной свободы, придав им характер общественной санкции.
   Общество порождает бюрократию – управленческую, экономическую, культурную.
   Именно бюрократия заведует разрешениями от имени общества человеку быть человеком (общественным, разумеется).
   Бюрократия – это не обязательно квадратные дядьки в костюмах и галстуках. Бюрократия – это сегодня и неолибералы-гомосексуалисты в джинсах и свитерах.
   Помню, однажды одна депутат бундестага от фракции зеленых (естественно, лесбиянка) сказала мне: «Мы будем прививать гомосексуализм в немецких школах, чтобы понизить тестостерон, который создает угрозу нацизма».
   Говорят, доктор Менгеле был вивисектором над живыми людьми – над десятками, может быть, сотнями несчастных узников.
   А сознательное и проектируемое изменение психологии и биологии миллионов – как назовем?
   Итак, Запад идет к тому, что человек, как он понимался на протяжении истории («дьявол с Богом борется, а поле битвы – душа человеческая»), больше так пониматься не должен.
   Ни тебе дьявола, ни Бога – одна душа и предлагаемые этой душе и придуманные разными дядями и тетями «правовые коридоры» и психологические сценарии.
   Поневоле укрепляешься в мысли, что монотеистическая религия, вера в единого Бога (иудаизм, христианство, ислам), поставившая человека в центр истории, есть величайшая форма защиты от этой уничтожающей человека силы.
   Монотеизм говорит о человеке как о главном творении Бога, как о Его наместнике на Земле.
   Я даже не обсуждаю сейчас, есть Бог или нет. Я говорю о том, что в монотеистических цивилизациях этот тезис является своего рода защитной грамотой каждого человека от всеобъемлющего желания общества подчинить себе человека до самой последней его мысли и чувства.
   Религия есть свобода от человека ничем и никак неотъемлемая.
   В финале оруэлловского ужаса «1984» главный герой, признавшись под пытками, что он агент всех разведок и террорист всех терактов, отпускается палачами только тогда, когда под страхом перед крысами, способными выгрызть ему глаза, предает возлюбленную: «Не меня – Джулию!»
   И палачи его отпускают. Он им больше не нужен – в нем нет личного, нет тайного укрытия любви, делавшего его иным, антиобщественным…
   Он встречает возлюбленную и понимает, что она тоже предала его, – герои Оруэлла сломаны, и у них больше нет личной тайны. Они полностью принадлежат обществу, и у них больше нет от него защиты.
   Сила монотеистической религии в том, что Бога предать невозможно – даже отрекаясь от Него, человек способен вернуть Его себе в любую секунду. Простыми словами: «Прости меня!»
   А вместе с Ним вернуть и свободу – быть грешным или праведным, но самим собой, а не таким, как прикажет партия или парламент с газетами и телевидением.
   И никому об этом чуде не докладывать и не сообщать. Эта свобода принадлежит только ему – человеку, решившемуся поверить.
   Россия сопротивляется Западу и тому, что там происходит, пока по инерции.
   Наши начальники всех мастей инстинктивно чувствуют – что-то не так. Сомневаются и не верят глазам и ушам своим. Понимают спинным мозгом, что, имея дело с Западом, они имеют дело с чем-то страшным, что уже никогда не отпустит.
   Но ведь на Западе так комфортно и клево – там деньги и удовольствия, там статус и технологии…
   Плата за вход – разум, как прочитал однажды герой Германа Гессе на воротах, нарисованных на стене. Я скажу так: плата за вход – ты сам.
   Уверен, что идеология сопротивления этому злу нового либерального тоталитаризма будет развиваться и формулироваться именно здесь, в России.
   Только в ней три монотеистические религии встречаются и находят возможность приемлемого и равного диалога об общем кошмаре, наползающем на человека.
   Важно только понять, что из невнятного ощущения неприемлемости легализации «голубых» по пацанским принципам необходимо пройти путь до философского и политического осмысления того, почему мы – люди, а они там, похоже, уже не совсем.
   Необходимо оказывать поддержку сопротивлению – христианскому, исламскому, иудейскому, традиционалистскому – там, на Западе.
   Это сопротивление людей, которых там пока еще очень много против нечеловеческого, которого все-таки уже больше.
   Ведь Запад же зачинает, рождает и пестует у нас своих неолиберальных «постчеловеков».
   Они появляются не от союза мужчины и женщины – от мощной медийной машины пропаганды отсутствия греха и культа потребления вкупе с требованием «общественных прав» и ненависти к православию, исламу, иудаизму.
   И естественно, все это под ласковым взором щедрых западных фондов.
   Это война – сражаться без понимания, за что ты воюешь, значит, заранее проиграть.
   А у нас на это просто нет права – ведь похоже, что мы – один из последних оплотов человечества и человека.

Что такое «либеральное безумие»?

   Пароксизм шизофренического либерального безумия очевиден в этом иске, как видны и внутренние противоречия Европейского союза.
   Греки, например, не пускают на Афон женщин. Кто-то подаст скоро иск и против Афонского синода, потому что феминистки и лесбиянки хотят прорваться на Афон и загорать там топлес. Этот вопрос поднимался уже неоднократно – почему, мол, такая дискриминация?
   Я являюсь сторонником человеческой свободы. Если есть люди, которые при виде креста начинают дымиться, которым не нравится вид распятия, то, мне кажется, этим людям надо пройти обряд изгнания бесов.
   Они явно одержимы, потому что род сей боится поста и молитвы и крестного распятия, крестного знамения боится. Это мы знаем из истории человечества.
   Конечно, если данная финка, или какие-нибудь еще финки, или кто-либо еще полагает, что Бога нет и все это только такая символика пустая и бессмысленная, то тогда, конечно, их не переубедишь.
   И если они думают, что это их право так считать, тогда и у католиков и католических родителей, и православных родителей есть право иметь распятия и иконы, символы веры в классах.
   Если есть хоть один ребенок-католик или православный в этом классе, если, конечно, мы еще не дожили до того времени, когда просто людей за их веру в Бога будут бить, гнать и преследовать.
   Мне кажется, что можно оставить в покое и мусульман – как они ходят, закрывают лица или не закрывают их женщины.
   Тут все видели фотографию жены президента Саркози, где она, голая, демонстрирует всему миру свою грудь. А мусульманкам, значит, закрывать свое лицо нельзя?
   В современном мире люди одеваются как хотят, делают себе операции – мужчины меняют пол на женский, женщины на мужской меняют пол. Но именно к верующим надо цепляться – запрещать носить хиджаб, кипу, кресты.
   Кстати, к буддистам никто не цепляется. Почему-то цепляются только к монотеистам, цепляются только к мусульманам, христианам и иудеям.
   Понимаете, далай-ламе, да хоть он прошел бы по всей Европе, только будут кланяться, руки ему целовать и говорить: «Как хорошо, что вы приехали, ваше святейшество».
   Почему мы должны ориентироваться на мнение людей, которые активно борются против религиозных символов, против религиозных норм и против религии?
   Почему эти люди, эта небольшая группка одержимых, должны задавать тон в современном обществе? Хотя верующих в нем гораздо больше, гораздо больше.
   Почему эти революционеры либеральной модернизации должны диктовать волю подавляющему большинству населения Земли, которое является религиозным?
   Мне кажется, что это дико. Это пленение верующих в некоем гетто.
   Ну хорошо, уберут они из классов христианскую символику. И повесят при этом портрет какого-нибудь атеиста, например Джордано Бруно.
   А если этот портрет оскорбляет чувства католиков? Вот смотрят они на Джордано Бруно и думают: а ведь это человек, который пошел против церкви и был отцом философского атеизма!
   Есть на Земле свободная страна под названием Сирия. В Сирии живут православные, монофизиты и мусульмане. В этой стране понимают, что вера – это личное дело каждого человека.
   И там совершенно спокойно в школу ходят девочки в хиджабах, девочки с крестами православными, с покрытой, непокрытой головой, общаются.
   Вот так и должны жить люди в свободном мире, в мире, в котором уважается вера и содержательная часть жизни другого человека.

Почему с прибытием Депардье русских прибыло?

   Почему такая опасливость по поводу Депардье, несмотря на положенный чиновникам восторг (Путин принял!), у правящей номенклатурной касты?
   Потому что либерал-шпана и номенклатура хотят одного и того же – создания в России эффективного общества и государства западного типа – машины перемалывания в социальную труху человеческих судеб и жизней.
   Одни – господством спекулятивных форм производства денег (власть банкиров и шоу-бизнеса), другие – эксплуатацией недр и дойкой бюджета (власть чиновников и госкорпораций).
   Но обе эти силы, как лев и крокодил из известной притчи, хоть и дерутся, соприродны: мечтают пожрать человека, каждый на свой лад.
   Депардье всем своим видом (расхристанность на встрече с Путиным и т. п.), всей своей киножизнью показывает, что именно человек-бунтарь – свободный и азартный, опасный и разный (злой или добрый, не важно) – является его главной мечтой и образом.
   Все герои Депардье – асоциалы, практически все.
   И комический преступник из фильмов с Ришаром, и галл, дурачащий империю и императора, и конечно же незабываемые герои (уже ветераны!) войны против общества из фильмов Бертрана Блие.
   В Депардье народ чувствует и опознает своего, народного артиста.
   Ведь тайна (любого!) государства в том, что оно всегда инструмент войны правящих элит против народа.
   Главная задача любой власти – продолжаться во времени.
   Не позволить народу или порождаемым народом героям отобрать власть, нарушить систему гармонии вертикали – вот забота правителей.
   Власть – самодостаточна, эта ценность осознается только теми, кто познал ее. Для остальных она – теория.
   Демократия, монархия, деспотия – только ширма, прикрывающая подлинное господство нескольких десятков, может быть, в случае США, сотен семей. Они вне закона, вне конституций, вне всех этих глупостей. Они – власть.
   Потребление, развлечения, информационная завеса – все годится, чтобы умалить энергию народа в борьбе за оспаривание власти у правящих элит.
   Это оспаривание – один из его первичных и главных социальных инстинктов.
   Даже не владея политическим, философским, методологическим инструментами анализа и понимания истории, народ чувствует на уровне инстинкта самосохранения, что правящие элиты – его смертельные враги.
   Господа, пожирающие его жизнь, отведенное под них единственное и неповторимое время.
   Пожирающие привязкой к труду (не на себя), кредиту (который бесконечен), медиабессмыслице (которая не дает сосредоточиться), отсутствию тишины, в конце концов.
   Отсюда такая инстинктивная любовь народа (сознание которого сегодня предельно зомбировано потреблением и шоу-бизнесом, гонкой по кругу в духе «зарабатывай, чтобы тратить» и т. п.) к асоциалам, даже преступникам.
   Господство блатной культуры, цыганщины, шансона – доступная необразованному в структурализме и социопсихологии народу форма стихийного культурного протеста.
   Жерар Депардье – глубоко народный артист.
   Судя по его фильмам, Депардье органически ненавидит буржуазный истеблишмент.
   Миллиардер и владелец винных подвалов? Самый популярный актер Европы конца XX века ненавидит буржуазный истеблишмент?
   Конечно, актер и его роль – не одно и то же. Нас предостерегают об этом тысячи кинокритиков. Они вопят об этом и умоляют нас не забывать.
   Но слишком уж показательна цепь его фильмов – «Вальсирующие», «Прощай, самец!», «Вечернее платье», «Слишком красивая для тебя»…
   Даже Ватель с его самоубийством из-за того, что вроде бы не доставили рыбу к трапезе короля, а по сути, из-за невыносимости сосуществования свободного и страстного творца с миром жрущих и блудящих господ.
   Остановимся на «Вальсирующих» – одном из первых фильмов Депардье.
   Два подонка (но каких обаятельных, каких завораживающих!) ведут индивидуалистическую войну с обществом – с помощью воровства, насилия, секса и постулирования этики свободного человека, твердо знающего, в чем добро и зло, и выбирают конфликт там, где они сталкиваются с обществом и его феноменами.
   Они буквально прут навстречу этому конфликту. И не потому, что так написали в газетах или рассказали в университетах.
   Их враги персонифицируются в парикмахерах, платных врачах и тюремщиках.
   Их антибуржуазность не подразумевает аскезы. Когда есть бабки (естественно, отобранные у буржуа), герой Депардье и его спутник шикуют: дорогие машины, хорошие костюмы, лучшие рестораны, гламурные шлюхи.
   И похоже, это не просто эпизод кинобиографии месье Жерара – похоже, он сам.
   Кино вторгается в жизнь, как писали в советских журналах: последние два президента Франции символизируют врагов героев «Вальсирующих».
   Саркози – мент и тюремщик, Олланд – из семьи отоларинголога (не жителя социального квартала, естественно).
   Можно выносить де Голля – аристократа и солдата, можно выносить Миттерана – масона и социалиста, можно вынести д’Эстена, даже филолога Ширака…
   Но вороватого и как-то жалко распутного (бросившего жену ради манекенщицы, почти шампунщицы, как по сюжету Блие) тюремщика или примерного тихушника-социалиста выносить невозможно.
   Против этого восстает душа Франции – страны Вийона, Рембо, Бодлера, де Местра, де Сада, Жида, Блие и Депардье. Страны, во многом породившей и сформулировавшей философию радикального бунта личности против системы.
   И душа Франции (то, что от нее осталось) бежит, эмигрирует…
   Почему в Россию? Говорят, налоги меньше… Возможно… Но не думаю.
   Дело, кажется, в том, что Россия при всей видимости государства и его надутых щеках – страна, хранящая в себе «тайну беззакония» (по Достоевскому). Тайну последнего, глубинного сопротивления человека и человеческого беспощадной машине закона, порядка и социума.
   Даже на уровне криминализации всех слоев общества, приоритета и права силы во всем – от экономики до политики.
   Это насилие и произвол, как ни странно, более человечны и позволяют в большей мере сохранить в человеке человеческое (пусть и за счет неприятия и сопротивления), чем социальный зоопарк «цивилизованного мира».
   Лучшим умам и сердцам Франции это понятно, как в никакой другой стране.
   Русский бунт – бессмысленный и беспощадный? А французский с гильотинированием святых на фронтонах готических соборов – осмысленный?
   Эта страна тоже прикоснулась к «тайне беззакония», причастилась ею. Пусть и более рационально.
   Не в таком масштабе, как мы, но, кажется, мы понимаем друг друга с полуслова – и левые, и правые. И Селин, и Арагон, и Аполлинер – в России их читают.
   «И пью я эту воду как огненную боль, и огненную боль я пью как алкоголь»… Это понятно русскому.
   Депардье – наш. В России стало больше на еще одного стихийного анархиста.
   И слава богу! Это делает ее еще более русской.

Зачем нужна религиозная журналистика?

   Многие приходят в религию, религиозную журналистику, чтобы создать мир сублимированной веры, сублимированных человеческих отношений.
   Среди многих верующих господствует представление, что вот мы в Церкви, а за пределами границы – зло, грех, Вавилон, которые надо ненавидеть, презирать и игнорировать.
   Это глубокое заблуждение. Если свеча ставится под стол – в ней нет смысла; если соль теряет силу, зачем нужна эта соль? Это очень важно.
   Если вы верите, что ваша религия, то, что является светом вашей души, – это истина, ради которой стоит умереть, – смотрите смело в глаза миру и преображайте этот мир, атакуйте!
   Позиция верующего – это всегда позиция священной войны. Нечего прятаться за то, что у мусульман есть джихад, а все остальные – покладистые лапочки.
   Верующий должен занимать наступательную позицию. Религиозная журналистика должна противостоять обществу потребления.
   Современный сатанизм – это общество потребления, превращающий человека в матрицу эмоций и психических состояний.
   Надо открыто выступать против ростовщичества, против ростовщического процента, который прямо запрещен в Библии.
   Когда православный журналист пишет об экономике, он об этом должен писать, о том, что греховно делать деньги не на труде, а на продаваемом воздухе, что это сатанизм.
   Есть несколько очень важных принципов, которых надо придерживаться в публичной жизни, – с кем нельзя вместе есть, что нельзя вместе пить, с кем нельзя вести бизнес. Их никто не отменял, но православные живут так, будто этих правил нет.
   С одной стороны, все хотят следовать букве как начетчики, а с другой стороны, «надо понимать все в духе времени». Так и до браков между мужчинами дойти можно.
   Здесь должна быть борьба, постулирование своего взгляда – вот это и есть религиозная журналистика.
   Джулии
А жизнь – это что? песок или ветер?
или камень застывший под диким небом?
или удар какой-то огненной плети?
или повод сказать, что не знаю, не был…

Россия так красива холодным утром
когда все мучительно месят будни
я стал таким тоскливым и мудрым
как сидящий у дороги усталый путник

ты там с воинами да с поэтами
в мире, где нет места дурацким слухам
и не слышишь меня поэтому
своим точеным красивым ухом

а я в стране заполненной монстрами
уродами разными безобразными
они себя полагают острыми
а также синими, белыми, красными

они думают, что жизнь – это мельница
что мелет для них хлеба подовые
а я знаю, что жизнь – метелица
и камни, камни к бою готовые

к рукам, глазам, мозгам и отчаянью
к печали, плачу и послесловию
я так люблю тебя, что случайно
чуть было не стал твоей черной кровью

Россия – вот оно то осеннее
что мучает душу и глазу нежное
безбрежной нежности отнесение
мое к тебе бесконечно прежнее

МЫ – РУССКИЕ!

Почему мы на стороне беглых каторжников?

   В обычаях русского народа не сдавать лихого человека полиции. Это всегда считалось плохим делом. Даже песня такая есть – «Славное море священный Байкал».
   Там человек бежит с каторги, и ему помогают – парни махоркой, девки что-то тоже приносят. Вот и инкассатора этого не захотели сдавать. Значит, жива еще душа народа. Все равно его поймали.
   Хотят сделать из нас швейцарцев, которые, если на асфальт окурок бросишь, сразу звонят в полицию. Окурков на асфальте у них, конечно, меньше, чем у нас, это хорошо. Зато и мы не швейцарцы, слава богу.
   Да, мы другие, мы хаотические, мы безумные.
   Такой он, слава богу, русский характер. Поэтому я горжусь своей страной и характером моего народа. Хотя окурки – это, конечно, безобразие.
   Мне кажется, что русские люди глубже. Это по-русски – считать, что, если человек пошел на злодеяние, значит, у человека этого такая боль, или беда, или такие мотивы, которые разрывают его связь с миром.
   У нас роман об этом написан, который весь мир читает, – «Преступление и наказание».
   В любом случае в традициях русских людей входить настолько глубоко в мотивы преступника, что чуть ли не начинать ему сочувствовать.
   В этом – душа народа. Тут ничего не поделаешь. Слишком уж наш народ страдал всегда. От власти страдал, от кого только не страдал.
   Переделать душу народа, конечно, есть желание, особенно у городских, у столичных жителей, но я надеюсь, что ее не переделаешь, что она такой уже и останется.
   И русские люди не перестанут сочувствовать беглым каторжникам, и помогать заключенным не перестанут, когда те станут бежать, и не будут выдавать их полиции.
   Солженицын писал, что сталинское время сильно изменило характер людей – начали выдавать беглецов из лагерей, хотя никогда не выдавали до этого.
   Значит, восстанавливается душа народа, если сегодня выдавать беглецов тоже не желают. Пусть полиция ищет тех, кто бежит.

Все ли русские националисты являются таковыми?

   На Манежной он наверняка был бы забит просто в мясо, как там были забиты в мясо несколько чернявых русских подростков, которые были русскими, а совсем не кавказцами, хотя это, конечно, не оправдывает.
   Но почему это так? Потому что Достоевский русскому человеку сказал, что Пушкин являет собой русского человека, каким он будет через двести лет. В Пушкине нам явился прообраз русского всечеловечества.
   Какую альтернативу мне предоставляют под видом русского разные политтехнологи и разный космополитический сброд, который формирует этот новый этнический конфликт в России?
   Какие-то странные русские, которые закрывают лица, ходят в масках, чего-то боятся, которые не похожи на русских, которые матерятся.
   Я бываю на форумах русских националистов – там стоит мат-перемат, там обещают друг друга поиметь в разные места, там они так себя ведут, как никогда в истории русские себе не позволяли.
   Ни у Афанасьева, где русский народ использовал низовую культуру для описания разных комических отношений, ни у Даля, ни где-то еще.
   А русские националисты никакие не русские. Поэтому я отказываю им в том, что они русские, и говорю: Россия для русских, а не для этого сброда. Это не про них Суворов когда-то сказал: «Господа, мы русские! Какой восторг!»
   Когда Суворов стоял и говорил это, на него смотрел князь Багратион, на него смотрел Кутайсов, турок по происхождению, на него смотрели те люди, которые преодолели Альпы и своими штыками проложили себе путь через Италию и через Швейцарию.
   Русские – это те, кто признает русскую идею, русский исторический проект. В истории Россия была явлена нам, по крайней мере пока, в двух ипостасях.
   Первая Россия – это Россия имперская, которая созидалась в истории как военно-аристократическая империя, и русскими назывались те, кто включался в этот процесс.
   Мы, русские, очень воинственная нация. Мы завоевали половину мира, мы подчинили огромное количество народов, которые включались в нас, русских, которые становились составной частью нашего русского.
   Князь Михаил Багратион, грузин, на Бородинском поле, получая тяжелое ранение, говорил, что он русский офицер.
   Кутайсов, тяжело раненный и убитый на Бородинском поле, говорил, что он русский офицер.
   Первая русская военно-аристократическая империя закончила свое логическое существование в начале XX века, потому что она подчинила себе такое количество новых национальных и цивилизационных анклавов, которые она не смогла переварить.
   Ни грузинская, ни азербайджанская, ни польская буржуазия не могли кооптироваться в военную элиту империи. Элита империи их не принимала.
   Потом появился советский проект, который дал новую жизнь русскому проекту в истории. Это был проект огромной тотальной модернизации, который, кстати, на первое место поднял Кавказ, грузина Сталина.
   И кавказцы для вас, господа русские националисты, возглавили величайший в истории русского проекта победоносный момент – разгром соединенных войск Европы, которые сюда пришли нас всех поработить и уничтожить.
   Характерно, что эти враги кавказцев сегодня сочувствуют Гитлеру, что они обожают неонацизм, тайно или явно, зачитываются писаниями и мемуарами немцев.
   Теперь перехожу к третьей ипостаси России. Так как мы, русские, являемся нацией, которая всегда была связана с государством, с государственным проектом, с историческим проектом, мы никогда не были этносом в истории.
   Это, наверное, тяжелая страница нашего исторического развития. Вокруг нас были этносы. Нас, русских, постоянно мобилизовали для государственных политических и исторических интересов.
   Сегодня у нас появилась возможность третьей эманации русского проекта, уже в демократической форме.
   Считаю, что мы, русские, должны вырвать из рук космополитического глобалистского отребья все лозунги о демократии, о свободе, о либерализме, о свободе слова, о свободе религии, о свободе частной собственности, о свободе торговли, о свободе любой собственности.
   Потому что это русские идеи. Потому что за них столетиями проливали кровь русские мальчики.
   Это было квинтэссенцией всей исторической борьбы и судьбы многонационального русского народа, который хотел выйти на историческую арену.
   То, что сейчас происходит, – это провокация этницизма под видом якобы русского движения.
   И хотя лиц этих людей я не видел, они в масках, может, они вообще не русские, может, они по-русски плохо говорят, не знаю, но у меня есть такое подозрение.
   Все эти этнические, якобы «русские», группировки являются глубоко враждебными русскому проекту. Думаю, что их нам специально подсовывают, что их специально актуализируют те, кто является врагами исторического русского проекта. Те, кто не хочет, чтобы Россия продолжалась в истории как демократическая империя, подобно США, чтобы были созданы Соединенные Штаты Евразии, если угодно, в которых торжество закона, гражданских прав будет превалировать над всем остальным.
   Думаю, что этнический проект выгоден прежде всего бюрократии и олигархии, которые вместе повелевают сегодня постсоветским пространством и которые хотят нас всех разделить на какие-то странные группировки – фанатов, русских, нерусских…
   Не важно, кто вы по этническому происхождению. Важно другое – признаете ли вы русский исторический проект?
   Признаете ли вы государство, которое теперь должно быть построено как демократическое, как союз, если угодно, этничностей, как союз традиционных образований, религиозных общин, как союз коренных народов, которые живут на этой земле?
   Вот это и есть русский проект, который в последнем своем воплощении назывался Советский Союз. И сегодня мы должны начать борьбу за то, чтобы русский проект имел форму демократической евроазиатской страны.

В чем великая тайна России?

   Напомнишь какую-нибудь цитату стихотворную из Пушкина – молодое поколение не понимает, кто это написал и откуда это идет.
   Вместе с тем, как сказал Достоевский в своей «пушкинской» речи, Пушкин является тем русским человеком, каким он явится через двести лет.
   Пушкин – маленький, похожий на цыгана, кучерявый человек – сегодня на современной российской улице был бы остановлен полицейским патрулем для проверки документов.
   Скорее всего, он не носил бы с собой паспорта, по свойственной Пушкину расхлябанности. Он был бы идентифицирован как гастарбайтер, притворяющийся русским.
   Тем более что он говорил по-русски с легким французским акцентом. Но полиция не уловила бы, французский это акцент или таджикский, например.
   Думаю, Пушкин был бы препровожден в КПЗ. Там бы ему как следует вломили, потому что он требовал бы, чтобы ему дали позвонить государю императору, с которым он был лично знаком.
   Потом, может быть, разобрались бы. Приехали бы в больницу, где Пушкин лежал бы с проломленной головой, принесли бы цветы и сказали бы: «Мы не знали, что вы, оказывается, не черный, а наш, русский!»
   А мы-то реально знаем, что Пушкин – всечеловек. Мы дышим его стихами. Пушкин и создал русское. Он создал то, что мы собой представляем – по языку, по способу мышления.
   Его «Руслан и Людмила», «Повести Белкина», «История села Горюхина»… Его «Маленькие трагедии», его «Евгений Онегин»… Его поэтическое вдохновение и является нашей коллективной душой, во многом ее описывает.
   Когда думаю о Пушкине, мне всегда становится легко. Я люблю бывать в Пушкинских Горах, в Михайловском. Гулять там – между Михайловским, Тригорским. Это потрясающие места!
   Недавно я ездил в Болдино. Там Пушкин написал свои величайшие стихи. Он написал там «Маленькие трагедии».
   Это такие святые места, просто удивительно! Ты гуляешь, все так живо. Пушкин был органически связан с живой жизнью, так вот, она сохранилась.
   Там такая водится легенда. Когда в 30-х годах прошлого века снимался фильм про Пушкина, был жив якобы человек, который ребенком застал Пушкина.
   Ну, якобы этот дед столетний сидел на крыльце. И подъезжает к усадьбе актер, загримированный под Пушкина.
   Дед его увидел и вдруг с криком: «Барин вернулся!» – побежал к этому актеру, облобызал его и чуть ли не умер, счастливый.
   Пушкина любили все. Когда пылали вокруг помещичьи усадьбы, болдинские крестьяне собрались на сход и постановили: не сжигать! И защитили пушкинский дом.
   Это абсолютно аутентичный дом. В нем даже стоит пушкинский диван, на котором он валялся, грыз перья, когда писал «Евгения Онегина» и свои величайшие в истории русской литературы стихи.
   Что говорить о значении Пушкина! Есть люди, которые лучше меня, точнее меня и сильнее сказали о том, чем является Пушкин для нас.
   Пушкин живой. Не знаю, как другие, а вот Пушкин точно – живее многих живых.
   Мне хочется, чтобы мы думали о Пушкине. В нем есть какая-то тайна, тайна русского, которую почувствовал в нем Достоевский.
   Тайна России – она в Пушкине заключена. Он является настоящей метафорой того, чем должна, чем может быть Россия, объединяющая разных людей в идее свободы, в идее справедливости.
   В конце концов, его строчки, мне кажется, могли бы быть конституцией и гимном той России, которую я люблю и которую я вижу:
И долго буду тем любезен я народу,
Что чувства добрые я лирой пробуждал,
Что в мой жестокий век восславил я свободу
И милость к падшим призывал.

   Не знаю другой такой заповеди, которая нам оставлена, как русским, на этой земле.

Зачем нам послан «ледяной дождь»?

   Так что это не только эксклюзивное качество российских граждан – сходить с ума в аэропортах, где они заперты по два-три дня. Любой человек в этой ситуации начинает нервничать.
   Дело в том, что вся система нашего мира с его коммуникациями и зависимостью от технических, от электронных средств сделала, с одной стороны, наш мир очень плотным на вид, но, с другой стороны, очень хрупким.
   Ну, представьте себе: XIX век, буран, вот вас на какой-нибудь станции застала метель. В «Станционном смотрителе» Пушкин описал это все.
   У вас, может, тоска, а может, вы случайно замуж выйдете в метель. А сегодня в метель люди сидят в каких-то аэропортах и не знают, куда податься.
   Раньше в метель, в ураган и в ледяной дождь у человека было гораздо больше свободы. Человек гораздо меньше связывал себя с внешними обстоятельствами, технологическими и социальными.
   Сказал Христос: «Ничего не хотите иметь, не владейте ничем, и будете свободным». А когда вы хотите иметь и то, и се, и пятое, и десятое, то от этого все и происходит.
   Птицы небесные не сеют, не жнут. Отец небесный дает им столько, сколько и вам не дает по вашим молитвам.
   Сегодня метель, люди сердобольные подкармливают птиц. Но я бы только не птицам небесным подсыпал, а попросил бы москвичей прийти на вокзалы.
   Недавно уезжал с Ленинградского вокзала в Питер, а там опять появились несчастные бомжи. Стоят толпы при входе в метро, метро «Комсомольская».
   У меня вот к товарищу Собянину вопрос, или к господину Собянину, как угодно: сколько еще в Москве можно будет видеть на вокзалах несчастных людей, у которых нет ночлежек, которые вынуждены греться у выходов из метро и встречать на морозе эту новогоднюю ночь?
   Не знаю, может, их в кутузку всех заберут, свезут скопом, как зверей, и там они проведут несколько дней, чтобы не мозолить глаза светлому начальству и радующимся москвичам.
   Но я вас прошу, дорогие москвичи, проявить солидарность именно с этими людьми. Мы должны что-то делать с ликвидацией фактически официального беспризорничества и бездомности в нашей стране и в Москве. Это позор нашей столицы.
   К вопросу о том, что видят гости столицы с юга, например, когда приезжают в Москву на Казанский, или на Павелецкий, или на какой-нибудь другой вокзал.
   Они видят бомжей и абсолютно брошенных на произвол судьбы людей, чего, кстати, на Кавказе быть просто не может.
   Там нет стариков, которые в ужасе слонялись бы по улицам кавказских городов или по улицам аулов, и им никто никогда бы не помог. Этого не может быть в нормальном сообществе.
   Вот в этом наша болезнь.
   Жестокость здесь порождает легкомыслие и жестокость и в определении, скажем так, суммы наказания, которое людям дают.
   Наряду с бомжами есть у нас и средний класс. У меня к этому среднему классу вообще особое отношение. Средний класс – это те, кто полагает, что за свои заплаченные бабки они должны получить все и по полной программе.
   Термин «средний класс» подразумевает, что есть некий низший класс – угнетенные пролетарии – и есть некий высший класс – аристократы.
   А вот я себя не ощущаю никаким средним классом. Я не ощущаю, что наличие у меня определенной суммы в кошельке делает меня гражданином и человеком.
   Совсем другие вещи делают таковым меня и тех людей, с которыми я поддерживаю отношения. Я представитель внеклассового общества, я стою параллельно по отношению к этому ко всему.
   Средний класс – это те, кто уверен, что в жизни можно все обменять на некий эквивалент денег. Ну, вот им сегодня и показывают, что, во-первых, ребята, самый лучший ваш сервис, оказывается, не VIP, а во-вторых, Господа Бога не подкупишь.
   Если Он хочет наслать ледяной дождь на Москву, а на Содом и Гоморру – огненный дождь, то так и будет, как бы вы ни рыпались.
   Остается только одно – покайтесь. Что в новогодние дни всегда хорошо.

Почему так смертельна эта русская женщина?

   Женщины играли в России не просто большую роль, они играли в ней огромную роль.
   Золотой век Российской империи связан с именем женщины, с именем Екатерины Великой (Екатерины II), которая умела обращаться с мужчинами и которая умела посылать мужчин, обязанных ей любовью, или верностью, или дружбой, или чем-то еще, на завоевание мира. И это завоевание было успешным.
   Считаю, что образ Екатерины каким-то образом странно, неотчетливо довлел и над XIX веком, когда, собственно говоря, развилось в русской литературе видение женщины – женщины как героини.
   Не думаю, что какой-либо культурный человек того времени мог отрешиться от своего лицейского, гимназического или университетского опыта, огромной составляющей частью которого было, конечно, изучение самого успешного времени русской эпохи, времени Екатерины.
   Александра I, победителя Наполеона, называли ее внуком. Каким-то образом все связывалось с ней.
   Конечно, образ императрицы довлел, я думаю, в понимании и видении Толстым, например, Анны Карениной, как это ни странно, Наташи Ростовой.
   Для писателей, представителей образованного сословия, которые в юности изучали историю, это имело большое значение.
   Конечно, это существенным образом определяло и образы женщин. Поэтому женщины в русской литературе всегда сильные.
   Даже если женщина находится в трагической ситуации, подобно Соне Мармеладовой, она все равно не жертва, она героиня, которая преодолевает обстоятельства.
   Вот в этом типе героической женщины я вижу архетип Екатерины, который довлел над женскими образами в литературе.
   Даже Лиза Бахарева из романа Лескова «Некуда», прекрасная такая народоволка, за образ которой Лескова затравили всякие левые товарищи его и собеседники, она тоже, несмотря на то что гибнет, задавленная туберкулезом, все равно героическая женщина.
   Никакой госпожи Бовари нет в русской литературе. Анна Каренина, которую, казалось бы, можно было сравнить с госпожой Бовари, с этой несчастной мещанкой, с ее холодностью к мужу и горячностью к любовнику, – этого ничего в Анне Карениной нет.
   Она бросает вызов свету, мужу. Она бросает вызов машине, которой в ее сознании предстает достаточно достойный на самом деле человек – Каренин.
   Каренин – тоже символ тех вельмож Екатерининской эпохи, которые все-таки побеждают женщину, Екатерину.
   Ведь они тоже боролись с ней. Баба повелевает ими! Екатерина говорила про себя: «Я, конечно, императрица, но я ж тоже и баба». Есть такое апокрифическое ее высказывание.
   Конечно, русские женщины всегда были, на мой взгляд, очень сильными. Вспомните «Капитанскую дочку», один из первых образов.
   Марья Ивановна – тоже героиня, она тоже не жертва. Ее возлюбленного бросают в узилище, в кандалы, а она доходит до императрицы – опять Екатерина! – и та решает, организует мир правильно, организует мир справедливо.
   Я сейчас пытаюсь вспомнить какие-то трагические образы. Может, «Бедная Лиза» Карамзина? Но это скорее подражание французской эстетике. Это какой-то нерусский образ.
   А дальше, смотрите, «Барышня-крестьянка», очень ловкая девушка. Все по-своему решает. А «Дубровский»! Как мужественно Маша себя повела!
   Говорит: «Поздно – я обвенчана, я жена князя Верейского. Это мой муж, и я буду ему верна». Какие сильные, какие рыцарские образы, какие рыцарские слова!
   Настасья Филипповна, Аграфена и Екатерина из «Карамазовых» – демонические женщины, демонические личности.
   У них и судьба непростая. Гораздо более сложная, чем в реальности бывала, я думаю, в XIX веке у их прототипов.
   Русские женщины в русской литературе являют собой замечательнейший тип.
   Героини Гончарова – то же самое. Помню только, по-моему, в «Обыкновенной истории» была такая несчастная Юлия, погубленная главным героем.
   Приходит время героинь Чехова. Таких как бы героинь из такого мидл-класса, по тем временам из разночинцев.
   Они все рвутся куда-то, чего-то хотят. Бросают вызов не просто обстоятельствам – не того полюбила, не с тем переспала, а как три сестры хотят изменять мир!
   Они революционерки по духу. Вот кто такие русские женщины!
   Это очень важный тип, который воспитывался на протяжении столетия. Они почему революционерки? Потому что в них, на мой взгляд, незримо присутствует образ Екатерины, образ великих женщин XVIII века.
   Образ женщин, бросивших вызов общественному мнению. Женщин, переписывавшихся с Вольтером, как Екатерина, или, как Елизавета, имевших мужа из певчих, украинского свинопаса Разумовского. Или Екатерина I – вообще же особый типаж такой: от Меншикова – к Петру и возведена на высший престол.
   Так вот, революционный образ женщины – это как будто попытка женщины восстановить себя в статусе императрицы, повелительницы. Оказаться на гребне истории русской.
   Женщина играет огромную роль. Вот и Лиля Брик, муза Маяковского. Она, конечно, не русская женщина, она еврейка, но вполне находится в контексте русской революционной семантики, в русской революционной метафизике. Это, конечно, уже несколько другая эпоха – эпоха советского времени.
   Но образ русской женщины, как он создан русской литературой, представляется самым интересным женским образом, который только есть на земле.
   Нет интересней, красивей настоящих женщин – русских женщин, не важно, национально они русские или у них там есть какие-то нюансы в происхождении.
   Нет ничего интереснее этого их героического менталитета, менталитета вызова.
   И кстати, сотрудничество с мужчинами – это очень важная черта русских героинь. Они всегда окружены мужчинами, которые имеют с ними какие-то важные отношения, как и Екатерина была окружена мужчинами.
   Есть в Петербурге памятник – памятник русскому женскому началу. Стоит императрица Екатерина Великая, красивая, статная женщина перед театром на Невском, за Аничковым мостом, а вокруг нее мужики стоят. По постаменту этого памятника – и Орлов, и Потемкин, и все другие.
   Русская женщина окружена сообществом мужчин, которые почитают за честь иметь с ней отношения: душевные, любовные, дружеские, деловые. Это важно. Ради таких женщин стоит жить и стоит умирать.

И что нам в этом Достоевском?

   Настолько этот роман втягивает во внутренние переживания, в мир героев, в проблематику и мотивы их действий.
   После «Преступления и наказания» очень люблю «Бесов». Это глубочайшая и трагичнейшая вещь. Такое пронзительное и пророческое откровение не о будущем России.
   Знаете, такой банальный подход советский, такое диссидентское литературоведение: вот Достоевский предсказал власть большевиков! Да ничего подобного!
   Он предсказал и описал там вещи, по сравнению с которыми Октябрьская революция, величайшее событие в XX веке и в истории России, на мой взгляд, является, скажем так, частностью, является фактором.
   Достоевский взял проблематику сознания масс, сознания лидера, большого мистического преступления, наказания. Проблематику власти.
   Третье мое любимое произведение – это «Братья Карамазовы». Это вещь, которая поднимается до вершин таких обобщений, особенно в Легенде о Великом Инквизиторе, которую в трактире рассказывает Иван Алеше.
   До сих пор еще, перечитав много раз эту вещь, до конца не сформулировал для себя какое-то последнее видение этого романа. Нет, нет и нет! Постоянно, раз за разом, каждый диалог, каждая цитата, каждое высказывание…
   Поет ли и играет Смердяков на гитаре, говорит ли Иван с Алешей, речь прокурора, поведение Мити, слова старца Зосимы, мысли Алеши по поводу ухода из монастыря или о возвращении в монастырь…
   Там нет проходных моментов, как и во всем творчестве Федора Михайловича.
   Безумно люблю «Подростка». Это потрясающая вещь, читается на одном дыхании. В свое время мне очень трудно было подступиться к Достоевскому.
   В школе «Преступление и наказание» преподавалось так тяжело и мучительно, что никак не хотелось его читать, честно скажу.
   И я так боялся браться за Достоевского! Но в восемнадцать лет я взял просто «Подростка», открыл и с первых же страниц не мог оторваться.
   Он настолько попал, резонировал какими-то своими переживаниями, проблематикой. Потрясающая вещь!
   Хотя она, может, и не так наполнена глубочайшими прозрениями, как «Бесы» или «Преступление и наказание», чуть меньше.
   На пятой позиции для меня «Идиот». Возможно, потому, что я просто не дорос до него. Знаю массу людей, которые ставят «Идиота» первым романом Достоевского – самым лучшим, самым глубоким.
   Конечно же мне бесконечно близки все его герои: и князь Мышкин, и Настасья Филипповна, и Рогожин, и генеральша, и Аглая. Там такие персонажи человеческие прописаны, которым ни прибавить, ни убавить.
   Потом, конечно, «Записки из подполья» – очень яркая, интересная, жестокая вещь, поражающая воображение.
   И тоже очень важная для той проблематики, которую Достоевский решал для себя: порядка, права, будущего, истории духа и смысла истории.
   После «Записок из подполья», наверное, «Дневник писателя». Он лежит у меня на столе – это моя настольная книга, очень часто в нее заглядываю.
   Рассуждения Достоевского о современной ему политике кажутся несколько наивными, честно говоря, для нас и даже для современников.
   Константин Леонтьев очень любил издеваться над этими славянофильскими, балканофильскими воззрениями Достоевского, который никогда не был на Балканах и не знал, что там есть.
   Леонтьев намекал, что надо просто побывать там, посмотреть, прежде чем так сильно любить болгар или сербов.
   После «Дневников писателя» – «Записки из мертвого дома». Эта вещь, конечно, во многом инициировала написание «Архипелага ГУЛАГ». Но вместе с тем она более прозрачная, более ясная, чем «Архипелаг ГУЛАГ».
   Она не политическая. Она о человеческих типах и о той важнейшей составляющей в человеческой жизни и в душе, становлении человека, которой является свобода.
   Тюрьма – как максимальный формат лишения внешней свободы и максимальный формат возможности обретения внутренней свободы. Вот это мой рейтинг романов Достоевского.
   У меня была в свое время идея, высказанная в несколько игровой форме. Но чем больше я живу, тем более она мне кажется существенной.
   В каждой цивилизации есть три фундаментальные опоры. Теодицея – учение о происхождении зла. Учение о социальной коммуникации. Учение об идеале духовном и социальном.
   Если учение о социальном, духовном идеале – у нас это скорее наше святоотеческое предание, духовные старцы. «Откровенные рассказы странника духовному своему отцу», например.
   У нас – это у русских. Я говорю об уникальной русской цивилизации.
   Учение о социальной коммуникации – это Толстой, который перефразировал слова западного мыслителя.
   В устах Толстого звучит так: если так получается, что злые люди объединяются ради злых дел, что мешает нам, людям добрым, объединиться ради дел добрых.
   И Достоевский. Это, конечно, природа и понимание зла. «Легенда о Великом Инквизиторе» – это понимание абсолютного зла, доминантного, которое контролирует все составляющие жизни человека и которое отрицает Христа как свободу и как само отрицание власти.
   Христос пришел к Великому Инквизитору, и Он молчит. Идет монолог Великого Инквизитора, который говорит Ему: зачем Ты пришел мешать нам? Мы все им дали, этим людишкам. Мы все им дали.
   Мы дали им хлеб, мы дали им смыслы. Мы дали им свободу. Мы дали им даже Бога. Мы дали им фактически Тебя. А Ты, появляясь здесь, уничтожаешь образ Тебя. Завтра тебя сожгут.
   И Христос встал и поцеловал его в сухие змеиные уста. И тогда Великий Инквизитор закрывает лицо рукой и говорит: иди и не приходи больше, никогда.
   Это настолько точная модель власти – и на маленьком уровне, и на большом уровне, – к которой трудно что-то добавить еще. Ее надо осмыслять и осмыслять.
   Великий Инквизитор есть сочетание абсолютного земного зла. Абсолютной тотальности господства клерикализма и земной власти, их сочетания. Это символ человеческой юдоли, в которой простому человеку уже не двинуться ни в какую сторону.
   Достоевский дополнил это в «Дневнике писателя». У него есть мысль, я дословно не помню, мысль такая: если так случится, что истина будет против Христа, то я буду с Христом против истины!
   В чем истина? Истина в том, что ничего не изменится – сильный наверху, слабый внизу. Сильный пожирает печень, сердца и мозги слабых. Слабые дают свою кровь, свои жизни, чтобы сильные жили. История, время принадлежит сильным, принадлежит элите.
   Христос это опровергает. Он бросает вызов этой парадигме. К нему приходят и богатые, и бедные. Он крушит троны и скидывает митры.
   И этот Христос опасен Великому Инквизитору. И именно этого Христа, как абсолютного революционера, как абсолютного изменителя природы, прозревает Достоевский.
   Достоевский заигрывает с консерватизмом, он считает себя консерватором, но он является одним из отцов русской революции, потому что русская революция – это революция против Великого Инквизитора, против абсолютной невозможности тому, кто был никем, стать чем-то. И семнадцатый год никогда не будет забыт.
   Да, Достоевский был против социал-демократии, был против социализма, против революции. Вот такая вот кипа, против чего он был. Но, по сути, он был не просто большевиком, он был апостолом русской революции.
   Даже вот в этой фразе – с Христом против истины, с духом свободы, с Тем, Кто принес освобождение.
   Против Великого Инквизитора, против земных царей и всей этой земной юдоли, где правят деньги, где правят религии, где правят все эти законченные форматы, как у Экклезиаста: нет ничего нового из того, чего не было бы прежде, и ничего не будет.
   Нет, будет! Христос это сказал. Русская революция это доказала. Она исчерпала свой ресурс, в ней не было религиозного фактора – это и погубило русскую революцию в итоге, на мой взгляд. Это был один из факторов ее гибели.
   И это для меня важно в Достоевском. Он для меня является ключевой личностью русского самосознания и русской истории, ключевой.
   Он, Толстой и русские духовные старцы. Особенно – имеющие отношение к традиции нестяжателей, к нестяжательской традиции Нила Сорского и всего, что от него развивалось потом в истории.

Что мы увидели сквозь дым?

   Это окончательно превращает Россию в пространство фантазий Стивена Кинга. Туман, сумерки, темные башни, встающие из сумерек, волки Калии.
   Кинг описал бессознательное американцев, которые очень похожи на нас во многом – в их выбросах коллективного бессознательного, проявлений его в социальном, в политическом.
   В реальности это кинговская Москва, Москва в туманах, в сумерках, в которых действуют, живут монстры.
   Какой-то Ид – Оно или какие-то другие существа, которых мы не видим, но которые, имейте в виду, находятся где-то рядом подчас, когда вы идете в дыму.
   Эта Москва, мне кажется, является невероятным пространством для глубоких внутренних размышлений, для глубокой внутренней рефлексии.
   Она является пространством возможностей обращения к самим себе, к собственным страхам, к собственным надеждам и к собственным иллюзиям.
   Когда в дыму скрывается морок внешнего мира, то внутренний морок, внутреннее смятение, которое нас охватывает, становится более ясным, более очевидным.
   Это отчуждение, которое мы все переживаем сейчас, это и готовность бороться за близкого, чтобы спасти его от угарного газа.
   Мгла клубящаяся взывает к более ясному пониманию того, что с нами происходит.
   Пусть атеисты считают, что это просто горят торфяные болота.
   Полагаю, что это, безусловно, знамение Господне.
   Господь в истории много раз насылал мглу и тьму народам, чтобы они опомнились, одумались, что с ними происходит. Он иногда посылает хвостатые звезды – кометы.
   Пусть некоторые думают, что это просто глыбы льда, летящие в Галактике.
   То, что с нами происходит, имеет значение в контексте тех интерпретаций, которыми мы обволакиваем происходящее с нами.
   Стивен Кинг – это человек, переживший несколько клинических смертей, человек, который напоминает Америке и миру о том, что самое страшное и самое невероятное находится внутри нас.
   Гибель, разложение и ужас современной России и всего постсоветского пространства как нельзя лучше виден в этом, казалось бы, скрывающем ясные контуры столичного города торфяном дыму.
   Ты начинаешь замечать какое-то убожество дорог. Так мы ругаем дороги, когда мы по ним быстро едем.
   Но когда ты едешь в тумане и видимость едва три метра, ты еще более отчетливо, более ясно в этом молочном свете видишь все детали, замечаешь все эти нюансы.
   Как и лица людей, которые проявляются в тумане. Вот ничего не видно, белое полотно, и вдруг из него появляются юноша и девушка.
   Их лица кажутся более прекрасными, какими-то более светлыми. Ты по-другому всматриваешься в эти лица.
   Я пока не понял феномен этого явления, но, когда человек появляется из молочно-белого дыма, из тумана, он вдруг становится более интересным для меня, чем когда я просто при ясном свете вижу толпы, ходящие вокруг.
   Вдруг в этом дыму начинаешь дорожить и как будто всматриваться в каждого человека, с которым ты имеешь дело или который просто проходит мимо. Этот дым что-то делает с нашей душой.
   Он делает нас более чуткими. Как наши глаза напрягаются для того, чтобы пробить его мутную, белую завесу, так и наши внутренние глаза, глаза нашей души начинают напрягаться и делают нас более зрячими внутренне.
   Такое вот у меня ощущение по поводу дыма и по поводу этого августа. Конечно, кисловатый привкус во рту, металлический такой, конечно, резь в глазах.
   Но в целом мне кажется, что это начало какого-то важного и большого цикла в истории нашей страны.
   Жара, невиданная раньше жара, воцарившаяся над Москвой. Я воспринимаю эту жару, помимо того что она приносит экономические или экологические проблемы, как начало огромного творческого этапа, этапа перемен.
   Все великие цивилизации мира существовали скорее в жаре, чем не в жаре. В холоде выковываются люди стальные, невероятные гиперборейцы, которые приходят потом на юг и создают великие цивилизации.
   Может, и для нас это сигнал, что мы должны остановить распад, который происходит в наших душах и в нашей стране, а может быть, и в наших странах.
   Что мы должны перейти к созидательной фазе, фазе цивилизации, фазе, в которой мы – опять вспомним Стивена Кинга – победим чудовищ ужаса, страха, апатии, бессилия, которые порождаются нашими мозгами, нашим сознанием.
   Кстати, ведь у Кинга очень важно, что почти все люди, которые сталкиваются с чудовищами и погибают в борьбе с ними, являются материалистами.
   А те, кто изначально предполагает существование этих чудовищ, материалистами не являются и, по крайней мере, если и погибают, то погибают в достойной борьбе с ними.
   Так вот, пришло время, и мы должны перейти к борьбе с порождениями апатии, страха, убожества, материализма, склонности к деградации.
   Поэтому благословляю этот дым, эту жару как начало страшное, кризисное, очень тяжелое начало большого и важного цикла в истории моей страны и в истории тех народов, которые по-прежнему ассоциируют себя с нашей общей судьбой.
этот день тяжелый страшный
день безбашенный вчерашний
день атаки день конца
день безумного певца

день в который тень пропала
день в который смерти мало
день в который все равно
тело выпрыгнет в окно

этот день убийцы века
зверя против человека
крови день и вечер тленья
день молчанья и старенья

комья грязи смех и слезы
гиацинты и мимозы
дым и дождь наискосок
боль стучащая в висок

этот день тяжелый страшный
день безбашенный вчерашний
день в котором нет начала
день в котором все пропало

вам ли думать о покое
вам железною рукою
выводящим имена
на пустых скрижалях сна

вам ли памяти уродам
что зачаты мимоходом
лезть из кожи в эту ночь
а потом пытаться прочь

вам ли бешеным наметом
без седла да по болотам
где то выпь то водяной
то туман стоит стеной

этот день тяжелый страшный
день безбашенный вчерашний
день в котором поле боя
день в котором за тобою…

ЛИБЕРАЛЫ

В чем сущность современной номенклатуры?

   От народа наша бюрократия еще дальше, чем в советские годы. Тогда она имела хотя бы партийно-политическую ответственность, хотя бы в какой-то форме – в лице ЦК, обкомов и райкомов, которые могли как-то воздействовать на нее.
   У нынешних бюрократов нет такого контроля, кроме внутреннего самоконтроля, в их случае – предельно убогого.
   Они полностью, хотя и бессознательно, перешли к какой-то пародии на утопии раннего Средневековья относительно того, что внутренняя этика определяет, собственно говоря, и состояние сообщества.
   И если будут созданы какие-то механизмы оценки эффективности их деятельности, которые, может, приведут и к сокращению все еще непрерывно растущего круга этих людей, которые по-прежнему страшно далеки от народа, то это можно только приветствовать.
   Но самая эффективная борьба с бюрократией и коррупцией на моей памяти была в 40-х годах у товарища Сталина, когда он расстреливал разных чиновников, которые из Германии вагонами ввозили какие-то награбленные люстры и шубы.
   С коррупцией-то справиться нельзя, так же как нельзя справиться с греховностью человеческой природы. Только постом и молитвой исцеляется это.
   Сейчас у чиновников очень модно держать Великий пост. Теперь даже в некоторых госучреждениях, когда приходят в столовую, друг за другом наблюдают, кто мясо ест.
   Хорошо, если ты татарин, башкир или кавказец, то есть мусульманин, – к тебе претензии в душе, может, и предъявят, но не выскажут вслух.
   А если ты не кавказец, не татарин, не башкир, да еще и мясо ешь в Великий пост – в некоторых госучреждениях на тебя ой как криво посмотрят. Ой как это может сказаться на твоей карьере!
   То есть с поста они начали – теперь осталось к молитве перейти.
   Я лично убежденный сторонник преподавания религии в школе и молитвы в госучреждениях.
   Может, это поможет? Потому что род сей на самом деле изгоняется постом и молитвой.
   Любые меры по устрожанию чиновничьего племени считаю эффективными. Важно только, чтобы эти меры исходили не от другого чиновничьего племени, а от политической силы.
   Хочу, чтобы развитие государства определялось не бюрократической кастой, а политическим классом, политической силой.
   В России политическая сила существует в зачаточном состоянии или в деградирующем. Но я верю в коллективную душу нашего народа.

Мизантропические мысли о зиме русской демократии

   Слоганы информационной войны виснут на ушах обывателя вчерашними макаронами, и далее все как в притче с волком, приходом которого тупо запугивал деревню пастушок, – исчезает как вера в то, что выборы были нечестными, так и ощущение, что оранжевая угроза так уж реальна.
   Все бодрее работают механизмы социальной психологии – если у группы граждан возникло ощущение, что что-то должно вот-вот случиться, а оно все не случается, то надо бы самим взять да и «случить» нечто такое, чего душа просит, да язык назвать не поворачивается.
   Иными словами, ружье, которое в первом акте упорно вешали на стену, начинает мозолить глаза, и чем больше драматург и режиссер уверяют труппу, что по ходу драмы убийства не предусмотрены, тем больше у актеров искушение сорвать ружье со стены и начать расстреливать зал. А режиссера и драматурга повесить. Потому что все равно уже все кувырком.
   Возможно и обратное – полнейшая социальная апатия, отторжение от всего, что выходит за рамки личной жизни. Нечто подобное мы переживали в «путинское десятилетие», когда всем обрыдли выборы, импичменты, олигархи и президенты. Тогда «простая как мычание» безальтернативная и аполитичная с лозунгом «мы за власть» «Единая Россия», давившая своей бюрократической массой всякий росток живой политики, казалась чуть ли не наилучшим выбором большинства.
   Так или иначе – кризисный момент налицо. Из таких моментов складывается история, более того, вне таких моментов – она не история, а просто жизнь. Частная или массовая.
   В этом парадоксе заключен секрет современной политики, адресованной массам.
   Элитами она делает совсем не тех, кто способен рискнуть жизнью ради идеалов или хотя бы ради упоения властью, ее ледяным одиночеством. Не для гениев или злодеев современная политика.
   Элиты современного «общества спектакля» – это исхитряющиеся придумывать сюжеты и находить под них бюджеты. Те, кто с помощью информационных технологий может развлечь современного скучающего городского человека, вывести его за рамки «частного» и при этом наполнить его застрахованную жизнь новыми сюжетами, хоть и пугающими, но в целом интригующими, затягивающими и безопасными.
   Пушкин писал об обществе в женском лице, полагая его «чернью»:
Легко пустой надежде предана,
Мгновенному внушению послушна,
Для истины глуха и равнодушна
И баснями питается она…

   Наивно в эпоху демократий и прельстительности общественного спектакля цитировать высокомерное брюзжание аристократа.
   Но под мельтешение болотной оппозиции, ее карнавальные ленточки, шарики, «садовые мирные автомобильные» демонстрации и упорное биение себя в грудь с криком: «Мы общество! Посмотрите на нас, услышьте нас! Мы имеем право!» – пушкинские строки сами приходят на ум.
   Путин утрамбовывает информационный ландшафт выборной зимы масштабными статьями о всех аспектах внутренней и внешней перспективы России. Вместе эти тексты формируют политическую антологию – отталкиваясь от прошлого и вынося ему приговор, Путин втягивает мыслящий слой в дискуссии о будущем. В текстах премьера Путина не было обещаний – там сомнения, размышления, почти вопрошания.
   Ловкий прием, знакомый опытным лекторам – заставить нерадивых и расслабленных студентов поверить в неуверенность, как бы не до конца компетентность преподавателя и вынудить их давать ему советы. Дать им ощутить свою значимость.
   Он уже выиграл именно этим предложением «его поправить». Он, в отличие от оппонентов, провел классическую консервативную кампанию – с митингом сторонников, с текстами о России и т. п. По сравнению с его серьезностью уличная оппозиция начала в какой-то момент выглядеть просто лоботрясами, прогуливающими важное совещание.
   Их тексты, которые можно прочитать на «Эхе» или еще «где-то там в Сети», даже самые резкие и антиправительственные из них, напоминают все больше просто шелест листьев летним вечером – вроде шумит в темноте, а кто, что – так и не проясняется никак.
   5 марта они готовят бузу. При мысли об этом скулы сводит от зевоты. Как будто политтехнологи девяностых, не набравшие бумажек для отчетности перед заказчиком, срочно организуют «крутой перформанс», под который можно «кучу бабла списать».
   С такой оппозицией об «оранжевой угрозе», пожалуй, даже вспоминать неудобно.
   Но дело ведь не в них, не в актерах провинциального шапито, – дело в нас. Сумеем ли мы преодолеть скуку политического небытия и начнем ли всерьез относиться к нашим жизням в их политическом воплощении?
   Россия истосковалась по реальной, весомой политической мысли. Горизонты земного, идеалы «хотим как в цивилизованном мире» тошнотворно скучны для большей части страны, прошедшей резню девяностых и сон двухтысячных.
   Закончу еще одной мыслью Пушкина: «Россия по своему положению, географическому, политическому etc., есть судилище, приказ Европы».
   Не значит ли это, что наше историческое бытие в очередной раз только начинается?

Ну почему они такие?

   Ну что же, если эта церковь открыта для всех, а не только для жителей этого поселка, тогда в этом нет ничего страшного.
   А если она находится за охраняемой территорией, за шлагбаумами и охранниками с автоматами? Есть такие поселки по Рублевке, например Горки-8.
   Там тоже есть церковь, посреди поселка стоит, вокруг автоматчики, и туда люди не могут пройти просто так, чтобы к иконе приложиться.
   Это, конечно, безобразие и ни в какие ворота не лезет. Может, там живет какой-то важный начальник, в этом поселке, который является таким набожным. Или его жена является такой набожной…
   Тогда ему можно предложить пойти путем, которым всегда шли православные люди, когда чудотворная икона одна, а желающих ее видеть в своем храме много.
   Надо заказать в хорошей иконописной мастерской список с этой иконы, который, между прочим, тоже может стать чудотворным.
   Поставить этот список в свой храм, радоваться и молиться. И благодарить Бога за то, что подлинник иконы Торопецкой Божьей Матери находится или в старинном русском городе Торопце, где ему положено находиться, где Божья Матерь, судя по названию, была явлена людям, либо на каком-то охраняемом пространстве – в Русском музее или в каком-нибудь храме при Русском музее.
   Эта коллизия, скажем так, показывает лицо нашей современной буржуазии. В эфире программы «Судите сами» один кинорежиссер, когда мы обсуждали башню Охта-центра, сказал: богатые люди, которые купили землю, имеют право строить на ней все, что хотят.
   Пришлось процитировать ему в ответ из «Казанского университета» Евгения Евтушенко:
Первогильдейно крякая,
набрюшной цепью брякая,
купчина раскорякою
едва подполз к стене.
Орет от пьянства лютого,
от живота раздутого:
«Желаю выйти тутова!
Рубите дверь по мне».

   Наша буржуазия полагает, что, купив что-то, она купила и все остальное и какие-то большие права по отношению к другим людям.
   Считаю, что это не так. Считаю, что, так же как можно поправлять зарвавшуюся милицию, так же надо поправлять и зарвавшихся буржуа, которые полагают, что древние иконы существуют для их коттеджных поселков и для их элитных домов.

В чем смысл быть «дюже знаменитым!»?

   Либеральная интеллигенция критикует власть за что – за авторитаризм. Власть авторитарна, душит. И власть на самом деле, мы знаем, авторитарна, душит и все такое.
   Но при этом она душит и авторитарна с точки зрения некой социальной системы, которую ты можешь описать.
   Либеральная интеллигенция любит Прохорова. Прохоров перед ними такая «нечечка», такой политический пророк, и спаситель, и надежда либерализма.
   Человек, который сказал всей либеральной общественности: «Вот мои бабки, вот вы. Танцуйте канкан». И они все протанцевали канкан.
   И готовы были еще протанцевать. И плевать им было, что устав партии был беспрецедентный, что сделали они его под Прохорова, чтобы он мог самолично исключить любого человека.
   Партия была превращена даже не в бизнес, не в корпорацию, а в какой-то римский легион, когда децимация является способом поддержания дисциплины.
   Человек уже на начальном этапе демонстрирует авторитарный взгляд на жизнь. Человек демонстрирует, что он презирает всех, кто хочет с ним работать и получать от него деньги.
   Возможно, он имеет на это право, а возможно, не имеет. Потому что в желании людей работать, в том числе в политике, нет ничего плохого, постыдного.
   Он нанимает украинских политтехнологов, которые с чисто украинской непосредственностью увешивает всю страну его жуткими портретами.
   Потому что их менталитет, который воспитан в современной Украине, заключается в следующем: «Если ты главный и богатый, то ты дюже знаменитый».
   Вот и вся либеральная интеллигенция стала украинскими мещанами в одну секунду. Либерализма там нет. Нет там идеи демократии.
   Те люди, которые побежали присягать ему за его деньги, иначе как лакеями, на мой взгляд, называться не могут. И в этом положении рабов они оказались по своей воле.
   Теперь у «Правого дела» есть шанс уже не просто Прохоровым козырять или каким-нибудь другим лицом узнаваемым, а на самом деле декларировать принципы свободы, демократии, защиты прав человека, защиты частного и среднего бизнеса и человеческого достоинства.

Как продать Родину?

   Если русский – это этническое понятие и если «этническое русское» становится форматом политики, то для меня этот сепаратизм даже более опасен, чем те формы сепаратизма, которые возникают на окраинах России.
   Считаю, что он абсолютно инспирируем, манипулируем теми силами, которые хотят распада Российской Федерации.
   Когда Россия теряет свои объединительные, интернациональные начала, она превращается в инструмент внешней политики и внешних игр.
   А организаторов Русского марша я считаю инструментом – сознательным или бессознательным – и оружием в руках тех, кто хочет распада России, отделения от нее Кавказа, других областей и создания этнических, якобы русских, а на самом деле абсолютно нерусских политических анклавов на территории бывшей РФ.
   Пространство, которое вмещает территорию России, – это конструкция постмодернистского вида.
   В нем очень мало политических векторов развития, в нем очень мало политических целей. В этом пространстве в основном решают проблемы по развиртуализации неких концептуальных форм.
   А когда мы имеем дело с пространством постмодерна, то необходимо говорить о хозяевах дискурса, о тех, кто формирует эти политтехнологические и постмодернистские заказы.
   Не верится, что в постмодернистском пространстве какие-либо концептуальные блоки возникают сами по себе. Они кем-то придумываются, кем-то создаются. Это слишком хорошо известно.
   Это манипулируемые силы, это эхо бюджетов, заказов и реализация этих бюджетов, и воплощение этих заказов.
   Меня давно занимает вопрос – почему либеральные СМИ пиарят Русский марш?
   Государственные СМИ о русском национализме не говорят, но все оппозиционные либеральные СМИ отдают огромные полосы русскому национализму. Этот Русский марш присутствует во всех оппозиционных СМИ широко, прогрессивно и подробно.
   У нас хватает тех, кто хотел бы продать концепцию той или иной России, кто напишет концепцию либеральной России или монархической России, патриотической или демократической.
   Тут все торгуют концепциями своей страны и ищут партнеров во внешнем мире.
   А когда им сужают этот сектор, этот рынок продажи, то они начинают нервничать, становятся правозащитниками, справа или слева кричат о нарушении свободы слова, эти торговцы образами своей страны.
   Сегодня они создают идею русского фашизма, а потом продают ее Западу, чтобы показать, какая в России существует угроза.

Кому ОМОН не нужен?

   Там были Ираклий Батиашвили, лидер национально-освободительного движения Грузии, один из сподвижников Мераба Коставы, и Сосо Джачвлиани, один из руководителей киностудии «Грузия-фильм», автор прекрасного фильма «Сваны».
   Там были актер и писатель Гоги Кавтарадзе, актер и режиссер Дмитрий Аджания, спортсмен Лука Куртанидзе и многие другие, на которых ночью зверски напал грузинский спецназ. Были погибшие, были люди искалечены.
   Характерно, что то, что произошло в Грузии, американцы никак не осудили. То, что происходило в России 31-го числа, чуть ли не на уровне Госдепартамента было осуждено.
   Ведь когда свой сукин сын, типа Саакашвили, что-то делает, он всегда хороший. Когда делают другие, то они всегда плохие.
   Чудовищный опыт Грузии, когда многие люди были избиты, арестованы, брошены в кутузку и некоторые еще неизвестно где находятся до сих пор и в каком они состоянии, – этот опыт должен быть учтен Россией.
   Да, применение ОМОНа по отношению к митингам в России должно быть прекращено. Да, на территории России никакие мирные митинги разгонять не надо.
   Не надо присылать ОМОН, не надо бояться людей, которые выходят на митинги требовать то, что они считают для себя важным, для общества, для страны, согласны мы с этими митингами или не согласны.
   Даже если этот митинг неразрешенный, ОМОН – не способ воздействия на людей, которые проводят демонстрации.
   Есть другие способы. Должны приехать начальники, должны приехать специальные люди, уполномоченные от политического руководства, городского руководства, поговорить с людьми и так далее.
   Конечно, бывают ситуации, когда митинг является не митингом, а сознательной провокацией, которая нацелена на то, чтобы люди стояли, крутили головами в ожидании, когда придет ОМОН и начнет их бить.
   Чтобы потом это сняли на камеры и, как говорится, все это пошло множиться как ужас, и страх, и кошмар.
   Я боюсь, что российские власти в этот предвыборный год начнут нервничать, особенно в регионах, так как они должны отчитываться, что у них все стабильно и все хорошо.
   Поэтому стихийные, спонтанные митинги, которые возникают в демократическом обществе, которые абсолютно нормальны, начнут в регионах разгонять.
   Бюрократы, номенклатура ведут себя как быки. Они прут по прямой и все, что справа, слева от них колышется, воспринимают как угрозу себе.
   Я надеюсь, что и президент, и его администрация, и премьер, и его правительство, и этот Народный фронт, и все остальные партии России последят, чтобы вот этим летом, этой осенью никакие демонстрации не разгонялись никакими жестокими способами.
   Пусть это делает фашистский режим Саакашвили. Россия должна быть демократическим государством, а не государством, где существует фашистско-омоновский террор.

Что они дали России?

   Деньги не должны уходить ни по каким схемам ни на Кипр, ни на Багамы, ни на Кайманы, ни в другие места. Надо остановить отток денег из страны.
   Ресурсы страны, огромные, невероятные ресурсы, добываются самыми невероятными темпами, варварскими в том числе темпами, а стране от этого ни горячо ни холодно.
   Дороги по-прежнему плохие, города по-прежнему производят диковатое впечатление, особенно провинциальные города.
   Зарплаты людей, тех, кто работает в шахтах или на буровых, скажем так, ниже человеческого уровня. Их социальное обеспечение находится просто на каком-то низшем уровне.
   А количество олигархов-миллиардеров, которые выставляются как кумиры либеральной экономики, растет. За время кризиса их число резко увеличилось в России.
   Для меня это люди, которые свои бюджеты, свои активы увеличивают за счет финансовой спекуляции, безнаказанной торговли народным достоянием нашей страны.
   Многие компании зарегистрированы за границей. А мне кажется, это неправильно, это превращает страну в колонию, когда налоги от продажи полезных ископаемых, которые, между прочим, принадлежат народу РФ, согласно Конституции, и которые неким людям даются на определенных условиях, когда эти люди платят налоги не в России, а где-то за границей.
   Эти деньги крутятся не внутри страны, а на них покупаются бесконечные футбольные клубы хоть в Лондоне, хоть в Германии. Я вот не понимаю, зачем «Газпром» купил «Шальке-04», вот хоть убейте меня!
   Вот зачем вкладывать в эту фигню в Германии? У нас, что ли, некуда вложить в России деньги? В дороги нельзя вложить, в школы, в больницы, в создание рабочих мест?
   Почему под созданием рабочих мест в России имеется в виду только создание каких-то заводов, на которых будут работать рабочие. А школы – что, не дают рабочие места десяткам тысяч или, может быть, сотням тысяч учителей?
   Современные больницы не дают рабочие места врачам и медсестрам? Строительство дорог не дает рабочие места десяткам тысяч людей, которые могут трудиться на строительстве этих дорог?
   Поэтому я отношусь к либеральным экономическим экспериментам в том виде, в котором они применяются в моей стране, крайне негативно. Ничего хорошего они в целом пока России не дали.

Зачем нужна национализация элит?

   Грубо говоря, это означает, что, какими бы идеалистическими мотивами и идеологическими установками ни руководствовались пришедшие к власти и удерживающие ее группы или партии, все эти установки рассыпаются в прах перед потенциалом того огромного богатства, который дает господство над нашей необъятной страной.
   Власть в России – всегда синоним контроля над ресурсом.
   Именно так – правитель или группа правителей (партия), начиная с высоких слов о служении народу или отчеству, рано или поздно сталкивается с тем, что контролируемые, добываемые и продаваемые или обмениваемые ими естественные ресурсы страны дают им невероятное превосходство перед остальными – теми, кто от подобного контроля отрезан или исключен из системы получения дивидендов от его использования.
   Именно вокруг этого контроля и начинают выстраиваться так называемые элиты, обеспечивая свои жизни, жизни своих семей, родов, приближенных, группируясь по признаку знакомства, происхождения, совместной учебы или порой по этническому признаку.
   Элитами у нас называются те, кто так или иначе причастен к власти на всех ее уровнях. От высшего (имперского, федерального) до местного, порой местечкового. Элиты у нас – федеральные, региональные и местные.
   Даже сами эти три уровня элит говорят об их привязке к системе управления страной.
   Поэтому и проблема национализации элит – это, по сути, проблема национализации системы управления, переустройства ее деятельности в интересах того, чего нет и что декларируется, – российской нации.
   Но именно в этом скрывается главная тайна российской государственности: система управления, властвования в России на самом деле не заинтересована в формировании независимого политического и исторического субъекта – российской политической и гражданской нации.
   Это так потому, что, содействуя его формированию, она содействует возникновению того, что рано или поздно заявит о своих правах (отличных от прав системы управления, власти и контроля) на ресурсы огромной территории, объединенной в разное время под названиями Российская империя, Советский Союз, Российская Федерация.
   Итак, проблема национализации элит в России – в способности системы власти отказаться от соблазна властвования и перейти к служению народу, нации, людям, населяющим все эти огромные просторы.
   Скажем прямо, государство в России не имеет такого опыта, и вся его история заключается в попытках власти уйти от прямой ответственности перед страной и создать всего лишь видимость таковой.
   Кратко рассмотрим историю отношений власти и элит с народом и страной начиная с царствования Романовых, 1612 года – четыреста лет непрерывной войны с переменным успехом власти против подвластных.
Начало войны
   Собственно, народ как субъект политической истории и истории вообще появляется в России в момент изгнания поляков из оккупированной ими Москвы. Правящие элиты – бояре и приближенные к власти дворяне – в этот исторический момент в рядах борцов за национальные интересы практически не видны.
   Власть становится настолько соблазнительным «яблоком греха», что они, в подавляющем большинстве, готовы признать хоть Тушинского вора (Лжедмитрия II, совсем уж не могущего иметь никакого отношения к Ивану Грозному), хоть католика Владислава, лишь бы остаться у системы контроля за ресурсом – у системы власти.
   Что нам там писали в учебниках истории? Русь экспортировала пеньку, пушнину, древесину, соль и т. д.?
   Поразительная черта российской власти всех уровней – она практически никогда не ориентирована на внутренний рынок. Размеры получаемых «в пользование» высшим слоем элит земель таковы, что доходы с них как бы и не умещаются во внутренний рынок страны – вывоз, экспорт становятся естественной формой получения дохода.
   У кого более надежные и крепкие связи с «иностранными купцами», тот и солиднее, и основательнее.
   Чем ближе к вершине власти – тем связи эти вернее и защищеннее.
   Поэтому поляки в Кремле, Владислав на троне, хоть черт лысый – лишь бы при власти, при ресурсе, при кормушке – именно они синоним статуса и элитности.
   У городских мещанства и буржуазии, у бедного служилого дворянства – иное отношение к власти.
   Властью (контролем над ресурсом) они никогда не обладали и обладать не предполагают – Родина и вера имеют для них не относительное, но внятное и содержательное значение.
   Это, по сути, их единственное подлинное владение – собственность и жизнь у них могут отнять «сильные мира сего». Времена Ивана Грозного и его походы на Новгород, Псков показали, что «богатства мира сего» для непричастных к «вертикали» есть понятие относительное.
   Сегодня твое – завтра боярина, опричника, а по сути все царское.
   Но то, что нематериально, – Родина и Православие – неотчуждаемо.
   Так возникает национальное самосознание – в ляпуновском, а потом и мининско-пожарском ополчении. Не за миром сим идут люди, а за ценности неосязаемые и непродаваемые.
   Ополчение изгоняет врага и отдает победу элитам – боярам и родовитым семьям, приближенным к системе общего контроля.
   Земский собор – клятва власти (системы контроля) народу, осознавшему, что он, во-первых, есть и, во-вторых, что он – сила.
   Никогда со времен древних русских городов, в которых вече призывало князя и изгоняло его по необходимости, Русь не знала подобной двухсубъектности – субъекта власти и субъекта истории.
   Здесь начинается развитие параллельности существования и войны между государством (властью) и подданными (народом, нацией) в России.
   Они по-разному видят смысл страны.
   Для элит (царя и приближенных) страна – неисчерпаемый источник господства и укрепления тезиса о том, что самодержец, носитель власти, и есть воплощение высшего смысла России.
   Его величие и могущество – их укрепление и защита – есть смысл жизни всех разумных существ, обитающих в государстве.
   Гармония и симфония, сочетание того множества, что внизу, с тем единственным, что наверху, через служение – неоспоримая и религиозная обязанность всех.
   Для народа – царь не враг. Он воплощение справедливости закона и порядка, охранитель народных принципов жизни, держатель «ключей справедливости».
   Обширная земля с бесконечными ресурсами и бескрайними просторами подразумевает свободное распространение по лону этой земли.
   Земли много – людей мало. Это соотношение делает людей свободными – хочу в Пермь, хочу на Урал, а хочу и в Сибирь.
   Православие, лишенное доктрины папистского централизма, опирающееся на нестяжательское старчество и осифлянское монастырское землевладение (монастыри-города!), везде есть единое и свободное. Оно в беседах и спорах, в поисках и заблуждениях. Оно исполнено религиозной свободы – русское православие. Оно фактически есть политическая идеология из трех составляющих: учения о том, что Русь – последний оплот христианской истины; учения о неизбежности наступления Царствия Божия на Земле и учения о том, что «Дух Божий дышит аще где хощет».
   Зачем власти земля (ресурс) без людей? Она просто ледяная пустыня, как скажет спустя двести лет Победоносцев.
   Людей надо привязать к земле, к ресурсу – только вместе с ними он имеет смысл.
   Для этого надо сломать сам дух сопротивления, возникший, окрепший и сформировавшийся в годы народно-освободительной войны.
   И тогда власть придумывает церковную реформу – жутчайшее событие русской истории, известное как раскол.
   Эта реформа поразила русских людей в самое сокровенное и тайное место коллективной души.
   Они не могли поверить, что именно царь, носитель и хранитель истины и свободы (православия, справедливости), затеял все это.
   Они хотели считать виновниками реформы, обернувшейся расколом и гражданской войной, кого угодно – от Никона до тайных католиков и «жидов» в окружении государя.
   Они не могли поверить, что такое вопиющее попрание того, что народ считал частью своей «святая святых» – церковной жизни, – может исходить от власти.
Царь ненастоящий!
   А всего-то навсего власть хотела перехватить инициативу и освободиться от клятв, данных народу (нации) на Земском соборе, избравшем Михаила Романова.
   Владение землей и живущими на ней, распоряжение их жизнями и плодами их трудов делало царскую власть настолько могучей, что ни в каких договоренностях с этими «подданными» она уже не нуждалась.
   Соблазн абсолютной власти был слишком велик – ничто, казалось, не может помешать взять ее.
   Необходимо было сделать две манипуляции – переключить созидание и хранение смыслов Православия на государство (чтобы никакие не монахи и митрополиты за них отвечали, а сам царь) и лишить земство (городское самоуправление) малейшего доступа к ресурсам.
   Казалось, будет легко. На деле вторая половина XVII века – непрерывная и кровопролитная война власти против народа.
   Подавляющая часть свободных русских людей (а таковыми были многие) не приняла произвола власти. Начался ропот – сначала на уровне теоретических споров и попыток что-то доказать.
   С другой стороны, подавляющая часть властных и управленческих элит (за редким исключением ряда фамилий, например Морозовых и Урусовых) с радостью примкнула к формирующейся эмансипированной от ответственности перед народом вертикали.
   Объединенные и обнадеженные возможностью избавиться от социально-политического партнера в лице народа, правящие элиты, объявив большую его часть раскольниками, то есть политическими преступниками, избавилась также и от моральной ответственности перед ними.
   И в самом деле, какая моральная ответственность может быть перед почти еретиками?
   Земля, труд, жизнь еретиков являются законной добычей истинно верующих и чад праведной религии.
   Праведная религия оказалась просто той, которую формулировала власть.
   Гроза не замедлила себя ждать – народ восстал.
   Его самая сильная и свободная часть, казачество, стала катализатором гражданской войны, равной которой, пожалуй, не знала история Европы.
   Религиозные войны между католиками и протестантами были все-таки войнами между представителями крупной землевладельческой знати, искавшей в религии обоснование своей власти.
   Война, известная как восстание Степана Разина, была совокупной войной казачества, городского мещанства, земства, крестьянства и монашества (Соловецкий монастырь, защитники которого после двенадцати лет осады были умерщвлены страшными казнями) против правящих элит, бросивших, между прочим, на подавление восстания иностранных наемников.
   Эта война велась под религиозно-политическими лозунгами, составлявшими ее главное содержание, – по сути, восставшие требовали лишь одного, чтобы царь прогнал бояр (элиты) и вернулся к народу.
   Увы, это было уже невозможно – вкус абсолютной власти над неимоверными просторами и неисчерпаемыми ресурсами оказался сладчайшим и невероятно пьянящим.
   Вторая половина столетия – попытка через стрелецкое движение восстановить субъектность народа. Все потонуло в каком-то диком разгуле и анархии, в вырождающемся стремительно в сектантство расколе, в деградации правящей Церкви и власти.
   Перед Петром Софья Алексеевна и ее советник Голицын, поворачивающиеся к Западу, чуть ли не тайные католики – метафора будущего безумного имперского времени.
   Петр I подводит итог гражданской войне: Церкви больше нет – она приложение к царю и его воле, Руси больше нет – она лишь часть имени империи, руководимой иностранцами и иноверцами, власти больше нет – она превратилась в господство и деспотию, не терпящую малейшего сомнения в правоте ее действий.
   Апофеоз этого кошмара – убийство царем собственного сына, а перед этим запарывание кнутом на его глазах его же матери – русской и православной Евдокии Лопухиной.
   Народ, пораженный и раздавленный, уходит в прямом смысле в подполье – появляются секты, включающие в себя сотни тысяч, миллионы людей, тайно бегущие от власти в поисках территории Святой Руси, свободной от этих правителей.
   Мораль уходит из отношений правящей элиты с «людьми».
   Последующая история XVIII века – история эмансипации элиты от каких-либо форм ответственности перед миллионами людей, проживающих в империи.
   Все исторические документы буквально вопиют об одном и том же – все эти миллионы интересуют элиты только как податной материал, человеческий скот, с которого можно собрать денег на свои развлечения, чудачества и военные эксперименты.
   Империя захватывает все новые и новые «податные территории» – земли, населенные украинцами, белорусами, поляками, башкирами, казахами, кавказцами и другими, – в крепостной и доходный бонус от обладания бесконтрольной властью желают превратить практически всех.
   Ответ – Пугачевское восстание. Опять казаки, но на этот раз вместе с башкирами и татарами и конечно же под лозунгами «старой, народной веры».
   Характерно, что Петром III Пугачев называется именно потому, что при этом несчастном императоре, убитом по приказу неверной жены, выходят некие послабления старой вере – народ, держащийся за «древлее благочестие» (а по сути, за тень и память свобод эпохи 1612 года), начинают признавать не за злодеев и опаснейших политических преступников, а за пусть и не совсем понятных, и не вполне правильных, но людей…
   

комментариев нет  

Отпишись
Ваш лимит — 2000 букв

Включите отображение картинок в браузере  →