Интеллектуальные развлечения. Интересные иллюзии, логические игры и загадки.

Добро пожаловать В МИР ЗАГАДОК, ОПТИЧЕСКИХ
ИЛЛЮЗИЙ И ИНТЕЛЛЕКТУАЛЬНЫХ РАЗВЛЕЧЕНИЙ
Стоит ли доверять всему, что вы видите? Можно ли увидеть то, что никто не видел? Правда ли, что неподвижные предметы могут двигаться? Почему взрослые и дети видят один и тот же предмет по разному? На этом сайте вы найдете ответы на эти и многие другие вопросы.

Log-in.ru© - мир необычных и интеллектуальных развлечений. Интересные оптические иллюзии, обманы зрения, логические флеш-игры.

Привет! Хочешь стать одним из нас? Определись…    
Если ты уже один из нас, то вход тут.

 

 

Амнезия?   Я новичок 
Это факт...

Интересно

За последние 4000 лет не было одомашнено ни одно новое животное.

Еще   [X]

 0 

Точки над i (Анисина Марина)

В России ее называли «изменницей Родины», во Франции она стала национальной героиней, дважды кавалером ордена Почетного Легиона – высшей награды Французской республики. Ее личная жизнь после отъезда из России окутана тайной. Никогда, ни в одном интервью она не была так откровенна, как в своей биографической книге.

Год издания: 2007

Цена: 69.9 руб.



С книгой «Точки над i» также читают:

Предпросмотр книги «Точки над i»

Точки над i

   В России ее называли «изменницей Родины», во Франции она стала национальной героиней, дважды кавалером ордена Почетного Легиона – высшей награды Французской республики. Ее личная жизнь после отъезда из России окутана тайной. Никогда, ни в одном интервью она не была так откровенна, как в своей биографической книге.
   Кто приложил руку к ее фактическому «изгнанию» из спорта на Родине? Как и чем она жила во Франции долгих 9 лет – до победы на Олимпийских играх 2002 года? Историю ее истинных отношений с Алимжаном Токтахуновым («Тайванчиком») и все подробности нашумевшего «олимпийского скандала», откровения о ее личной жизни и «закулисной» жизни мира фигурного катания, а также подробности участия в популярном телевизионном проекте «Танцы на льду» узнает читатель из первой книги, которую знаменитая «русская француженка», олимпийская чемпионка Марина Анисина решила опубликовать в России.


Марина АНИСИНА ТОЧКИ НАД I

СКАНДАЛ В АНГЛИЙСКОМ КОРОЛЕВСТВЕ

   Август 2002 года. Я – «свежеиспеченная» олимпийская чемпионка. Полгода назад, в американском Солт-Лейк-Сити, мы с моим партнером, французом Гвендалем Пейзера, выиграли Олимпиаду в спортивных танцах на льду. Я еще не успела привыкнуть ни к желанному званию, ни к тому ажиотажу, который творился вокруг нас. В мире мы шли буквально нарасхват: одно шоу за другим, мелькали континенты, страны, города.
   Первого августа мы приехали в Англию. Великобритания праздновала полувековой юбилей правления королевы Елизаветы II, и нас в числе других олимпийских чемпионов пригласили на открытие ледового дворца в городе Ноттингем. Кататься предстояло в присутствии самой английской королевы! Немногим олимпийским чемпионам за всю историю Игр выпадала такая честь. В общем, я гордилась собой, тем более, что поводов для гордости после той Олимпиады у меня было хоть отбавляй: во Франции мы с партнером стали национальными героями. До нас последнее «золото» на льду в фигурном катании французы получали много лет назад, так что Франция ликовала. Мы – кавалеры высшей награды республики, ордена Почетного легиона. Наши лица – на телеэкранах, обложках самых популярных журналов и газет – одним словом, триумф!
   Мы с Гвендалем откатали номер на свежем льду новенького дворца, из своей ложи нам приветливо улыбнулась ее величество, и мы направились в раздевалку. Звонит мама, взволнована, говорит загадками о каком-то аресте, просит обязательно включить телевизор. Я одно поняла – арестовали Алимжана Токтахунова, которого все называли просто Алик. Первая мысль – а я тут при чем? Да, я с ним знакома, но с ним были знакомы все русские, живущие во Франции, каждый бывал в его хлебосольном доме. Меня больше волновал не его арест, а почему так расстроена мама? Выхожу на финал шоу – по традиции все фигуристы в конце шоу выходят на лед для поклонов. Взялись с партнером за руки, как это принято, и вдруг он меня спрашивает:
   – Что ты там натворила? Все говорят о каком-то скандале…
   Но у меня не было времени его расспросить. Нас уже построили в линеечку, на льду расстелили ковровую дорожку, ее величество подошла к каждому спортсмену, всем пожала руку – и мы стали расходиться. Вижу, на меня окружающие как-то по-особому посматривают. Вспомнила мамин звонок об аресте Алика, думаю, может, есть какая-то связь. Но какая?
   В Ноттингеме шел проливной дождь, в гостиницу идти не хотелось, и мы небольшой компанией – фигуристы из России и я – отправились в ресторан поужинать. Вернулись довольно поздно. В фойе гостинцы – толпа журналистов. Мой менеджер, Ибрагим Зазуи, муж нашего тренера Мюрель, никого ко мне не подпускает:
   – Она устала, прошу вас, господа, до завтра.
   Я опять насторожилась. Поднялась в свой номер, думаю, телевизор, что ли, включить? А я телевизор в последнее время очень редко включала – слишком много пришлось его смотреть в первые годы моей жизни во Франции. В общем, я только еще подумала – стук в дверь. Открываю – на пороге Антон Сихарулидзе:
   – Включай телевизор, там на всех каналах наши физиономии.
   Включила – действительно, на экране крупным планом лицо Алика, Алимжана Токтахунова, потом – мое, потом – олимпийских чемпионов в парном катании Антона Сихарулидзе – Елены Бережной и той канадской пары, которой на Олимпиаде в Солт-Лейк-Сити дали вторую золотую медаль. «Золото» выиграли Антон и Лена, но разразился скандал, были обвинения в подкупе судей, и тогда Олимпийский комитет принял решение вручить еще одну золотую медаль чемпионов канадцам… Случай в истории Олимпийских игр беспрецедентный. Об этом тогда было столько разговоров. Но меня эти скандалы обошли стороной – моя медаль, вернее, наша с Гвендалем ни у кого сомнений не вызывала. И вдруг скандал, в центре которого – я, Марина Анисина, русская француженка, олимпийская чемпионка 2002 года.
   Все выпуски новостей на всех телеканалах начинаются с упоминания моего имени. Даже в день моего триумфа на Олимпиаде такого не было. Первое, что я услышала – «русская мафия». В Италии, по запросу американского ФБР, арестован и заключен в тюрьму Алимжан Токтахунов, в России больше известный по кличке Тайванчик. Обвинение – организация международного сговора «путем подкупа судей» в присуждении золотых медалей в парном катании и танцах на льду на Олимпиаде в американском Солт-Лейк-Сити. Как сообщил американский спортивный канал И-эс-пи-эн, ссылаясь на представителей американских правоохранительных органов, «…Токтахунов организовал такое решение судей, которое принесло золотую медаль французской паре Марина Анисина – Гвендаль Пейзера» в танцах на льду – в обмен на «золото» в парном катании российской паре Антон Сихарулидзе – Елена Бережная. Расследование этого дела велось ФБР в сотрудничестве с итальянскими правоохранительными органами, поэтому Токтахунов и был арестован в Италии.
   Первое, что пришло в голову – этого не может быть! Ставилась под сомнение наша с Гвендалем выстраданная победа, путь к которой занял целых 10 лет. К той Олимпиаде мы в мире фигурного катания были всеми признаны как сильнейшая танцевальная пара: чемпионы мира, Европы, финала Гран-при… Что же получается? Один человек может повлиять на решение судей не на каких-то рядовых соревнованиях, а на Олимпиаде!.. Тогда зачем вообще нужны Олимпиады? Это во-первых. И, во-вторых, почему целых полгода об этой истории молчали? Кому понадобился этот скандал именно сейчас?
   В ту ночь я не сомкнула глаз. Постоянно прокручивала в голове все, что услышала с экрана телевизора. К тому же у меня не умолкал телефон – звонили из Франции и Америки, моя мама, друзья из России, мой американский менеджер… Мне стало страшно. Но тогда я и представить не могла, какие испытания еще ждут меня впереди.
   Утром все фигуристы разъезжались по домам. В аэропорту я боялась смотреть по сторонам, постоянно казалось, что все вокруг только обо мне и говорят. Уже объявили регистрацию на мой самолет, когда ко мне подошел американский спортсмен. Я напряглась, ожидая услышать какой-нибудь каверзный вопрос. Не представляла, что можно и нужно говорить в таких случаях. А он просто спросил, не помочь ли мне с багажом. Я увидела в его глазах тревогу и искреннее сочувствие. Для меня было полной неожиданностью внимание и забота, которую тем утром, в аэропорту, всячески пытались показать едва знакомые мне коллеги по льду из самых разных стран. Так что, оказавшись в самолете, я уже чуть-чуть расслабилась. Мой французский менеджер Ибрагим Зазуи в самолете сел рядом со мной и предупредил:
   – Никаких интервью.

   Вернулась в Лион, в нашу с мамой квартирку. На маме буквально лица не было. Телефон звонил непрерывно, журналисты требовали общения со мной, задавали дурацкие вопросы – мы отключили телефон. Тогда они стали ломиться в дверь – мама не открывала. Мы жили как в осаде. Еще недавно мой дом осаждали фанаты, теперь возле дверей ночевали кровожадные журналисты. Две недели все французские газеты писали только об этом скандале – как будто в мире больше ничего не происходило. Иногда мне казалось, что именно журналисты этот скандал и раздули. Сначала я думала, что вся шумиха лишь потому, что я – русская. Но позже поняла, что дело совсем в другом. Журналисты, французские особенно, очень любят «копаться в чужом белье». А уж если речь идет о людях известных, то они с удвоенным рвением начинают тешить публику… «Посмотрите, они такие же, как вы. Сегодня – герои, а завтра – никто, пыль под ногами». Наверное, это нравится читателям, раз журналисты так стараются. Очевидно, обывателю приятно видеть, как свергают с пьедестала вчерашнего кумира, и думать: «Хорошо, что обо мне никто ничего не знает, а то и мое доброе имя полоскали бы сейчас на каждом углу».
   Тогда на каждом углу полоскали мое имя. Но я не могла сидеть взаперти, у нас были обязательства – большое турне на юге Франции, куда мы с Гвендалем и отправились вместе с другими олимпийскими чемпионами. На первом шоу я боялась выходить на лед. Думала, все зрители встанут – и мы уйдем освистанные. Публика действительно встала при нашем появлении – и стоя скандировала минут пять. Я чуть не расплакалась, понимая, что таким образом люди пытались меня поддержать. Наши выступления, как обычно, прошли на «ура». Это меня приободрило.
   Все происходило в городе Арль, там стояла жара, температура около 30, а все ледовые арены – на открытом воздухе. В общем, лед подтаял, кататься было невозможно, шоу отменили. Но люди с билетами все равно пришли – просто чтобы взять автографы. Нас с Гвендалем всячески утешали: «Не обращайте внимания – все равно вы наши самые любимые фигуристы!» А в гостинице меня осаждали журналисты, которых я к тому времени уже начинала тихо ненавидеть. И там, в Арле, Французская федерация фигурного катания приняла решение провести открытую пресс-конференцию. Общения с прессой я не боялась – понимала, что вся эта скандальная история – чистый бред. Меня только удивляло, как серьезные люди могут в нее верить. Но чиновники из Федерации постоянно меня накручивали: «Одно неосторожное слово и…» Интересно, а какие слова должны быть «осторожными»? Тогда впервые я испытала страх, с другой стороны, хотелось, наконец, услышать – какие ко мне претензии и в чем меня обвиняют. В душе я на сто процентов была уверена, что наша с Гвендалем золотая медаль на олимпиаде абсолютно честная. Наши выступления проходили на глазах у миллионов зрителей, а не при зарытых дверях, и в нашей победе в тот день никто не усомнился – мы были лучшими. И к нашей победе Алимжан Токтахунов не имел никакого отношения.

   Мой партнер на ту пресс-конференцию пришел в майке с надписью «Я не виновен!». Понимаю, что так он пытался над всеми подсмеяться – но мне эта эскапада была неприятна. Если бы надпись гласила «Марина не виновна!» – я бы восприняла это как поддержку с его стороны.
   За столом – президент нашей федерации, Гвендаль и я. В зале – не меньше сотни журналистов. Огромное количество камер и фотоаппаратов со вспышками. От этих вспышек у меня заболели глаза, сразу подумала: «Так вот почему звезды так часто появляются перед камерами в темных очках!» Посыпались вопросы, один нелепее другого. При этом журналисты сами задавали вопросы, сами же на них и отвечали. Так что общался с ними преимущественно президент нашей федерации.
   Но когда на следующий день большинство газет появилось с расшифровкой разговоров Алимжана Токтахунова с самыми разными людьми накануне Олимпиады, из которых следовало, что он якобы пообещал мне поддержку, я очень пожалела о своем молчании. Я понимала, что все эти «расшифровки» кем-то сфабрикованы, кому-то очень нужна эта игра, в которой я стала «козлом отпущения».
   В одном себя винила – почему накануне, на пресс-конференции не заявила перед всеми: ни в какой поддержке я не нуждалась и никого о ней не просила. К тому же какую поддержку мог мне оказать человек, не имеющий никакого отношения к фигурному катанию? Поверить в то, что некто со стороны способен оказать давление на судей соревнований высочайшего уровня, может только абсолютно несведущий человек.
   Тот тур в августе 2002 года показался мне бесконечным. После него мы с Гвендалем собирались ехать в Америку, выступать в шоу Коллинза, с которым у нас был контракт. Но, посовещавшись, решили не рисковать: именно Америка раздула весь этот скандал.

ИЗГОЙ

   Вернулась из турне в Лион. На улицу по-прежнему боялась выходить, а если выходила – натягивала бейсболку чуть ли не до подбородка, чтобы меня не могли узнать. Устала ужасно – срочно нужен отдых. Я не предполагала, что скоро повешу свои коньки на гвоздик – и у меня будет предостаточно времени и для отдыха, и для того, чтобы подумать и понять, почему все это произошло. А тогда мы с мамой отправились на родину, в Москву, с которой у меня всегда было связано само понятие «отдых».
   Я смело ходила по московским улицам, где меня, правда, регулярно останавливали – но только чтобы взять автограф. Газеты в России тоже писали об этом скандале, но достаточно вяло, без французского энтузиазма. И отношение ко мне было адекватным, никто не покушался на мою медаль, журналисты, если и расспрашивали о чем-то, делали это вполне деликатно. В общем, родина меня поддержала. Иногда эту поддержку я получала там, где ее совсем не ждала.
   Однажды в ток-шоу на телевидении, когда обсуждалась судьба наших золотых медалей, в студию в числе участников дискуссии были приглашены Татьяна Анатольевна Тарасова и Илья Авербух. На Олимпиаде в Солт-Лейк-Сити мы с ним стояли на одном пьедестале, только он с Ириной Лобачевой – ступенькой ниже. Мы с моим партнером выиграли у них «золото». И на том телевизионном ток-шоу, как рассказывал мой папа, Авербух стал утверждать, что у них с Лобачевой медаль отобрали – это они должны были стать олимпийскими чемпионами! И тогда, в прямом эфире, Татьяна Анатольевна со свойственной ей прямотой обратилась к Авербуху:
   – Илюша, посмотри мне в глаза и признай честно: Маринка (то есть я, Анисина) ведь лучше тебя была…
   После Москвы мы с мамой поехали в Биарриц. Я очень люблю море, от него получаю энергию, восстанавливаюсь. Не зря все-таки у меня это имя – Марина, «морская». Океан и на этот раз меня успокоил, но ненадолго. Вернулись в Лион, и я опять заметалась, не знала, что делать, что предпринять. Скандал поутих, но сделал свое дело – обо мне как будто все забыли. Во всех смыслах. После Олимпиады у нас с Гвендалем была масса приглашений участвовать во всевозможных шоу – как ледовых, так и телевизионных. Время после Олимпиады для ее победителей и призеров – самое благодатное для строительства будущего. А мы с партнером еще до Олимпиады решили: получим «золото» – и уйдем из любительского спорта в профессиональный. Предложения сыпались как из рога изобилия, Гвендаль был нарасхват: вечером он в ток-шоу на одном канале, утром в очередном шоу – уже на другом. А я от всех приглашений отказывалась. Казалось, приглашают лишь затем, чтобы опять поставить напротив телекамеры и попытаться вытянуть из меня то, чего я не знала.
   Этот скандал к тому же разом перекрыл мне все источники дохода. Мне пришлось отказаться от тура по Америке. Сразу несколько известных фирм, которые намеревались заключить очень выгодные для меня контракты, испарились, как по мановению палочки злой волшебницы. Совсем недавно я была нужна всем: промоутерам, телевидению и даже мальчикам и девочкам, выписывающим первые «па» на льду и мечтающим о славе. А теперь, оказалось, я, Марина Анисина, никому, кроме мамы, на всем белом свете не нужна. С этим чувством я засыпала, с ним же просыпалась. Смотрела из окна своей квартиры на улицы Лиона, где мимо проходили чужие люди, и у меня было ощущение дежавю – однажды, давно, это в моей жизни уже происходило… Ровно десять лет назад, осенью 1992 года, такая же одинокая я стояла у бортика катка в спорткомплексе «Олимпийский» города Москвы. Хотя еще за два месяца до этого моя жизнь складывалась самым чудесным образом: талантливая девочка из знаменитой спортивной семьи намеревалась покорить мир и уже успела кое-что для этого сделать. Но все рухнуло в одно мгновение…

ЗА БОРТОМ

   Обычные тренировки в Швейцарии были для нас как праздник. Тогда немногие фигуристы из России имели такую возможность – тренироваться на льду летом, да еще за границей. Но нашим тренером была Наталья Линичук, олимпийская чемпионка 1980 года в танцах на льду. Танцевальная пара Линичук – Карпоносов стали вторыми олимпийскими чемпионами после Пахомовой – Горшкова в истории советского фигурного катания. После их победы наша страна стала «законодателем моды» в танцах на льду, оттеснив царивших там прежде англичан.
   Наталья являлась для меня тогда идеалом: и как успешная женщина, и как спортсменка – напористая, сильная, удачливая. Я очень хотела так же стремительно «взлететь» в своей карьере, как Наталья, громко заявить о себе на ближайшей Олимпиаде, а уже на следующей – получить олимпийское «золото». Работала на «полную катушку», старалась всегда быть поближе к ней, чтобы ничего не упустить. У Натальи были свои амбиции – она намеревалась воспитывать олимпийских чемпионов и в конце концов занять место в ряду наших самых именитых тренеров – Чайковской, Дубовой, Тарасовой. Тренером Линичук была очень требовательным и – жестким.
   Прославленная русская школа фигурного катания всегда держалась на строжайшей дисциплине, где малейшее неповиновение тренеру каралось. В группе Натальи Линичук, например, для нас было недопустимым выйти на лед после нее. И если она приходила и видела, что на льду мы своими коньками нарисовали недостаточно узоров, могла на нас накричать, обзывая лентяями и бездельниками. И даже выгнать с тренировки. Русские тренеры, как я поняла позже, тренируясь во Франции, безусловно, развивали в фигуристах природные таланты, но при этом всячески подавляли личность.
   Наталья умело налаживала отношения с «заграницей» – ее часто приглашали на спортивные семинары и сборы за рубежом, а она могла взять с собой одну-две пары. Мы с моим партнером оказались в числе избранных не случайно: дважды чемпионы мира среди юниоров!.. Через пару недель мне исполнится 17, моему партнеру Илье – 19, и мы переходим во взрослую категорию. Я уже строила грандиозные планы. В своих мечтах видела себя на самых почетных пьедесталах. И даже держала в руках олимпийское «золото»… Мой партнер тоже, наверное, об этом мечтал. Только рядом с собой видел на всех пьедесталах не меня, а другую. Но тогда я ни о чем не подозревала. Работала. Готовилась не просто к очередным соревнованиям – к победам. Нам уже поставили новую программу, сшили новые костюмы…
   На одной из тренировок в Швейцарии ко мне подошел Коля Морозов. Кстати, сейчас Николай Морозов – известный тренер по фигурному катанию и хореограф олимпийской чемпионки 2006 года в Турине Шизуки Аракава.
   А тогда, в 92-м, он с удовольствием встал бы со мной в пару. Может, поэтому и решил сообщить мне новость первым:
   – А ты что, ничего не знаешь?
   – Интересно, а что я должна знать?
   – Да все уже об этом говорят. Илья с тобой больше кататься не будет.
   Я поверила сразу. Потому что какое-то ощущение было. На тренировках поведение моего партнера изменилось. Илья Авербух – а именно он являлся тогда моим партнером – всегда хотел результатов работы, а с недавних пор это как будто ушло. Он со мной просто катался, у него не было прежней одержимости. Но все равно известие стало для меня шоком.
   Я действительно ничего не знала. А решение, оказывается, было уже давно принято – и без меня. Причина, как потом мне объяснили, вполне безобидная: мой партнер влюбился. Его избранница тоже была фигуристкой, и они как будто решили кататься вместе. И это их решение я вполне могла понять. Но я не могла понять: почему он сам не сказал мне об этом? Почему?
   Сделала вид, что ничего не знаю, подошла к Илье – и мы вместе начали тренировку. Я все ждала: вот сейчас, сейчас он все скажет… Но он молчал. Мне было очень тяжело скрывать то, что уже знала, но я не подавала вида. О будущем думать не было сил, хотя я все понимала: он будет кататься с новой партнершей, со своей любимой девушкой, а я остаюсь одна. Вся подготовка насмарку. Об Олимпиаде – забыть. У меня мама и бабушка, жили мы более чем скромно, все доходы – бабушкина пенсия и небольшая мамина зарплата. Я с моими первыми победами и первым заработком стала надеждой нашей семьи. Несмотря на юный возраст, я понимала: ответственность за нашу маленькую семью ложится на мои плечи. Но какое будущее теперь меня ждет? Я училась в институте физкультуры, как и большинство фигуристов, и каталась. Со льдом была связана вся моя жизнь. Другой жизни я для себя не представляла.
   Сборы продолжаются. Мы тренируемся. И никто НИЧЕГО НЕ ГОВОРИТ! Потом отъезд в Москву, пара выходных, и опять тренировки. Наконец все это мне надоело. На очередной тренировке, утром, я поняла, что больше молчать не могу, мое терпение на исходе. Мы вышли на лед, взялись за руки, я повернулась к Илье и, с трудом сдерживаясь, чтобы не взорваться, спросила:
   – Ну и сколько же все это будет продолжаться? Я уже все знаю, ты уже все решил. Зачем мы тратим время?
   А он:
   – Да это не я. Это Линичук так решила.
   Тогда я его спрашиваю в лоб:
   – А почему же ты мне это сам не сказал?
   А он уходит от ответа, начинает рассуждать, с кем мне лучше кататься…
   – А вот это уже не твое дело, – говорю, – я сама за себя решу.
   И вся ситуация такая странная: мы катаемся по кругу, выясняя отношения, а Линичук стоит у бортика и наблюдает за нами. Вообще-то у нас запрещено так вот без дела прогуливаться. Но тут она, очевидно, все поняла и нас не останавливала. Я сама к ней подошла – и услышала ответ на свой незаданный вопрос:
   – Это Илья сам все решил.
   Я ничего не стала выяснять. Ледовые правила знала: если бы тренер не захотела разбивать перспективную пару, никакие романы и романсы ни на что бы не повлияли. Так что надо все принимать как данность. И я приняла, понимая: мне нужен новый партнер. Но кого я могу найти сейчас? Лето у нас – разгар сезона. И если бы Илья оставил меня в конце сезона, весной, у меня было бы время действительно кого-то подыскать. Теперь это нереально. На этом сезоне можно ставить точку. Да и на ближайшем будущем тоже. Честно говоря, я и не видела никого в качестве моего партнера среди своих сверстников. Коля Морозов хотел кататься со мной. Но я знала: спортивного будущего с ним у меня нет.
   Илья Авербух, с которым мы дважды становились чемпионами мира среди юниоров, был для меня, безусловно, лучшим. До него я каталась с Сергеем Сахновским. Он потом уехал в Америку, правда, выступал за Израиль. Я осталась одна. Еще недавно – одна из самых перспективных спортсменок среди танцевальных пар России.

   Я вернулась домой и только теперь решилась рассказать все маме и бабушке. Для них это оказалось еще бо€льшим шоком, особенно для мамы. Если мы с Ильей были просто партнерами, то наши мамы дружили. И моя мама никак не могла взять в голову, как же это могло произойти? Она, в прошлом известная фигуристка, понимала: если я пропущу целый сезон, то на лед уже просто могу не вернуться. В нашем виде спорта важен каждый день. В общем, дома – паника, бесконечные обсуждения и разговоры на вечные темы: что делать и с чего начать? А я все думала: почему это произошло именно со мной? Ничего случайного в жизни не бывает – это я уже и тогда понимала.

БОЙТЕСЬ СВОИХ ЖЕЛАНИЙ…

   Чемпионами мира среди юниоров мы с Ильей Авербухом стали очень рано: мне 14 лет, ему – 16. Это было в 1990 году. Мы первый раз поехали на международные соревнования, причем сразу на чемпионат мира – и выиграли. Кстати, нашими главными соперниками тогда считались французы – Гвендаль Пейзера со своей партнершей, которые были далеко не дебютантами. Мы с Ильей, никому не известная пара, появились и – победили. Мы тогда тренировались в группе Людмилы Пахомовой, нашей самой знаменитой олимпийской чемпионки в танцах на льду. Именно благодаря паре Пахомова – Горшков и их тренеру Елене Чайковской танцы на льду были включены в 1976 году в олимпийскую программу, а сами фигуристы стали первыми в истории олимпийскими чемпионами в этом виде спорта. Людмила Пахомова и Александр Горшков также первыми из советских фигуристов завоевали звания чемпионов Европы и мира, приоткрыв двери на мировую арену для российской школы фигурного катания, которая там прочно обосновалась на долгие годы.
   В группу Пахомовой отбирали только очень одаренных детей. Там у нас был свой постоянный тренер, ее ассистент, Геннадий Аккерман, и если честно, именно Аккерман сделал из нас чемпионов. Про пару Анисина – Авербух сразу все заговорили, прочили нам блестящее будущее…
   В следующем, 1991, году чемпионат мира мы с Ильей проиграли, заняв всего 4-е место. А победила тогда не самая сильная пара из России. Они тренировались у Натальи Линичук, которая как тренер находилась в то время на подъеме. К ее воспитанникам даже у судей было особое отношение. Подобная политика – обычное дело в нашем виде спорта: часто смотрят не на то, как ты катаешься, а у кого тренируешься. Но я допускаю, что легкая победа при первом же появлении на мировой арене могла вскружить нам голову. Может, мы после победы и работали не в полную силу. Так или иначе, когда мы вернулись после этого проигрыша, то засомневались в себе, засомневались и наши с Ильей мамы. Тогда они принимали огромное участие в нашей спортивной жизни, к тому же очень дружили. Мама Ильи предложила сменить тренера – пойти к Наталье Линичук, которая вместе с мужем Геннадием Карпоносовым только что основали свою школу: в России в начале 90-х стало модным открывать «свой» или даже «семейный» бизнес, в том числе в фигурном катании. Мы как послушные дети по совету мам пришли к Линичук, которая пообещала сделать из нас олимпийских чемпионов, нарисовала блестящие перспективы. Но как все это объяснить нашему тогдашнему тренеру, Аккерману? Мучались оба – и Илья, и я, хотя все уже было решено. Мы собирали свои сумки, складывали вещи, когда вдруг Илья заявил:
   – А может, останемся у Геннадия? Как-то неудобно все получается…
   А я ужасно не люблю возвращаться, если ушла уже далеко вперед. Мы вместе все решили, договорились, Линичук нас ждет. Почему мы должны остаться? Чтобы не портить отношения с Аккерманом? В общем, для меня обратного пути не было. Но в душе мы оба ощущали себя предателями. Наверное, о том же думал и Геннадий. Он ничего не сказал, но обиделся.
   …С Аккерманом я не общалась много лет, а потом, уже оказавшись во Франции, пригласила его поработать с нами – и он с радостью согласился. Мы до сих пор поддерживаем отношения…
   Когда мы ушли от Аккермана, мне было 15 лет. Те полтора года, что мы с Ильей тренировались у Линичук, я постоянно вспоминала свое первое в жизни предательство. Наверное, Илья тоже об этом помнил. Но теперь уже он, Авербух, предал меня. Старая истина: все, что мы совершаем, обязательно к нам вернется. Рано или поздно. Как хорошее, так и плохое.
   Причина вторая – Наталья.
   Наталья Линичук видела нас с Ильей перспективной парой, и отношение к нам было особое. Она работала с нами даже больше, чем с теми парами, которых сама вырастила: на нас делали ставку. Я как-то сразу к Наталье прониклась, во всем ей доверяла. Правда, за «кулисами» ходили разные разговоры. Поговаривали, что Линичук, взяв готовую пару, впоследствии легко может ее «разбить», чтобы создать «свою». При этом неизбежно кто-то из пары оказывается «за бортом». Когда я осталась одна после ухода Ильи, конечно, вспомнила все эти «закулисные» разговоры, но верить в это не хотелось, как не хотелось терять и благосклонности Натальи. Не то чтобы она была для меня кумиром, но уважала я ее безусловно. Дорожила ее расположением, прислушивалась к каждому ее слову. А Наталья мне постоянно говорила:
   – Ты, Марина, своего добьешься. Конечно, будут какие-то жертвы, но надо работать. Очень много работать.
   Я и сама знала, что без работы никогда ничего не получится. И еще я знала, что всего должна добиться сама.
   Существовала и третья причина, о которой я никогда никому не говорила.
   И этой причиной была я сама. Точнее, одно мое желание. Не зря говорят: «Бойтесь своих желаний – они имеют обыкновение сбываться…» В душе я давно хотела расстаться с Ильей. Он был прекрасным партнером, но я мечтала о другом. И уже тогда, в Швейцарии, поверив в слухи об уходе Ильи, еще не переговорив с ним, я стала искать какой-то выход, прокручивая самые фантастические варианты. В общем, начала присматриваться к возможным кандидатам на место своего партнера. Сидим вечером с тренером перед телевизором, просматриваем кассеты с выступлениями зарубежных пар, а у меня свой интерес: «Вот появилась новая канадская пара, хорошие фигуристы, особенно мальчик, Виктор Кратц. Намного лучше, чем Илья, – думаю. – Правда, он катается с другой девочкой – вариант нереальный. Но на заметку взять надо».
   Своего будущего партнера из Франции, Гвендаля Пейзера, я тогда тоже отметила.
   Мы никогда не были с Ильей близкими друзьями. Просто партнеры. Могли ругаться, как все ругаются, но без скандалов, а скандал в нашем спорте – явление обычное. У некоторых пар дело доходило даже до драки. Сколько перспективных дуэтов распалось из-за этих скандалов! У нас такого не было. Вечером поругаемся, а на следующий день – на льду, взявшись за руки. Перед нами стояла общая цель – и это было превыше всего. Но как только закончим тренировку, каждый идет в свою сторону. У Ильи свои друзья и интересы, у меня – свои. Мы очень разные. На льду, да, мы прекрасно понимали друг друга. Но только на льду. Так что когда я услышала о его уходе, паника началась в моей голове, а в душе было полное спокойствие. Потому что я уже давно мечтала о другом партнере, и каждый раз, приходя на тренировку, увидев Илью, я думала: «Ну вот, опять он. Мы как лошади в одной упряжке. Неужели это на всю жизнь?» Так что, осыпав его упреками, сказав все, что положено говорить в таких случаях, я буквально на следующий день вздохнула с облегчением: гора с плеч! И можно самой сделать свой выбор, а не кататься с тем, кого для меня мама подобрала. Дома почти траур, а я в душе ликовала. Но никому этого ликования не показывала. Надо поддерживать маму и бабушку, которые были просто в отчаянии.

СУДЬБА

   До 17 лет я жила с ощущением, что мир создан для меня и вращается вокруг меня, как земля вращается вокруг солнца. Я никогда не задумывалась, что такое счастье – была просто счастлива. Потому что живу, потому что у меня такие красивые и знаменитые родители и расчудесная бабушка. Потому что занимаюсь самым любимым делом: танцую – да еще на льду. Всегда – в красивых костюмах. Про себя потихоньку напевала: «Я маленькая балеринка, танцую и пою…»

   Я родилась в семье профессиональных спортсменов. Мама, Ирина Черняева, фигуристка, чемпионка СССР в парном катании, одна из первых воспитанниц тренера Татьяны Анатольевны Тарасовой. А папа – знаменитый хоккеист Вячеслав Анисин, воспитанник ее отца, великого тренера Анатолия Владимировича Тарасова. Понятно, что у меня с пеленок было все, о чем многие дети могли только мечтать: папа разъезжал «по заграницам» – то у него сборы, то игры и турниры. В каждую поездку он уезжал с очередным, составленным мамой списком под названием «что купить». Про этот список знала вся хоккейная сборная СССР – мамин вкус ни у кого не вызывал сомнений, и хоккеисты частенько спрашивали папу, что в очередной раз заказала ему жена. Папа терпеливо ходил по магазинам, побаиваясь маминых нагоняев. Обычно у него все получалось, но случались и казусы. Однажды папа привез мне туфли на одну ногу и к тому же – разных размеров. Вот было смеху!..
   Мама слыла в Москве одной из первых красавиц. Когда я смотрела на нее, собирающуюся в гости или в театр, в красивой меховой шубке, со сверкающими бриллиантовыми сережками и сияющими глазами, даже иногда думала: неужели это моя мама? Я ее обожала и – побаивалась. Но главным человеком в моем детстве была бабушка. Вместе с ней мы перебирали награды мамы и папы, хранившиеся в большой шкатулке. Рассматривали фотографии, где они стояли на почетных пьедесталах. И я мечтала, что когда-нибудь в этой шкатулке будут храниться фотографии, на которых уже я буду стоять на таких же высоких пьедесталах.
   В школе я была круглой отличницей, но за поведение в моем дневнике стоял «уд.». Наверное, мне следовало родиться мальчиком – очень любила в детстве похулиганить. Причем натворю что-нибудь на уроке, заведу полкласса, а сама, сложив ручки на парте, внимательно смотрю в глаза учителю. В общем, доставалось моим родителям – в школу их вызывали регулярно. Дело дошло до того, что меня даже отказывались принимать в пионеры. Конечно, я не хотела никому досаждать, просто темперамент рвался наружу – а дома была железная дисциплина, мама и бабушка постоянно меня контролировали. Так что «оторваться» я могла только в школе. Но в конце концов маме и бабушке удалось меня усмирить, а мою буйную энергию направить в мирное русло – я даже стала примерной пионеркой. Я во всем хотела быть первой, никакое самое почетное «второе» место меня не устраивало уже в детстве. Когда я начала заниматься фигурным катанием, сразу же для себя решила – буду олимпийской чемпионкой.
   Папу в детстве я видела чаще по телевизору, чем дома. Он для меня был как принц из сказки: появлялся «в блестящих доспехах», с кучей подарков, подбрасывал меня под потолок, а я визжала от радости. Если мама и бабушка меня постоянно воспитывали, то папа разрешал все.
   Помню, папа уезжал на очередные игры, в Америку. Мы его проводили рано утром, и я пошла в школу. Времени до занятий было предостаточно, мы играли во дворе, кто-то заметил самолет высоко в небе, все задрали головы, а я как бы между прочим сообщила:
   – Наверное, на этом самолете мой папа в Америку полетел…
   Мне с детства многие завидовали. Сначала я этого не замечала, потом, повзрослев, старалась просто не обращать внимания. Честно говоря, мне всегда нравилось быть «избранной». Даже история нашей семьи казалась мне необычной, не такой, как у всех.
   Отца моей мамы, дедушку, я не знала – он умер до моего появления на свет. Бабушку я просто обожала – о ней отдельный рассказ. Многие из родственников по линии мамы уехали из России сразу после революции 1917 года, рассеялись по всему миру. Правда, об этом я узнала уже во Франции: говорить о родственниках за границей во времена Советского Союза было не принято. А вот из родственников по линии папы никто никуда не уезжал, все остались в Стране Советов, служили ей верой и правдой. Две мои прабабушки, золотошвейки, вышивали знамена для Кремля. Папина мама, моя бабушка Лидия Васильевна Анисина, всю свою жизнь проработала в ЦУМе. В юности была манекенщицей, демонстрировала шляпки. У нас в семейном альбоме сохранились фотографии с той поры. А еще она увлекалась конькобежным спортом, каталась на стадионе «Авангард» в Новогиреево. Папа первый раз встал на коньки в 3 года: в бабушкины ботинки с беговыми коньками вставляли его маленькие валенки – и так он носился по обледенелым улицам. Дедушка по линии папы, Михаил Григорьевич Анисин, был кадровым военным, прошел всю войну. После войны стал работать в Академии имени Жуковского, готовил космонавтов. Иногда брал папу с собой в Звездный городок. Папа любит вспоминать, как однажды в Звездном городке сам Юрий Гагарин прокатил его на своей «Волге». Позже, когда папа уже увлекся хоккеем, он даже играл за команду космонавтов. Родители хотели, чтобы он занимался фигурным катанием, привели его в секцию на стадион Юных пионеров. Пока договаривались с тренером – папа пропал. Нашли его на хоккейной площадке. Так в 5 лет он пришел в хоккей, с которым уже никогда не расставался.
   Мой отец был не просто известным хоккеистом, он был национальным героем. Тогда, в 70-е годы прошлого века, когда я появилась на свет, наш хоккей считался лучшим в мире. И папа многое для этого сделал. Конечно, вместе со своей командой и своими друзьями. Большую часть жизни он играл за «Крылья Советов». Много раз команда становилась чемпионом Советского Союза. А сборная СССР, в которой играл и мой отец, неоднократно была чемпионом мира. Папа всегда повторял мне слова Харламова: «Мы великие только на поле. Уходим с поля – и мы такие же, как все». Я эти слова запомнила и всегда старалась следовать таким же принципам.

   Мои родители расстались, когда мне было 12 лет. В моей жизни с разводом родителей мало что изменилось – я и раньше больше времени проводила с мамой и бабушкой, а теперь еще и фигурным катанием занималась. Когда случилась вся эта история с Авербухом, папа работал тренером в Италии, мы с ним почти не виделись. У отца было много знакомых среди и известных спортсменов, и тренеров, и спортивных чиновников, но мне и в голову не пришло обратиться к нему за помощью. Я вообще не люблю никого ни о чем просить и стараюсь никогда этого не делать. К тому же я верила, что все как-то образуется. Если уж быть до конца честной, иногда даже радовалась – наконец-то у меня появилось свободное время!.. Встречалась с друзьями, с поклонниками, ходила в кафе, в театры, на концерты, жила весело. Я по натуре – хохотушка. А на тренировках было не до смеха, вот я и отрывалась. Конечно, иногда я задумывалась – а что же будет завтра? Может, совсем уйти из спорта, найти репетиторов, подготовиться к институту, получить приличную профессию, как этого хотела мама… Но со льдом расставаться не хотелось. И в какой-то момент я сама себе честно призналась – в этой жизни я хочу быть только фигуристкой.
   Начала кататься одна, чтобы держать себя в форме. Со льда меня никто не прогонял. Правда, все катаются в паре, а я одна… И Авербух там же тренируется. Уже с Ирой Лобачевой, катают мои программы, и она будет выступать в костюмах, которые были сшиты для меня. Тогда появлялась обида. Я смотрела на них и думала: вот так, походя, можно сломать чью-то жизнь. Совсем недавно мы с Ильей бежали-бежали по узкой ледяной дорожке, взявшись за руки, и вдруг он увидел другую девочку, которая его заинтересовала… Отпустил мою руку, ринулся за ней и как будто нечаянно столкнул меня с этой дорожки. Другие пары проносятся мимо, счастливые, мчатся к своему будущему – а для меня там уже нет места. Ничего, думала я, нет места на этой дорожке – найду другую. Меня так просто не сломаешь…
   Наталья Линичук иногда ко мне подходила, предлагала партнеров, хотя, на мой взгляд, перспективных среди них не было. Один – очень высокий, к тому же на 5 лет старше меня. Зачем мне партнер, который меня намного старше? С таким партнером моя карьера изначально становится короче. Были и другие мальчики. Но все не то, не мое. Появилось новое, незнакомое до сих пор чувство – ненужности. Все заняты, а до меня никому нет дела. Сочувствие увидела лишь со стороны наших хореографов. Одна из них, Людмила Иосифовна Власова, однажды подошла ко мне и сказала:
   – Не волнуйся, будет и на твоей улице праздник.
   Я так это запомнила…
   И был еще один человек, который стал мне впоследствии очень близким, – Елена Матвеевна Матвеева. Она давно работала с фигуристами, была какое-то время главным хореографом сборной команды фигуристов СССР. Когда я приходила кататься одна, она иногда со мной занималась. Именно Елена Матвеевна приведет меня в будущем к первым победам. Но до этих побед мне предстояло пройти через такие испытания!..

ИЗМЕНЯЛА ЛИ Я РОДИНЕ?

   Приближался Новый год, 1993-й. Я по-прежнему на льду и по-прежнему одна. Каталась и верила: все образуется. Правда, не знала – как. Теребила Наталью Линичук, постоянно спрашивала – не появился ли для меня какой-нибудь вариант? Что мне делать? Сколько ждать? Наверное, я ей надоела – у нее было полно учеников. И однажды она как бы между прочим бросила: «Поищи себе кого-нибудь за границей». Думаю, она сказала это, чтобы просто от меня отвязаться. Найти партнера за рубежом, потом еще с ним кататься – это было практически нереально. Начало 90-х, в стране – разруха, все спортивные союзы едва дышали. Новые школы, вроде той, что основали Линичук с Карпоносовым, тоже с трудом выживали. Спонсоры предпочитали устраивать шумные презентации, а не тратить деньги на будущее отечественного спорта. Но я тогда ни о чем этом даже не думала, совет Натальи Линичук восприняла всерьез. В свои 17 лет я уже поняла, что все должна буду сделать сама – никто мне не поможет. Но главное, поверила, что у меня все получится.
   И много раз в будущем я убеждалась: если во что-то очень верить, то это «что-то» обязательно сбудется.
   Я стала просматривать все кассеты со всех соревнований по фигурному катанию. Опять остановилась на Викторе Кратце из Канады и Гвендале Пейзера из Франции. И мама согласилась – они самые подходящие. В нашем маленьком спортивном мирке ничего не скроешь – поползли слухи, что я собираюсь за границу. Подружки сообщили, что Авербух в открытую смеялся над моей «безумной» идеей. А я в голове уже прокручивала варианты: привезу сюда кого-нибудь, будем тренироваться в Москве. А может, лучше вообще уехать куда-нибудь в Америку? И я еще утру нос этому Авербуху!..
   Опять пошла к Линичук за советом – как мне связаться с моими «избранниками», и Наталья предложила:
   – Очень просто – напиши письма. Потом мы их как-нибудь передадим.
   Все так забавно получилось, весело. Сидели с подружкой в кафе спорткомплекса «Олимпийский», болтали. Я поделилась с ней своими планами, спросила, на каком языке писать. Мне больше нравился канадец, правда, француз меня тоже заинтересовал, решили написать обоим – все равно писать по-французски. Подруга сразу же взялась за дело – она с родителями несколько лет прожила в Швейцарии, французский чуть-чуть знала. В общем, на ломаном французском она написала два письма. Правда, потом оказалось, что канадец был немцем по происхождению. Но это неважно, мое письмо до него все равно не дошло. Зато второе письмо, как позже выяснилось, через знакомых Натальи Линичук попало к адресату, Гвендалю Пейзера.

   Я продолжала тренироваться, бегала кроссы, практически ничего не ела и похудела ужасно. Худела я специально. Верила – что-то должно произойти, и я должна быть в форме.
   В январе 93-го, сразу после Нового года, раздался звонок из Франции. Звонил Гвендаль Пейзера, говорил по-английски, так что я его прекрасно понимала. Гвендаль сообщил, что получил мое письмо, и будет рад, если я смогу приехать во Францию, чтобы попробовать кататься с ним.
   Это была судьба. Я выбрала канадца, а теперь, получается, француз выбрал меня. Наверное, для женщины важнее все-таки, чтобы ее выбирали. Тогда у этого выбора есть будущее. Если мы сами выбираем или кто-то делает выбор за нас, то очень часто из этого ничего не получается. Мама не могла поверить:
   – Невероятно!..
   А я ей:
   – Я же тебе говорила.
   Но оставалось еще много вопросов – где кататься, как кататься?.. Подойдет не подойдет партнер, тренер… Все знали, что наши российские тренеры – лучшие, у нас совсем другая система подготовки спортсменов. И к Линичук я очень привязалась, просто профессионально. Мне жалко было уходить от Натальи, прямо скажем. Да и она, наверное, уже тогда пожалела о своем совете искать партнера за рубежом. Не думала, что у меня все сложится. Потому что, когда я уже получила визу, она каждый день со мной беседовала, отвозила домой на своей машине и говорила:
   – Марина, может, ты подумаешь? Смотри, у Ильи не все складывается так, как я предполагала. Мама Ильи приходила, просила, чтобы вас обратно вместе поставили.
   Но я сразу сказала – нет. Раз со мной так поступили – все, я уже не останусь. Честно говоря, я совсем не хотела уезжать из России, не представляла себе жизни нигде, кроме Москвы. Но если называть вещи своими именами, получается, что меня чуть ли не «взашей» вытолкнули со льда, а потом еще стали выпихивать из страны. И при этом все, и я в том числе, понимали: я упорная, амбициозная, буду идти напролом. Мои победы – а они будут – рано или поздно обернутся поражением для России, которая никому не хотела уступать своего лидерства в танцах на льду. Случись моя история двумя-тремя годами раньше, конечно, меня никто бы из России не отпустил. Но в начале 90-х в стране царил такой кавардак, никому ни до кого не было дела, уезжали кто куда хотел – границы открыты. Так чуть ли не против своей воли я ступила на «тропу войны».
   Спустя много лет, уже став олимпийской чемпионкой, я давала интервью газете «Аргументы и факты». И это интервью появилось под заголовком «Изменяла ли она Родине?». Меня сам вопрос обескуражил. Потому что я никогда никому не изменяла, это мне изменяли. А моей Родине, без которой я когда-то не представляла себе жизни, я оказалась просто не нужна. Я не могла жить безо льда – Франция готова была дать мне этот лед.

О СВОЙСТВАХ СТРАСТИ…

   Вообще-то у меня в жизни есть только одна страсть и одна настоящая привязанность. Я это поняла с той минуты, когда мы впервые соприкоснулись. Эта страсть – ЛЕД. У меня с ним существует особая близость, нас связывает какая-то тайна, я в этом уверена. Я могу с ним разговаривать – мысленно, конечно, и мы прекрасно друг друга понимаем. Сколько раз лед меня предупреждал о неудачах. И если мне хватало ума прислушаться к его предупреждениям – беда обходила стороной. Например, я не раз на льду теряла сережки. Крошечные бриллиантики цвета льда, которые практически невозможно найти. И это всегда случалось в канун очень важных соревнований. Я знала, что если не найду пропавшую сережку – выступления провалим. И мой партнер это знал – так же истово со мной ее разыскивал. И ведь всегда находили!.. То есть я всегда находила – что тоже было для меня хорошей приметой. Со временем я поняла, что лед таким образом заставлял меня сконцентрироваться, чтобы ни о чем, кроме выступления, не думать.
   Если кто-то может сказать – я мог бы стать музыкантом, художником, писателем, – то я всегда знала, что могу стать только фигуристкой. Моя мама категорически не хотела, чтобы я шла в фигурное катание. Она как никто знала, какой адский труд стоит за победами на льду. И мне, своей единственной дочери, она такой жизни не желала. Она мечтала, чтобы я получила какую-то специальность, стала юристом, врачом или архитектором. Мама уже закончила свою спортивную карьеру, работала тренером, но никогда не брала меня на свои тренировки. Я оставалась дома, с бабушкой.
   Но однажды бабушка заболела – маме пришлось брать меня с собой. Правда, я всегда сидела в раздевалке – на лед она меня не пускала. А директор спортивной школы ЦСКА Александр Горелик ей и говорит:
   – Что же ты держишь ребенка в раздевалке? Пусть катается.
   Мне было года два с половиной. Мама привела меня на обычный каток в свой выходной, надела мне коньки. Я стою. Она птичку красивую показала и потом сказала:
   – Иди ко мне.
   И я пошла. Вот мои первые шаги. Потом я начала кататься. Я влюбилась в лед. Всем кажется, что падать на лед очень больно, но это не так. Больно, когда лед тобой недоволен. Но если ты его радуешь, то он как будто пружинит. Я не боялась падать. Мне на льду нравилось все: преодоление стресса, соревнования, конкуренция. Все понимают, что профессиональный спорт – всегда тяжело, но это так затягивает!.. И потом, я всегда хотела быть первой. Какие-то прыжки сразу не получались – но я могла работать до тех пор, пока все не получится. Я была очень упорной. Мне на льду всегда было интересно. Самое захватывающее чувство – дух соревнования.
   На тренировки меня всегда сопровождала бабушка. А мама со мной на тренировки ходить не хотела. Она умоляла меня пойти на теннис – такой прекрасный вид спорта! Или в балет. Куда угодно, только не в фигурное катание. А я маме заявила:
   – В балет? Ни за что! Ты хочешь, чтобы я танцевала в пыли?
   Лед меня притягивал своей чистотой и блеском. Хотя со временем я поняла, что лед – это та же сцена, и на льду все далеко не так «чисто», как мне тогда казалось. В общем, маму я и слушать не хотела: только лед. Когда я подросла и у меня появились поклонники, я часто задумывалась: если кто-то поставит меня перед выбором: «или я – или лед» – я выберу лед…

МУЖЧИНЫ МОЕЙ ЖИЗНИ: ИЛЬЯ

   У фигуристов, в парном катании или танцах, главный человек в жизни это партнер. Конечно, важны и тренер, и хореографы, и родители, пока ты еще ребенок или подросток. Но потом главным становится партнер. Человек, с которым ты рядом каждый день, каждую минуту по 10 часов в сутки. Ты знаешь все его слабости, впрочем, как и он твои. Он тебе становится почти родным. Но не всегда – близким. Сколько пар из партнеров превратились в супругов: Пахомова – Горшков, Роднина – Зайцев, Моисеева – Миненков… Одни – потому что сроднились. Другие, может, и впрямь встретили на льду свою судьбу. У меня таких совпадений на льду не случилось. Но мне всегда этого хотелось.
   В моей жизни было всего два партнера, с которыми я чего-то добилась. Первый – Илья Авербух. Как я с ним познакомилась? Как обычно знакомятся со своими партнерами девочки в секциях фигурного катания – мне его подобрали. Сначала я, как и все девочки, занималась одиночным катанием. На это ушло пять лет. Потом я выбрала танцы, и мама меня поддержала – все-таки в танцах меньше бывает травм и падений. Первым мальчиком, с которым я начала кататься в танцах, был Сергей Сахновский. Мы с ним прокатались всего один год, моя мама решила, что перспектив у нас нет, стала искать ему замену. За меня тогда все решала мама. Подобрать мальчика и по уровню, и по росту, и по возрасту – большая проблема. По мнению мамы, имелось всего два подходящих варианта: один мальчик уже катался в танцах, такой веселый, симпатичный. Мне сразу же захотелось кататься с ним, но у него уже была партнерша. А второй вариант – Илья Авербух. Он только что пришел в танцы из одиночного катания, тогда как я каталась уже почти два года. То есть изначально у нас был разный уровень. Но мама решила, что с проблемами, которые есть у него как у одиночника, можно быстро справиться. Маме он нравился: «Фактурный, симпатичный!» К тому же моя мама и мама Ильи быстро сдружились и совместно решили, что мы будем просто «суперпарой». Мой тогдашний тренер, Геннадий Аккерман, восторгов мам не разделил – не увидел в Илье никаких особых талантов. И наши мамы повели нас к другому тренеру.
   Пришли на просмотр к Наталье Ильиничне Дубовой. И опять та же история – тренер меня берет, а Илью нет. Целый год я каталась у нее в группе без партнера. Потом она мне все-таки нашла одного, очень высокого мальчика. Я маленькая, а тренер мне каждый день твердит:
   – Ничего, подрастешь – ешь морковку.
   Я этой моркови съела, наверное, полтонны, но росла медленно, с партнером этим так и не каталась. Потом был еще один мальчик, потом я опять одна. В общем, моя мама настояла, чтобы я каталась с Ильей, и опять у Аккермана.

   С семьей Авербухов мы с мамой проводили очень много времени. Едем, например, в Прибалтику, в Юрмалу на сборы, наши мамы – с нами. У нас своя спортивная база, где жили все наши сверстники, нам, конечно, с ними интереснее. Но наши мамы, особенно мама Ильи, хотели, чтобы мы вечерами были с ними. И мы нехотя плетемся после тренировок в домик, который родители снимали, смотрим с ним в разные стороны. Наши мамы всего наготовят, накормят нас, потом стараются куда-то сводить – на концерт, в театр. Для них было важно, чтобы мы с Ильей побольше времени вместе проводили, а нам обоим это было в тягость, даже совместные походы в театр принимали как наказание.
   Родители Ильи после наших побед собирали большие застолья. На столах – и поросята жареные, и всякие деликатесы. Папа Ильи всегда работал в ресторанном бизнесе. Приглашали много гостей, руководителей Федерации фигурного катания, тренеров и судей.
   Мама Ильи любила гадания, а я такая любопытная, мне все это было интересно. Однажды, помню, в Крещенье, мама Ильи гадала на блюдце, каких-то духов вызывала. Смотрит на блюдце и говорит:
   – Ничего не понимаю. Вижу Маринку на пьедестале, а Ильи рядом нет. Ерунда какая-то.
   А еще она увидела, что я якобы уеду за границу, но без Ильи. Эти гадания были накануне чемпионата мира среди юниоров, куда мы с Ильей собирались. Я так это запомнила, потому что всех ее гадание озадачило. Хотя мама Ильи сама потом говорила:
   – Все это ерунда, не надо обращать внимания.

   Илья был интеллигентным, воспитанным мальчиком – мама занималась и его воспитанием, и образованием. Никогда не слышала от него ни одного грубого слова. Позже, когда мы уже катались в разных странах и встречались только на соревнованиях, я заметила, как Илья изменился. Спорт часто ожесточает людей, многие меняются…
   Мы с Ильей катались 4 года. В первый же год выступали на чемпионате Советского Союза среди юниоров, но первыми не стали – это было в 1989 году. Однако уже в том же сезоне мы выиграли и чемпионат Союза, и стали чемпионами мира среди юниоров. Но мы много работали, и нам очень помогали – и наши мамы, и тренеры, и хореографы.
   Илья человек талантливый. Любил придумывать новые движения. Оригинальничать. Но мы с ним абсолютно разные. Например, я решения принимаю сразу, сначала, конечно, все продумаю. А Илья нерешительный в жизни, у нас на этот счет возникали трения. И еще во время танца его очень часто захлестывали эмоции – так, что он даже забывал, что катается не один, а в паре. Танцам на льду нужен дуэт. Один ты никто. Хороший партнер, мужчина или мальчик, не тот, кто все делает сам, и все программы поставлены для него. На первом плане все-таки должна быть женщина, она – украшение, а партнер ее представляет. И чем лучше партнер, тем больше он ей уделяет внимания. В общем, дуэт – это взаимоотношения. У Ильи, когда мы вместе еще катались, всегда была конкуренция со мной. Мы соперничали, а у соперничества в дуэте нет будущего. Потом, через несколько лет, мы с Ильей стали настоящими соперниками, выступали на соревнованиях за разные страны. И это продолжалось вплоть до Олимпийских игр 2002 года, когда я выиграла олимпийское «золото», а Авербуху пришлось довольствоваться «серебром».

ОТЪЕЗД

   Февраль 93-го года. Уже получена рабочая виза на три месяца во Францию, уже собран маленький чемоданчик… Почему маленький? Да потому что я все еще лелеяла надежду, что уезжаю ненадолго. Приеду во Францию, понравлюсь партнеру – не могу же я не понравиться! – и уговорю его ехать тренироваться в Москву. Линичук с Карпоносовым на деньги своего клуба купили мне билет. 6 февраля был день рождения Натальи Линичук, а 7-го мы уже отправились во Францию. Геннадий Карпоносов поехал со мной, чему я очень обрадовалась. Одной ехать было просто страшно, забота моих наставников меня тогда тронула, Наталью я по-прежнему обожала.
   Правда, много позже я узнала, что Лионский клуб фигурного катания, где тренировался Гвендаль Пейзера, заплатил за меня клубу, который организовали в то время Линичук и Карпоносов. Было трудно смириться с тем, что ты не просто пешка в чужой игре, к чему все давно привыкли, а еще и обычный товар. И когда кому-то этот товар оказался больше не нужен, его могут запросто продать – если покупатель найдется… Не знаю, во сколько меня оценили, контрактов я не видела, но эта информация ни для кого не была секретом.
   Я не хотела – и не могла – быть ни пешкой, ни товаром. Но это я так считала, а всему миру это надо было еще доказать. И своим тренерам, которым стала не нужна, и Авербуху, который меня оттолкнул, и папе, который успел построить новую семью… Тогда я думала: «Получу олимпийскую медаль, вернусь домой, в Россию, с победой, вот тогда вы и узнаете, кого потеряли!»
   В Москве было холодно и солнечно, в Париже – пасмурно и тепло. Париж я посещала однажды, и в моей памяти этот город остался как волшебный сон: длинные вечерние платья, вкусные запахи на улицах, все такое шикарное… А на этот раз впечатление отнюдь нерадостное. В общем, это был другой Париж и совсем чужая мне Франция. Вместе с Геннадием Карпоносовым мы долго добирались из аэропорта на вокзал. Ехали на метро, никаких такси, экономили деньги. Все вокруг серое, мрачное и чужое. Кому рассказать – побывала в Париже! На самом деле, ничего не видела. Надо было поскорее добраться до Лиона – там жил и тренировался выбравший меня мальчик по имени Гвендаль Пейзера.
   В поезде пыталась представить, как мы встретимся. На видео он выглядел довольно привлекательным – светлые вьющиеся волосы, сам – стройный, высокий, всегда с улыбкой. В общем, он мне нравился. Я мечтала, как мы с ним завоюем сначала все европейские пьедесталы, потом и мировые…
   На этом мои мечтания были прерваны голосом Карпоносова – поезд прибывал в Лион. Выглянула в окно – и не поверила своим глазам. Стоит целая компания, машут нам, улыбаются – и все в майках! Вышли из вагона – и стало понятно, почему они в майках. На улице по нашим меркам – жара, градусов 15–17. А мы прибыли в зимних пальто. Ничего, подумала, пальто можно и снять. Будущий партнер с первого взгляда меня разочаровал, показался легкомысленным. Я знала, что он старше меня на 3 года, а ведет себя как мальчишка. Какие-то вульгарные фразы на русском, которым его научили на соревнованиях, все хи-хи, ха-ха… В общем, француз. Сразу стало понятно, что у него в жизни все о’кей. А я-то прилетела из России с огромными проблемами. Думаю – ну приехали…

   Нас рассадили по разным машинам и повезли на квартиру родителей Гвендаля. По дороге мне сообщили, что я пока поживу у них, для меня все уже приготовлено. Ладно, думаю, переночую, а потом посмотрим.
   Семья Гвендаля жила в уютной квартире с пятью спальнями в многоэтажном доме. В столовой уже был накрыт стол, нас ждала старшая сестра Гвендаля – Сондрин. Потом пришла мой будущий тренер, Мюрель, с мужем. Она мне сразу понравилась – симпатичная, доброжелательная. Правда, совершенно не похожа на тех тренеров, с которыми я привыкла работать: полноватая, довольно крупная, в очках, но милая и приветливая. Мюрель в основном молчала. Зато непрестанно что-то говорил ее муж, весельчак и балагур с восточной внешностью. Как я узнала впоследствии, он был французом арабского происхождения. Ни слова не знал по-английски, но мог свободно разговаривать с кем угодно, с помощью мимики и жестов. Забавный и – очень позитивный. Его все называли Джезу, то есть Иисус по-французски. Сначала его так называли только в семье, потому что он старался помочь каждому из своих многочисленных родственников. А потом и все окружающие стали его так называть, многие даже забыли его настоящее имя. Мы целый вечер за вкусным французским ужином проговорили о нашем будущем и решили завтра же приступить к тренировкам. Следующая информация меня буквально сразила: начало – в 6 утра!!! Партнер меня спрашивает:
   – Как вы настроены?
   – В 6 утра! Немыслимо… Мы никогда не катались в такую рань.
   А он поясняет:
   – Другого льда нет. Потому что лед отдают школам. Мы можем тренироваться только утром и в обеденный перерыв.
   Наше расписание выглядело так: первая тренировка – с 6 до 9, потом короткий отдых, с 12 до 14 – вторая тренировка. Времени для тренировок достаточно, думаю, но как я буду вставать? Впрочем, с Россией разница во времени 2 часа, значит, для меня будет уже 8 утра, все-таки полегче. Естественно, вставать пришлось в 4.45, хорошо, что каток совсем близко.
   Был и еще один повод для паники – язык. Как я буду разговаривать? Они – ни слова по-английски, я – ни слова по-французски. И вообще, когда еще я выучу такой непонятный язык? В школе я учила английский, может, поэтому для меня Америка и Канада всегда казались как-то ближе, а Франция была страной красивой – но нереальной. И вдруг именно Франция стала реальностью, которая меня совсем не радовала.
   Свою первую ночь в доме будущего партнера я практически не спала.
   В 4 утра проснулся весь дом, нас покормили легким завтраком – булочка и кофе, потом партнер на своей машине повез меня на каток, на первую тренировку. Не представляла, где нахожусь, города практически не видела – темно, но до катка доехали быстро. Вышли на лед – и здесь все по-другому. Отношение к тренировкам, на мой взгляд, непрофессиональное. Как будто все пришли на занятия в кружок самодеятельности. Французы, здороваясь, всегда целуются. И пока утром с тренером вся группа не перецелуется, каждый не скажет «Как дела?» – работать не начинали. На эти поцелуи обычно уходило минут 15, и все – за счет времени тренировок. А у нас, в России, была такая установка: каждая потерянная минута – это подарок нашим конкурентам. Я привыкла так жить, так мыслить, не могла терять ни минуты. Смотрела на их поцелуи и думала: скоро я все это изменю. Целоваться будете вечером, в свободное от работы время.
   Мой партнер надел ботинки, вышел на лед. Вижу, для него лед это хобби, дополнительные эмоции в его благополучной жизни. Но когда мы взялись за руки и поехали вместе, я сразу же почувствовала легкость скольжения, которой у нас с Авербухом никогда не было. С Ильей мне все давалось очень тяжело, и эта легкость нового партнера меня обрадовала.
   Гвендаль – человек талантливый, разносторонний. Родители, прежде чем отдать его в фигурное катание, перепробовали с ним множество видов спорта, остановились на горных лыжах: во Франции лыжи наравне с футболом – национальный вид спорта. Но Лион – город равнинный, и отец Гвендаля решил, что фигурное катание будет, пожалуй, для мальчика лучше, да и каток рядом с домом. Впрочем, его никто не принуждал – лед Гвендалю понравился, у него легко все стало получаться. Первые победы тоже дались ему довольно легко. До меня он катался только с одной партнершей. По странному совпадению ее тоже звали Марина. Но они расстались. На этом карьера Гвендаля могла бы и закончиться. Во Франции для него, так же как и для меня в России, равного по уровню партнера не было. И тут очень кстати появилась я с моим письмом (это письмо на немыслимом французском, где ошибка на ошибке, мама Гвендаля сохранила). У меня в спортивном мире уже была репутация, а Олимпийский комитет Франции в то время делал ставку на фигурное катание. Французы решили вернуть давно потерянные позиции в этом виде спорта, фигурное катание щедро финансировалось из государственной казны. Но талантливые фигуристы как по мановению волшебной палочки появиться не могут. Так что, получается, мое несчастье обернулось счастливой находкой для Франции, чему я теперь, по прошествии многих лет, очень рада.
   Но ни о чем этом я тогда не знала, да и не задумывалась. Я наблюдала за партнером на льду, чувствовала, что мы с ним пара, мы можем многого добиться вместе, хотя работать тоже придется много. А еще я поняла, что вся ответственность за наше будущее ляжет на меня. Попроси меня кто-нибудь объяснить, почему я тогда так подумала, – не смогу. Но иногда я как будто слышу в голове какую-то информацию, принимая ее за свои мысли. В первый же день нашей тренировки с Гвендалем я еще кое-что поняла: нам вместе будет очень непросто…
   Буквально через 10 дней к нам на каток приехало французское телевидение, мы должны были исполнить пробный номер. С телевидением прибыло руководство Французской федерации фигурного катания. Я понимала, что они во мне заинтересованы: все-таки во Францию приехала чемпионка мира, пусть и среди юниоров!.. Уверена, президент федерации специально организовал эти репортажи, чтобы мое имя прозвучало на всю страну. Пришла и бывшая партнерша Гвендаля. Она отнеслась ко мне враждебно – я это чувствовала. Ведь Гвендаль оставил ее ради меня. Но мне до нее не было никакого дела, впрочем, и на место его подружки, «герлфренд», как это принято теперь говорить, я не претендовала. Гвендаль стал просто моим очередным партнером.

ЗАЛОЖНИЦА

   Первая задача, которую я перед собой поставила, – наладить деловые отношения с тренером. Мюрель – замечательная, добрая, но у нее подход к работе, по моим представлениям, неправильный: нет той одержимости, к которой я привыкла в России. У нас была постоянная борьба – за победы, медали… У них – совершенно иная система, которую я воспринимала как «приятное времяпрепровождение». Понять, что это не наш, в чем-то «советский», а «западный» подход к тренировкам, я смогла спустя какое-то время. У них на первом месте – личность. И если эта личность к тому же наделена от Бога талантом, отношение тем деликатнее и бережнее, чем больше талант. У нас было все наоборот: если человек талантлив, из него постоянно «выжимали все соки». И все как будто ради его же блага, ради победы. Я приехала во Францию именно с таким настроением – мне были нужны только победы. А деликатность и уважение к таланту я воспринимала как непрофессионализм. В этом тогда состояла моя главная ошибка и – заблуждение. Я на все смотрела критично, даже с недоверием.
   На тренировках Мюрель всегда была одета не в спортивный костюм, как наши российские тренеры, а в длинное, почти до пола, пальто. Когда я увидела ее впервые в этом пальто на льду, даже засомневалась – а вообще-то, умеют ли они «вкалывать» так, как это делаем мы? Сколько же терпения понадобилось моему тренеру, чтобы растопить этот лед недоверия!..
   Вообще французы произвели на меня впечатление людей легкомысленных, живущих в свое удовольствие. Они радуются жизни, постоянно находят для этого поводы. Например, на нашем катке, где тренировки начинались в 6 утра, где-то около восьми часов появлялось солнце. И как только сквозь огромные окна на лед падали первые лучи, все тут же останавливались. Забывали о коньках, о работе, оборачивались в сторону этих первых лучей с возгласами: «Solei! Solei!» – «Солнце! Солнце!» Когда я увидела это в первый раз, такая своеобразная молитва дневному светилу показалась мне даже забавной. Через несколько дней меня это уже раздражало – опять тратят Бог знает на что драгоценные минуты тренировок… Со временем я поняла, как они были правы. Мы в нашей пасмурной стране, где девять месяцев в году зима, можем порадоваться появлению солнца. Но чтобы вот так, каждый день!.. А французы могут. Потому, наверное, солнышко и любит эту страну.
   Я наблюдала за ними как взрослый воспитатель за маленькими детьми. Иногда они меня забавляли, иногда возмущали, чаще я к ним придиралась – внутренне, конечно. С другой стороны, думала я, нечего придираться. История нереальная – я счастливый билет вытащила. Замечательная семья, они замечательно ко мне относятся, у меня есть и стол, и кров, и, главное, у меня есть лед. А с остальным надо смириться и терпеть.
   Очень быстро я поняла, что Гвендаль никогда в жизни не уедет из Франции – никуда. Вся семья крутится вокруг него. Я-то планировала: попробуем, покатаемся, потом поедем в Россию, к нашим тренерам. Пришлось об этом забыть – условия диктовала не я. И это меня тоже бесило.
   Когда я выходила из их квартиры на улицу, я частенько плакала – от бессилия что-либо изменить. Думала – все, Москву не увижу никогда. Уезжала, все близкие говорили: «Маринка, не волнуйся, мы тебя не бросим, будем приезжать». Но я понимала, что это все разговоры. Кто ко мне приедет? Даже если найдут денег на билет – где они будут жить? Я сама как приживалка. Погуляю, поплачу, вытру слезы – и возвращаюсь, понимая, что другого пути у меня нет.
   В Москве мама переживала не меньше меня – она не думала, что я там останусь. Когда вернулся Геннадий Карпоносов, сопровождавший меня во Францию, он встретился с мамой и стал ее успокаивать:
   – Да не волнуйся. Что ты, свою дочку не знаешь? Да она с ее характером через месяц все бросит и приедет в Москву!..
   Никто не верил, что у меня что-то получится во Франции. Знали, что профессионалов высокого уровня – тренеров, хореографов – там нет. Думали, что я с моим независимым характером не смогу жить у чужих людей. А я смогла…
   Каждый день подъем в 4.45. Каток. Ланч в доме родителей партнера. Опять каток. Вечером, без сил, приползала в свою комнатку в чужом доме. Жила, сцепив зубы. Раз в неделю собирала чемодан, была готова на следующий же день сорваться в Москву, потом, подумав и поплакав, распаковывала.

   Эти первые годы моей жизни во Франции можно было бы назвать коротко: «Так закалялась сталь». Меня впоследствии часто называли «стальной» или «железной». Но никто не знал, как эта сталь закалялась. Сколько было пролито слез и, главное – я никому не могла показать эти слезы. Уходила из чужого дома в чужой город, ходила по чужим улицам, где вокруг звучал чужая речь – и рыдала, спрятавшись в каком-нибудь сквере. Одна отдушина – витрины магазинов. Других радостей у меня не было. И хотя в этих роскошных магазинах я ничего не могла купить, я могла мечтать: когда-нибудь… Родители Гвендаля выдавали мне мелкие деньги на самое необходимое. Я, конечно, брала, но во мне все сопротивлялось. Расценивала это как подачку, хотя знала, они все делали искренне. И, конечно, не для меня, а ради будущего своего обожаемого сына. Мне помощи ждать было неоткуда. Мне даже поговорить было не с кем. Я могла рассчитывать только на себя – и терпеть.

   Наш тренер, Мюрель Буше Зазуи, – очень милая женщина, но я с ней общалась только на тренировках. А вот с ее мужем через некоторое время подружилась. Я долго не могла понять, какая у него позиция на льду, в Лионском клубе фигурного катания. Знала, что отец Гвендаля – президент этого клуба, но на катке все решения принимал именно Джезу. Мы долго друг друга не понимали, говорили «на разных языках» – в прямом смысле слова. Но потом, когда я уже стала более-менее говорить по-французски, он мне однажды сказал, что сразу увидел во мне искренность и желание работать, и поэтому стал относиться ко мне как к дочке. От него шло какое-то тепло. Наверное, мне очень не хватало отца, я к Джезу душой потянулась…
   Но в целом мне все не нравилось. Я себя чувствовала ужасно. Там просто все другое. В городе никого не знаю. Идти некуда, ничего не понимаю. Жила как в тюрьме и все время вспоминала роман Дюма «Граф Монте-Кристо», верила, что и у меня рано или поздно все образуется, справедливость восторжествует, все мои враги будут отомщены. Не то чтобы я вынашивала какой-то план мести, просто мне казалось, что жизнь обошлась со мной очень несправедливо. Еще недавно у меня было все – и самое лучшее, и вдруг не стало ничего. В доме, где я жила, мне ничего не принадлежало. И это меня просто бесило. Я не могла им рассказать о себе, о своих переживаниях, о своей жизни дома, в Москве, по банальной причине – не знала языка. Приходилось мириться со всем, с чем внутренне не была согласна. Я замкнулась, стала настоящей «букой», которая поглядывала на мир исподлобья.
   Очень долго не могла привыкнуть к французским завтракам. На завтрак у них традиционно – булка с шоколадом, в общем, что-то сладкое. В России я никогда не ела на завтрак сладкое. А сочетание хлеба с шоколадом меня просто поразило. Когда я видела, как мой партнер отрезал себе кусок багета, намазывал маслом и клал сверху полплитки шоколада, не могла взять в толк, как это можно есть!.. Сейчас я к этому отношусь терпимо. В моей нынешней жизни уже не представляю себе завтрака без булочки или багета с джемом и хорошим кофе.

   Первые годы жизни в Лионе были для меня настоящей каторгой: только работа ради главной цели моей жизни – Олимпиады. Там, в Лионе, я часто вспоминала одну историю из моего детства, которую мне как-то рассказала мама.
   Однажды, когда мне было лет 5, мама вела меня на каток на тренировку. И вдруг я ее спросила:
   – Мама, а почему вы меня не назвали Олимпиадой? Очень красивое имя.
   Мама обомлела:
   – Тебе что, твое имя не нравится?
   – Нравится, но Олимпиада – лучше. А можно мне имя поменять?
   – Ну уж нет, милая, раз назвали Мариной – будешь Мариной.
   Каким же сильным с самого детства было во мне стремление к Олимпиаде! К той, на которой я обязательно буду первой. Ради этой цели я и жила.
   Родители партнера всячески подчеркивали, что я – член их семьи, брали меня с собой в гости, к своим родственникам, на море, в горы. Правда, я сама никак не могла влиться в чужую жизнь. Одиночество жуткое. Общение – только с мамой по телефону. Да и то особенно не наговоришься, за все разговоры надо платить, а своих денег нет.
   Гвендаль, как я и предполагала, стал только партнером – не больше. В семье его все боготворили. Еще бы! Его мама – школьный преподаватель младших классов, папа – учитель физкультуры, и вот у них – такой талантливый сын: и поет, и на фортепиано играет, даже музыку сочиняет, и к тому же великолепно катается на коньках. Его сестра так на него чуть ли не молилась. А я, наверное, в принципе не могу ни на кого молиться. К тому же в нашем дуэте лидером стала я. Гвендаль, как и всякий мужчина, долго не мог с этим смириться. Мы прошли все: и ссоры, и конфликты. Зато результат был не за горами: в 1998 году на Олимпиаде в Нагано, в Японии, мы сразу стали бронзовыми призерами. Правда, до этого пришлось работать на износ целых пять лет.

НА ГАЛЕРАХ

   Мы с Гвендалем начали тренироваться с элементарных упражнений, отрабатывая технику. У французов в фигурном катании преобладает английская школа, мне это было и интересно и полезно – каждый день я открывала для себя что-то новое в своей профессии. Но жить по нашему расписанию оказалось очень трудно: приезжаешь домой, быстро перекусываешь – и назад, на каток. После дневных тренировок приползаешь домой без сил, душ, полчаса – телевизор и в постель. Утром, затемно, опять на каток – до вечера. Время начала тренировок удалось изменить только года через четыре, когда мы с Гвендалем начали занимать призовые места. И то со сдвигом с 6 утра на 7.30. А потом, когда мы готовились к Олимпийским играм, будучи уже чемпионами мира, мы сами могли выбирать время: каток подстраивался под нас, мы это право заработали. А кем мы были тогда, в первые годы, для всех – для Французской федерации, для зрителей, для владельцев катка? Просто перспективной парой, на которую все поглядывали с любопытством. А вот кем мы сможем стать – зависело только от нас.
   Нам нужно было готовить программу к первым международным соревнованиям. Летом на катке появился хореограф – француженка по имени Доминик Ода. При ее появлении я внутренне напряглась, никаким хореографам, кроме русских, не доверяла. В России к лучшим фигуристам приглашали хореографов из Большого театра, а о Доминик я никогда не слышала. И вообще она производила впечатление человека, которому ближе рок-музыка, чем классический балет…
   Но меня в ту пору никто не спрашивал, с кем бы я хотела заниматься. А Доминик уже ставила для Гвендаля с его бывшей партнершей несколько программ, считалась на лионском катке «своей», мне оставалось лишь смириться и приспосабливаться. Я стала к ней присматриваться. Она была далеко не юной, но одевалась и вела себя совсем как девчонка. Следила за всеми модными тенденциями, заразительно хохотала, строила глазки всем окружающим мужчинам, хотя у нее уже было двое детей. Эта французская раскрепощенность меня и возмущала, и интриговала одновременно. Я ведь приехала из России, где все чинно-благородно, по меньшей мере чисто внешне. Такая откровенность у нас была тогда еще не принята, а у французов это – норма, еще одно проявление радости жизни. Кстати, раскрепощенность Доминик сказывалась и в работе. Она оказалась очень изобретательной, смело соединяла элементы классики и модерна. Ее дерзкие идеи пошли мне на пользу, а уроки модерна помогли развить координацию и свободу движений. В русской школе фигурного катания модерна практически не было. К тому же на уроках Доминик все движения показывала сама – для фигуристов это всегда очень важно. Как важно и то, что она всегда была в форме, следила за своим весом, хотя очень любила вкусно поесть. Эти мои наблюдения за Доминик помогли мне в будущем. Я поняла, почему француженки в большинстве своем стройные и подтянутые. Просто им свойственно то, что принято называть «самодисциплиной». И этому я у них научилась: могу позволить себе вкусно поесть, а потом увеличить физическую нагрузку, чтобы не поправляться.
   Что меня в Доминик раздражало, так это ее непрофессионализм, в моем понимании этого слова, разумеется. Я тогда думала примерно так: если хореограф «профи», то он сначала доводит до своих учеников каждый жест, каждый взгляд, все оттенки и нюансы любого движения, потом все это тщательно с ними отрабатывает практически до совершенства. А у Доминик была масса интересных идей, но что из этого получится, ее, похоже, уже не волновало. Приходилось нам ее заставлять отрабатывать все нюансы. Говорю «нам», на самом деле мне, конечно. Я иногда ее «доставала» своей дотошностью, но именно за это она меня и уважала. Вскоре мы с ней подружились, стали частенько вместе ужинать в лионских ресторанчиках. Я ей много о себе рассказывала. Она была старше меня, могла иногда что-то подсказать. Понимала, как мне тяжело одной.
   Мы работали с ней в течение месяца. В нашем с Гвендалем танце, поставленном Доминик, были элементы и классики, и модерна. Самое удивительное, что такое сочетание мне самой очень понравилось. Хотя если бы меня раньше спросили – возможно ли такое, я бы просто возмутилась.
   Доминик первая сделала для нас с партнером то, что и стало нас отличать от других танцевальных пар: хорошее сочетание классики и модерна. И еще она была тем человеком, который помог мне научиться одному очень важному качеству – компромиссу. И на льду, на тренировках, и в жизни. Но в целом я тогда пребывала в состоянии постоянного стресса, в первую очередь из-за неопределенности. Как дальше все сложится с моим гражданством? А речь уже шла о получении французского гражданства, без которого я не могла выступать за Францию на Олимпийских играх. Как нас воспримут на соревнованиях в Европе, в мире? Понимала, что мы с Гвендалем как пара обязательно состоимся, но как воспримет наш мир фигуристов это сочетание – русская и француз? Я постоянно об этом размышляла. Если раньше все было просто и ясно: я выступаю за родину, за Россию, то теперь я ведь буду выступать не за родину… Это сейчас подобные смешанные пары стали обычным явлением, а тогда, в начале 90-х, мы были первыми. Даже уехавшие из России Белоусова и Протопопов остались для всего мира русской парой. А кем были для всего мира мы?
   В общем, такими размышлениями я сама себя загоняла в тупик. Но пути назад не было и я наконец стала учить французский. Пошла в обычную школу, где меня поместили в класс с детьми. Забавно. Сначала мне было просто не по себе, а потом привыкла. С детьми общаться проще, они все-таки более открытые существа. Дома языком занималась мало, предпочитала смотреть телевизор, понимая по смыслу и картинке, о чем идет речь. Это же мне помогало запоминать слова. Но на все это уходило немного времени. Голова была занята только работой.

   Мой партнер после тренировок шел к своим друзьям – отключиться от проблем на льду. Проблемы создавала я – начала его муштровать. У тренера была такая позиция: вы сами взрослые. Она стояла в стороне, предоставляя нам практически полную свободу. А какие мы взрослые? Пришлось мне все взять в свои руки. А поскольку Гвендаль был мальчиком избалованным, я долго не знала, как с ним найти общий язык. Начала брать жесткостью – только так он меня слушался, правда, иногда ворчал:
   – Все тебе мало, всем ты недовольна…
   А что мне оставалось делать? Я не знала, что происходит у моих конкурентов, недавних друзей по команде. Знала, что наши тренеры, российские, заставляют их работать до седьмого пота, а у нас тут полная свобода. Гвендаль все повторял:
   – Для меня это хобби, просто я люблю кататься.
   А для меня это работа, и еще у меня была цель.
   Когда французы брали у меня самое первое интервью, они, конечно, спросили, чего я хочу добиться? И я ответила:
   – Стать олимпийской чемпионкой.
   А Гвендаль такой цели не ставил. И поэтому во мне жил постоянный страх – а вдруг он в одночасье все бросит? Вдруг в какой-то момент ему все надоест??? Неизвестно, насколько у него хватит характера и – терпения. И это мучило меня долгие годы, практически всю нашу общую с ним спортивную карьеру. Точнее до того дня, когда мы стали чемпионами мира. Только тогда я поняла, что он пойдет со мной до конца, до олимпийского «золота».
   Мне приходилось непросто с Гвендалем. Если я начинала с ним разговаривать нормально, он готов был проболтать всю тренировку. Моя позиция – нельзя терять ни минуты, его позиция – надо и отдыхать… Приходилось давить, прессовать… Мне тогда ярлык приклеили: жесткая. Партнер на вторую, послеобеденную тренировку, например, мог запросто опоздать, прийти на полчаса позже. Я промолчала раз, другой, потом говорю:
   – Я бросила все ради дела и не могу тратить время на ожидание. Мне плевать на твою школу. У нас тренеры с четвертого класса не разрешали вообще ходить в школу во время тренировки.
   Наверное, я не во всем была права, это я сейчас понимаю. Но для меня во время тренировки хоть землетрясение – я со льда не уйду!
   В начале мая 1993 года я приехала в Москву делать визу. На постоянную пока рассчитывать не приходилось, претендовать на рабочую не было никаких оснований, но выход нашли – студенческая виза. На ее оформление уйдет примерно месяц. Целый месяц! Понимала, что для подготовки это ужасно. Но как я радовалась, что мне не давали нужные для Франции бумаги, так не хотелось уезжать из России!.. Думала – здесь отдохну, а вернусь в Лион, просто буду больше работать. Но мысль «остаться в Москве, махнув на все рукой» мне уже и в голову не приходила. Я понимала, где мое будущее – теперь оно было накрепко связано с Францией.

   Мы готовились все лето. Осенью – наше первое участие в международных соревнованиях. Я вместе с Гвендалем на льду всего полгода. Наш тренер очень хотела, чтобы мы выступили где-нибудь до чемпионата Франции, и мы отправились на первые соревнования в самом начале сезона в Братиславу.
   Было начало сентября, приехали всего три или четыре пары, многие еще не чувствовали себя готовыми, не хотели рисковать. Но в тех соревнованиях участвовала одна пара, которая в «табели о рангах» числилась как 10-я в мире. Мы у них выиграли!.. Для нас это было очень важно, для меня – особенно. Я когда ехала туда, загадала: как здесь все сложится, так и дальше пойдет. Это будет знаком. Но что происходило перед этими соревнованиями!..
   Еще до моего отъезда в Москву за визой был жуткий конфликт с партнером. Я его все-таки «пережала». В итоге мы с ним поругались, и он заявил:
   – Я, наверное, кататься больше не буду. Слишком стало трудно.
   Я в панике. А он через пару дней отошел, говорит, мне надо подумать – буду ли я дальше кататься. Я испугалась, его родители тоже. И если у нас, в России, родители в такой ситуации сказали бы просто: «Будешь продолжать – и никаких разговоров», то у них, в их демократическом обществе, превалирует уважение к личности, даже если эта личность – их сын, который полностью от них зависит. В общем, они устранились.
   Понимаю, опять мне надо принимать какие-то меры. Звоню Линичук, начинаю говорить, как все ужасно, что я собираю чемоданы, непрерывно плачу. А она в ответ:
   – Ты же во Франции. Чего тебе не хватает?
   Да, во Франции, но ведь никто не задумывался, что у меня там не было никакой жизни, кроме спорта. Я пыталась объяснить Линичук, что мне нужен новый партнер, что с этим мы «далеко не уедем». Он избалованный, капризный, истерики закатывает. И вообще я не хочу тренироваться во Франции. Линичук меня успокаивает:
   – Марина, возьми себя в руки и подожди до завтра, послушай, что он скажет. А партнер он хороший. Не надо так впопыхах все рвать. А потом что-нибудь придумаем. Будете приезжать к нам на сборы.
   Все и впрямь образовалось, Гвендаль, конечно, остался. И в Братиславе была наша первая победа, после которой мы с ним договорились: поменьше конфликтовать, обо всем договариваться спокойно. Однако этот страх – а вдруг он уйдет! – меня уже не покидал. Но я понимала: у нас с партнером есть перспективы. Мы стали подбирать себе новый имидж. У меня уже было разрешение на проживание во Франции, и это давало мне право участвовать в международных соревнованиях. Во многих, но не в Олимпийских играх. Для этого было нужно французское гражданство. До Олимпиады оставалось всего полгода.

ОПЯТЬ АВЕРБУХ

   До Олимпиады, на которую я уже засобиралась, мы должны были не просто выступить на моем первом чемпионате Франции, но и войти в тройку призеров. Мы стали тогда вторыми. Победила французская пара, Моньет – Лаванши, занимавшая в мире пятое место. Но я считала, что мы должны у них выиграть. Наш тренер говорила, что это нереально. Но я была уверена. Как так? Они – французы, а я русская. У нас уровень другой. Но все – и мой партнер, и тренер говорили:
   – Марина, самые трудные соревнования у нас в этом году не международные, а чемпионат Франции. Ты увидишь, какая там обстановка.
   Я в ответ:
   – Я же русская. Да для меня ваш чемпионат – семечки!..
   По правде говоря, волновалась очень. Понимала, что я здесь не просто чужая, а русская. Отношение к России во Франции тогда было не самым лучшим. Какой они показывали нашу страну по телевизору в репортажах!.. Как будто мы все живем в полном мраке, полуголодные, оборванные, злые. В стране – разруха. Кругом одни убийцы и воры, нормальных людей на экранах увидеть было невозможно. Меня это так злило!.. Я пыталась им объяснить, что все совсем не так. Поезжайте в любой арабский квартал вашей любимой Франции – увидите то же самое, даже хуже. Но на меня смотрели с удивлением: ведь по телевизору показывают… Что им могла рассказать эта русская, которая сама из своей страны сбежала. В общем, аргументов у меня не было, да и языка не хватало. Обидно. Наверное, еще и поэтому я никак не могла сблизиться с французами.
   А на чемпионате Франции действительно нервотрепка была еще та… Французы сразу с распростертыми объятиями меня не приняли. Да что там, просто палки в колеса вставляли. Мы катались очень хорошо. Но велась игра на конкуренцию с третьей парой, которые очевидно были намного слабее нас. Я и не подозревала, что может быть больше интриг, чем в России. Второе место было нашим законным. Но я не считала это победой – я хотела первое.
   На этом чемпионате я вывихнула ногу. Она опухла, ее забинтовали, делали уколы. Произвольную программу каталась с больной ногой. Может, второе место и впрямь было неплохо?
   Потом мы готовились к международным соревнованиям, не очень значимым, но для меня чрезвычайно важным: должен был приехать Авербух. Я, конечно, всех накрутила. Сказала, что, если мы не выиграем у Авербуха, я свою карьеру заканчиваю. Конечно, я бы никуда не ушла, но внутренне паниковала.
   Эти международные соревнования проходили в Париже. Мы были готовы и катались хорошо, но Авербуху проиграли. Это – первый и последний раз, когда я ему проиграла. Он тренировался у Натальи Линичук, которая имела хорошую международную поддержку. Считалось, что ее ученики – самые «крутые». Во Франции у фигуристов такой поддержки нет, как у спортсменов Российской Федерации. Все смирились с тем, что Россия – лидер, особенно в танцах на льду. Но за кулисами многие возмущались, говорили – это несправедливо. В общем, мы были третьими.
   Спустя какое-то время, на других соревнованиях, ребята из России рассказали мне забавную историю. Возвращаясь с парижских соревнований, Авербух разбил в аэропорту свой приз – хрустальный «Лалик». Все это обсуждали, сокрушались. А я, встретив Илью, в шутку спросила: «Ну что, не удержал в руках „Лалик“? Может, он не твоим был?»

   Сама после этого проигрыша работать начинаю еще больше. Заставляю партнера. Как же так! Все сказали, что мы катались лучше, а в результате… Дело идет к декабрю, в феврале – Олимпиада. Ждем моего паспорта – дадут не дадут гражданство? Успеют не успеют? Пытаемся ускорить – ответа нет. Я рассуждала здраво: даже если попадем на эту Олимпиаду, все равно мы ее не выиграем. Так что ничего страшного. Но мой партнер готовился всерьез, хотел в ней участвовать. У нас разлад, споры, ссоры…

ТРАВМА

   – Ладно, давай выйдем, разочек попробуем и потом расходимся. Ничего страшного – ты нервничаешь. Твой Авербух тебе покоя не дает.
   А меня как будто кто-то останавливает, но пошла. Выходим на лед, пытаемся поменять один из элементов – и падаем. У меня дикая боль, нога сразу распухла. Ведь не хотела идти!.. Не хотела… Мой партнер на руках несет меня к врачу. Диагноз – перелом.
   У меня никогда не было переломов, я не знала, что это такое – теперь узнала… Делают снимок: переломов два – около коленки и голеностоп. Дело серьезное. Надо делать какой-то сканер. Только после этого можно сказать – нужна ли операция. Какая операция?! Нам в январе надо ехать на чемпионат Европы. Потому что по результатам чемпионата Франции мы прошли отбор. Но если на чемпионате Европы мы не попадем в первые 13 пар, нас на Олимпиаду не пошлют. Я жду этого снимка уже на костылях, волнуюсь… Сделали сканирование, ковыляю к своему врачу, и он объявляет: в операции необходимости нет, но нужен гипс, о коньках забыть недели на три как минимум.

   У нас сборы французской команды в Альпах. Я туда еду, потому что надо показать французам: да, пока я в гипсе, но все у меня хорошо, я его скоро сниму. После сборов вернулись в Лион. Приближалось Рождество, главный для французов праздник. Все в приподнятом настроении, семья Гвендаля собирается ехать в горы, а я в гипсе, настроения никакого. Хочется домой, к маме – но как я поеду? Меня окружили заботой, теплом, а я еще больше чувствую себя лишней. И постоянно думаю: почему на меня валятся все шишки? Ведь есть какая-то причина… В первую очередь, конечно, стресс. Я живу в этом состоянии второй год. А еще – нежелание слушать себя. Ведь говорил мне внутренний голос: «не возвращайся на лед». Но не послушала своего ангела-хранителя – и вот результат…
   На Рождество родители Гвендаля взяли меня с собой в горы, к своим родственникам. У них – праздник, а у меня – никакой радости. Смотрю как бука на всех из своего угла. Ближе к Новому году вся семья поехала на лыжную станцию – почти все французы катаются на горных лыжах. Меня, конечно, опять с собой прихватили. Я так мечтала покататься на горных лыжах, но единственное, что могла себе разрешить – это снять на Новый год гипс и надеть туфли. Маме Гвендаля объяснила, как важен для нас, русских, Новый год: как его встретишь, так и проживешь, такая примета. Думаю, она меня не поняла. Впрочем, мне это было и неважно. Я сняла гипс, надела красивое платье, а ходить в туфлях не могу. Собрала волю в кулак и пошла – до праздничного стола. У французов в Новый год – самое веселье. Рождество по традиции празднуют в семье, а 31 декабря с друзьями практически все обязательно идут в ресторан или ночной клуб. Смотрела я на них в тот Новый год, и так мне стало грустно: у французов вся жизнь – веселье, а у меня почему-то одни слезы…
   

комментариев нет  

Отпишись
Ваш лимит — 2000 букв

Включите отображение картинок в браузере  →