Интеллектуальные развлечения. Интересные иллюзии, логические игры и загадки.

Добро пожаловать В МИР ЗАГАДОК, ОПТИЧЕСКИХ
ИЛЛЮЗИЙ И ИНТЕЛЛЕКТУАЛЬНЫХ РАЗВЛЕЧЕНИЙ
Стоит ли доверять всему, что вы видите? Можно ли увидеть то, что никто не видел? Правда ли, что неподвижные предметы могут двигаться? Почему взрослые и дети видят один и тот же предмет по разному? На этом сайте вы найдете ответы на эти и многие другие вопросы.

Log-in.ru© - мир необычных и интеллектуальных развлечений. Интересные оптические иллюзии, обманы зрения, логические флеш-игры.

Привет! Хочешь стать одним из нас? Определись…    
Если ты уже один из нас, то вход тут.

 

 

Амнезия?   Я новичок 
Это факт...

Интересно

В 1956 году на Ибице было всего 12 автомобилей.

Еще   [X]

 0 

Жемчуг проклятых (Брентон Маргарет)

1842 год. Юная Агнесс Тревельян, закончив обучение в пансионе благородных девиц, приезжает к своему единственному родственнику. Девушка ожидает, что ей придется скучать в провинциальном городке под присмотром старого пастора…

Год издания: 2012

Цена: 99.9 руб.



С книгой «Жемчуг проклятых» также читают:

Предпросмотр книги «Жемчуг проклятых»

Жемчуг проклятых

   1842 год. Юная Агнесс Тревельян, закончив обучение в пансионе благородных девиц, приезжает к своему единственному родственнику. Девушка ожидает, что ей придется скучать в провинциальном городке под присмотром старого пастора…
   Однако Джеймс Линден оказывается совсем не таким, каким его представляет себе Агнесс. А в городке кроется немало зловещих секретов, к тому же местные жители все еще верят в призраков и «соседей с холмов».
   Любопытная Агнесс пытается разобраться во всем происходящем, не подозревая, что подвергает свою жизнь смертельной опасности…
   Книга также издавалась как «Страшный дар», авторы Екатерина Коути, Елена Клемм.


Маргарет Брентон Жемчуг проклятых

Пролог

1.
   Нагая девушка в жемчужном ожерелье идет по берегу залива Морэй, что на северо-востоке Шотландии…
   Впрочем, она не знает, как называется этот берег.
   И ступает она неуверенно. Раскинув руки по сторонам, ищет точку опоры. Приморский воздух так насыщен солью, что кажется плотным, но даже за него нельзя ухватиться. В который раз бедняжка падает. Ссадины на локтях и коленях кровоточат. Каштановые с рыжими прядями, необыкновенно густые волосы сбились в колтун. Когда девушка встряхивает головой, из свалявшихся волос сыпется песок и хрупкие белые ракушки.
   Выбившись из сил, она пытается встать на четвереньки. Увы, ее ноги слишком длинны, чтобы двигаться ползком. Опять поднимается. Неловкие шаги перемежаются с вскриками, когда камни впиваются в младенчески нежную кожу на пятках.
   Никогда прежде она не ходила босиком.
   Хотя, если задуматься, никогда прежде она не ходила вообще.
   Но ей нужно идти вперед. Нужно найти. Что? Никак не вспомнить. В ушах еще звенит от непонятных резких хлопков и крика ее матери. Перед глазами плывут хлопья пены, розовой, как во время заката. Но почему? Ведь солнце давно успело зайти.
   Откуда-то слева раздается перестук. Каменистый пляж, по которому она пытается идти, плавно переходит в невысокие скалы в белых крапинках птичьего помета. Вниз по скале спускается мужчина, то и дело скользя на осыпи.
   При виде незнакомца девушка не бросается прочь. К рыбакам она уже привыкла. Другое дело, что он мало чем напоминает рыбака. Вместо парусиновой куртки на нем длинный синий сюртук и светлые брюки в полоску. На лице мужчины нет морщин, из чего она делает вывод, что он еще молод. В правой руке он держит длинную палку, с одного конца деревянную, а с другого – серую, как море в непогоду, и очень блестящую.
   Заметив девушку, он демонстративно кладет странную вещь на песок. К девушке же приближается бочком, словно бы чего-то опасаясь.
   – Тебя как-нибудь зовут? – вопрошает он еще издали.
   – Бэрн.
   Именно так ее называют рыбаки. Они всегда добры и оставляют ей овсяные лепешки.
   – Это не христианское имя, – замечает незнакомец, подходя поближе. – На здешнем диалекте «бэрн» значит «дитя». Пусть тебя зовут «Мэри».
   – Мммэээррри, – послушно повторяет она.
   Ей нравится имя, которое начинается с протяжного стона и заканчивается приглушенным, щекочущим язык рыком. Таким именем можно прокричаться. А ей сейчас очень плохо. Она с удивлением смотрит на смуглую кожу своих рук, всю в мелких пупырышках. Холодно. Раньше она тоже чувствовала холод, но такой – никогда. Она поплотнее сдвигает ноги, нагибается, скрещивает на груди руки, растирая соски, твердые и холодные, как ее жемчуга.
   Мужчине истолковывает ее телодвижения иначе.
   – Очень хорошо! Стало быть, тебе присуща женская стыдливость. Вот, прикройся.
   Он накидывает ей на плечи свой длиннополый сюртук, а когда видит, что она все еще дрожит, хватает ее правую руку и засовывает в рукав. Левую руку она просовывает сама, пусть и с третьей попытки.
   Неплохо для начала.
   Еще научится.
   Он хмурит брови при виде ожерелья, но, переборов брезгливость, зажимает его в кулак и дергает на себя. Несколько жемчужин с тихим стуком падает на гальку, остальные он заталкивает в жилетный карман. Поколебавшись, достает оттуда цепочку и застегивает у девушки на шее. Мэри удивленно смотрит на блестящую подвеску – две тоненькие перекрещенные палочки.
   – Ты должна сказать «Спасибо, сэр» и улыбнуться. Вот так, – уголки его рта движутся в противоположные стороны, приоткрывая желтоватые передние зубы.
   С такой сложной мимикой ей не совладать. Она пошире распахивает рот.
   – Не смей скалиться! – кричит мужчина, и от неожиданности она отступает назад, скользит, едва не падает…
   – Нет, Мэри, – говорит мужчина уже мягче. – Закрой рот.
   Он прикасается к ее сомкнутым губам, и она дивится твердости и гладкости его пальцев. Они словно куски дерева, обкатанные в волнах. У рыбаков ладони шершавые, как устричная раковина, и приятно пахнут селедкой. От его же пальцев тянется странный, какой-то неживой запах, от которого сводит скулы и в животе становится нехорошо.
   Вдруг он растягивает ее губы так резко, что обветренная кожа рвется. На нижней губе выступает коралловая бусина, но Мэри боится слизать кровь. Почему-то кажется, что стоит ей высунуть язык, как ее ждет новый окрик.
   – Мне нужно найти, – просит она, послушно улыбаясь, а капля крови щекочет ей подбородок.
   – Все, что тебе нужно, ты уже нашла. Ступай за мной.
   Он тянет ее за обшлаг рукава, а поскольку она позабыла, как вытащить оттуда руку, ей не остается ничего иного, как идти следом. Все так странно. Мэри совсем запуталась и очень смущена.
   Особенно ее удивляет, отчего же цепочка с подвеской, вроде бы совсем легкая, так сильно давит на шею.
   …Это случилось поздно вечером 23 июля 1824 года, как раз накануне праздника Иоанна Крестителя.
2.
   В ту же самую ночь, только десятью годами позже, юная мисс Брайт готовится к охоте на Зверя из Багбери.
   Потом она еще не раз будет вспоминать ночную прохладу, пропитанную запахами шалфея и оружейного масла. Словно все краски мира перед грозой, ее чувства сделались ярче и пронзительнее, а счастье казалось абсолютным.
   Специально по случаю мисс Брайт надела новую амазонку из пламенеющего шелка. Пышные рукава-жиго мешают стрелять, – ружейный приклад скользит по шелку, да и руку трудно согнуть, – но до чего же они красивы!
   Ружье у мисс Брайт тоже великолепное, ни у кого такого нет! С изящным тонким стволом и, что самое главное, с автоматическим барабаном на шесть пуль. Его Милость специально выписал ружье из Североамериканских Штатов, заказал у бостонского оружейника Элайши Колльера. Из такой изящной вещицы только серебром и стрелять! Подумал Его Милость, помялся, да и уступил мисс Брайт серебряные пули. Себе же оставил железо – тоже действенное средство, хоть и не такое изысканное. Слугам, лакею Дженкинсу и камердинеру Гарднеру, досталось что попроще – их «коричневые Бесс» заряжены солью.
   Ну что еще нужно восемнадцатилетней барышне? Разве что любовь, скажите вы и будете правы. Но любовь у нее тоже была, и какая любовь!..
   – Эх, нам бы с ним как-нибудь побыстрее совладать. Ведь я сюда с парламентской сессии улизнул, а она и так вот-вот закончится. А лорд-канцлер – злее Цербера. Если не вернусь к понедельнику, он меня прямо в Вестминстере ошельмует.
   Это произносит джентльмен в красном охотничьем сюртуке с длинными фалдами и ослепительно начищенных сапогах. Джентльмен еще нестар, едва ли старше тридцати, однако уже начал раздаваться в талии. Даже пешая прогулка по холодку вызывала у него одышку. С лица Его Милость похож на покойного короля Георга – высок и широкоплеч, с крупным носом и серо-голубыми глазами, слегка прищуренными из-за чересчур полных щек. Такие бонвиваны собирают в молодости весь цвет наслаждений, упиваются красотками и вином, а в преклонном возрасте лечат подагру на горячих ключах Бата.
   Как раз в его сторону и посылает ласковые взгляды мисс Брайт. Правда, предназначены эти нежности отнюдь не Его Милости, а темноволосому юноше, который трясет пороховницей у ног джентльмена, рисуя на траве круг.
   Вместо пороха из кожаного футляра сыпется соль. В лунном свете она искрится, как толченые бриллианты.
   Еще одна странность – если намечается охота, то молодой человек одет несообразно оказии. Черные брюки и льняная рубаха навыпуск – разве джентльмен позволит себе выйти на люди в столь возмутительном виде? Не говоря уже о том, чтобы появиться в обществе дам! Однако судя по его манерам – сдержанным, но не скованным, дружелюбным, но без фамильярности – молодой человек все-таки принадлежит к аристократии.
   – Кстати, а что это вообще за тварь такая – Зверь из Багбери? – вопрошает полноватый джентльмен.
   – Господин Линней назвал бы его Bos taurus, – отвечает юноша, не отрываясь от своего занятия.
   – Только без латыни, пожалуйста! Как услышу ее, проклятую, сразу розги гувернера вспоминаются.
   – Бык.
   Молодой человек поднимается и придирчиво оглядывает свою работу. Круг диаметром в три ярда получился безупречно ровным, словно его циркулем чертили.
   – Странно, что ты об этом спрашиваешь. Ведь сам выбрал место и нас сюда позвал. Неужели не знаешь, на кого будем охотиться?
   Его Милость смущенно крутит пуговицу с выгравированной лисицей.
   – Повстречался мне в клубе джентльмен как раз из Поуиса, с валлийской границы. Выпили мы с ним кларету, а как ополовинили третью бутылку, он возьми и пожалуйся – дескать, бродит в тамошних краях какая-то зверюга, арендаторов его пугает, посевы топчет. Вот я прямо из клуба и отправил тебе письмецо. Тут уж с тебя спрос, чудовища – это твоя епархия. Но ты, как я вижу, отлично подготовился.
   Юноша отвечает поклоном, принимая похвалу со спокойным достоинством. Он производит впечатление человека, который не сомневается в своих умственных способностях и не считает нужным их скрывать.
   – В Британском музее нашлись кое-какие путевые заметки и сборник преданий Валлийской Марки. Говорят, что при жизни Ревущий Бык из Багбери был тираном, угнетавшим своих крестьян, а после смерти его дух продолжил злодейства. Известно также, что его облик вселяет трепет даже в сердцах храбрецов. Подробнее о внешнем виде нигде не написано, зато указано, что он материализуется по собственной воле. Обычно же нападет невидимым. А появляется в полночь у алтаря разрушенной часовни и оттуда несется бесчинствовать по округе.
   Отсюда до часовни рукой подать. Мисс Брайт успела разглядеть здание во всех подробностях, вплоть до поросли дикого лука среди булыжников, некогда бывших его стенами. Выбеленные лунным светом, камни разбросаны по всему лугу, то тут, то там, а трава вокруг них притоптана. От самой часовни остался лишь каменный пол да восточная стена – прочная, с кладкой в три ряда. Сверху стену прорезает продолговатое окно, похожее на слепой глаз с белесым зрачком луны.
   – А с часовней что случилось?
   – В тысяча семьсот девяностом году здесь собрались семеро священников, чтобы провести обряд экзорцизма. В самом разгаре обряда демон ворвался в церковь и, как повествует книга, стены треснули.
   – А священники?
   – Успели выбежать. Некоторые. Те, что поближе к дверям стояли.
   – Держу пари, что из всех припасов у них был псалтырь да свечной огарок! – вмешивается Его Милость. – То ли дело мы – и серебро припасли, и железо, и соль! Тэлли-хо, друзья мои! Дженкинс, Гарднер, а подите-ка сюда! Уж объясню вам, олухам, куда палить, когда сей зверь появится. А то вы, того и гляди, друг друга покалечите!
   Пока старший джентльмен, яростно жестикулируя, объясняет слугам принципы загонной охоты, юноша подходит к мисс Брайт, дабы очертить ее в соляной круг. Когда он преклоняет колено, барышня проводит рукой по его гладким волосам, чуть вьющимся на концах. Не поднимая головы, он оттягивает замшевую перчатку и целует барышню в запястье. Только сейчас мисс Брайт замечает, каким виноватым он выглядит. Господи, неужели..?
   – Что-то стряслось? – спрашивает она, теребя вуальку, свисающую сзади ее охотничьего цилиндра.
   – Третьего дня отец опять завел речь… о той конторе, – на последнем слове юноша презрительно усмехается.
   – И ты..?
   – Сказал, что не стану там служить. Теперь он зовет стряпчего, чтобы изменить завещание. Я останусь без фартинга, мисс Брайт. Мне придется искать профессию.
   – У тебя уже есть профессия. Ты рыцарь-эльф!
   – Всего лишь глупое прозвище.
   – И вовсе не глупое! Мой милый мне дороже всех властителей земных, его не променяю я ни на кого из них![1] – произносит барышня нараспев. – Мы будем путешествовать по свету – Париж и Баден-Баден, Калькутта и Альгамбра! Мы побываем в белоснежном дворце раджи и в тереме русского царя. Но, самое главное, мы пойдем туда по Третьей дороге! Блистательная слава – вот что ждет нас в конце пути!
   – Пока что нас ждет всего-навсего Зверь из Багбери.
   Он рисует еще два круга для слуг, между делом повторяя правила, которые мисс Брайт слышала если не сотню раз, то уж точно дюжину. Ждать, пока он не утомит призрака и не заставит того явить свою истинную форму. Стрелять, лишь когда призрак материализуется, ни в каком случае не раньше (ну неужели кто-то настолько глуп, чтобы палить в пустоту?). И никогда, ни при каких обстоятельствах не выходить за пределы соляного круга. Даже если призрак разорвет загонщика на мелкие кусочки и, как в балладе, разложит их по скамьям в церкви (да скорее свиньи будут порхать среди сосулек замерзшего ада, чем привидение причинит вред ему!) И вообще, он сделает всю работу, им же останется только выстрелить в нужный миг (некоторым личностям с чересчур напряженной верхней губой не мешало бы расслабиться).
   Когда охотники занимают свое место в кругах, расположенных на расстоянии в четыре ярда друг от друга, загонщик поднимает с земли излюбленное оружие английских экзорцистов. Это длинный кнут из эластичной кожи, четырехгранный, с тяжелым серебряным шариком, вплетенным в самый кончик. Молодой человек отлично ладит со своим орудием. Он может не то что сбить вишню с чьей-нибудь головы – одним ударом косточку из вишни выбьет! Но стоит ему взяться за кнут, как темнеют прозрачно-серые глаза, словно бы с их дна поднимается потаенная жестокость. В такие минуты даже мисс Брайт его побаивается.
   Вооружившись, загонщик занимает место там, где некогда находилась паперть.
   Охотники прицеливаются.
   Пиликанье цикад звучит громче, чем оркестр на сельском балу, но вот в наступившей тишине слышится другой звук – оглушительный топот по каменным плитам. Самого Зверя мисс Брайт, конечно же, не видит, зато ей хорошо заметно, как невидимые копыта высекают из камня снопы искр, которые вспыхивают все ближе и ближе от загонщика. Но в последний момент, когда столкновения, казалось, уже не избежать, молодой человек отклоняется в сторону. Его ноги скользят, как на паркете во время вальса, но ни на секунду он не забывает про свою цель. Небрежный взмах руки, свист кнута, и воздух содрогается от утробного звука – то ли мычания, то ли рыка.
   Попал.
   Еще один бросок, и загонщик отскакивает, полосуя неповоротливую тушу. Он будет хлестать призрака, пока тот не выбьется из сил. К быкам такая стратегия особенно применима, ведь их интеллект, увы, обратно пропорционален силище. Любой сельский житель скажет, что разъяренный бык несется по прямой линии. Главное, успевай уворачиваться. А уж ловкости загонщику не занимать.
   Но тут происходит неожиданное. Даже издали мисс Брайт замечает, что взгляд юноши из сосредоточенного моментально становится напряженным.
   Снова раздается топот, только теперь бык мчится на охотников! Когда он успел их заметить? Почему оставил загонщика?
   Такого еще никогда не происходило!
   Мимо мисс Брайт проносится волна ледяного воздуха, как от локомотива, который когда-то заворожил ее своей целеустремленной мощью. Юбки взвиваются, сама она чуть не теряет равновесие. Тут же звучат парные выстрелы, и слуги цепляются за мушкеты, совершенно бесполезные без заряда соли. С ружьем на плече, Его Милость медленно кружит, пытаясь отследить по хриплому сапу, где сейчас находится призрак.
   Как только бык сорвался с места, загонщик бросился следом и уже успел поравняться с охотниками. Он-то отлично видит своего врага, отделенного от него живым щитом. Юноша кричит что-то на латыни, какое-то заклинание. Вновь содрогается земля, и в этом рокоте растворяется шелест шагов – побросав мушкеты, ополоумевшие слуги торопятся прочь.
   Загонщик готов к более решительным мерам. Вытянув руку с растопыренными пальцами, он упирается туда, где должен быть невидимый лоб, и в один скачок оказывается на спине чудища. Кнут перехлестывается через шею быка – то ли узда, то ли удавка. Ухватившись за оба конца, загонщик пытается совладать с животным, и мисс Брайт кажется, что у него уже получилось. Она успевает отметить, что движения его бедер вперед-назад – не дерганные, а уверенные, скользящие, – выглядят так… обольстительно.
   На мгновение бык перестает брыкаться. Оседлав воздух, всадник замирает и успевает выдохнуть, прежде чем мощным толчком бык сбрасывает его со спины.
   Загонщик теряет кнут и летит кувырком, но успевает откатиться по траве, подальше от смертоносных копыт. Пытается встать, упираясь коленом в землю… и не может.
   Мисс Брайт взвизгивает.
   Его Милость делает шаг из круга.
   …После мисс Брайт еще не раз возвращалась в ту ночь и пыталась понять, как опытный охотник допустил такую ошибку. Отчего позволил инстинктам возобладать на разумом? Возможно, сказалась привычка. Стоило близкому человеку оказаться в беде, как он, очертя голову, бросался на помощь. Да, пожалуй, ответ кроется именно тут. Такие размышления хотя бы на время отвлекали ее от другого вопроса, который всегда маячил на окоеме сознания. Почему из круга не выскочила она сама?..
   Призрак, похоже, только того и ждет. В следующий миг упитанный джентльмен взмывает в воздух, как тряпичная кукла. Ружье вываливается из ослабевшей хватки. Он хрипит и молотит руками, пытаясь сползти с невидимых рогов, но разъяренный призрак мотает головой, протыкая его все глубже. Изо рта Его Милости хлещет кровь, заливая подбородок, а из-под распоротого сюртука, тоже липкого от крови, видна темная, колышущаяся масса…
   Оглушенная собственным криком, мисс Брайт не слышит первый выстрел. Не целясь, она стреляет в подвижную пустоту, которая терзает обмякшее тело.
   Если она не попала, то хотя бы оцарапала. Протяжно заревев, призрак являет свою форму.
   Это невероятных размеров бык.
   И у него содрана шкура.
   В другое время мисс Брайт, верно, вывернуло бы от вида воспаленно-красных мышц, под которыми вздымаются ребра, но в тот миг отвращение от нее неотделимо. А как можно реагировать на то, что стало частью тебя?
   Она стреляет еще раз, и еще, и продолжает стрелять, даже когда призрак, задрожав, исчезает, а истерзанное тело с глухим стуком падает в траву.
   Тогда мисс Брайт отбрасывает ружье и опускается на колени, призывая забвение. Китовый ус корсета немилосердно давит на живот, но потерять сознание так и не удается. Ее крепкие нервы, не то что у других барышень, сыграли с ней злую шутку.
   Краем глаза она замечает, что рыцарь-эльф, припадая на левую ногу, подходит к телу. Она не смеет обернуться, даже когда слышит ровный голос:
   – Подойди сюда.
   – Нет.
   Она не может и не должна увидеть это снова!
   – Подойди. Я прошу тебя.
   Несколько тягучих минут спустя она встает и, путаясь в юбках, промокая лицо вуалью, бредет к нему.
   Но что за наваждение?
   Его Милость почивает, подложив руку под голову. Ни брызги крови на полном подбородке, ни царапины, ни прорехи на безупречно чистом сюртуке. Щеки разрумянились, волосы прилипли к вспотевшим вискам. Кажется, что его сморил зной, и он прилег отдохнуть на лоне природы.
   – Совсем как живой! – вырывается у нее, прежде чем она понимает, что все это может значить.
   – Правда? Хорошо, если так.
   На губах молодого человека проступает улыбка, в которой жизни меньше, чем в могильной плите.
   Он только что принял решение, и мисс Брайт даже знает, какое.
   Он ее решил ее предать.
3.
   …А через три месяца после сих печальных событий Агнесс Тревельян явился дух отца.
   Но это был не первый ее призрак.
   Своего первого призрака Агнесс увидела в возрасте шести лет.
   Произошло это так: они с мамой запозднились на ярмарке и возвращались уже затемно. На маме было серое шерстяное платье с длинным белым передником, который удачно скрывал свежую заплатку на подоле – когда мама помешивала в котелке, из очага вылетел уголек и прожег ткань.
   Исхудавшее, но все еще миловидное лицо выглядело надменным и чуточку обиженным. Мама словно заранее ожидала насмешки и готовилась дать кому-то отповедь. Именно с таким выражением лица она занималась работой, какую обычно поручают прислуге – подметала крыльцо, стирала или, как сейчас, тащила корзину с покупками.
   Агнесс семенила рядышком и сосредоточенно кушала имбирный пряник, петушка в золоченых штанах. Лакомства перепадали ей редко, и девочка дожидалась, пока каждая крошка растворится на языке, прежде чем отгрызть еще кусочек. Время от времени Агнесс поглядывала на пожилую крестьянку, ковылявшую впереди. Из ее корзины высунулся гусак и крутил головой на длинной гибкой шее. Агнесс подумывала о том, чтобы и его угостить, но опасалась, что гусь ущипнет ее за ладонь.
   Дорога в ланкаширский городишко, где отец Агнесс искал место переписчика, петляла мимо пруда с метким прозвищем «Смрадный». Сюда сливали отходы свечной завод и кожевенная мастерская. Если золотарям не удавалось сбыть свой «товар» крестьянам на навоз, бочки они опоражнивали сюда же. Горожане тоже не оставались в стороне и вытряхивали в пруд каминную золу. К берегу прибивало гнилые овощи и дохлых кошек, а порою и что-нибудь похуже. В летнюю жару зловоние сбивало с ног.
   Лягушек в пруду не водилось, комары дохли над ним на лету, поэтому окрест Смрадного пруда всегда стояла мертвая тишина. Неудивительно, что и мама Агнесс, и старушка с гусем замерли как вкопанные, когда со стороны пруда послышался крик. Был он не звонким, а каким-то булькающим, как если бы кто-то плакал, набрав в рот воды. Даже гусак втянул шею и спрятал голову под крыло, притворяясь спящим.
   – Выпь, – поспешно заявила мама.
   – Не-ет, мэм, то пинкет надрывается, – обернулась крестьянка.
   – Кто? – Агнесс приподнялась на цыпочки, разглядывая водную гладь, над которой собиралась дымка.
   – Младенчик мертвый. Какая-то гулящая утопила, а нам мучайся. Уж которую неделю пищит, спасу от него нет.
   – Не пугай моего ребенка, любезная, – одернула ее мама. – Всего лишь болотная птица.
   Но Агнесс не испугалась, просто задумалась. С одной стороны, родителям нужно повиноваться. Так было написано в ее букваре, а в книгах абы что не напишут.
   С другой же, существо, парившее над прудом, мало чем напоминало птицу. Ни тебе клюва, ни крыльев. Даже ножек у него не было. Только голова над полупрозрачным тельцем да ручки, тонкие, как струйка пара из чайника. Нижняя часть тела терялось в белесом тумане над водой. Казалось, из тумана это созданьице и было соткано.
   Между тем оно распахнуло рот и самозабвенно захлюпало.
   – А что ему надо?
   – Как что, мисс? Вестимо, чтоб окрестили его. Мы уж и так, и эдак к преподобному подступались, а он ни в какую. Мол, не потатчик я вашему суеверию.
   – Очень разумный подход, – отрезала мама. – Поспешим, Агнесс, у нас столько дел.
   – А сами вы? Почему сами его не окрестите? – прокричала Агнесс, едва поспевая за мамой, которая с видом разгневанной герцогини прошествовала мимо старушки.
   – Да боязно как-то, мисс. А коли не уйдет, а следом увяжется? Там уж горшки перебьет, скотину взбаламутит, хоть из дому беги!
   На следующий день, после урока катехизиса, Агнесс попросила у священника «Книгу общей молитвы». Там собраны все обряды англиканской церкви. А ей так хочется побольше узнать о Господе и делах Его!
   Против васильковых глаз Агнесс и ее ангельской улыбки трудно было устоять. Хотя с ангельской улыбкой она в тот раз перестаралась. Преподобный Строу так расчувствовался, что подхватил девочку под мышки и поставил на стул. Добрых полчаса он втолковывал остальным ребятам, как Агнесс будет восседать на облаке и уплетать манну небесную, в то время как им, лгунам и неряхам, придется скрежетать зубами в аду. Ребята сопели и посылали праведнице недобрые взгляды. Всю неделю Агнесс дергали за косички, а мухи в ее чернильнице появлялись с завидным постоянством. Но результат того стоил. Часослов был в ее полном распоряжении.
   Пряча книгу под фартучком, Агнесс в тот же вечер понеслась к Смрадному пруду. Родители опять бранились в спальне, то вполголоса, то срываясь на крик. Мама называла папу лодырем, который даже страницу без клякс переписать не может. Стоит ли дивиться, что никто не хочет его нанимать? Папа огрызался, что взял маму бесприданницей, так что ей ли его укорять.
   Вряд ли ее хватятся, рассудила Агнесс.
   Она подошла к самой кромке воды, стараясь не утопить в иле свои козловые башмачки – другой пары не найдется. К ее радости, давешнее существо никуда не делось. Они долго таращились друг на друга, затем девочка сказала «Привет» и неуверенно помахала. От неожиданности созданьице расплылось в воздухе, но тут же собралось воедино и полетело к Агнесс.
   – Ты моя мама! – радовалось оно.
   – Не-а, – мотнула головой Агнесс.
   – Точно?
   – Как я могу быть чьей-то мамой? У меня мужа нету.
   – Тогда ладно. Я вот ее все жду и жду, а она не идет и не идет. А тут скучно.
   – Ничего, я сейчас… Так, – послюнявив палец, она зашелестела страницами. – Нарекаю тебя… ты мальчик или девочка?
   – Почем мне знать, – пискнул голосок. – Я себя не вижу.
   – Нарекаю тебя Джоном или Джоанной. Во имя Отца, Сына и Святого Духа, аминь!.. Эй, ты тут?
   Но никто не отозвался.
   С тех пор Агнесс не раз видела мятущихся духов. Возможно, они встречались ей и прежде, только тогда она еще не умела их распознавать. Окружающие люди, сказать по правде, сами порою напоминали привидения. Запавшие глаза, кожа всевозможных оттенков зеленого, всклокоченные волосы, – это им тоже было присуще. В свою очередь, отнюдь не все призраки казались полупрозрачными, некоторые производили впечатление полной материальности. Запутаться немудрено.
   Со временем девочка уяснила несколько простых правил.
   Во-первых, привидения не могут заговорить первыми. В этом Агнесс чувствовала с ними родство, поскольку от детей тоже ожидали молчания и, желательно, полной незаметности. Но если спросить у привидения «Как дела?», оно не отделается вежливым «Спасибо, все благополучно». Оно обстоятельно расскажет, как у него на самом деле обстоят дела.
   Во-вторых, привидению можно помочь. На земле у него осталось незаконченное дело. Если его завершить, привидение оставит земную юдоль и унесется, куда ему положено.
   Например, купец из Гринли попросил отыскать его голову, которую разбойники, напавшие на него посреди вересковой пустоши, отрубили и бросили в колодец.
   Серовато-зеленой Даме хотелось, чтобы ей вернули обручальное кольцо, застрявшее между половицами в спальне, где произошло что-то такое, о чем она так и не решилась поведать Агнесс.
   Марте Рэй нужен был поцелуй невинного ребенка. Агнесс предпочла не задумываться о том, что´ лежит под невысоким холмиком у засохшего терновника, вокруг которого бродил дух Марты. Хотя размерами тот бугорок напоминал детскую могилку, но… не думать об этом и все тут. Тем более, что просьба Марты была не такой уж трудной. Главное, не обращать внимание на мох, что рос на ее щеках.
   Ах, если бы исполнить желания родителей было так же просто!
   Папе Агнесс навеяла бы вдохновение.
   Дэвид Тревельян писал сельские пейзажи в подражание Джону Констеблю. Особенно он жаловал руины. Собственно, благодаря руинам и состоялась его встреча с юной Эвериной, которая прогуливалась у остова старинной церкви в тот самый час, когда Дэвид устанавливал там свой мольберт. Незнакомец заинтересовал провинциальную барышню. Право, было чем прельститься! В молодые годы мистер Тревельян наряжался так, словно в любой миг готов был писать автопортрет. Статность ему придавал сюртук с накладными плечами, стройность обеспечивал эластичный пояс под рубашкой, а бледно-рыжие волосы были подвиты с особым старанием. Небрежно повязанный шейный платок довершал образ романтика на вольных хлебах.
   Когда, переборов естественную робость, девица подошла поближе, ее ожидало новое потрясение – незнакомец оказался восхитительно умен. Он прочел ей лекцию об особенностях немецкого романтизма, щедро сыпля словечками вроде «светотень» и «перспектива». А когда речь зашла о категории возвышенного в эстетике Эдмунда Берка, Эверина поняла, что влюблена в мистера Тревельяна без памяти. Никогда прежде ей не встречались мужчины и умные, и талантливые.
   Настораживало лишь одно. За все время беседы на полотне не появилось ни единого штриха. Но воображение Эверины уже парило над холстом, еще даже не загрунтованным, и нежно касалось его, оставляя на нем радужные мазки. О, это будет шедевр! Его выставят в Королевской Академии Художеств! Причем не под потолком повесят, как работы иных новичков, а пониже, на уровне глаз, там, где его сможет увидеть вся лондонская публика. Ах, как столичные жители будут восхищаться работами мистера Тревельяна! А сама она обязательно должна стоять рядом и разделять его триумф!
   …Маме Агнесс подарила бы карету и много платьев…
   Откуда же Эверине было знать, что судьба жестоко обошлась с Дэйви Тревельяном – даровав ему зачатки таланта, напрочь лишила трудолюбия. За всю свою жизнь он не закончил ни одной картины. Сделав с полсотни эскизов, он откладывал угольный карандаш, брался за кисть и работал еще час, после чего погружался в глубокомысленное созерцание. Несколько неуверенных мазков, и на небе вместо облака появлялся журавлиный клин. Он уступал место ангелу с лирой, а тот, в свою очередь, превращался в облако, но уже другой формы. Затем мистер Тревельян методично кромсал холст, бормоча, что шедевр опять не получился. А что поделаешь? Трудно искусству подражать действительности. Сам Платон об этом говорил.
   Ну разве стоило лишаться благословения из-за такого пустого, никчемного человечишки? А Эверине, поверьте, было, что терять! Поначалу она не желала бросаться в ноги дядюшке-опекуну и проситься обратно. А потом поздно стало – родилась малютка Агнесс. Девочка же привыкла зажимать уши, когда родители принимались за обсуждение финансовых вопросов.
   Впрочем, раз в несколько месяцев в их семье, как по волшебству, появлялись деньги. Откуда? Агнесс не знала. Ей хватало и того, что повеселевшая мама бежала выкупать серьги у ростовщика. А папа хотя бы на время забывал дорогу в кабак, где объяснял завсегдатаям поэтику Аристотеля, а те угощали «старину Дэйви» джином, чтобы проверить, каких еще риторических высот он достигнет по мере опьянения. Сияющий, пропахший табаком и олифой, папа сажал Агнесс на колени и называл ее «Неста» по имени легендарной принцессы из Уэльса, откуда он сам был родом.
   Но в конце концов произошло то, что рано или поздно должно было произойти. И Агнесс впервые пожалела о своем даре.
   Есть ведь и третье правило. Чтобы стать призраком, нужно умереть по-особенному. Это должна быть страшная насильственная смерть.
   А когда умерла мама, Агнесс не увидела ее дух. По каким-то неведомым законам смерть от брюшного тифа не считалась поводом к появлению призрака. Видимо, ей недоставало трагизма.

   …Теперь же Агнесс не надеялась увидеть отца.
   Смерть настигла его в на севере Нортумберленда, где мистер Тревельян вместе с дочуркой остановился на пути в Шотландию. По словам художника, он собирался предложить свои услуги какому-нибудь лэрду, желавшему обновить в романтическом стиле интерьер замка. В приграничной деревушке Кархем, где задержались отец и дочь, к чужакам отнеслись с подозрительностью. Все сведения о выходцах из Уэльса сельчане черпали из стихотворения «Тэффи был валлийцем, Тэффи вором был», а эти строки вряд ли можно счесть хорошей рекомендацией. Хозяйки даже попрятали говядину и баранину на случай, если мистер Тревельян поведет себя подобно своему литературному соплеменнику.
   За те четыре дня, которые он прожил в Кархеме, художник не успел ни расположить к себе туземцев, ни, напротив, подтвердить их опасения. В четверг вечером он вернулся в чердачную каморку, поправил одеяло на Агнесс, прикорнувшей на двух сдвинутых стульях, и зажег сальную свечу, которую едва отвоевал у хозяйки – та опасалась отпускать в долг пообносившемуся джентльмену. При дрожащем огоньке свечи он начал свою эпистолу: «Если бы не отчаянная, безысходная нужда, я никогда не осмелился бы потревожить Ваш покой, милорд, но бедность…» Далее следовал вертикальный прочерк до самого низа листа. В этот момент сердце мистера Тревельяна припомнило ему ночи, проведенные за рюмочкой джина, и подало в отставку. Охнув, он упал лицом на непросохшие чернила и пролежал так до самого утра, покуда крики Агнесс не разбудили хозяйку (та еще долго бранилась, оттирая с щеки покойного слово «ьтсондеб").
   Мистер Ладдл, приходской надзиратель, крутил листок так и эдак, но адресат письма оставался загадкой. Не скупясь на бумагу, транжира-валлиец начал с черновика, посему не указал ни имя, ни адрес загадочного лорда, на чье вспомоществование так рассчитывал. Должно быть, какой-то меценат.
   Ну да какая разница? Более насущным оставался другой вопрос – как похоронить чужака? Дело шло к похоронам за счет прихода, без гроба и в безымянной могиле. Но мистер Ладдл по неосторожности озвучил и другой вариант, и тут уж квартирная хозяйка не могла не вмешаться.
   Вплоть до 1832 года жизнь вдовы Стоунфейс едва ли выходила за рамки «Фермерского альманаха». На день архангела Михаила – жирный гусь, на Рождество – пирожки с сухофруктами, на Пасху – пудинг с пижмой. Скучно жила, без искры. Но в 1832 парламент принял Анатомический Акт, всколыхнувший миссис Стоунфейс до самых недр ее души.
   Как объяснял бидль, намерения у парламентариев были благие. Не секрет, что врачам нужно оттачивать мастерство в анатомическом театре. Спрашивается, откуда брать трупы? Если раньше им отдавали тела повешенных, то в наши просвещенные времена врачей стало больше, а висельников меньше. Что докторам делать в таких условиях? Поневоле нанимают всякий сброд, который по ночам ворует тела из могил. Да что из могил! Доходит до смертоубийства. Вон, в том же Эдинбурге не так давно орудовали душегубы, Бёрк и Хэйр. Прохожих они убивали, а тела, еще свеженькие, сбывали профессору в университете. Зато теперь доктора получат трупы бродяг и нищих. Словом, всех тех, кого некому похоронить.
   Миссис Стоунфейс твердо решила, что в своем приходе такого произвола не допустит. Где ж это видано, чтобы какой-то бедняк предстал перед Господом без печени или селезенки! Сама она даже выпавшие зубы складывала в шкатулку, которую собиралась захватить с собой в гроб – на случай, если Господь потребует за них отчитаться.
   С тех самых пор она устраивала похороны для неимущих. Не за свой счет, разумеется, ведь так и самой можно по миру пойти. Но кто из прихожан захочет прослыть дурным христианином? Приходилось раскошелиться.
   Появление миссис Стоунфейс на улице было сравнимо разве что с приездом шерифа Ноттингемского из баллад о Робин Гуде. Ставни хлопали, ревущие младенцы замолкали, взрослые прятались в погреб – авось пройдет мимо!
   Но разве это кого-то спасало?
   Миссис Стоунфейс хлопотала, отдавала распоряжения, торговалась, уличала, угощала, принимала заслуженные комплименты – словом, вела насыщенную жизнь на благо своих ближних.
   Увы, похороны мистера Тревельяна оказались неудовлетворительными.
   Сама она, конечно, сделала все, что могла. Черный гроб, уже заколоченный, покоился на столе в гостиной. В дверях переминался с ноги на ногу немой плакальщик. В его обязанности входило навевать уныние на прохожих, дабы вся община могла разделить чужую скорбь. Надо отдать ему должное – долговязый парнишка скорчил такую горестную мину, словно на его глазах только что вырезали всю его семью. Профессионал, что тут скажешь. У самых окон, на немощеной улице, поскрипывал катафалк – тележка о двух колесах и с продолговатым ящиком, в который засовывают гроб. Лошадка фыркала, когда глаза ей щекотал обвислый плюмаж из черных, но уже изрядно полинявших страусиных перьев.
   Иными словами, протокол был соблюден. Но где же гости?
   Как выяснилось, сельчане не сочли похороны чужака достаточным поводом, чтобы отложить свои пятничные дела. Печально вздыхая, миссис Стоунфейс взирала на пристенный столик, где стояло блюдо с поминальными бисквитами. Каждый гость должен был съесть бисквит, чтобы покойнику простился один грех. Похоже, они со служанкой Пегги еще долго будут грызть сие угощение, кстати, малопитательное.
   Не разобранными остались и памятные подарки – черные шелковые шарфы для мужчин и перчатки для дам. Шарфы уж точно не пропадут, их можно пустить на блузу, но что делать с горой дешевых перчаток? Как бы не скукожились до следующих похорон!
   То и дело миссис Стоунфейс посылала Агнесс ядовитые взгляды, словно та нарочно распугала всех гостей. Заметим, хозяйка была не так уж далека от истины. Сейчас Агнесс походила скорее на гоблина, чем на девочку десяти лет. Миссис Стоунфейс сочла ее рыжеватые кудри слишком фривольными и стянула их в такой тугой пучок на затылке, что глаза Агнесс, обычно круглые, как шестипенсовики, приобрели миндалевидный разрез. Маленький носик распух и хлюпал, а бледно-розовые губки слились с покрасневшим лицом. Каждый раз, когда в ее сторону летело очередное «Да веди же себя прилично!», Агнесс вжималась в спинку оттоманки и старалась дышать пореже. Она трепетала перед этой матроной в черном шелковом платье. Пугало ее и ожерелье хозяйки, сплетенное из волос разного оттенка. Хорошо, если она мертвецов обстригла, те все равно не хватятся. А ну как это волосы непослушных детей?
   Но вот девочка встрепенулась – мимо немого плакальщика протиснулась миссис Брамли, жена молочника. Ее простое лицо было усыпано веснушками, крупными и бледными, а от рук пахло кислым молоком. Траурного платья у молочницы не водилось, но в знак уважения к покойному она закуталась в самый дорогой предмет своего гардероба – черную шаль из шетландского кружева.
   Оглядевшись, женщина поскучнела.
   – Какие… богатые похороны, – промямлила она.
   – Я очень рада, что хоть кто-то заметил! – фыркнула миссис Стоунфейс, подобно оперной певице, которая рассчитывала на корзины цветов, а получила одну жалкую гвоздику.
   – Мы с соседями собирали деньги… почти пять фунтов…
   – Я могу отчитаться за каждый пенни.
   – Так мы же для девочки.
   – Поверьте, миссис Брамли, уберечь ее отца от скальпеля – вот самое лучшее, что вы могли сделать для Агнесс.
   – Так-то оно так… А с девчушкой что?
   – Вы про траур? Агнесс, оставь своим ужимки и поди к нам! – когда девочка подбежала, миссис Стоунфейс покрутила ее туда-сюда. – На новое платье денег не хватило, зато я отнесла ее старое ситцевое красильщику. Вот, поглядите, миссис Брамли. С виду точь-в-точь как бомбазин! Да вы пощупайте, пальцами помните – каков материал!
   – Добротный, – смиренно промолвила молочница, которая тоже побаивалась деятельной вдовы.
   Не в укор ей будет сказано, миссис Стоунфейс покривила душой. Платье прокрасилось неравномерно, с рыжими разводами, да вдобавок еще и село. Стоило ее мучительнице отвернуться, как девочка совала палец под воротничок и торопливо чесалась. Умом она понимала, что ей положено оплакивать отца, а не хныкать из-за платья, каким бы уродливым и тесным оно ни было. Но как же трудно скорбеть, когда зудит шея!
   – Девчушку-то куда теперь, а? – не унималась миссис Брамли. – Неужто на хлопкопрядильную фабрику? Она и недели там не выдюжит.
   – Ну что вы, миссис Брамли! Мистер Ладдл подыскал для нее отличную школу.
   – Для бедных, небось?
   – Уж не для титулованных особ, – развела руками миссис Стоунфейс.
   Женщины были так поглощены обсуждением ее будущего, что не заметили исчезновение самой Агнесс. Она подкралась к двери, но на улицу выйти не смогла – немой плакальщик загородил проход.
   – Меня увозят в работный дом, – сообщила ему девочка.
   Паренек заупокойно молчал, не иначе как в знак согласия. Это Агнесс приободрило.
   – Но я не хочу повиснуть на шее у прихода! – ввернула она фразу, которая звучала лейтмотивом в разговорах взрослых. – Я делаю бумажные цветы, и рисую акварелью, и вырезаю открытки, премилые! Обществу от меня будет столько пользы!
   Парнишка зажмурился.
   – А они хотят запереть меня в работном доме, и чтобы я там пеньку щипала. Но я им не дамся. Убегу прямо с кладбища. Только куда мне потом? Как думаешь?
   – Я немой плакальщик, понимаете, мисс? Немой. Не велено мне болтать, не то хозяин выдерет, – просипел парнишка, озираясь затравленно.
   – Ага. Понимаю. Извини.
   Агнесс давно уже решила, что уйдет. Дело оставалось за малым – разработать план побега. Она присмотрелась к окну, прикидывая, как спрыгнуть с подоконника, не разбив горшки с геранью, как вдруг до ее ушей донесся обрывок разговора.
   – Надо бы нам поспешать, миссис Стоунфейс. А то ведь сами знаете, у МакНабов тоже похороны. Нехорошо будет, коли они нас обгонят.
   – Не волнуйтесь, миссис Брамли, не обгонят они нас. Они, почитай, уже третий день как поминки справляют. Едят, аж за ушами трещит, виски хлещут, а потом в картишки играют, а гроб им вместо стола. Такой у шотландцев обычай! До чего же неотесанный народ. Нет, мы первыми поспеем, – промолвила миссис Стоунфейс, но в глазах ее разгорался тревожный азарт.
   – Миссис Брамли, мэм? Почему надо первыми на кладбище поспеть?
   Недоуменно оглядев Агнесс, женщины пожали плечами. Девочка не из этих краев. Что с нее взять?
   – Экий ты несмышленыш. По нашим поверьям, дух последнего покойника остается сторожить кладбище. Прямо до следующих похорон и остается. А потом его новый дух сменит, и так до Страшного суда.
   – Но так же не бывает! Чтобы появился призрак, смерть должна быть очень дурная, это я точно знаю!
   Миссис Стоунфейс многозначительно покосилась на гроб, от которого тянулся запашок джина, и всем своим видом дала понять, что доброй такую смерть тоже не назовешь.
   – В других краях не бывает, а у нас бывает, – отрезала она, упреждая дальнейшие расспросы.
   – Вот мы и не хотим, чтобы твой папаша так маялся, – вторила молочница. – Не хотим же, а, миссис Стоунфейс? Давайте, что ли, поторопимся!
   Дорогу на кладбище Агнесс не запомнила. Следуя за скрипучим катафалком, она не сводила глаза с гроба. Неужели она увидит папу? Ах, вот бы увидеть! Он обязательно что-нибудь придумает! Он же взрослый.
   У кладбищенских ворот гроб подхватили могильщики и понесли в северную, самую неприветливую часть погоста. Здесь хоронили тех, о ком не стоит лишний раз вспоминать – горьких пьяниц, бродяг, некрещеных младенцев. Почти весь день на северную часть падала тень от церкви Святого Катберта, и Агнесс поежилась, представив, как холодно папе будет здесь лежать… Но почему же он не появляется?
   На ее глазах гроб опустили в могилу, но девочка не слышала ни глухие удары, когда комья земли посыпались на крышку, не торопливое бормотание викария. Не заметила она и сапоги со шпорами, которые виднелись из-под белой сутаны – священник спешил на охоту и посему не читал, а избирательно цитировал похоронную службу. Все то, от чего миссис Брамли болезненно морщилась, а миссис Стоунфейс закатывала глаза, не имело для нее никакого значения.
   Агнесс ждала.
   И лишь когда к могиле подошел бидль, девочка вздрогнула и сжалась. Деревенские ребятишки уже наболтали ей, что несмотря на благодушный вид, приходской надзиратель ох как непрост. По их спинам не раз гуляла его трость, а то и парадный жезл.
   – Ну вот, мистер Ладдл, я вырвала еще одну душу из ваших лап, – изрекла миссис Стоунфейс. – Еще один покойник, которого не получилось вскрыть.
   – Вы так говорите, мэм, будто я самолично их вскрываю, – устало отвечал бидль, поправляя засаленную треуголку.
   – Как знать, мистер Ладдл. Как знать.
   – Нуте-с, кто тут будет Агнесс Тревельян? – повернул он беседу в иное русло.
   Агнесс почувствовала толчок в спину.
   – Я, сэр, только я с вами не поеду.
   – Фу, Агнесс, как безобразно ты себя ведешь!
   – Пустое, миссис Стоунфейс, – возразил бидль, расплываясь в елейной улыбке. – Это даже хорошо, что девчонка упряма. Воспитатели смогут славно потрудиться, выкорчевывая ее пороки. Ведь когда дети ведут себя идеально, это расшатывает дисциплину в приюте. Тогда их и выпороть не за что. А ничто так благотворно не воздействует на растущий организм, как добрая порка.
   – Полно вам ее стращать, сэр, – вмешалась миссис Брамли. – Попрощайся с папашей, моя хорошая. Я бы тебя… но… а я пойду домой, где меня семеро голодных ртов дожидаются, – произнесла она чересчур громко и внятно.
   Не оборачиваясь, Агнесс закивала. Обладай взрослые ее даром, они бы тоже увидели, как из-под свеженасыпанного холмика показалась рука. Она пошарила вокруг себя, исследуя рельеф местности. Следом появилась вторая, такая же полупрозрачная, а уж затем из могилы выбрался весь мистер Тревельян. Поглаживая жидкие бакенбарды, он огляделся по сторонам с видом человека, который проснулся в чужой постели, но, хоть убей, не помнит, как там очутился.
   – Папочка? – наклоняясь вперед, прошептала Агнесс.
   – Неста? – мистер Тревельян отвесил дочери шутливый поклон. – Приветствую Ее Высочество Несту, принцессу Дехейбартскую, владетельницу…
   Тут Агнесс тихо ойкнула. Через его плечо – точнее, сквозь его плечо – она заметила, что по тропинке, огибающей кладбище, уже идет вторая процессия. Идет – это, конечно, сильно сказано. Шотландцы шатались из стороны в сторону, едва удерживая грубо сколоченную домовину, однако двигались с упорством, достойным похвалы. К счастью, шотландская угроза сплотила бидля и миссис Стоунфейс, и они поспешили к воротам, чтобы дать захватчикам отпор.
   – Папочка! Ну папочка же!
   – Чем могу служить Вашему Высочеству?
   – Меня забирают в работный дом! Придумай что-нибудь!
   – Придумать? – встрепенулся дух отца. – О, теперь я точно могу думать! Думать и творить! Какая ясность мыслей и точность чувств! Как если бы с глаз моих стерли патину и мне открылась суть вещей!
   Тем временем шотландцы поравнялись с каменным забором на северной стороне. На крышке гроба восседал дух Деда МакНаба, забияки и балагура. Из-под килта торчали узловатые коленки, и он то и дело подпихивал носильщиков, чтоб не забывали, кто тут старший. Носильщики беззлобно огрызались. Все они были шотландскими горцами, а у горцев ясновидение в крови.
   – Ишь, обогнали нас англичанишки, – сплюнул один из них, разглядев Агнесс в ее нелепом траурном платье.
   – Ништо, парни, мне так больше по сердцу! А ну поспешай!
   – Куда торопишься, дедушка? – обернулся парень, подпиравший гроб у изголовья. – Тебе ишшо столько маяться.
   – А я, может, желаю помаяться. А я, может, закон буду блюсти. Вдруг шельмы какие решат самоубивца тут зарыть, а я их пинком! Нечего самоубивцу лежать в освященной-то земле.
   Скорость, с которой процессия приближалась к воротам, приводила девочку в отчаяние.
   Она подергала отца за полу сюртука. Обычно это возвращало его с небес на грешную землю, но сейчас рука прошла насквозь.
   – Папочка! Я всегда буду послушной, только помоги мне!
   – Я понимаю суть каждой травинки, Неста. Я вижу ее… эйдос!
   – А ты не видишь где-нибудь клад? Мне бы хоть немножко денег!
   Оторванный от размышлений об эйдосе, призрак недовольно нахмурился.
   – Напиши своему дяде, – бросил он.
   От неожиданности Агнесс приоткрыла рот.
   – Дяде? Так у меня дядя есть?
   – Даже не один. У тебя полным-полно родни, Неста, да только сквалыги они, каких свет не видывал. Проще из камня выжать масло, чем пару шиллингов из твоих разлюбезных родичей.
   – Но где они живут? Куда мне писать?
   – А, ты все об этом. Ну напиши хоть скупердяем из Линден-эбби, Йоркшир. Вдруг у них совесть проснется? Хотя сомневаюсь. Вот уж три месяца ничего не шлют. Только учти, что…
   Договорить он не успел, потому что его губы, как, впрочем, и остальные черты лица, растаяли в стылом октябрьском воздухе.
   Агнесс всхлипнула и от всей души пожелала отцу счастливого пути. Кто знает, вдруг там он завершит хоть одну картину? Рисовать облака несложно, а других пейзажей в раю не бывает. По крайней мере, так следовало из иллюстраций к детской Библии.
   Сама же она пошла прочь от могилы и, будучи девочкой воспитанной, вежливо подождала, пока бидль и миссис Стоунфейс с одной стороны и разгоряченные шотландцы с другой дискутировали о том, уместно ли хоронить пресвитерианина на англиканском погосте. Впрочем, Дед МакНаб давно уже спрыгнул с гроба и мерил свои владения хозяйскими шагами, озабоченно хмыкая при виде покосившихся надгробий. Ништо, он их в два счета поправит!
   Девочка сделала ему книксен.
   – А чего это, внученька, наш бидль тут отирается? – проворчал призрак, гладя девочку по макушке. – Али хочет в работный дом кого уволочь?
   Агнесс улыбнулась.
   – Меня, сэр, только я с ним не поеду. У меня есть родственники. Они богатые. Они заберут меня в Линден-эбби.

Глава Первая

1.
   Преподобному Джеймсу Линдену.
   16 мая, 1842.
   Дражайший дядюшка!
   Вот уже 7 лет минуло с того времени, как я получила письмо, которое до сих пор вспоминаю со слезами благодарной радости.
   Случайно узнав Ваш адрес – точнее, адрес Вашего батюшки, – я попросила приходского надзирателя отправить запрос. «Линден-эбби, Линден-эбби» лепетала я, как мореход, застигнутый штормом, повторяет название гавани, или паломник взывает к своему святому. Поначалу бидль отказывал, полагая, что родственники из Йоркшира это фантазия напуганного ребенка. Лишь настойчивость одного пожилого джентльмена, в силу случая оказавшегося поблизости, убедила его отослать запрос».
   Агнесс едва не посадила кляксу, раздумывая, посвящать ли дядюшку в подробности беседы между бидлем и ее заступником. Глаза мистера Ладдла, когда тот услышал «Отправляй письмецо, дармоед!», произнесенное бестелесным голосом, но с раскатистым акцентом, она не забудет никогда.
   Лучше не посвящать.
   «Какой же неожиданностью стал Ваш ответ!» – макнув перо в чернильницу, застрочила девушка. «Уже после я узнала, что в те дни Вы едва успели оправиться от двойной утраты. Несмотря на скорбь, Вы проявили участие к незнакомой племяннице, да еще и двоюродной. Вашими стараниями я оказалась в пансионе мадам Деверо, где провела самые безоблачные свои годы.
   Согласно Вашему уговору с наставницей, по истечении семилетнего срока я готова переехать в пасторат, дабы Вы распорядились моей дальнейшей судьбой. Как уверяет мадам Деверо, мое образование можно считать законченным. Я знаю историю и географию, играю на пианино и сносно изъясняюсь по-французски. Кроме того, я получила почетную грамоту за успехи в рукоделии. Если Вы изъявите желание меня проэкзаменовать, мои знания, смею надеяться, покажутся вам удовлетворительными.
   Я выезжаю почтовым дилижансом в следующий четверг утром, а в седьмом часу вечера прибуду на постоялый двор Билброу. Буду очень признательна, если Вы пришлете за мной карету.
   За сим остаюсь Вашей любящей племянницей,
   Агнесс Тревельян»
   Ее охватило возбуждение, которое всегда предшествует переезду – руки начинают подрагивать, предчувствуя тряску в карете, и решительно ни на чем нельзя сосредоточиться! Рассеянным взором она обвела обстановку гостиной для старших учениц: бежевые обои, местами переходящие в желтизну, колченогая плюшевая мебель с продавленными сидениями, начищенная до блеска каминная решетка (огонь в мае – непозволительная роскошь!) Письменный стол был придвинут к окну, и Агнесс, чуть вытянув шею, могла разглядеть, как ученицы занимаются гимнастикой во дворе, поднимают гантели и смешно приседают в своих длинных юбках.
   Помимо Агнесс в гостиной задержались три пансионерки, которым сегодня нездоровилось по-женски. Доски для выпрямления осанки им перестали привязывать тогда же, когда они сменили длинные переднички на взрослые платья. Так почему бы не развалиться на кушетке в позе одалиски? Нет такой причины!
   – Скажи, Несси, а этот твой дядюшка, он ведь холост? – с напускным безразличием спросила Ханна Гудрэм, когда Агнесс встала и разгладила юбки.
   – Да, вроде бы.
   – Он в летах?
   – Если честно, я не знаю. О таком невежливо спрашивать.
   Тем не менее, у Агнесс имелись кое-какие догадки на сей счет. Каждое Рождество она получала письмо, в котором дядюшка справлялся о ее духовном росте за год. Агнесс почему-то не сомневалась, что рука, выводившая эти твердые буквы, покрыта старческими пятнами. Вот шишковатые пальцы сжимают перо – не обгрызенное, как у нее самой, а белоснежное, без единой зазубринки. Вот шевелятся бескровные губы, лоб прорезает глубокая морщина: мистер Линден переживает за душу племянницы.
   К письму прилагалась банкнота в 10 фунтов, которую дядюшка, видимо, считал исчерпывающим подтверждением родственных чувств.
   – Но, наверное, ему под пятьдесят, не меньше.
   – Старый, – вздохнула Сесиль Лебран, юная креолка, дочь коммерсанта с Ямайки.
   – Ах, возраст тут не при чем! Главное, что он холост! Несси, он ректор или викарий?
   – А какая разница? – навострила ушки Сесиль.
   – Огромная! Не знаю, как у вас, но у нас прихожане платят десятую часть дохода на содержание священника. Ну так вот, если священнику причитается вся десятина до последнего пенни, он ректор.
   – А чтобы стать ректором, надо хорошо учиться в семинарии, да?
   – Ах, если бы! Достаточно купить приход у другого ректора, если деньги позволяют. Некоторые так и вовсе покупают два прихода, а то и три.
   – Но как же они успевают во всех служить?
   – Вот как раз для этого ректор нанимает викария – своего заместителя в приходе. Предоставляет ему дом и платит, сколько не жалко, – вздохнула Ханна.
   Все эти хитросплетения были знакомы ей не понаслышке – как раз таким викарием служил ее отец.
   – Поэтому за ректора нужно сразу выходить замуж, а за викария… а за викария уже по обстоятельствам, – пояснила она.
   Сесиль жеманно пожала плечиками. Ей, католичке, до сих пор претила мысль, что священники вообще могут вступать в брак. Это было странно и даже как будто неприлично.
   – Мистер Линден – ректор, – не без гордости поведала Агнесс. – Более того, он младший сын графа. Он, верно, унаследовал бы титул, но его старший брат скончался, оставив сына. Тот сейчас в Итоне. А дядюшка приглядывает за поместьем, покуда мой кузен не достигнет совершеннолетия.
   По телу Ханны пробежала дрожь, словно у гончей, взявшей след лисицы.
   – Знаешь что, Несси? Забудь все, что я говорила! Ну зачем тебе ректор? Лучше дождись, когда кузен из Итона вернется. А с дядюшкой постарайся просто ужиться. Угождай ему, чуть что – «да, сэр, как прикажете, сэр». Глубокий книксен, глазки опущены, ресницы покорно трепещут… А сама ждешь кузена!
   – Главное, не рассказывай ему о своих способностях. Например о том, как ты утихомирила наш полтергейст.
   Эту реплику подала Эми Шарп, главная бунтовщица пансиона. Поставив ноги на каминную решетку, она листала «Записки о демонологии и колдовстве» сэра Вальтера Скотта.
   – Ну, хвастаться и правда нехорошо…
   – Да я не о хвастовстве! Подумай сама, Агнесс Тревельян! Кто проводил допросы на ведовских процессах при добром короле Якове? Коллеги твоего дядюшки.
   – Но мы живем в прогрессивные времена. Уже поезда ходят!
   – Ничего, в Йоркшире сильны традиции. Смотри, как бы дядюшка не искупал тебя в мельничном пруду. Так ведьм проверяли: если всплыла, то сразу петлю на шею, а если потонула – упокой Господь ее душу.
   – Да никакая я не ведьма! Просто немножко другая.
   – Не сомневаюсь, что когда осужденных женщин волокли на виселицу, они вопили то же самое.
   – Pauvre Agnès, ее будут мучить, – заключила Сесиль и встряхнула иссиня-черными локонами.
   От подруг ничего не скроешь, но к ее способностям девушки относились с пониманием. Тем более, что тот полтергейст уж очень всем досаждал – толкал под руку по время уроков чистописания, воровал носовые платки, юбки пришпиливал к стульям. А стоило с ним поговорить по душам – и все, успокоился! Даже начал подсказывать во время экзаменов, чем снискал любовь всего пансиона.
   Агнесс украдкой вздохнула. Нет, к бесцеремонности Эми она давно привыкла. Зато она страшно завидовала красоте креолки, ее пышным формам в сочетании с капризным детским личиком. Сама мисс Тревельян была невысокого роста и довольно худенькая. Ее коже, чистой и белой, не доставало шелкового лоска или же хрупкой прозрачности мрамора. Скорее ее можно было сравнить со свежими сливками, которые умиротворяют, но – увы! – не опьяняют и не толкают на безумства. В глубине души мисс Тревельян считала себя уродиной. Курносый носик казался ей маленьким и невыразительным. Густые и мягкие, как беличий мех, брови – слишком прямыми. Ей хотелось чувственные алые губы – природа послала ей бледные, словно лепестки в самом сердце розового бутона. Ей хотелось волевой подбородок, но и тут вышла промашка! Подбородок оказался округлым, да еще и с едва приметной ямочкой, проступавшей, когда Агнесс улыбалась. Только у простушек бывает так! Единственными своими чертами, хоть сколько-нибудь приемлемыми, она считала синие глаза да рыжеватые вьющиеся волосы.
   Словом, Агнесс Тревельян была хорошенькой, но никак не красавицей.
   Между тем беседа плавно перетекла к модным фасонам шляпок. Пока девушки судачили о том, что гроденапль вытеснил креп, а на смену перьям пришли цветы из бархата, Агнесс выбежала из гостиной.
   Ей не терпелось запечатать конверт сургучом – не обычным красным, а золотистым, очень дорогим. Для такой оказии ничего не жалко! Пусть дядюшка увидит, как она его почитает.
   Но прежде, как заведено во всех пансионах, переписку следовало показать директрисе.
   Впрочем, мадам Деверо была добродушным цензором. Еще ни разу не случалось, чтобы она вымарала из чьего-то письма упоминание о несвежих простынях или о супе из тухлой говядины. А все потому, что ученицам и в голову не пришло бы о таком написать. Постельное белье всегда пахло крахмалом, а суп был наваристым, да еще и с двойной порцией хлеба.
   В пансионе мадам Деверо не нашлось бы ни одной леди, хотя дочери рыцарей здесь время от времени появлялись. В основном же сюда отдавали дочерей дворяне-джентри среднего достатка да купцы, которые рассчитывали, что из их Нэнси или Сью воспитают изящное украшение гостиной, причем гостиной непременно лондонской. Минимум математики, минимум географии, никакой латыни. Вдоволь пения и танцы до упаду, а по вечерам – рукоделие, вроде оклеивания перьями шкатулки для перчаток.
   Шагнув за порог пансиона, выпускницы почти сразу попадали под венец, хотя некоторые задерживались в гувернантках. Как раз на такую профессию и рассчитывала наша героиня.
2.
   В назначенный день Агнесс топталась у входа в гостиницу «Зеленый дракон».
   В дорогу девушка надела простенькое хлопковое платье, белое в крупную зеленую клетку. Теперь она задирала его настолько высоко, насколько позволяли приличия – почти до щиколотки. После дождя площадь перед гостиницей превратилась в болото, по которому бродили голенастые куры.
   Проводить ученицу вызвалась сама директриса, невысокая дама, похожая на сладкую булочку: с глазами-изюминами и рыхловатым лицом, обсыпанным белой, словно бы сахарной пудрой (в детстве мадам перенесла оспу). Сходство довершал приторный запах, исходивший от ее платья – свое белье мадам перекладывала не сушеной лавандой, а стручками ванили.
   – Ah, ma petite fille! – восклицала она, тиская Агнесс и оставляя на ее плечах россыпь пудры. – Обешай писать мне шасто!
   Агнесс чмокнула сдобную руку наставницы.
   – Только не так, как все англишане – когда письмо переворашивают, а потом пишут поперек строшек! Это глюпая, глюпая привышка! У меня от этого болят глаза! Лучше возьми еше один лист. И не плати за доставку.
   – Но вам придется заплатить вдвойне!
   – За письмо от люшей ушеницы мне денег не жалько! – расщедрилась директриса.
   Ее возгласы потонули в протяжном звуке горна. Запряженный четверкой лошадей, к станции подъезжал почтовый дилижанс. Красные колеса слегка дребезжали, но лихо катились по дороге, а черные лакированные бока блестели в лучах солнца, ненадолго выглянувшего из-за туч.
   На влажной от дождя табличке, прибитой на двери, Агнесс разобрала место назначения – Йорк. Стало быть, ей сюда.
   Пока кондуктор, облаченный в красный мундир и при цилиндре, отдавал мешок с письмами почтальону, кучер помог Агнесс погрузить багаж. Ее сундучок взлетел на крышу и улегся рядом с прочей поклажей. Карета была битком набита пассажирами, и лишь чудом девушке удалось втиснуться внутрь. Обернувшись, она увидела, как из таверны выбегает толстяк, размахивая надкусанным пирогом. Заглянув в окно дилижанса, господин скривился, махнул рукой и поплелся доедать завтрак. Незанятой оставалась только скамеечка позади кучера. Но кто захочет ехать на крыше, да еще и под проливным дождем? А он как раз начал накрапывать.
   Когда кучер вскочил на облучок, а кондуктор забрался на сидение позади кареты, вновь зазвучал горн, и дилижанс тронулся с места. К радости Агнесс, ей досталось самое желанное место – у окна. Она полюбовалась на холмы, но даль была скрыта за серой непроницаемой пеленой. Изредка дилижанс проносился мимо деревень. Домики, как один, были из серо-зеленого известняка, с покатых шиферных крыш стекали ручейки дождевой воды.
   Типичный для сердца Англии ландшафт быстро наскучил Агнесс. Рассчитывая на долгую дорогу, она захватила сумочку с рукоделием. Текущим проектом был чехол для молитвенника, который девушка готовила в подарок дяде – по лиловому бархату протянулись узоры из золотых нитей. Как выяснилось, вышивать в трясущемся дилижансе не так уж просто. Сначала Агнесс истыкала иголкой пальцы, затем долго искала упавшие ножницы, шаря по соломе, устилавшей пол. Другие пассажиры, солидные господа, ехавшие в Йорк по делам, посматривали на рукодельницу неодобрительно. Чтобы не видеть их унылые мины, а заодно и скоротать время, Агнесс решила задремать.
   Спала она до следующей остановки и очнулась, когда кондуктор затрубил в горн. Распахнулась дверь, впуская в карету струю свежего воздуха. Кряхтя, сосед справа вылез из экипажа, а его место занял другой джентльмен, как две капли воды похожий на предыдущего – в таком же табачного цвета сюртуке.
   – Все, сэр, больше мест нету, – сказал кому-то кучер.
   – Мы сядем наверху.
   Агнесс прислушалась. Голос принадлежал юноше и звучал решительно, чтобы не сказать отчаянно.
   – В такое-то ненастье?
   По-видимому, неизвестный кивнул так яростно, что кучер переменил тон.
   – Хорошо, сэр, сейчас я спрошу джентльменов, не согласится ли кто уступить место вашей даме.
   – Нет! Она сядет со мной.
   На этом разговор закончился. Агнесс было ужасно любопытно, что за отважная пара заняла место на крыше. Там так трясет, что легко свалиться, а уж до нитки они точно промокнут!
   Оставшиеся два часа Агнесс просидела, как на иголках. Она собиралась первой выскочить из кареты и застать пассажиров с крыши. Но когда колеса зашуршали по гравию, а лошади, всхрапнув, остановились, Агнесс дернула за ручку и вздохнула от разочарования. Дверь с ее стороны заело. Пришлось дожидаться, пока из дилижанса не выйдут все мужчины, а они разминали затекшие ноги и двигались ну так медленно! Нужно ли говорить, что когда карету покинула Агнесс, скамеечка уже пустовала? Таинственные пассажиры успели улизнуть.
   Но вскоре ей стало не до них.
   Оглядевшись, она так и не увидела во дворе никого, даже отдаленно напоминавшего священника. Разве что дядюшка зашел отужинать? Попросив кучера захватить ее сундучок, Агнесс поспешила в гостиницу «Три зайца». В обеденном зале стоял гам, гости хрустели поджаристыми пирогами со свининой, заливали в себя реки пива и облизывали жирные пальцы. На все расспросы Агнесс пузатый хозяин лишь руками развел. Да, краем уха он слышал о каком-то мистере Линдене. Вроде служит в соседнем приходе. А вот имя мисс Тревельян ему внове. Нет, никто за ней не приезжал.
   Агнесс почувствовала, как под ложечкой неприятно засосало. Неужели она ошиблась адресом? Взяла не ту карету? Или письмо не пришло вовремя? Не мог же дядя о ней позабыть!
   Едва удерживаясь, чтобы не распаниковаться, она опять вышла на улицу. Кучер распрягал лошадей, а кондуктор зажигал фонарь спереди кареты. Смеркалось. Еще немного, и совсем стемнеет.
   Можно, конечно, заночевать в гостинице, но в кошельке Агнесс не набралось бы и шиллинга. Кроме того, от голода у нее кружилась голова, а после целого дня в карете девушка испытывала и дискомфорт иного рода. Но где тут отыскать то, что ей так нужно? Про такое и спросить стыдно!
   Он торопливо обогнула гостиницу и чуть приободрилась, заметив на заднем дворе одинокую женскую фигуру. Платье женщины было скрыто под зеленым плащом с капюшоном.
   – Вы не подскажите, мэм, где здесь дамская комната? – спросила Агнесс, подходя поближе.
   Незнакомка повернула к ней голову, и Агнесс отшатнулась.
   В глазах женщины стояла сплошная чернота. В них не было белков.
   Присмотревшись, девушка тихонько выдохнула. Всего лишь иллюзия, игра тени и света из окон гостиницы, падавшего на незнакомку. Со второго взгляда ее глаза показались обычными, разве что очень черными и блестящими, как отполированный гагат. Только густые брови, протянувшиеся по вискам почти до линии волос, портили красоту смуглого лица.
   Женщина приоткрыла рот, собираясь ответить, и…
   Такого звука Агнесс еще никогда не слышала!
   Это был полу-рык, полу-лай, бессмысленный и жуткий. Да и взор незнакомки стал пустым. В нем засквозило тупое отчаяние, как у попавшего в западню зверя. Тот бы и рад придумать выход из положения, да одна беда – не умеет думать по-человечески.
   Тут Агнесс все поняла. Как же она сразу не догадалась!
   – Не пугайся, – зачастила девушка, опасаясь, что фигура в плаще вот-вот исчезнет. – Я тебя вижу и хочу помочь. Что мне сделать?
   Склонив голову набок, женщина молчала.
   – Надо что-то тебе принести?… Что-то найти, да?
   Женщина неуверенно кивнула.
   – А что именно?… Или ты не можешь сказать?.. Ага, не можешь. А подать какой-то знак?.. Тоже не можешь.
   Агнесс пришла в замешательство. За всю ее карьеру медиума это привидение было самым немногословным!
   – Тогда давай я тебя рассмотрю получше.
   Она успела убедиться, что отсутствующая конечность или заляпанный кровь саван порою говорят о многом. Протянула руки, готовясь развязать на незнакомке плащ, как вдруг почувствовала толчок в бок, такой сильный, уже в следующий миг очутилась на земле. Жидкая грязь брызнула в лицо, и на мгновение девушка ослепла, ощущая лишь запах влажной земли. Она приподнялась на колени, но от испуга не решалась встать и все терла глаза тыльной стороной ладони.
   Широко расставив ноги, перед ней стоял мужчина… точнее, юноша, а еще точнее – мальчишка, высокий и широкоплечий, но едва ли старше ее самой. Волосы, мокрые от дождя, облепили скуластое лицо. Ноздри трепетали. Руки в кожаных перчатках сжимались и разжимались, словно мальчишка никак не мог сообразить, что же делать дальше – помочь ей встать или снова ее ударить.
   – Ты кто такая? – рявкнул он, и по голосу Агнесс опознала пассажира с крыши. Правда, радости это открытие ей не доставило.
   – А ты кто такой? – простонала она, чувствуя, как на зубах скрипит песок.
   – Что тебе нужно от моей матери?
   Матери?
   Но ошибки быть не могло: та же смуглая кожа, те же глаза, черные, точно гагат в траурном ожерелье. Только глаза сына полыхали яростью, а в глазах матери застоялся беспомощный страх. Глухо рыча, она отступала, а уже из-за его спины, почувствовав себя в безопасности, оскалилась на Агнесс.
   Да никакой она не призрак!
   Просто сумасшедшая.
   «Простите!» едва не вырвалось у Агнесс, но извиняться перед человеком, толкнувшим тебя в лужу – это как-то чересчур.
   – Я всего лишь хотела помочь! Она просила что-то ей отыскать!
   – А… а что именно?
   Ей почудилось, или он растерялся?
   – Н-не знаю.
   – Тогда и благодарности от меня не жди, – сказал мальчишка. Сказал – как выплюнул.
   Куда он повел мать, Агнесс уже не заметила, потому что в носу противно защекотало, а по щекам, смывая грязь, потекли слезы. Ничего, еще чуть-чуть, и к ней вернется самообладание. Она встанет и отожмет платье, пойдет в гостиницу и переоденется в сухое, а уж потом… Но от внезапной обиды, как от удара в грудь, потемнело в глазах и перехватило дыхание.
   Роняя слезы, она продолжала сидеть и съежилась, когда рядом послышался глухой стук копыт и шуршание колес по гравию. Как там сказал Шекспир? Беды идут не в одиночку, а толпами? До чего же верно! А сейчас ее настигнет окрик «Дорогая племянница! В каком вы непотребном виде!» Осталось только подождать.
   Но каково же было ее удивление, когда вместо старческого хрипа зажурчал женский голос, удивительно мелодичный:
   – Бедное дитя, что я могу для тебя сделать?
3.
   Голос принадлежал даме из остановившейся неподалеку кареты-ландо. Дама была молода и необычайно хороша собой. Пепельно-белокурые букли обрамляли изящное лицо с огромными сияющими глазами, точеным носиком и красиво очерченным чувственным ртом: именно о такой внешности мечтала Агнесс! Платье белело в темноте, но при ближайшем рассмотрении оказалось бледно-фиалкового цвета, и темно-серые глаза тоже казались цвета фиалок, хотя, конечно же, людей с фиалковыми глазами в жизни не существует: они обитают в романах. Лоб дамы, высокий и чистый, украшала фероньерка. Капелька из голубого опала подрагивала на серебряной цепочке – незнакомка дрожала от сдерживаемой ярости. Леди не пристало показывать свои эмоции, но эта красивая дама была очень разгневана увиденным.
   – Каков негодяй! Привязать бы его к телеге и гнать плетьми по всему графству! Бартоломью, ты видел, куда он побежал? – обратилась она к кучеру.
   – Никак нет, миледи!
   – Может, мы его все таки нагоним?
   – Пожалуйста, не надо! – воскликнула Агнесс и, скользя, поднялась из хлюпающей грязи, не спешившей выпускать добычу. – Я сама виновата, сморозила такую бестактность!
   – Ну вот еще! Девочка в твоем возрасте ни за что не додумается до такой бестактности, за которую платят ударом. Это была, самое большее, невинная глупость, – возразила дама. – А где же твой багаж?
   – На постоялом дворе остался, – ответила Агнесс, решительно ничего не понимая.
   – Бартоломью, принеси.
   Когда кучер, покряхтывая, слез с облучка, леди добавила:
   – Будь здесь наш мистер Линден, он напомнил бы тебе про Святого Мартина, который разрезал свой плащ на два куска и один отдал страннику. Но мы не настолько праведны, чтобы кромсать одежду. Отдай барышне целый плащ.
   По лицу кучера было видно, сколь неприятна ему идея поделиться одеждой с какой-то грязной бродяжкой, пусть и с манерами леди. Но с хозяйской волей не поспоришь, и он нехотя накинул на плечи Агнесс свой тяжелый стеганый плащ. Агнесс едва не задохнулась – не столько от запаха мужского пота, сколько от удивления.
   – Мистер Линден? Вы знаете мистера Линдена? Я его племянница, Агнесс Тревельян.
   Леди посмотрела на нее недоуменно.
   – Ах, да, – ее лицо прояснилось. – Я же забыла спросить, как тебя зовут. И не представилась. Леди Лавиния Мелфорд, – пропела дама свое имя, переливчатое, как соловьиные трели.
   Спохватившись, девушка присела, чувствуя, как противно липнет к ногам мокрое белье, и подошла поближе.
   – Вам знаком мой дядюшка?
   – Отлично знаком.
   Леди Мелфорд наклонилась к ней, и на Агнесс повеяло ароматом жасмина.
   – И где же он? Я его жду и жду…
   – Как – где? У себя в пасторате, читает труды Тертуллиана и делает выписки.
   – Но разве..?
   – Нет, конечно. Твоему дядюшке проще запомнить, в каком году осудили ересь пелагиан, чем в каком часу встречать племянницу.
   Леди Мелфорд раздраженно фыркнула, и сияющая капля запрыгала из стороны в сторону. Агнесс на всякий случай подставила ладони – вдруг фероньерка сорвется со лба.
   – Считай, что это была его визитная карточка. Вот и познакомились.
   – Он очень строгий?
   По жалостливому молчанию можно было понять, что миледи пытается сочинить подходящую ложь.
   Агнесс вздохнула. Его строгость не вмещают слова.
   – Апостолы рядом с ним покажутся мотами и вертопрахами, – сдалась миледи. – Да, Агнесс, твой дядя очень строгий. Неоправданно строгий.
   Тем временем вернулся кучер с сундучком и, судя по румянцу, с пинтой эля в желудке. Багаж он почему-то пронес мимо Агнесс и водрузил на приступку позади кареты, прямо под сложенным верхом.
   – Ну, чего ты ждешь? – улыбнулась миледи удивленной девушке. – Одно из двух – или я решила украсть твою кладь, или приглашаю тебя на ночлег. Какой вариант тебе больше по душе?
   – Я же такая грязная.
   – Вот именно. В таком виде мистер Линден тебя даже в хлев не пустит. Подумать только – если бы я не запозднилась у соседей, если бы выехала часом ранее, что бы с тобой сталось! Бартоломью, подсади барышню.
   Агнесс запрыгнула на сидение напротив миледи и забилась в уголок, сжалась и подобрала юбки, стараясь не думать, во что превратится алая бархатная обивка и как огорчится кучер, которому придется ее чистить.
   Путь в усадьбу растянулся на полчаса. Карета легко и упруго катилась по проселочной дороге, в темноте Агнесс различала только холмы да огоньки далеких деревень. Согревшись, она клевала носом, тем более что спутница не утомляла ее лекциями по краеведению. Но когда карета свернула в аллею, леди Мелфорд негромко произнесла:
   – Вот мы и в Мелфорд-холле. Усадьба стоит со времен Якова Первого, но барон Мелфорд перестроил ее в восьмидесятых годах прошлого века.
   Агнесс прикинула возраст барона.
   – Ваш дед?
   – Мой муж. Покойный.
   – Мне очень жаль!
   – Жаль? Его отсутствие и правда весьма ощутимо, – вновь задрожала опаловая капля, но кроме нее, других слез на лице миледи не появилось. – Он был джентльменом щедрым… и безобидным в преклонных летах. И сумел утешить меня напоследок. Его поместье, земли, коллекция мрамора – все это принадлежит мне, если только не выйду замуж повторно.
   Агнесс все равно огорчилась за леди, такую красивую и совсем молодую, но повенчанную со стариком, который помыкал ею даже из могилы.
   – А если выйдете замуж, у вас отберут все состояние?
   Миледи расхохоталась.
   – Какая ты еще дурочка! Посмотри же!
   Впереди высился величественный особняк, раскинувший два одноэтажных крыла. Ночь затенила фасад, скрыла фризы и статуи в нишах, но даже в темноте можно было оценить размеры усадьбы. Агнесс восхищенно вздохнула.
   – Разве кто-то стоит такой жертвы? – согласилась леди Мелфорд.
   Карета остановилась у парадного крыльца, освещенного огоньками масляных ламп. Кучер помог хозяйке сойти и буквально сдернул Агнесс с подножки, заодно сорвав с нее плащ. В холле к баронессе подлетела с приветствиями камеристка, но леди Мелфорд прошла мимо нее.
   – Этот холл мы называем Мраморным. Сама погляди, Агнесс. Мне интересно твое мнение.
   Агнесс хотела сказать комплимент – и не нашла слов.
   Вдоль стен стояли – нет, скорее толпились – статуи. Десятки мраморных дев. В мягком свете они казались пугающе живыми. Полуприкрытые веки, робкие улыбки, руки с отколотыми пальцами тянутся прикрыть грудь, складки одежды не скрывают бедра, но подчеркивают их округлость. Одни стояли, покорно опустив головы, другие порывались бежать, но так и застали в рывке…
   – Как красиво, – выдавила гостья. – У вашего мужа был хороший вкус.
   – Еще в молодости, во время гранд-тура по Италии, барон накупил столько статуй, что их возили за ним в десяти каретах. На всю жизнь у него осталась страсть к приобретению красивых вещей. Нравится тебе его коллекция?
   – О да! Здесь столько… всего. Как в Британском музее.
   – Ты права. Как в музее. На склоне лет барон не трогал свои вещи – и никому не позволял – зато очень любил рассматривать.
   – Ваш муж надевал тогу? – невпопад спросила девушка. – Поверх фрака?
   – Да, так и оделся для парадного портрета, но… – леди Мелфорд осеклась. – Откуда ты знаешь?
   – Просто подумалось. Учитывая его любовь к античности.
   Сузив глаза, леди Мелфорд разглядывала свою гостью, словно впервые ее увидела, но Агнесс не покраснела.
   Это ведь даже не ложь.
   Это такт.
   – Ах, что же это я! – опомнилась хозяйка. – Ты, верно, голодна и совсем продрогла. Грейс, проводите барышню в спальню. Сейчас мы тебя согреем и накормим.
   Агнесс благодарна присела. До чего же добра миледи! Просто ангел!
   Незачем ее пугать.
   Незачем рассказывать ей, кто´ притаился возле ниши с вакханкой, которая чем-то напоминала саму баронессу. Бакенбарды в сочетании с тогой смотрелись нелепо, в остальном же барон Мелфорд вовсе не казался забавным.
   Пока грелась вода для ванной, горничная принесла поднос со всевозможной снедью. Время ужина давно миновало, но кухарка не поскупилась на холодные деликатесы – тонкие полосочки языка, фазанье крылышко, румяная ветчина, салат из омаров, а также кусочек лосося, наскоро разогретый в масле и еще холодный внутри. В пузатой фарфоровой чашке дымился поссет – горячее белое вино со сливками и раскрошенным печеньем. Взрослых поблизости не было, и Агнесс набросилась на еду, позабыв, что нужно резать ножом, а что – есть только ложкой.
   Едва она успела допить поссет и постучать по чашке, чтобы в рот попало сладкое месиво со дна, как две служанки принесли большую медную ванну. Тяжело ступая, но стараясь не забрызгать пушистый ковер, они вернулись с полными ведрами. От воды не только поднимался пар, но и приятно пахло жасмином. Агнесс заскочила за ширмы, чтобы поскорее снять противную липкую одежду, а когда вышла, на столике возле ванны уже лежала губка и щедрый кусок «виндзорского» мыла. В граненой бутылочке зеленело средство для волос. Даже не поморщившись, служанки взяли отсыревшее платье, и удалились так же безмолвно, как пришли. Миледи отлично вышколила прислугу.
   Теплая вода навевала дрему, но терпкий запах розмарина из бутылочки взбодрил Агнесс, и она как следует рассмотрела свое пристанище.
   Мебель была легкая, тонконогая. Девушке почудилось, что туалетный столик вот-вот стряхнет зеркало и поскачет по комнате, рассыпая по сторонам щетки, пилочки, крючки для пуговиц. Кровать с витыми столбиками не куталась в балдахин – красовалась в легкой вуали цвета зари. Зябко было бы тут спать, если бы не полыхающий жаром камин. Даже мраморные львы по обе его стороны высунули языки от жары. Над камином горели свечи, и так много – два канделябра с тремя свечами в каждом! И свечи не сальные, а восковые. Вот это роскошь так роскошь!
   Отблески свечей и тлеющие угли расцвечивали каминный экран – круглую деревянную раму, затянутую гобеленом. Нимфы, хохоча, уворачивались от сатиров и дразнили их гроздьями винограда. Впрочем, нимфы обладали такими пышными формами, а их преследователи – такими кривенькими, мохнатыми ножками, что долго им в догонялки не набегаться, решила Агнесс. Она подалась вперед, чтобы получше разглядеть деву и сатира, которые почему-то притаились за кустом, как в дверь постучали – горничные вернулись с ночной рубашкой.
   – Входите! – разрешила Агнесс.
   И тут же нырнула в воду, подтянув колени к подбородку.
   Вошла не горничная и даже не камеристка леди Мелфорд. А сама леди Мелфорд!
   Двумя пальцами она держала нечто розовое и кружевное, похожее на застывшие пенки от земляничного варенья.
   – Ну, так гораздо лучше, – проговорила миледи, подходя поближе. – А теперь переоденься.
   Полотенце висело на ширме, но это последнее дело – просить у леди его передать! Баронесса не стала ее переубеждать. Невозмутимо улыбаясь, она поманила гостью.
   – Что вы, я же совсем-совсем голая, – поставила ее перед фактом Агнесс.
   – Я тоже голая, – леди Мелфорд сделала страшные глаза. – Под платьем. Так зачем нам стыдиться своей наготы? Ну же, иди сюда.
   Прикрываясь руками, пытаясь спрятаться куда-то внутрь себя, девушка подобралась к полотенцу. Ничего себе утешение! Рядом с леди Мелфорд она сорняк, который шалым ветром занесло на клумбу с дамасскими розами.
   От полыхающего стыда у Агнесс просохли волосы.
   Леди Мелфорд наблюдала за ней, чуть склонив голову набок.
   – Подними вверх руки.
   Зажмурившись, гостья подчинилась, и по ее телу потек мягкий шелк пеньюара – но не сразу, а секунд пять спустя. Наверное, леди Мелфорд увидела ее всю, ужаснулась Агнесс. Даже глаза раскрыть стыдно! Она почувствовала, как тонкие, но очень сильные пальцы баронессы разглаживают оборки у нее на плечах.
   – Какое ты хорошенькое дитя. А когда-нибудь вырастешь в миловидную особу, – похвалила баронесса, и Агнесс раскрыла глаза.
   Сама она подумала, что юная стиральная доска может вырасти разве что в доску покрупнее, еще более ребристую, но не стала делиться своими опасениями. Главное, что позор позади.
   – Благодарю вас, миледи.
   – Лавиния.
   Агнесс кивнула, показывая, что еще не забыла имя благодетельницы, но тут же отчаянно замотала головой.
   – Нет, миледи, что вы! Это неправильно!
   – Почему неправильно?
   – Да так же вообще не делается!
   В пансионе мисс Тревельян назубок выучила порядок старшинства во время церемоний. Хотя баронессы в этой шкале стояли ниже супруг епископов, зато выше жен каких-нибудь захудалых баронетов. А такие невзрачные пташки, как сама Агнесс, там вообще не значились.
   – Ну хорошо, на людях пресмыкайся передо мной, как хочешь, – вздохнула леди Мелфорд. – А наедине давай без условностей. Я хочу стать тебе подругой, Агнесс.
   – Да разве я гожусь вам в подруги?
   Если раньше миледи бросала ей благодеяния по монетке, то теперь швырнула целый мешок золота. И он оттягивал руки.
   – Ты сразу мне приглянулась.
   – Когда сидела в луже? Мой вид, наверное, доброго самаритянина отпугнул бы.
   – Именно тогда. Я вспомнила, каково это – корчиться на земле, без сил от страха, и думать, что мир вот-вот рухнет, и что же мне тогда делать?
   Лавиния чуть отвернулась. Черные тени мазнули ее по лицу, замешкавшись в уголках глаз и рта, прочертив тонкие, едва заметные морщинки на лбу. Даже ее вечный спутник – аромат жасмина – сделался вдруг неуместным, как в церкви. Что же с ней произошло? Кто ее обидел? Но о таких вещах не спрашивают. Особенно тех, кто настолько выше на сословной лестнице, что шею сломаешь, пытаясь их разглядеть.
   – Но ведь мир не рухнул?
   – Куда он денется? Как стоял, так и стоит. Только от этого едва ли легче.
   Но едва лишь Агнесс протянула к ней руку, как баронесса выпрямилась и улыбнулась невозмутимо:
   – Я тебя совсем утомила. Покойной ночи, Агнесс, и укутайся потеплее. У нас даже летом бывают сквозняки.
   – Хорошо. Покойной ночи, Лавиния, – шепнула гостья, забираясь на облако перины.
   Как только за миледи затворилась дверь, Агнесс сбегала к сундучку, вытащила «Книгу общей молитвы» и угрожающее ею потрясла.
   – Сквозняки, да? Сквозняки? Гадкий вы злой старикашка! Только суньтесь сюда и вот честное слово, я вас изгоню! И не посмотрю, что вы хозяин дома! И ее оставьте в покое! Как же вам не совестно?
   Угроза возымела действие, и всю ночь никто Агнесс не тревожил.
4.
   К великому облегчению мисс Тревельян, завтракать в столовую ее не позвали. Утром Грейс принесла кофе, тосты и розетку с померанцевым вареньем, которое сильно горчило. Светские люди завтракают налегке. Платье успели не только выстирать и высушить за ночь, но тщательно прогладить, а нижние юбки накрахмалить. Все белье благоухало жасмином. Даже нитяные перчатки, с которыми их владелица уже успела попрощаться, сияли белизной.
   Не проронив ни слова, камеристка помогла Агнесс одеться и лишь уточнила, какую барышня желает прическу. Обычно Агнесс гладко зачесывала волосы и убирала в пучок на затылке, а несколько прядей выпускала перед ушами, чтобы красиво обрамляли лицо. Но гулять так гулять! Камеристка нагрела щипцы и завила ей букли, смачивая их сахарной водой.
   Леди Мелфорд проводила утро за конторкой в Синей гостиной.
   – Доброе утро, Агнесс. Что ты думаешь о Бате? – спросила баронесса, не отрываясь от письма.
   – Там когда-то жили римляне, а потом мисс Остен, – сказала девушка.
   Литература давалась ей лучше, чем история.
   – Верно, отец Джейн Остен поселился в Бате, отойдя от дел. И мои родители тоже. Молодежь кутит в Брайтоне, старики греют косточки в Бате. Но со стариками безопаснее, чем с молодыми джентльменами, – раздумчиво проговорила миледи. – Ну как, Агнесс, хочется тебе жить в городе любимой писательницы?
   – В Бате? Еще как! Но…
   Леди Мелфорд встала и быстрыми шагами подошла к гостье – та все еще топталась у порога.
   – Никаких но! Тотчас же напишу маме. Ей как раз требуется компаньонка – читать вслух, сопровождать ее в бани, минеральную воду за компанию потягивать. Она с радостью тебя примет, особенно после моей рекомендации. А через мою маму ты попадешь в хорошее общество.
   – Вы правда ей напишете? – всплеснула руками Агнесс. – Вряд ли дядюшка воспротивится…
   – А зачем ему вообще знать? Поедешь в Бат прямо отсюда в моей карете.
   – Нет, сначала мне надо заехать в пасторат, – заупрямилась мисс Тревельян. – Отдать дяде долг благодарности. А потом…
   Леди Мелфорд поскучнела.
   – Не будет никакого «потом». Едва ли мы с тобой еще увидимся.
   – Почему же?
   Лавиния пожала плечами и направилась к дивану, Агнесс же последовала за ней, словно пришитая к ее платью из лавандового шелка.
   Походя она заметила, что диван покоится не на ножках, а на бронзовых сиренах. Отливший их мастер очень внимательно отнесся к анатомическим деталям. Присев, Агнесс прикрыла ту русалку, что поближе, краешком юбки. Столько обнаженной натуры она не видывала за всю свою жизнь! В пансионе девочки даже мылись в сорочках.
   – Дело в том, мы с твоим дядей… как бы выразиться… не в ладах, – медленно начала миледи. – Я не хожу в его церковь… в церковь вообще. Но приходской налог плачу исправно, и десятину тоже… платила бы, если бы меня попросили. Что же касается церкви, то даже католичество мне ближе чем это наследие оголтелых пуритан! Не пугайся, Агнесс, – смягчилась Лавиния, когда девушка подскочила на месте. – За такие разговоры на каторгу не сошлют, а писать на эту тему трактат я не собираюсь. Зато я помню, как на медовый месяц барон увез меня в Рим, и я побывала в соборе Святого Петра. Колонны света падали через отверстия в куполе, вокруг них, точно зыбкий плющ, вились струйки ладана – так прекрасно! А потом прогулка по провинции, руины языческих храмов, утопающие в зелени. Я все ждала, что произойдет что-нибудь волшебное.
   – Так вы верите в волшебство?
   Услышать бы «да», и тогда можно рассказать ей… Хотя бы намекнуть…
   – Я? – усмехнулась Лавиния. – Конечно, не верю.
   Агнесс умолкла и начала с преувеличенным вниманием любоваться гостиной. Взгляд скользил по обычному маршруту – позолоченная лепнина на потолке, зеркало над камином, безделушки на каминной полке, подпираемой двумя кариатидами без лоскутка одежды…
   – Стало быть, едешь к дяде?
   – Угу, – призналась совестливая мисс.
   – Тогда забудь все то, что я тебе наговорила. У мистера Линдена от этих знаний тебе будет многая скорбь. Но пообещай – если тебе понадобится совет, я буду первой, к кому ты обратишься. Обещаешь?
   – Конечно, ле… Лавиния.
   И словно в награду за правильный ответ, баронесса протянула ей фероньерку. Опал впитал синеву обоев и казался еще холоднее.
   – Возьми на память. Эта безделушка понравилась тебе вчера. Ты на нее во все глаза смотрела.
   Агнесс отодвинулась подальше.
   – Лучше не надо. Вы и так для меня столько всего сделали! И вообще, может, вам тоже не стоит ее носить? Опалы к слезам.
   Усмехнувшись, леди Мелфорд опустила подарок в карман.
   – Как тебе угодно, два раза предлагать не стану. Только ты ошибаешься, Агнесс. К слезам – жемчуг.

Глава Вторая

1.
   – Ежели вы не против, мисс, так я вас тут высажу. Неохота его преподобию на глаза попадаться. Сказать по правде, грызутся они с ее милостью, как кошка с кошкой.
   – А не с собакой? – уточнила девушка.
   – Э нет, мисс, чего кошке с собакой-то делить? И живут они порознь, и кормятся – собака воробьем подавится, кошка говяжью кость не разгрызет. Иное дело, коли два кота встретятся, да притом оба злые, а по силе равные! Такая баталия начнется, что и волкодав на дерево запрыгнет. Вот так и пастор с ее милостью. Хотя нам-то какое дело до ихних склок? Мы люди маленькие, – кучер широко развел руками, включая в понятие «люди» двух каурых лошадок.
   Агнесс не протестовала и сердечно попрощалась с кучером, хотя тот даже не предложил донести ее сундучок. Гостье не терпелось осмотреть пасторат. Кто знает, вдруг она задержится здесь надолго? На месяц, а то и два. Место гувернантки так просто не найдешь – нужно давать объявления в газетах, а после отсеивать нанимателей с двенадцатью детьми и домишком где-нибудь на Оркнейских островах.
   По обе стороны гравийной дорожки, бежавшей к крыльцу, стелились лужайки – зеленый рубчатый шелк с пестрой бахромой. Пусть на клумбах росла только наперстянка, зато уж точно всех оттенков, которыми ее наделила природа – и розовая с белыми крапинками, и лиловая, покрытая мягким белым пухом, и такая прозрачно-желтая, что при взгляде на нее на языке проступал вкус меда.
   Сорвав белую башенку, густо усеянную цветами, Агнесс подошла к дому, но никак не решалась постучаться. Уж слишком он казался внушительным. Прошлым летом она гостила у Ханны Гудрэм, в чеширском приходе ее отца, и с тех пор пребывала в уверенности, что пасторат выглядит именно так – унылый каменный домик в два этажа, со скрипучими полами и неистребимым запахом плесени. Вдобавок, ей пришлось делить кровать с Ханной и ее трехлетней сестренкой, которая пиналась во сне и сосала волосы Агнесс. Теснота была ужасная.
   Так что к холлу, достойному лорда, а никак не сельского пастора, бедняжка была совсем не подготовлена.
   Этот дом тоже был двухэтажным, но до чего же высоким! Стены из серого известняка едва виднелись из-за плюща, густого, словно вертикальная клумба. Здание казалось древним, но как-то неравномерно. Центральная часть – самая старинная, зато восточное и западное крыло явно были пристроены в конце прошлого веке. И камень посветлее, и оконные рамы очерчены свежей белизной. Под коньком крыши, чуть выше высокого стрельчатого окна, виднелся герб семейства Линденов, а обе стороны окна располагались две арочные двери – дубовые, потемневшие от времени. Они окончательно сбили девушку с толку. В какую стучать? Или попробовать с черного хода? И Агнесс отправилась на задний двор.
   Северный фасад не отличался пышностью, да и плющ не вился по стылому камню. Чуть поодаль виднелись хозяйственные строения – сараи, конюшня и еще какой-то домишко с трубой, по-видимому, кухня…
   Тут Агнесс юркнула за каменный фонтанчик для птиц. Из конюшни выходили двое. Мальчишка-грум, рыжий и коренастый, вел белоснежную лошадь, предназначенную для джентльмена, который нетерпеливо поигрывал хлыстом. Агнесс сразу же опознала дядюшку. Черный сюртук до колен в сочетании с белым шейным платком выдавали пастора с головой.
   Мистер Линден ничуть не напоминал седовласого старца, которой уже прижился в ее воображении.
   На отца Ханны, низенького весельчака, загорелого после работ на церковном поле, он тоже не был похож.
   До чего же он молод!
   Приличия не позволяют таращиться, но Агнесс не могла удержаться.
   Изможденный вид отчасти старил пастора, но в его черных волосах не было седины. Это сколько же ему лет? Точно не сорок, тогда начинается старость. Тридцать? Но разве в таком возрасте становятся ректорами? Хотя, если отец подарил ему приход…
   Теперь уже и пастор заметил незнакомую девицу и, бросив что-то груму, направился к ней, но чем ближе он подходил, тем более зловещей казалась его улыбка. С такой учитель приветствует опоздавшего ученика, между делом поглаживая трость. Как же так? Они еще познакомиться не успели, а она уже чем-то его прогневала.
   Не дойдя до фонтана шагов пяти, пастор поклонился с преувеличенной вежливостью.
   – Надо полагать, мисс, вы из усадьбы леди Мелфорд? Извольте же передать своей госпоже, что если ей впредь будет угодно что-то мне сообщить, пусть приезжает сама, а не присылает надушенную записку.
   И как дядя узнал, что она от леди Мелфорд? Тут Агнесс сама догадалась – жасмин. Все в Мелфорд-холле было пропитано этим ароматом. А на промозглом дворе, где царили запахи навоза и сена, жасмин так и бил в нос.
   – Я, сэр… я только остановилась у леди Мелфорд, – пролепетала девушка, – А так… я Агнесс Тревельян!
   – Агнесс? – ужаснулся дядюшка. – Тебя исключили из пансиона?
   – Так я все! Ну, то есть, уже научилась всему, что мне нужно знать… Разве вы меня не ждете?
   Первым совладал с чувствами пастор.
   – Нет, Агнесс, я тебя не жду, – промолвил он печальным голосом человека, чрезмерно обремененного родней. – Впрочем, с такими обширными знакомствами, как у тебя в наших краях, ты, верно, и не нуждаешься в моей помощи.
   От растерянности Агнесс затеребила нитяную перчатку. Вот это встреча! Напомнить о письме она не осмеливалась. И без того понятно, что дядя так зачитался Тертуллианом, что про ее корреспонденцию и думать позабыл…
   Сердце пастора явно было жестче, чем у простых смертных, но все-таки не геологический экспонат. Заметив, как задрожали губы племянницы, он слегка оттаял – примерно настолько, насколько оттаял бы айсберг, коснись его солнечный луч.
   – Ступай в дом, Агнесс. Там поговорим, – и мистер Линден кивком приказывал ей следовать за ним.
   – Расседлать Келпи, сэр? – позвал мальчишка-грум, с интересом наблюдавший за воссоединением семьи.
   – Нет. Хотя… Нет, я скоро вернусь.
   Дилемма Агнесс разрешилась – они вошли в левую дверь. Несмотря на ее тяжесть и толщину, дядюшке стоило лишь дотронуться до ручки, как дверь отворилась нараспашку. Агнесс обдало прохладой. Она ступила в просторный холл с лестницей, ведущей на второй этаж, но не успела как следует осмотреться – мистер Линден шагал слишком быстро. Гостиная находилась на первом этаже, в западном крыле, и оказалась неожиданно темной: продольные перекладины разделяли окно на пять узеньких частей, сквозь которые сочился скудный свет. Серые обои тоже выглядели безрадостно, как если бы по стенам растерли пепел. Но особенно Агнесс угнетали стулья и оттоманки, не расставленные в центре комнаты, а придвинутые к стенам по моде прошлого века. До чего же неуютно! Как в подземелье.
   – У тебя есть «талон на суп»? – бросил через плечо дядюшка.
   – Что? – обомлела Агнесс. Неужто и кормить ее здесь будут по талонам?
   – Рекомендательное письмо, – вздохнул мистер Линден. – Когда его кому-то показываешь, то как минимум можешь рассчитывать на обед. Если, конечно, рекомендации хороши.
   Агнесс поспешно выудила из кармана письмо от мадам Деверо. Послание было написано на розоватой бумаге и так приторно пахло корицей и кардамоном, что после него хотелось вытереть пальцы – вдруг липкие.
   Пока пастор читал письмо, стоя у окна, Агнесс присела на стул, набитый комковатым конским волосом, и успела как следует разглядеть своего благодетеля.
   Мистер Линден был высок и худощав, с осанкой благородной, пожалуй, даже чересчур. От духовного лица ждешь большего смирения. Волосы длинные – не до плеч, но щекочут скулы. Из-за макассарового масла они лежат черными шлемом, хотя концы все же вьются, сколько их не умащивай. Вот если б он постригся покороче, не пришлось бы так мучиться! Нос крупный, но изящно очерченный. Серые глаза прищурены, от чего вокруг них поползли ранние морщинки. Тонкие губы поджаты. А его впалые, как после поста, щеки Агнесс заметила еще на улице. Наряди его в рясу в капюшоном, и получится средневековый монах! Но печать усталости на челе совсем не подходит служителю церкви, в которой священникам не нужно носить власяницу, или хлестать себя бичом… Или чем там еще занимаются католики? К чему такая суровость?
   Когда пастор усмехался, слева возле рта проступала складка, глубокая, как рана. А усмехался он дважды – дочитав до грамоты за рукоделие и еще в конце, где мадам писала, что сама королева не откажется от такой гувернантки. В остальном же послание его не впечатлило.
   – Исключено, – сообщил мистер Линден, откладывая его на подоконник.
   – Что исключено?
   – Твоя работа гувернанткой. Совершенно исключено. Даже думать забудь.
   – Почему же?
   – А потому, любезная племянница, что гувернантка – не служанка и не госпожа, а невесть кто. Ей слишком легко попасть… в компрометирующую ситуацию. Я же слишком дорожу репутацией нашей семьи, к который ты тоже имеешь честь принадлежать – прошу, не забывай об этом стечении обстоятельств.
   Агнесс любила детей и давно уже воображала, как будет учить французскому двух розовощеких близняшек. Порою в ее мечты захаживал их родитель. То был представительный вдовец, неравнодушный к бедным учительницам. Но, по небрежному взмаху чьей-то руки, и близняшки, и их отец во фраке вдруг развеялись, как туман на солнцепеке. Так же нечестно!
   – И что же со мной станется? – Агнесс поерзала на стуле.
   – Замуж тебя выдам, – утешил ее благодетель. – Подберу тебе супруга на свой вкус – человека трезвого образа жизни, солидного, с капиталом.
   – Но у меня нет приданого! – воскликнула Агнесс так отчаянно, как если бы дядюшкин кандидат уже преклонял перед ней колено. Громко пыхтя и поблескивая лысиной.
   Мистер Линден пододвинул стул и присел напротив племянницы. Сидел он так прямо, словно спинка стула была утыкана гвоздями.
   – Приданое – не более чем приятный довесок, – дружелюбно пояснил он. – Главные же добродетели жены – трудолюбие и скромность. Ибо сказано в Писании: «Кто найдет добродетельную жену? Цена ее выше жемчугов. Она встает еще ночью и раздает пищу в доме своем и урочное служанкам своим. От плодов рук своих насаждает виноградник».
   – Это в Библии так написано? – ужаснулась Агнесс. Она весьма смутно представляла, как насаждать виноградник.
   – В Притчах Соломона. Разве ты не читала Ветхий Завет?
   – Вообще-то… вообще-то нет, сэр, – упавшим голосом ответила девушка.
   Ветхий Завет не входил в круг чтения пансионерок мадам Деверо. Директриса, уже умудренная опытом, опасалась, что после ознакомления с ним девицы начнут задавать неудобные вопросы. Например, кто такие содомиты. Или чем занимался Онан в шатре нелюбимой жены.
   – Зато я читала Новый Завет. И еще «Книгу общей молитвы». Она мне… много раз пригождалась!
   – Незнание Священного Писания есть тяжкий грех, – не сдавался священник. – Твоя душа пребывает в опасности. Вообрази, что в следующий миг ты умрешь.
   – С какой же это стати? – возмутилась Агнесс, которой претила такая мысль. – Я отлично себя чувствую.
   – А ты вообрази, дитя мое. Вот умерла ты и предстала пред райскими вратами. Святой Петр спрашивает «А ну-ка, мисс Тревельян, поведайте мне, что говорится в стихе таком-то из книги Еноха». И что же ты ответишь?
   – Я попрошу подсказку.
   – И он прельститься твоей улыбкой и распахнет врата – так по-твоему?
   – Можно хотя бы попробовать.
   Пастор посмотрел на нее несколько раздраженно, но вместе с тем сочувственно, словно в ее глазах уже отражались всполохи адского пламени.
   – Что ж, я готов списать твой ответ на полное незнание жизни, и обещаю не судить по нему о твоем уме. В реальном мире – это пространство за пределами твоего пансиона, – тут он даже привстал, ибо не привык проповедовать сидя, – так вот, в реальном мире, Агнесс, все не так радужно, как тебе представляется. Есть люди, с которыми нельзя договориться. Есть проступки, которым нет прощения. Есть, наконец, долг и обязательства, от которых не отшутишься. А улыбка и пара ласковых слов, в конечном счете, ничего не решают. Иногда нужно бить самому, иногда смиренно принимать наказание. Ты все поняла, дитя мое?
   – Да, сэр.
   – В таком случае, я тебя переубедил.
   – Нет, сэр, – без колебаний ответила девушка.
   Самодовольная улыбка уже шевелилась в уголках его рта, но вот губы вновь сжались в тонкую линию.
   – Ах, вот оно как, – процедил пастор, поглаживая свой белый шейный платок. – Тогда поспорь со мной. Приведи аргументы.
   Как же, станет она с ним спорить, смекнула Агнесс. Проще дискутировать с китайцем или с кем-то еще, чей язык она не знает. На каждое ее слово пастор приведет три цитаты из пророков.
   Кроме того, где же это видано – чтобы выпускница пансиона оказалась права, а священник ошибался? Как тут вообще спорить? Ей – с ним!
   – Почтение к вашему статусу и память о благодеяниях, кои вы мне оказали, сэр, не позволяют мне возражать вам, – протараторила она, склоняя голову.
   – Премного благодарен. Однако почтения к моему статусу недостаточно, чтобы ты приняла мои слова на веру. Так ведь? А риторике, как я погляжу, барышень не учат. Поспорить со мной ты тоже не можешь. Превосходно! Я рад, что под моей крышей поселилась упрямица, которая не умеет ни думать, ни подчиняться.
   Слова прозвучали, как стук судейского молотка.
   – Посмотрим, чему же ты научились в своем пансионе. Придется тебя проэкзаменовать.
   – Прямо сейчас? – встрепенулась Агнесс, поникшая в ожидании приговора. – А по какому предмету? Если по географии, то можно я повторю колонии…
   – По домоводству, дитя мое. По тому единственному, что пригодится тебе в жизни.
   Он взял с каминной полки колокольчик, и в гостиную немедля ворвалась горничная. То ли пастор так вышколил слуг, что те появлялись до звонка, то ли юная особа давно уже стояла под дверью, приложив ухо к замочной скважине.
   – Сьюзен, позови миссис Крэгмор, Дженни и Диггори, – приказал пастор.
   Не успела Агнесс и глазом моргнуть, как весь штат был в сборе. Версия с дверью подтвердилась. Значит, слуги уже осведомлены, какого низкого мнения хозяин о своей племяннице. Гостья покраснела так густо и жарко, что вот-вот и вспыхнут кончики волос.
   Между тем пастор обратился к пожилой особе в темно-зеленом платье и белом воздушном чепце.
   – Миссис Крэгмор, будьте так добры передать связку ключей моей племяннице. Сегодня мисс Агнесс будет за экономку.
   Не утруждая себя книксеном, дородная старуха протянула ей связку ключей всех размеров и оттенков ржавчины. Любой взломщик восхитился бы таким набором.
   – Твоя задача, Агнесс, проследить за уборкой дома. Изволь отдать распоряжения слугам. Покуда ты им не прикажешь, сами они пальцем не пошевелят. Надеюсь, я выражаюсь недвусмысленно? Никто из вас пылинки не смеет смахнуть без прямого приказа мисс Агнесс!
   – Да, сэр, – отвечали слуги в разнобой, а одна из горничных хихикнула, прикрывая рот кромкой передника.
   – К концу дня ты должна привести в порядок каждую комнату. За исключением моего кабинета, разумеется.
   – А его – завтра?
   – А его – никогда. Это единственная комната, где ноги твоей быть не должно. Если я тебе понадоблюсь, постучишься и подождешь ответа.
   – Хорошо, сэр.
   – Если ты там побываешь, я об этом все равно узнаю, – не успокаивался пастор. – Как – неважно, но узнаю. Даже думать об этом не смей.
   – Хорошо, сэр.
   «Не ходи в мой кабинет! Да не больно-то мне и хочется», – дулась Агнесс, поднимаясь на второй этаж вслед за Диггори. Что у него там, пещера Али-бабы? Да ее туда силком не затащишь. Много она ли она потеряет, если не увидит собрание сочинений Тертуллиана?
   – Ух, тяже-елый! – кряхтел парнишка, волоча ее багаж, и косился на гостью – ценит ли она его старания? Веснушчатое лицо Диггори понравилось Агнесс, хотя его портил красный полумесяц на лбу – лошадь копытом приложила.
   – Чего у вас в сундуке, а, мисс? Небось, всякие умные книжки? – уважительно спросил Диггори, когда они вошли в спальню.
   – В основном там раковины.
   – Раковины? Из-под устриц, что ль?
   – Ну причем же тут устрицы? Это другие ракушки, декоративные. Я буду делать из них цветы, – Агнесс похлопала по крышке сундучка.
   – Цветы-ы? Так коли вам цветов не хватает, у нас всякие есть! И ромашки, и васильки, и наперстянка еще эта – куда не плюнь, повсюду прет. Девчонки вам мигом нарвут, только прикажите. А то чего ж вам с ракушками маяться!
   Агнесс вздохнула, как проповедница, которой предстоит объяснить африканскому дикарю, зачем нужны жилет и брюки.
   – Это мое хобби, самое подходящее хобби для леди. Я умею делать цветы из бумаги, шелка, перьев и берлинской шерсти. Мадам Деверо говорит, что руки всегда должны быть при деле.
   – Моя нэн тоже так говорит, – опечалился конопатый парнишка. – Только она все больше про уборку навоза.
   Нэн – это бабушка, догадалась Агнесс. К йоркширскому диалекту ей привыкать и привыкать. Отослав Диггори, который чесал в затылке, переваривая услышанное, она принялась рыться в сундуке. Осмотреть спальню времени не было. Окно, кровать с балдахином, туалетный столик – и на том спасибо. Ах, ну где же эта книга? Надо ее побыстрее найти. Еще оставался шанс доказать дядюшке, что она не такая пустышка, как он думает.
   Нужная вещь, как всегда, отыскалась на самом дне, под слоями льна и шелка, мешочков с бисером и альбомов для аппликации. Вот она – «Компендиум хороших манер и домоводства». Пухлый томик вручали каждой выпускнице, как новобранцу – ружье. С этой книгой можно покорить весь мир – или хотя бы не опозориться в обществе.
   Так, где же про повседневную работу? «Правила оставления визиток». Не то. «Французские соусы». Тоже не то! Ага, вот оно! «Домашняя прислуга». Рассчитывая на место гувернантки, Агнесс была уверена, что единственной служанкой у нее в подчинении будет нянька для черной работы. А тут сразу столько слуг! Чем же их занять? Ведь, согласно «Компендиуму», ни что так не растлевает прислугу, как праздность. К счастью, на советы по обращению со слугами справочник не скупился. Агнесс пролистнула страницу про жалованье («Деньги на пиво слугам лучше не давать, это приводит к падению нравов») и погрузилась в изучение домашних обязанностей.
   Пять минут спустя она вернулась в гостиную, где ее дожидались обе горничные. В их внешности проскальзывало что-то средиземноморское – смоляные кудряшки, черные глаза, густой загар. Не иначе как сказывалось влияние римлян, некогда превративших Йоркшир в свою провинцию.
   – Мы готовы, мисс, – сказала Сьюзен, старшая девушка.
   – Тогда соберите… эм… ночную керамику и прополощите ее горячей водой с содой.
   Служанки задумались над ее словами.
   – Ночные горшки, мисс? – уточнила младшая, толстушка Дженни.
   – Ну да.
   – Слушаюсь, мисс. А потом?
   – А в столовой вы убрали? Поменяли скатерть?
   – Хозяин… завтракает у себя, мы ему поднос в кабинет приносим, – смущенно проговорила Сьюзен, словно извиняясь за его нелюдимые привычки. – Но мы могли бы…
   – Шшш, не подсказывай, – пихнула ее в бок сестра. Она так и подпрыгивала от возбуждения. Еще бы, экзаменовать настоящую леди!
   – В таком случае, проветрите все спальни и взбейте перины, – повелела Агнесс. – На это у вас уйдет от силы полчаса. Я проверю, все ли в порядке на кухне, а после дам вам новое задание.
   Агнесс выскользнула с черного хода и отправилась на кухню, досадуя, что она находится так далеко от дома. Стало быть, чай всегда будет противно-тепловатым, а суп – с пленкой застывшего жира. По крайней мере, зимой. Хотя сама она, конечно же, такое безобразие не застанет, потому что до зимы тут не задержится.
   Отворив дверь, Агнесс сощурилась, привыкая к полутьме, но в первый миг ей показалось, что от очага метнулась какая-то тень и словно бы вверх… Кошка? Под потолком висели окорока, зашитые в холщовые мешки, и, уж непонятно зачем, заплесневелая булочка на веревке, но больше ничего. Никаких посторонних животных.
   Впрочем, кошка в кухне все же имелась, черная, но с белым пятнышком на морде и белым же кончиком хвоста. Казалось, она макнула хвост в сметану, а потом попыталась его облизать. Кошка развалилась на коленях миссис Крэгмор, которая, оказывается, служила не только экономкой, но и кухаркой. Откинувшись в кресле, старуха напевала вполголоса:
   – Мой милый мне дороже всех властителей земных. Его не променяю я ни на кого из них. Летит на скакуне лихом, не ведая преград. Подковы блещут серебром и золотом горят.
   При виде барышни она попыталась встать, упершись в подлокотник, но Агнесс замахала на нее. Зачем утруждаться? Недаром же старушка положила ноги на деревянную скамеечку. Сползшие чулки открывали ее опухшие, изрытые темными венами лодыжки.
   – Даже не знаю, чем вам тут заняться, мисс, – проворковала экономка, довольная таким обращением. – Стряпать ужин я давно начала.
   Несмотря на середину мая, не самое жаркое время года, в кухне было душно от непрестанно горящего огня. Свое кресло миссис Крэгмор отодвинула в дальний угол, между буфетом и узеньким оконцем. Отсюда она приглядывала за бараньей ногой на вертеле. Под вертелом стоял поддон с тестом, куда, шипя, падали янтарные капли жира.
   – По четвергам у нас баранина и йоркширский пудинг, а к ним пюре из репы и тушеный сельдерей. На десерт – пирог из ревеня. Или вам о завтрашнем ужине угодно распорядиться?
   – А что у вас по пятницам?
   – Рыба на пару, молодая картошка, салат и пирог из остатков мяса.
   – Хорошо, можете все это приготовить, – милостиво разрешила Агнесс. – Не хочется менять ваш распорядок.
   – А десерт на усмотрение хозяйки, – осклабилась старуха. – Что она любит?
   Агнесс любила шоколад, но решила не выдавать свои экстравагантные вкусы, раз уж попала в глушь. Здесь предел сладости это, наверное, печеное яблоко.
   – Рулет с яблочным джемом.
   – Его и состряпаю.
   – Ну, я побежала, – попятилась она. – Еще столько дел! Надо привести в порядок гостиную.
   – Да чего ж вам самой ручки-то утруждать? – вздохнула старуха, как будто слегка разочарованно.
   – Мне надо очень стараться. Вдруг дядюшка простит меня?
   – Да за что это?
   – За то, что я оказалась не такой, как он ожидал, – пояснила Агнесс. – Хотя он так истратился на мое обучение.
   Миссис Крэгмор фыркнула одновременно с кошкой.
   – Так это его беда, мисс, а уж никак не ваша. Разве вы могли залезть к нему в голову да разглядеть, чего он там ожидает?
   «Он такой со всеми?» едва не спросила Агнесс. Как бы ни подмывало ее осудить дядюшку, она прикусила язык, ведь леди не пристало судачить с прислугой.
   – Вот, миссис Крэгмор. И заранее спасибо за рулет, – кивнула Агнесс и поспешила прочь.
   – Сыграй с ним, – донеслось ей вслед.
   Но когда девушка обернулась, экономка опять баюкала кошку своей странной колыбельной.
   С кем – с ним? И во что сыграть?
   В любом случае, это был глупый совет. Агнесс начинало казаться, что для нее уже закончились игры, что они покинули ее жизнь, как стайка ребятишек покидает церковь, громко хохоча и подпрыгивая, чтобы размять затекшие от стояния на коленях ноги. А она осталась там. Навсегда.
2.
   – Что, так быстро?
   – Да, мисс.
   – Спальню хозяина тоже привели в порядок?
   – Конечно, мисс.
   – А его кабинет?
   Горничные воззрились на нее так, словно Агнесс предложила ограбить Букингемский дворец.
   – Туда же нельзя.
   – Как, и вам тоже?
   – Хозяин никого не пускает.
   Это новость отчасти успокоила Агнесс. По крайней мере, она не единственная персона нон-грата в его покоях.
   – А теперь протрите всюду пыль и подметите полы, – скомандовала она, входя во вкус. Так приятно, когда кто-то ловит каждое твое слово! – Пусть Диггори поможет вымыть окна. Но перед тем, как приступить к работе, не забудьте рассыпать по коврам спитую заварку, иначе пыль осядет на шторах. Уборка без чая – это потеря времени и погибель дому, – со значением процитировала она. Чем-чем, а внушительными фразами «Компендиум» был богат.
   Девушки еще раз поклонились, зашелестев накрахмаленными фартуками. Сьюзен явно радовалась успехам молодой хозяйки, зато Дженни, напротив, была чуточку разочарована. Уж слишком легко та сдала экзамен. Ни разу не срезалась!
   – И будьте добры не заходить в гостиную, – сказала Агнесс уже им в спину. – Я подготовлю камин к летнему сезону.
   – Так я ж его подготовила, – опешила Дженни. – Вчерась еще. И сажу вымела, и решетку надраила, ажно полыхает, и всю копоть выскребла. Уже стоит готовенький!
   – А я подготовлю его иначе. Ну пожалуйста, – взмолилась Агнесс, видя, что уязвленная горничная не спешит уходить. – Просто не ходите в гостиную, покуда я вас не позову. Это будет сюрприз.
   – Как вам угодно, мисс, – ответила смирная Сьюзен, исподволь толкая сестру, которая все еще кипятилась.
   Конечно, хозяйка имеет право проверить, как вычищен камин. Да пусть хоть платком по стенкам пройдется, все равно ни пятнышка не увидит. Но перемывать его вслед за горничной – такую степень недоверия Дженни никак не могла снести.
   Как выяснилось чуть позже, девушка сердилась понапрасну. Мисс Агнесс и не думала ничего мыть. Нет, обелить свое имя в глазах дяди она собиралась иначе.
   «Во время весенней уборки ни одна честолюбивая домохозяйка не оставит без внимания камин», – утверждала полезная книга. – «Хотя очаг, в котором еще несколько месяцев не будет теплиться огонь, производит удручающее впечатление, даже его можно превратить в оазис, в настоящую зеленую рощицу, куда слетятся танцевать маленькие феи». Описание звучало заманчиво, да и сам прожект казался несложным. Понадобится кисея, десяток цветочных горшков и зеркало. Большое зеркало.
   Агнесс закусила губу и приступила к работе…
   Из замочной скважины открывался ограниченный вид на гостиную, и прислуга пасторского домика, включая величавую экономку, целый час изнывала у двери, дожидаясь заветного «Входите!»
   Мисс Тревельян стояла в центре комнаты, сияя усталой, но безмерно довольной улыбкой Микеланджело, который только что закончил потолок Сикстинской капеллы. А за ее спиной…
   – Ой, божечки! – выдохнула Дженни, и сестра машинально дернула ее за косу – нечего поминать имя Божье всуе. Впрочем, Сьюзен тоже была потрясена увиденным. Что уж говорить о Диггори, который так и застыл с распахнутым ртом.
   Только миссис Крэгмор сохранялась невозмутимость.
   – А зеркало зачем? – полюбопытствовала она, разглядывая творение барышниных рук.
   Действительно, к задней стенке камина было прислонено зеркало, которое переместилось сюда из комнаты мисс Агнесс. Перед зеркалом высился сугроб из разорванной на волокна кисеи (для общего блага гостья пожертвовала занавеской), весь усыпанный розоватыми лепестками шиповника. Почетный караул вокруг камина несли горшки с геранью.
   – Для к-красоты, – выдавила Агнесс, чувствую, что допустила где-то промашку. – Так в книге написано.
   – Раз в книге, может, оно и правда так надо, – экономка зыркнула на подчиненных. – Только, поди, в Лондоне аль в Йорке. У нас-то тут все попроще будет. Так что давайте-ка, мисс, мы к приходу хозяина все уберем…
   – В том нет нужды, миссис Крэгмор.
   От дядюшкиной способности подкрадываться беззвучно Агнесс стало не по себе, а его вежливый поклон заставил ее содрогнуться. Наверное, с такой мрачной вежливостью вельможи кланялись Марии Стюарт, когда вели ее на эшафот.
   – Я восхищен трудолюбием моей племянницы! – радовался мистер Линден. – Главное, направить сей неукротимый поток в нужное русло. Ну что, попробуем?
   …Простыня казалась заснеженной равниной, и не было ей ни конца, ни края, и сколько ее не подрубай, кажется, что она все расширяется, пока не заполнит собой всю спальню. Последние стежки Агнесс сделала почти наугад. За окном смеркалось, дядюшка же строго-настрого запретил ей зажигать свечи, дабы воспитать в ней бережливость.
   Неужели так будет каждый день? Штопать, а не вышивать, выводить пятна с ткани вместо того, чтобы стоять за мольбертом… Как невыносимо скучно! Вот бы объяснить это мистер Линдену, но… под его насмешливым взглядом она чувствовала себя такой маленькой и глупой девчонкой, что впору большой палец пососать. От мраморной статуи в парке дождешься больше сочувствия.
   Значит, он прав? И мир таков, каким он его представляет? Но зачем же тогда…
   В глазах защипало, словно бы вокруг и вправду мела метель, Агнесс откинулась на спинку кресла, и всю ночь перед ней мелькали лица новых знакомцев.
   …Вот мистер Линден читает письмо и усмехается всякий раз, когда ее хвалят. Давешний мальчишка сжимает кулаки, стараясь как следует рассвирепеть, чтобы скрыть растерянность. Безумица тянет к ней руки с обломанными ногтями. «Найди, найди, найди» молят ее глаза. «Что найти?» кричит Агнесс «Что найти?». Женщина распахивает рот, окаймленный грязью, но Агнесс так боится услышать ее вой, что сразу просыпается…
   Лужица солнечного света растеклась по дощатому полу и впиталась в кромку простыни, в которую Агнесс завернулась вместо одеяла. Сколько же сейчас времени?
   Но сколько бы его ни было, она все равно опоздала…
3.
   – … на целых пятнадцать минут. Это непростительно. Просто из рук вон.
   При ее появлении мистер Линден встал и даже отодвинул ей стул, хотя Агнесс предпочла бы, чтобы он не отрывался от своей тарелки с тостами и холодной бараниной. Но прошмыгнуть мимо него незаметно – задача из разряда невозможных. Наверняка он услышал даже ее возню в спальне и звон уроненного тазика для умывания, а затем отрепетировал самое грозное выражение лица, глядя на свое отражение в серебряном чайнике…
   И ведь надо же так попасться! В том самый день, когда он соблаговолил спуститься к завтраку!
   А ведь если бы не суровость, дядюшку можно было бы назвать красивым. А так он, пожалуй, из тех людей, которым дай волю и они повычеркивают из календаря все праздники, а оставят только посты. Из тех, что выдумали белоснежные парики, потому что их собственные волосы не спешат седеть.
   Лавиния была права.
   – Хотите чаю, дядюшка? – встрепенулась Агнесс, памятуя об утренней женской обязанности.
   – Благодарю, дитя мое, но чай уже холоден, как воды Леты. Горячим он был ровно пятнадцать минут назад.
   Мистер Линден пододвинул молочник и собственноручно налил себе молока, тем самым показав Агнесс ее ненужность и даже избыточность за этим столом.
   – Завтра я спущусь пораньше. Обещаю!
   – Похвальное стремление. Со временем ты привыкнешь к правилам этого дома, на первых же порах я тебе помогу.
   – А… как?
   – За малейшее упущение ты будешь строго наказана, Агнесс. Так проще запомнить, – обронил дядя, неспешно размазывая масло по тосту.
   Полагая, что пансионерки еще настрадаются или в замужестве, или в чужих людях, мадам Деверо применяла самые щадящие воспитательные методы. Высшей карой, грозившей лентяйке или болтушке, было лишение десерта – пирожка с патокой. Если проступок был совсем уже скверный, с отягчающими обстоятельствами, вроде пропуска воскресной службы ради прогулки в парке, на шее виновницы оказывалась табличка с надписью «Зря я так поступила». Но девочки шептались, будто в других школах учениц ставят на колени по субботам, а в придачу еще и секут!
   – Меня нельзя наказывать! Я же леди!
   – Пока что нет, – мистер Линден был всецело поглощен своим тостом. – Чтобы тебя сочли леди, нужно вести и себя, как леди – быть аккуратной и пунктуальной, строго следовать этикету. Только так ты сможешь снискать уважение окружающих.
   – А вот леди Мелфорд дела нет до этикета. Она сама мне так сказала, – пробормотала девушка, разглядывая одинокую чаинку на дне чашки.
   – Прежде чем подражать кому-то, посмотри, нет ли герба на его карете, – наставил ее мистер Линден. – Леди Мелфорд – аристократка, вдова барона. Ее положение настолько выше твоего, что она может позволить себе… милые причуды. Кроме того, разве я не запретил тебе вообще заводить речь о леди Мелфорд?
   – Нет, вроде бы.
   – Досадная промашка с моей стороны! Агнесс, я запрещаю тебе заводить речь о леди Мелфорд. Она тебе не ровня.
   – И между тем, она была ко мне очень добра, – заметила Агнесс, едва не ввернув «Не то, что некоторые». – И совсем не задавалась. Мы так мило беседовали.
   – О чем вы… – начал пастор, но опять насупился. – Неважно. За каждое упоминание леди Мелфорд ты выучишь наизусть по одному стиху из книги пророка Иезикииля. Мне начинать счет?
   «Леди Мелфорд, леди Мелфорд, леди Мелфорд! Лавиния, Лавиния, Лавиния! Да она в тысячу раз добрее и снисходительнее вас!» – прокричала Агнесс.
   Про себя.
   Никаких иных звуков, кроме стука вилок о фарфоровые тарелки, до конца завтрака не слышалось.
   После злополучной трапезы Агнесс сменила утреннее платье на привычный наряд для прогулок и, едва успев причесаться, поспешила в гостиную, где ее уже дожидался хозяин с экономкой. Не без огорчения девушка отметила, что из камина убрали все милые декорации и теперь он зиял пустотой. Может, занавеску для него сшить? И украсить ее аппликацией? Но это, наверное, слишком по-мирскому. В доме священника должно царить благонравное уныние.
   Агнесс едва не запрыгала от радости, узнав, что наконец-то сможет вырваться из этого узилища, пусть и не налегке – ей сразу вручили корзину с хлебом для бедняков. Сначала ей предстояло навестить некоего мистера Хэмиша, за чью душу так опасался пастор, и прочитать ему вслух брошюрку «Демон из бутылки. Наставления для рабочего класса», напечатанную Обществом Трезвости. Затем следовало разнести хлеб многочисленным адресатам, а заодно напомнить Саре Крэбтри, что после ее родов уже миновало 14 дней, так что ей надлежит пройти обряд очищения.
   Про такой обряд Агнесс слышала впервые, но, как оказалось, в провинции он пользовался спросом. По словам миссис Крэгмор, до церковного благословения молодая мать могла стать жертвой фейри. Тем только дай волю, вмиг уволокут бедняжку в свои подземные чертоги и заставят кормить грудью своих малышей. А вот если она преклонит колени в церкви и прочтет особую молитву, никакие фейри ей не страшны. Разве что сама к ним запросится…
   При упоминании фей пастор болезненно поморщился, из чего Агнесс заключила, что народные поверья ему тоже претят. Хорошо, что она так и не обмолвилась о своем даре. Дядя заставил бы ее затвердить весь Ветхий Завет в наказание за испорченность!
   Чем раньше она станет леди, тем скорее он оставит ее в покое, смекнула Агнесс. Ради этого она готова облагодетельствовать хоть всех бедняков Йоркшира, включая трущобы Лидса. Девушка хотела пуститься наутек, но от зоркого пастора не укрылся главный недочет ее туалета.
   – А где же твоя шляпа?
   Пришлось признаться, что капор она забыла еще в пансионе. Конечно, не в ее возрасте ходить с непокрытой головой, но из той шляпки и так лезла солома…
   – Давай уж сразу укоротим тебе платье до колен и косички заплетем. Зачем мелочиться? А то люди, чего доброго, сочтут тебя взрослой. Нехорошо их так обманывать, – начал было пастор с участливой улыбкой, но, заметив неодобрение миссис Крэгмор, махнул рукой, – Завтра пойдем в лавку миссис Бегг и выберем что-нибудь подходящее.
   Предложение звучало, как угроза, а уж при слове «подходящее» перед глазами Агнесс возникли такие фасоны, что даже строгие квакерши содрогнутся от омерзения. К счастью, на этом аудиенция закончилась, и Агнесс поспешила творить добро.
4.
   Отослав и экономку, которая многозначительно ухмыльнулась напоследок, мистер Линден облокотился о каминную решетку и зарылся пальцами в волосы, слипшиеся от макассарового масла.
   Уже второй день его сводила с ума одна мысль. Точнее, одно ощущение. Его источником была девчонка.
   Такая чужая.
   Еще тогда, на конюшне, прежде чем явилась ему щуплая фигурка в клетчатом платье, он почувствовал запах жасмина. А как шагнул во двор, то чуть не вскрикнул от того смятения, которое, верно, чувствует крестьянка, когда отвернется всего-то на пару минут, а в колыбельке вместо пухлого малыша уже лежит большеголовый уродец и сучит ножками-палочками.
   Подменыш. И суть у него другая, чужая.
   Ну да что с нее взять? Пустенькая фарфоровая кукла, исковерканная системой женского образования. Права была Мэри Уоллстонкрафт, при всем своем беспутстве, а права – неправильно мы учим дочерей Евы.
   Девчонку следовало отдать в пансион построже, где ее научили бы штопать чулки, а не мастерить безделушки. Одно оправдание – в те дни, когда она нежданно-негаданно свалилась ему на голову, ему было недосуг сравнивать пансионы. И смотрел он исключительно на статистику смертности, а в заведении мадам Деверо она была как раз невысока.
   Что ж, любой джентльмен со сложившимися привычками почувствует раздражение, когда в его личное пространство вторгнется девочка-подросток, чьи интересы не простираются дальше крема от веснушек. И чьи манеры ему придется отшлифовать, прежде чем спровадить ее замуж. Как раз усталое раздражение и было бы закономерной реакцией на такое положение вещей.
   Но его чувство было иного сорта.
   Радость.
   Он уже забыл, когда в последний раз спускался в столовую. Или вообще ощущал вкус еды. И особенно молока. А ведь он с детства любил молоко, гораздо больше пива, которое в их старомодном помещичьем доме подавали даже за завтраком. Как-то раз миссис Крэгмор, тогда еще няня Элспет, намекнула, чем могут быть вызваны его странные вкусовые пристрастия, и тогда это казалось ему ужасно забавным.
   Пока не стало просто ужасным. Как и все остальные его… особенности.
   А ведь он в кровь истер пальцы, разбирая по камню дворец памяти, выжег его дотла, слышал, как в треске потолочных балок и звоне стекла тонет смех, и беззлобное поддразнивание, и даже признания в любви. Лишь изредка среди закоптелых руин скользили два призрака и звали его по имени. «Джейми! Джейми!» – шептали они. – «Что же ты наделал? Неужели стало лучше?» Доза лауданума заглушала их голоса.
   Нет, ничего не осталось. Только работа.
   К счастью, со служением Богу работа приходского священника связана лишь косвенно. Всего лишь череда обязанностей. Следить за тем, чтобы стены в церкви белили вовремя. Неукоснительно соблюдать обряды. Содержать пасторат в идеальном порядке. Не отлынивать от сборов десятины, как бы это ни возмущало прихожан. В конце концов, священник требует десятину не столько для себя, сколько для своего преемника, которому рано или поздно передаст приход. А кому сгодится приход, где все погрязли в долгах?
   Только работа. Должна ли она приносить удовольствие? Нет, как и любой другой труд, поскольку с самого начала он ниспослан человеку в наказание.
   Но дальше лгать себе не имело смысла – мистер Линден упивался воспитанием племянницы.
   Это было противоестественно.
   Уж не относится ли он к числе тех мужчин, которых французы именуют sadique? Он всегда замечал за собой некоторую жестокость, но направить ее на женщину – прежде он о таком и подумать не мог!
   Или это тоже часть его… природы? Опять вылезло что-то новенькое?
   Сколько раз он молил Господа о том, чтобы тот опустошил его и вдохнул в него новую суть. Сделал таким, как все. И он готов был поклясться, что получилось! Сколько лет он брел по дороге праведности, заросшей терниями, и не помышлял о той, другой…
   Вот и сейчас преподобный Джеймс Линден испытал неодолимое желание открыть молитвенник.
   Уже в дверях пастор бросил взгляд на камин и нахмурился – кажется, он недвусмысленно велел убрать оттуда все художества мисс Агнесс, все бантики-рюшечки-фиалки. С какой же стати там торчит цветок… Но, присмотревшись, мистер Линден обреченно вздохнул. Даже тернии лучше, чем это.
   Алая наперстянка.
   Она проросла сквозь трещину в каменной плите.
5.
   До места назначения Агнесс добиралась дольше, чем рассчитывала. «Да с борозды с четыре будет», – сказала миссис Крэгмор. Но Агнесс видела борозду только на грядке с клубникой и весьма смутно представляла ее истинную протяженность. Оказалось, четыре борозды это около полумили. Агнесс несла тяжелую корзину то в правой руке, то в левой, и под конец пути чувствовала, что руки еще держатся на месте лишь благодаря рукавам.
   Деревня встретила Агнесс оглушительным скрежетом – точили косы для грядущего сенокоса и огромные ножницы для стрижки овец, – и если бы не уроки вокала, Агнесс вряд ли смогла бы перекричать эту какофонию и выяснить наконец, где же ей искать мистера Хэмиша. Он проживал почти что у берега речушки, в одном из тех приземистых коттеджей, где под одной крышей приютились жилые помещения и амбар, и где с сеном обращаются куда почтительнее, чем с людьми. По крайней мере, такой вывод сделала Агнесс, когда рыжая девица в выцветшем голубоватом платье привела ее в общую комнату, такую тесную, что она едва ли была больше спальни Агнесс. А от запаха горелого навоза, которым тут топили, Агнесс едва не стошнило.
   Прислонившись к столбу у открытого очага, дремал заплывший жиром старик. Услышав шаги, непривычно легкие, он приоткрыл воспаленный глаз, но не заинтересовался гостьей и вновь захрапел.
   – Да вставайте, папаша! К вам родня мистера Линдена пришла, – затормошила его невестка.
   – Н-да? – сонно пробормотал крестьянин. – Надо маслобойку из дома вынести.
   – Сколько бывал у нас мистер Линден, а никогда после него масло не пропадало.
   – Так все потому, что мы масло вовремя прятали. Может, и она по ентой части, охочая до масла. Убери от греха подальше.
   Девица развернулась, продемонстрировав темное пятно пота во всю спину, Агнесс же едва не выронила корзину из онемевших пальцев. Обвинение было таким нелепым, что его даже не оспоришь! Но прежде, чем она успела хоть что-то пролепетать в свое оправдание, старик указал ей на деревянный короб.
   – Садись, дочка, и доставай, что там тебе велено читать. Все равно мне деваться некуда, уж три года как ноги отнялись. Давай, вынимай душу.
   Перекричать отчаянное блеяние овец, которых начали стричь в амбаре, было не так уж просто, но Агнесс постаралась читать внятно и даже выделять интонацией самые красочные места, как-то описания семейных драм алкоголиков, позволивших вину стать «сначала их прихлебателем, затем их владыкой и, в конце концов, их погибелью». Видно было, что к таким текстам Хэмиш притерпелся. Он мерно клевал носом, на котором красных прожилок было не меньше, чем на куске мрамора, а на все риторические вопросы утвердительно похрапывал. Но когда речь зашла о постепенном разрушении желудка, причем с подробностями на три страницы, старый пропойца не выдержал:
   – Дочка, а дочка? Бросай уже эту нудятину, мочи нет ее слушать! Лучше песню спой. Вон какой у тебя голосок нежный.
   Настоящую леди не купишь лестью, подумала Агнесс и предложила спеть гимн. Например, «Небесный Иерусалим».
   – Вот уж чего не надо, того не надо. Гимнов я в воскресенье наслушаюсь. Спой-ка мне про сэра Патрика Спенса или Барбару Аллен.
   – Я совсем не знаю народные баллады, – огорчилась Агнесс. – Зато я могу спеть французский романс.
   – Спасибо на добром слове! Мало мы французов под Ватерлоо били, чтоб теперича ихние песни поганые звучали в английском доме. Нет, балладу хочу! – заартачился старик и, сально подмигнув, сам затянул песню про какого-то парня, который попросил девицу напоить его коня в ее колодце. Но чем больше конь пил, тем слабее становился, а как напился вдоволь, так и вовсе голову повесил.
   – Как тебе, а, дочка?
   Агнесс заметила, что у коня должна быть очень длинная шея, чтобы дотянуться до самого дна колодца. Это получается уже не конь, а жирафа.
   – Длинная? – расхохотался старик, изрыгнув облачко прокисшего пива. – Вот уж верно так верно!
   Пообещав, что к следующей встрече пополнит свой репертуар, Агнесс выскочила во двор. Там она обогнула бескрайнюю лужу с белесыми островками поросят и поспешила к остальным беднякам. К счастью, они оказались куда покладистее Хэмиша. А бедная миссис Крэбтри так разволновалась при упоминании обряда, что долго не отпускала Агнесс и все расспрашивала, не слыхала ли барышня о каких-то конкретных планах фейри. Вдруг они чего задумали. Агнесс даже посочувствовала дядюшке – это ж надо, наставлять такую суеверную паству!
   К полудню ее корзина полегчала, и настала пора возвращаться домой… точнее, в пасторат. Слово «домой» было слишком щедрым эпитетом для места, где обитал злой мистер Линден. Но за рекой темнел лес, а она уже забыла, когда в последний раз гуляла в лесу. Или вообще гуляла. Не вышагивала по дорожкам парка, спрягая вслух французские глаголы, а просто шла или того лучше – бродила. Без направления, без цели, не боясь опоздать.
   Пробежавшись по шаткому мостику, она нырнула в зеленую прохладу, сырую, пропитанную запахами черники и прелых листьев. Все здесь звенело и трепетало, и даже поросшая упругим мхом земля казалась боком огромного спящего зверя, который ворочался, когда его щекотала кромка ее платья. Скользя по мху, Агнесс подобралась к речке и зачерпнула воды, но ойкнула от неожиданности, а потом рассмеялась – из-под ее пальцев метнулся тритон и застыл у другого берега, покачиваясь в легком течении. Вот бы остаться здесь насовсем! Вот бы закричать и упасть навзничь в заросли папоротника, но обладательнице двух платьев не позволительна такая роскошь – попробуй потом сведи пятна от травы. Нет, придется ей брести в дом со стылыми стенами, где живет священник с инеем на сердце. Но еще хотя бы пять минут!
   Справедливо полагая, что язык леди все равно никто не увидит, Агнесс принялась за чернику, и каждая ягода взрывалась во рту, как частица полуночи. За черникой пришла пора папоротников, из которых выйдет отличный гербарий. Пять минут плавно перетекли в полчаса, а затем и в полтора. Старик Время все тряс песочные часы, предвкушая, какой разнос устроит мистер Линден своей запозднившейся племяннице. Ей бы и вправду пришлось несладко, если бы, в который раз нагнувшись за ягодой, она не почувствовала. Точнее, не Почувствовала. Большие пальцы у нее не зачесались – в конце концов, ведьмой Агнесс не была, – но майские жуки как будто гудели тише, крик кукушки оборвался на полуноте, струйки света, стекавшие с дубовых листьев, истончились…
   …Агнесс выпрямилась и развернулась прыжком…
   Еще одна промашка! Случись такое в третий раз, и правы окажутся те, кто считает что способности медиума притупляются с возрастом.
   Опять человек!
   Сначала она увидела паутину, усеянную капельками росы, но за провисшими нитями, вдалеке, Агнесс разглядела давешнего обидчика.
   При свете дня он казался менее грозным и даже как будто симпатичным, – чуть ниже ростом, чем мистер Линден, зато более мускулистый, – но смуглая кожа и чересчур широкие скулы намекали на некую дикость. Точнее, неодомашенность. Снять бы с него зеленую камвольную куртку и льняную рубаху, вымазать грудь синей краской из вайды – получился бы настоящий кельт.
   Парнишка буравил ее тяжелым взглядом. Для враждебности у него имелись все основания – с пояса свисала обмякшая тушка зайца и пара куропаток. Глупо рассчитывать, что браконьер станет с тобой раскланиваться.
   И преступник, по-видимому, прочел ее мысли.
   – Ну, чего уставилась? В одиночку меня все равно не скрутишь, – то ли ухмыльнулся, то ли оскалился он. – Давай, беги за подмогой.
   – Я никому не скажу, – пропищала Агнесс те самые слова, которые, как правило, становятся последними при встрече с настоящим преступником.
   – А мне плевать, разболтаешь ты или нет. Все равно я прав.
   – Между прочим, браконьерство не лучше воровства.
   – Угу, как же! Тут столько дичи, ни один лорд в одиночку не слопает.
   Робин Гуд тоже промышлял браконьерством, рассудила мисс Тревельян. И ему не нужно было кормить больную мать…
   – Знаешь, а ведь это, наверное, наш лес. Вернее, моих родственников, но я тоже имею к нему какое-то отношение. И я… я разрешаю тебе здесь охотиться, – милостиво предложила она. – Можешь унести домой эту дичь.
   Оскал юноши не исчез, но стал каким-то смущенным.
   – Ну… тогда спасибо. Нет, правда! Иначе б мы с голоду околели, не святым же духом питаться.
   – Между прочим, когда пророк Илия бродил в пустыне, – припомнила Агнесс цитату из брошюрки, – вороны приносили ему хлеб и мясо поутру, и хлеб и мясо по вечеру…
   – … а соседи еще долго удивлялись, куда сэндвичи пропадают.
   Представив озабоченные лица крестьян, не досчитавшихся хлеба и мяса, Агнесс не выдержала и прыснула.
   И тут же боязливо оглянулась, ожидая, что за спиной возникнет черно-белая фигура и обрушит на нее кару за зубоскальство. Но дядюшки рядом не было. А юноша подошел поближе. Двигался он неуклюже, то ли от смущения, то ли из-за подростковой угловатости, ведь на вид он казался сверстником Агнесс. Не укрылось от нее и то, что в толстых кожаных перчатках ему трудно сгибать пальцы.
   Зачем ему вообще перчатки? На джентльмена все равно не тянет.
   – Я Роберт, но ты зови меня Ронан, – представился юноша. – Меня так матушка называет, потому что я родился первого июня, в день Святого Ронана Ирландского.
   – Впервые про него слышу. А чем же он знаменит?
   – В основном тем, что превращался в волка и кусал девиц.
   – Сомневаюсь, что это правда, – дипломатично заметила Агнесс.
   – Именно так было написано в обвинительных документах. Потом, конечно, выяснилось, что его оклеветала крестьянка, которая сама же и уморила свою дочь, – хмыкнул Ронан. – Меня всегда это бесило.
   – Что крестьянка уморила дочь?
   – Да нет, что мой покровитель ни в кого не оборачивался. А мне бы хотелось. Стать волком и загрызть… кого-нибудь.
   Заметив, что он опять насупился, девушка поспешно заговорила:
   – Я Агнесс, но мне больше нравится «Нест». Так звали одну валлийскую принцессу.
   – Точно, я про нее читал! – просиял Ронан. – Она прославилась своей красотой…
   – … а также тем, что ее супруг сбежал из осажденного замка через отхожее место! – рассмеялась Агнесс.
   Они помолчали, вслушиваясь в несмолкаемые крики кукушки, пророчившей кому-то бессмертие.
   – Ты еще придешь, Нест? – спросил Ронан с тем бесстрастием, которое обычно выдает слишком жгучий интерес.
   – Обязательно. Я приду в понедельник и захвачу еды для твоей матушки, – заявила она несмотря на его бормотание о том, что им всего хватает.
   Общение с незнакомым мужчиной, а уж тем более затянувшееся, противоречило всем правилам хорошего тона. Но чем дольше они переминались с ноги на ногу, тем сильнее Агнесс одолевало нелепое и совсем уж неподобающее девице желание. Она даже загадала, что если это получится, то все станет хорошо. Ну, каким-то образом. Просто иначе она к нему прикоснуться не может. Кто она такая, чтобы погладить его по плечу или расчесать темные космы, в которых запутались травинки? Слова же его вряд утешат. Что-то с ним произошло такое, что слова ему помогут, как мятный леденец чахоточному. Иначе его глаза были бы просто черные, без жесткого блеска траурного гагата. Иначе во время разговора он не косился бы по сторонам, ожидая, что вот-вот придется бежать – или кидаться в атаку.
   Это единственный способ.
   Пусть снимет дурацкие перчатки.
   – Пожмем на прощание руки, сэр? – начала она издалека.
   – С удовольствием, мисс, – ухмыльнулся Ронан и приподнял воображаемую шляпу, а затем осторожно потряс узкую ладошку.
   Кожа перчатки была шершавой, как медвежья ступня.
   – Сегодня день нежаркий, – заметила Агнесс.
   – Ну, прохладный. А что с того?
   – В такую погоду у джентльмена нет оправдания, чтобы не снять перчатку перед рукопожатием.
   В тот же миг Ронан выдернул руку и зачем-то убрал ее за спину.
   – За исключением тех случаев, когда он заботится о нервах дамы. Счастливо оставаться, мисс! – выкрикнул он, бросаясь напролом через кусты лещины.
   – Я приду в понедельник! – прокричала Агнесс вслед.
   – Это само собой, раз пообещала! – ответил Ронан.

Глава Третья

1.
   Она вообще была не в ладах с пунктуальностью.
   Завтрак племянница опять проспала, зато на чайнике красовался теплый стеганый чехол. От одного вида пунцового атласа с аппликацией из зеленых бархатных листьев у пастора пропал аппетит. А когда пять минут спустя все же вернулся, из тонкого серебряного хоботка по-прежнему вилась струйка пара. Чай был горячим и как будто даже вкуснее обычного. Но мистера Линдена это обстоятельство едва ли обрадовало.
   Племянница обсуждала с аптекарем мистером Гареттом преимущества различных сортов бензойной смолы, но к ее лепету пастор уже привык, как привыкает рабочий к стекотанью хлопкопрядильного станка. Ничего, со временем она станет настоящей леди, закованной в доспехи из китового уса. Очень основательной леди. Такой, что приводит служанок в трепет одним поднятием левой брови. Дайте ему срок!
   Пока мистер Гаретт отвечал на вопросы, пожевывая ус, пожелтевший от вредных испарений, место у стойки занял его помощник, долговязый юнец с таким острым кадыком, что тот грозил распороть шейный платок. Сначала бедняга задел локтем весы, разметав по прилавку гирьки, потом воззрился на двух пиявок, что тихо резвились себе в огромной стеклянной банке. Присутствие священника его тяготило. Душа молодого человека стенала под бременем греха.
   Как хорошо, что в англиканской церкви нет таинства исповеди! Не придется объяснять отроку, что его поступки, безусловно, дурны. Но волосы на ладонях от этого не вырастут.
   Послышался шорох юбок, и мистер Линден автоматически поднялся, даже не глядя, кто вошел. Юная особа сделала реверанс, так судорожно, словно у нее подкосились ноги. Еще любопытнее.
   – Тридцать драхм камфарового масла, мистер Лэдлоу, – обратилась она к подмастерью, и он полез в застекленный шкаф, уставленный фарфоровыми баночками.
   – У Эдварда опять отит, мисс Билберри?
   – Опять.
   Новое лицо заинтересовало Агнесс, но девица не удостоила ее ни единым взглядом. Только опустила пониже поношенный шелковый капор с обломком пера, как рыцарь опускает забрало перед началом турнира.
   Отмерив пипеткой нужное количество лекарства, Лэдлоу протянул ей пузатый флакончик, и на мгновение их руки соприкоснулись. Только на миг, и вновь отдернулись, смущенно забились в карманы.
   Старик Гаррет почти ослеп, Агнесс же, наверное, верит, что в первую брачную ночь молодожены читают лирику Теннисона. Но мистер Линден догадался в два счета. Как тут не догадаться? Тристан и Изольда над чашей с любовным эликсиром!
   Мисс Билберри повела лопатками, предчувствуя как будто, что ей в спину полетит камень. Не дожидаясь метательных снарядов, девица бросилась вон из аптеки, прежде чем пастор успел ее окликнуть.
   Ничего, они увидятся завтра. В церкви. Когда он огласит ее грядущую свадьбу.
   Как жаль, что у англиканцев нет таинства исповеди! Разве что перед самой смертью, когда священник не может ни наложить епитимью на грешника, ни дать ему дельный совет – разве что позавидовать чьей-то насыщенной жизни. А можно ли без исповеди узнать, что творится в головах у прихожан? Или, хотя бы, узнать вовремя.
   И как тут долженствует поступить пастырю? Ответ очевиден: отозвать обоих в сторонку и отчитать, чтобы впредь даже переглядываться не смели. Еще лучше – в присутствии родителей и хозяев, которые закрепят урок парой пощечин.
   Сделает он это?
   Нет, не сделает.
   Разве можно винить овец, если вместо сторожевого пса им достался волк? Пусть он нацепил белый ошейник, но забыть прежние повадки нелегко, ох как нелегко!
   «Господи, помоги мне стать, как все», – начал Линден свою обычную литанию, но заметил, что племянница уже запаслась склянками и пристально на него смотрит. Застигнутая врасплох, она опустила глазки цвета барвинка, принимая его хмурую мину на свой счет.
   – К миссис Бегг, за шляпой, – скомандовал он резко.
   Далеко ходить им не пришлось – бакалейная лавка миссис Бегг расположилась по другую сторону площади, между булочной и конторой гробовщика. Дома´ в сердце Линден-эбби были повыше, чем на окраинах, с лавками на первом этаже, жилыми апартаментами на втором и чердаком для прислуги. Стояли они еще с тюдоровских времен, но в конце прошлого века, когда архитектурные поветрия наконец донеслись до севера, горожане устыдились своей старомодности. Перестраивать, конечно, ничего не стали, тем более что кирпичи тогда облагались налогом. Зато обмазали стены густым слоем штукатурки и процарапали на них борозды – издалека и особенно после пары пинт их можно было принять за кирпичную кладку.
   До чего же фешенебельно! Ни дать ни взять, квартал Ройал-кресент в Бате! Узкие колонны с островерхими фронтонами, которые наспех прилепили к каждому крыльцу, уже успели потрескаться, если и вовсе не обвалиться. А новомодные подъемные окна, пришедшие на смену ставнями, сквозили так, что к концу зимы от насморка страдали даже мыши.
   – Здесь что-то было, сэр? Какой-то памятник? – Агнесс указала на постамент в самом центре площади, и мистер Линден в который раз изумился ее наивности.
   – Позорный столб. Здесь секли воришек и бродяг.
   – А д-давно его убрали?
   – Лет пять назад. Наш судья хранит его на заднем дворе. Ждет, когда вернутся добрые старые денечки.
   У витрины гробовщика мисс Тревельян отвлеклась на воскового младенца в крохотном гробике, но вздыхала о нем недолго – мысли о шляпках и чепчиках, порхавших в недрах бакалейной лавки, не давали ей покоя. Скорее туда! Пастор и оглянуться не успел, как кромка ее платья мелькнула в дверях, а пару секунд спустя Агнесс появилась уже с другой стороны витрины. Когда он все-таки догнал беглую родственницу, она примеряла шляпку, столь обильно украшенную искусственными цветами, травами и ягодами, словно на нее вытряхнул свою корзину зеленщик. Мистер Линден готов был сорвать с Агнесс эту безвкусицу, но замешкался в дверях.
   – …Я был лучшего мнения о Белинде! Управляющий лорда Торберри подарил мне ее – еще вот такусенькой – и клятвенно заверял, что это благороднейшее создание. Чистокровная гончая с конюшни лорда.
   Негодующий бас принадлежал церковному старосте Сайласу Кеттлдраму, толстячку в клетчатом сюртуке и гессенских сапогах. Кисточка на правом была оторвана. Мистер Кеттлдрам подпрыгивал возле прилавка с тканями и от возмущения колотил в свой цилиндр, словно индеец в боевой барабан.
   – И что ты думаешь? Сблудила! И с кем! С дворнягой фермера Николса, с этой помесью ежа и волкодава. А зубищи у него… Знаешь, по-моему, среди его пращуров затесались бобры. Какие щенки, я задаюсь вопросом, родятся от такой образины? Их же сразу придется утопить. Но что за рев поднимут мои сорванцы, если я хоть пальцем трону деточек их Белинды. Вот что ты мне посоветуешь?
   Тот, кому предназначался вопрос, оказался пастору незнаком. Джентльмен лет сорока с гаком, росту среднего, в плечах узок, волосы когда-то рыжеватые, но поседевшие и поредевшие, как у побитой молью лисы. Зато аккуратно пострижены и расчесаны, как, впрочем, и бакенбарды. Черный траурный сюртук, но не поношенный, а новый, из дорогого твида. Такой сюртук не пылится в шкафу годами, дожидаясь чьей-то кончины, но шьется на заказ.
   – А что тут можно посоветовать? – пожал плечами скорбящий. – Щенков, само собой, утопить, хотя на твоем месте я бы пристрелил пса, совратившего твою Белинду. Да и о ней стоит задуматься. Учти, что отныне все ее щенки, от кого бы она их ни зачала, будут похожими на того барбоса.
   – Это еще с какой стати?
   – Таков закон природы. Низменная связь раз и навсегда клеймит любую самку. Подумай, нужны ли в твоем доме тявкающие ублюдки.
   Церковный староста сделал предупреждающий жест и попытался поклониться, что смотрелось весьма комично, поскольку из-за внушительного брюшка он давным-давно не видел пальцы ног и даже не знал в точности, есть ли они у него.
   – Позвольте представить вам, мистер Линден…
   – … и мисс Тревельян, – добавил пастор, подзывая племянницу.
   – …Джона Ханта, моего приятеля со школьной скамьи, – протрубил мистер Кеттлдрам. – Прибыл в наши края прямиком из Типперэри…
   – Чем меньше будет сказано о моей ирландской поездке, тем лучше, – сухо заметил мистер Хант.
   – Однако же я надеялся, что там ты развеешься…
   – Некоторые материи не зависят от перемещений в пространстве.
   Мистер Линден еще раз присмотрелся к чужаку. Креп на шляпе, черная лента обвилась выше локтя. Глубокий траур. Но держится молодцом, даже, как будто, слишком бодро. Кольцо на левой руке – не вдовец, что отчасти объясняет присутствие духа. Одно из двух: дальний родственник, покинувший сей бренный мир недавно, или кто-то из ближнего круга, но скончался как минимум полгода назад.
   – Мои соболезнования, – посочувствовал пастор.
   – Бог дал, Бог взял, – отвечал мистер Хант смиренно.
   Дабы хоть как-то развеять атмосферу уныния, несообразную бакалейной лавке, мистер Смит обернулся к той единственной, кто до сих пор хранил молчание. Слова так и теснились у нее во рту, но мисс Тревельян глотала их, как горькие пилюли.
   – Мистер Линден, познакомьте же нас со своей родственницей! Миссис Кеттлдрам пригрозила, что на порог меня не пустит, если я вернусь без сведений о сей таинственной особе! Скажите, она уже выезжает?
   Этот вопрос давно кружил у пастора в голове. Признать ее взрослой означало бы утратить власть над ней, пускай и частично. Но что если повышение статуса заставит ее взяться за ум, крупицы которого наверняка распылены внутри ее головки?
   – Мисс Тревельян выезжает, – подтвердил преподобный, отмечая с недовольством, что в лице Ханта что-то изменилось. Губы выпятились явственнее, зрачки затянуло маслянистой поволокой. Или пастору почудилось, или дурман любви, исходивший от двух пичужек в аптеке, пропитал ткань его глухого сюртука и до сих пор кружил голову?
   Агнесс порозовела, словно сиротка из работного дома, которой вместо жидкой овсянки плеснули сливок. Еще бы, из неловкого подростка она превратилась в девицу на выданье – и всего-то за пару секунд! Ранее беседа велась поверх ее головы, теперь же Агнесс получила законное право вставить словечко.
   – Рада знакомству, сэр, – без промедления защебетала она, – и передайте наилучшие пожелания миссис Кеттлдрам.
   К неудовольствию пастора, мистер Хант тоже удостоился ласковой улыбки.
   – А дочери у вас есть?
   – Оливия, да только она еще дитя и такая егоза, что совсем вас утомит. Барышень тут раз-два и обчелся. Только у миссис Билберри, моей соседки, есть дочь ненамного старше вас, но она поглощена свадебными хлопотами…
   Пастор нахмурился. Хлопоты мисс Билберри сводились к тому, что она сосредоточенно полировала рога для будущего мужа. Не хватало еще, чтобы этот зяблик с ней водился. Хотя Милли Биллберри при любом раскладе лучше, чем… чем иные особы, за упоминание которых налагается штраф.
   – Боюсь, среди наших пустошей вы скоро заскучаете, мисс Тревельян. Одна надежда на мистера Ханта. Ба! Да я забыл упомянуть, что он управляет железнодорожной компанией. Скоро нашу провинциальную тоску разрушит перестук колес. Ежели, конечно, местные фермеры окажутся сговорчивее ирландских оборванцев…
   – От пожеланий ирландских арендаторов ни-че-го не зависит, – поморщился мистер Хант. – Дорога будет проложена именно там, где решит совет директоров. Кто бы на нее ни притязал, земля все равно принадлежит английскому лорду. Вся загвоздка в том, что лорды не проживают в своих ирландских имениях – я их за это не виню, в тех краях любой рациональный человек сойдет с ума, – так что искать их нужно в Лондоне. Как бы то ни было, совет директоров с ними договорится. За ценой мы не постоим.
   – Такая щедрость, такая щедрость! – староста подрабатывал у приятеля глашатаем.
   Графство Типперэри, подумал пастор. Оплот суеверий. Забитые, полунищие крестьяне мешают проложить железную дорогу. Кого-то они боятся больше, чем англичан, на чьей стороне ружья и дубинки, черные мантии и пудренные парики…
   Нет, этого не происходит. Этого не может происходить.
   – К слову, о щедрости, – вернул его к реальности голос Ханта, такой сухой, что, услышав его, хотелось самому прочистить горло. – Дирекция нашей компании охотно пожертвует на вашу церковь.
   Тут развеялась даже набухавшая тревога. Мистер Линден опешил, словно бы снял шляпу, чтобы смахнуть пот со лба, а в нее уже швырнули два пенса. Хорошая церковь не нуждается в пожертвованиях. Пастор отвечает за ремонт алтарной части, прихожане – за неф. И уж тем более церкви Линден-эбби не пригодятся дары тех, кто не принадлежит к ее пастве. У этого Ханта акцент айрширский! Добавить сюда постный вид – и вот вам портрет пресвитерианина из шотландского Лоулэнда!
   – Сами справимся, – отрезал пастор.
   – Зря вы так, мистер Линден, – посетовал джентльмен. – Очень зря. Поддерживать памятники древности в исправном состоянии – занятие дорогостоящее. Камень крошится, кровля ветшает, колокольня кренится от ветра, а наутро праздные языки болтают, будто пролетавший мимо дьявол задел ее копытом. Каким веком датируется ваша церковь? Я слышал, что двенадцатым?
   – Вы слышали правильно. Когда-то здесь находилось аббатство двенадцатого века. Но после закрытия монастырей при Генрихе Восьмом его продали частному лицу – моему пращуру, между прочим. Он превратил кельи в комнаты, клуатры – в галереи. Так возникла Линден-эбби, наша родовая усадьба. Что до монастырской церкви, то ее горгульи смутили пуритан, и войска Кромвеля ее взорвали. А жаль, она была куда милее, чем наше нынешнее строение.
   – Впервые вижу священника, который не хвастался бы своей церковью, – подивился проницательный Хант. – Всяк кулик свое болото хвалит – разве не так, сэр? Ваше-то чем вам не угодило?
   – С какой стати вы решили, будто мне не угодило… мое болото? Церковь как церковь. Шерстяная.
   Агнесс округлила губки, словно хотела произнести вопросительный знак.
   – Это значит, что по ее стенам растет шерсть, – подсказал ей дядя. – Тепло и уютно в февральскую стужу.
   – Да полно вам, сэр, нет, ну честное слово! – вмешался староста. – Это значит, мисс Тревельян, что церковь построена на доходы от продажи руна. Таких в центре много, но и у нас попадаются.
   – Купцы порадели для других купцов. Каждый витраж подписан, все стены в гербах. Ремонт проплачен на столетия вперед. Если уж вам не на что потратить деньги, мистер Хант, то отдайте их на приходское пособие для бедных.
   Брови мистера Ханта поползли вверх, лоб собрался в толстые морщины.
   – Пособие? Правильно ли я расслышал, сэр? В вашем приходе беднякам по-прежнему приносят еду на дом? Сие расточительство их развращает.
   – Что же им, умирать от голода? Неурожай тянется уже пять лет.
   – Тем беднякам, что не могут сами себя обеспечить, должно подать заявку в работный дом.
   При этих словах Агнесс заметно содрогнулась, а мистер Кеттлдрам промокнул лоб платком размером с небольшую скатерть и украдкой отжал его – в помещении стало жарче.
   – А не поможете ли вы мне выбрать гардины, мисс? Сам-то я навряд ли отличу бархат от какого-нибудь там гро-де-напля, – воззвал он к девушке, настойчиво уводя ее в сторону.
   Неприязнь ректора к Законам о Бедных была известна всему приходу. И хотя благонамеренные люди сходились во мнении, что в работных домах нищих и накормят, и уберегут от бесчинств, а заодно и налоги на их содержание поползут вниз, открыто с пастором никто не спорил. Особенно после того инцидента на заседании приходского совета. Это когда мистер Линден в сердцах ударил кулаком по столу, а инструкции по постройке работного дома взвились до потолка и кружили там, причем в компании чернильницы и пресс-папье. Долго еще члены совета искали источник сквозняка. Шквального сквозняка. Стол ведь тоже поднялся на пару футов.
   – Мужья отдельно, жены отдельно, матери видят младенцев только по воскресеньям. Дети семи лет отроду щипают пеньку, стирая кровь с подушечек пальцев. Бывшие рабочие, покалеченные на фабрике, глодают заплесневелые кости, – подойдя к чужаку почти вплотную, со спокойной, размеренной злобой проговорил Линден. – Так, по-вашему, должны жить люди в самой цивилизованной стране мира?
   Мистер Хант улыбнулся ему заговорщически, словно они вместе разбойничали на большой дороге.
   – «Люди», сэр, тут ключевое слово, – шепнул он. – Мы сами решим, как нам жить. Хотя взгляд со стороны тоже бывает полезен. С той стороны. А, сэр?
   От неожиданности пастор шагнул назад. Сдержанность – вот главный признак джентльмена, напомнил он себе. А его верхняя губа всегда была такой напряженной, что ее судорога сводила. Вот и сейчас он изобразит недоуменный взгляд, ни единым словом не выдаст свое волнение, потому что все в прошлом и никогда не воротится…
   – Всегда к вашим услугами, сэр. Обращайтесь, если что.
   Не смог.
   Мистер Хант заметно побледнел и сунул руку в карман брюк. Что это он там припас? Бумажку с надписью «Абракадабра»? Веточку бузины, засохшие ягоды рябины, камень с дыркой? Еще какой-нибудь экспонат из музея естествознания? И вытаскивает ли он талисман, когда сдает одежду в прачечную? А то как бы прачки на смех не подняли. Пастор почувствовал, что сам вот-вот расхохочется, настолько дикой была ситуация.
   Что ж, ваше слово, мистер Хант. Ну же. Или рациональному человеку такое не вымолвить?
   И почему на душе так легко, если вокруг рушится мир?
   Может, потому что души-то и нет?
   – Мы еще встретимся, – совладал с собой мистер Хант. – Вот только улажу кое-какие дела, и сразу вернусь за вами.
   Позвав друга, он поклонился мисс Тревельян и долго не разгибался, то ли выражая ей свое глубочайшее почтение, то ли силясь что-нибудь у нее рассмотреть через слои муслина.
   – Приходите на чай, сэр, – уже в спину ему сказал пастор. – Пить вы его, конечно, не станете, зато у меня красивый сервиз.
   Ничего не ответив, Хант покинул лавку в сопровождении своего Санчо Пансы. А преподобный Линден засунул палец под шейный платок, чтобы ослабить его, но опомнился и затянул потуже.
   Одно неверное движение, и он свернет с дороги. Продираться обратно придется через тернии, оставляя ошметки кожи на шипах. Медленно, по шажку, отойти от обочины. Прежде чем его затянет в круговерть воспоминаний, и та женщина опять начнет звать – «Джейми, не ходи туда, не надо! Ох, Джейми, не ходи, что же ты наделал!» Но она выбрала другую дорогу, и пути их никогда не пересекутся.
   У него нет другого выбора. Вернуться сюда, вернуться в сейчас. И вот он уже здесь, и долг вновь тяжкой ношей лег ему на плечи.
   Ступая еле слышно, мистер Линден подошел к Агнесс. Она ощупывала шелка и прикладывала к запястью лоскутки разных цветов, чтобы посмотреть, на каком фоне ее вены буду казаться еще более голубыми.
   – Агнесс!
   – Да, дядюшка?
   Мистер Линден почувствовал себя аббатом, который предлагает юной послушнице разные фасоны власяниц – вот эта, отороченная чертополохом, весьма хороша, но и та, инкрустированная ржавыми гвоздями, тоже премило на вас сидит.
   – Я выбрал для тебе шляпу. Вон ту, – и он указал на нечто среднее между ведром для угля и цыганской кибиткой. Капор был тусклого черного цвета и завязывался под горлом на ленты с острыми, как бритвы, краями. Чудище притаилось в углу витрины, и остальные шляпки его сторонились.
   Агнесс тихонько вскрикнула.
   – А давайте возьмем простую соломенную с кремовой лентой!
   – Нет, этого никак нельзя. Вспомни, что писал апостол Павел: чтобы также и жены украшали себя не плетением волос, не золотом, не жемчугом, не многоценною одеждою.
   – А чем же тогда?
   – Добрыми делами.
   – А разве нельзя заниматься добрыми делами, но при этом носить красивые вещи? – заспорила Агнесс, но вяло, с каждым словом теряя надежду. – Хотя бы по воскресеньям? Между прочим, шляпка не такая уж многоценная.
   – Видишь ли, племянница пастора должна служить примером прочим прихожанкам. Она должна быть столпом нравственности. Не могу же я допустить, чтобы столп нравственности разгуливал в шелках и кружеве!
   – А леди Мелфорд…
   – Миледи может надевать все, что ей заблагорассудится… Кстати, не забудь выучить один стих из Иезикииля.
   На обратном пути Агнесс краснела при виде прохожих и прятала за спину омерзительный дар, хотя такие меры предосторожности были излишними. Завернутый в плотную бумагу, капор напоминал своими очертаниями не предмет дамского туалета, а котел. Никто бы не догадался.
   В церковь Агнесс его не надела, сказав, что из-за широких полей не сможет как следует рассмотреть витражи. А ведь она просто обожает витражи! Они такие… такие… религиозные.
   Взойдя на кафедру, мистер Линден пронаблюдал, как племянница устраивается на скамье у окна с надписью «Слава Богу в небесных высях, и слава овцам, за все заплатившим». Встав на колени, она неловко поерзала, опасаясь, что сползет подвязка чулок, и раскрыла свой молитвенник. Такого потрепанного пастор еще никогда не видел. Она им что, от бродячих собак отбивалась? Надо поставить ей на вид, чтобы лучше следила за личными вещами.
   Как и следовало ожидать, Джон Хант в церковь не явился. Такие господа действуют иначе. Они ведь даже в спину не стреляют, просто изо дня в день подталкивают к тебе пистолет, пока сам не приставишь дуло к виску. Сначала полетят анонимки, за ним пара статей в радикальной прессе – пространные рассуждения о распущенности среди аристократов и клира. Без имен, конечно, но люди сами додумают. Со временем история обрастет подробностями – жил некогда один престарелый лорд, и была у него красавица-жена, которая подолгу уходила из дома и бродила меж холмов… А когда фамилии все же будут упомянуты – журналисты из радикалов горазды зубоскалить над благородным сословием – пастору придется подать в суд за клевету. Ответчик, конечно, откажется признавать вину. Начнется разбирательство, набегут свидетели, которые забрызгают грязью память об отце… и о матери… где бы она сейчас ни находилась…
   От звуков органа мистер Линден вздрогнул и лишь тогда заметил, что паства уже в сборе и выжидательно на него. Пора начинать.
   Службу он вел основательно, не пропуская ни строчки, выполняя все обряды, в том числе благодарственный молебен за «восстановление на престоле милосердного государя Карла Второго, несмотря на мощь и злобу его врагов» – на это воскресенье выпал «день дубов», когда во всей Англии праздновали восстановление монархии.
   Работа, просто работа. Никто в земной юдоли не избежит труда. Но у его тщательности была и другая причина – мистер Линден тянул время до самого ненавистного места в англиканской службе.
   До проповеди.
   Проповеди ему не давались.
   Откашлявшись, мистер Линден начал:
   – Ранее мы ознакомились с десятым стихом из книги Иисуса Навина, где, среди всего прочего, упоминаются пятеро царей, что бежали от израильтян по скату горы Вефоронской, и Господь бросал на них с небес большие камни. Усомниться в том, что Господь бросал камни в язычников, не представляется возможным, ибо могущество его безгранично. Таким образом, это доказанный факт. Вместе с тем, открытым остается вопрос о размере, физических свойствах и прочих характеристиках оных камней…
   Подняв голову от бумаг, Линден увидел, что на лице Агнесс отразилось недоумение. В своем белом стихаре он казался ей зловещим альбатросом, что нагоняет бурю взмахами просторных рукавов. Она ожидала от него обличений, таких пламенных, что в церкви запахнет серой, и выглядела отчасти разочарованной.
   Привыкай, девочка. Не все будет так, как хочется тебе.
   – …Согласно распространенному толкованию, град, сиречь явление естественного порядка, был вызван сверхъестественной силой и чудесным образом разгромил воинство нечестивцев…
   Но что же другие прихожане?
   Если бы они резались в карты на задних скамьях, никто не посмел бы их упрекнуть. Но паства сидела, не шелохнувшись. Дворяне привыкли, что церковь – это то место, куда мы ходим по воскресеньям, а если хотим удивить соседей, то и два раза. Англиканская вера – основа государственности. Не будучи англиканцем, нельзя поступить в Оксфорд и заседать в парламенте. Разве кто-то ждет от воскресной службы просветления? Пусть методисты содрогаются от религиозного экстаза!
   Людям респектабельным по нраву другие проповеди – чинные и комфортные, которые не поколеблют основ общества. Камни так камни. Лишь бы нашу лужайку не подпортили, а так вреда от них не будет.
   – …Не менее вероятно, что богомерзкие идолопоклонники пострадали от так называемых «воздушных камней», именуемых аэролитами, кои были замечены в различных концах земли, в том числе и в Йоркшире в 1795 году…
   А народ попроще? Неужто не храпит? Но нет, крестьяне боялись его до одури. Трепетали перед ним. Мужчины и особенно молодые матери. Иное дело – батрачки с ферм. За его спиной то и дело раздавались смешки, а иные девицы флиртовали даже во время причастия. Смиренно склоняли голову, глотая вино, но вдруг поднимали на священника глаза и улыбались обагренными губами. «Мы все знаем» – читалось в их взглядах, распутных и молящих. – «Мы слышали о таких, как ты. Пожалуйста, хоть разочек. Здесь так ужасно скучно!»
   – …Таким образом, разумно было бы предположить, что в библейском стихе подразумевается не какой-то определенный тип камней, а смесь градин и аэролитов. Аминь.
   Все прошло как обычно – проповедь, причастие, гимны, коленопреклонения. Только мисс Билберри впилась ногтями в ладонь, когда пастор упомянул о ее грядущей свадьбе с Оливером Холлоустэпом и спросил, знает ли кто-нибудь о препятствиях для брака. Препятствий не нашлось. Если бы кто-нибудь хоть рот раскрыл, мясник Холлоустэп, похожий на молодого бычка в брюках и сюртуке, запустил бы в говоруна скамьей. По субботам Холлоустэп ездил в Лидс на состязания по боксу, а воскресным утром появлялся в церкви с куском говядины, который прикладывал к сочным синякам. Говорят, он может оглушить корову ударом в лоб.
   Еще два воскресенья, и Холлоустэп откинет фату с круглого личика мисс Билберри. Быть может, хотя бы по такому торжественному поводу он наконец примет ванну.
   После службы мистер Линден постоял на крыльце, раздавая напутствия прихожанам, и пешком направился домой, досадуя, что племянница не стала его дожидаться. Тем же вечером он подкараулил ее в гостиной, когда она обклеивала ракушками плоскую коробочку. Рядом стояли плошки с разноцветным песком. Занятие это было настолько кропотливо-бесполезным, что даже восхитило пастора. Такой же восторг на грани ярости можно испытать, вспомнив, сколько ресурсов египтяне тратили на усыпальницы для фараонов. И какую прибыль можно было получить, распорядись они этими ресурсами иначе.
   – Как тебе сегодняшняя проповедь? – навис над ней дядюшка.
   – Очень п-познавательная.
   – Я старался. Но вот какая штука – за мной водится скверная привычка писать на нескольких листах, а почерк, увы, оставляет желать лучшего. Посему каждую субботу ты будешь переписывать мою проповедь набело. Смотри, не перепутай даты и имена. Они важны.
   – Можно я буду у вас уточнять? – встревожилась племянница.
   – Еще не хватало, чтобы ты дергала меня по малейшему поводу. Будешь сверяться с трудами по истории церкви. И обращай внимание на знаки. Подчеркивание означает, что слово нужно выделить интонацией. Буква П в скобках – тут внушительная пауза. Ты все поняла, дитя мое?
   – Поняла, дядюшка, – буркнула переписчица поневоле.
   Она мазнула кисточкой по боку коробки и присыпала полоску клея синим песком. Наверное, с таким же удовольствием она сыпала бы песок ему на гроб, подумал пастор.
   Он подождал, когда же на него снизойдет то удовлетворение, которое, верно, чувствуют все опекуны, наставляющие своих воспитанниц на путь истинный. Помогая ей влиться в общество, он вольется в него сам и обретет благочестивый покой. Хотя какой ему теперь покой? Но это все равно не повод сворачивать воспитательные планы.
   То чувство не вернулось. Почему-то пришло другое – нетерпеливое ожидание. Как будто он бросил ей мяч, а она покрутила его в руках, осторожно положила на траву и убежала по своим делам. Глупо ждать того, что она никогда не скажет. Та другая нашла бы, что сказать, но та другая жила в памяти. Вопреки законам природы, они оба отбросили крылья, превратившись из невесомых мотыльков в гусениц, что уныло ползут по земли. Ползут по разным дорогам. И виноват во всем этом он.
   Лучше бы ему не рождаться.
   Подавив вздох, пастор Линден покинул гостиную.
   Нужно привести в порядок бумаги, прежде чем Хант его уничтожит.
2.
   За завтраком дядюшка был задумчив и не докучал Агнесс библейским цитатами, так что она даже обеспокоилась – не заболел ли. Наверное, думает о посевных работах на церковной земле. Или десятину кто-то ему не доплатил, вот и расстроился. В который раз она попыталась представить, как обернулась бы жизнь в пасторате, если бы его владыка не был мрачным, как грозовое небо, и не испепелял бы все живое вспышками сарказма. Наверное, мог бы жениться. Обзавестись детьми. Ездить к соседям в экипаже, который томился в каретном сарае, а на Рождество открывать двери певцам и пить с ними горячий пунш-вассейл.
   Но ничего этого не произойдет. Он затворился в своей часовне и замуровал за собой дверь, чтобы туда, где он пребывает, не проник случайный луч света…
   Интересно, он когда-нибудь влюблялся?
   От одной этой мысли Агнесс вспыхнула, но мистер Линден не заметил ее смущение. Опустив голову, он глядел в свою чашку. Так пристально, что, не будь он духовной особой, напрашивался бы вывод, будто он высматривает в очертаниях листьев предсказание своей судьбы.
   Его рассеянность сыграла Агнесс на руку. Пока он не придумал еще какое-нибудь скучное задание, она нагрузила корзину хлебом и сыром, не забыв про шкатулку, над которой трудилась весь вечер, и упорхнула из дома. По дороге она решила, что неплохо бы захватить еще и мыло, уж больно грязной выглядела куртка Ронана. Домой возвращаться не хотелось – чего доброго, дядюшка напялит на нее премерзкий черный капор. К счастью, племяннице ректора отпускают мыло в долг.
   Выходя из аптеки, она едва не споткнулась о мальчишек, которые играли в роялистов и пуритан. День Дубов – праздник в честь восстановления монархии – уже миновал, но ребятня еще распевала песенки про короля Карла и стегала друг друга крапивой. Девушка показала им лист дуба, а то как бы и ей не досталось.
   Теперь – в лес.
   Она торопливо пересекла площадь, стараясь не смотреть туда, где стоял позорный столб, и в спешке чуть не проскочила мимо мистера Ханта, выходившего из таверны.
   Вот был бы ужас! Ведь если дама не поздоровается первой, джентльмен не смеет привлечь ее внимание, зато имеет полное право обидеться. Это означало бы, что дама сознательно его игнорирует. Не худшего оскорбления!
   – Доброеутромистерхант, – выпалила она, приседая на ходу, но мужчина преградил ей дорогу.
   – Куда-то торопитесь, мисс Тревельян? – новый знакомый приподнял шляпу. – Проводить вас?
   – Нет, спасибо, я сама как-нибудь.
   – Юная леди не должна ходить одна, – посетовал мистер Хант. – Пройдемся?
   С почтительным поклоном он подставил ей руку, согнутую в локте, и Агнесс осторожно положила на нее ладонь. Ей еще не доводилось прогуливаться под руку с джентльменом. Даже немного обидно, что первый опыт будет с мистером Хантом.
   А не с Ронаном, например.
   – Так куда же вы спешите, любезная мисс Тревельян? – переспросил мистер Хант, шагая так медленно, что Агнесс едва под него подстроилась. Но, что обиднее всего, он повел ее обратно к площади.
   – Несу еду для бедняков.
   – Опять странные фантазии вашего дядюшки. Но позвольте, а это что такое? – он указал на оклеенную ракушками шкатулочку, которая высовывалась из-под булки – Сия вещица тоже предназначена какой-то батрачке?
   – Нет, это для… леди Лавинии Мефорд, – назвала она первое пришедшее в голову имя. – Моей подруги…
   – Подруги?
   – То есть, благодетельницы.
   – Занятно. Мне следует засвидетельствовать свое почтение ее милости, раз уж она вам покровительствует. Одобряю ее выбор протеже.
   Мистер Хант улыбнулся, и Агнесс едва подавила дрожь при виде его зубов – желтых, кривоватых. Грех судить людей по внешности, но до чего же он был несимпатичным! Особенно ей не нравились толстые складки кожи, нависавшие над чересчур тугим воротничком. И глаза. Холодные, тускло-серые, как свинец. Наверное, он плачет отравленными слезами. Хотя вряд ли вообще плачет. Он же мужчина.
   

notes

Примечания

1

комментариев нет  

Отпишись
Ваш лимит — 2000 букв

Включите отображение картинок в браузере  →