Интеллектуальные развлечения. Интересные иллюзии, логические игры и загадки.

Добро пожаловать В МИР ЗАГАДОК, ОПТИЧЕСКИХ
ИЛЛЮЗИЙ И ИНТЕЛЛЕКТУАЛЬНЫХ РАЗВЛЕЧЕНИЙ
Стоит ли доверять всему, что вы видите? Можно ли увидеть то, что никто не видел? Правда ли, что неподвижные предметы могут двигаться? Почему взрослые и дети видят один и тот же предмет по разному? На этом сайте вы найдете ответы на эти и многие другие вопросы.

Log-in.ru© - мир необычных и интеллектуальных развлечений. Интересные оптические иллюзии, обманы зрения, логические флеш-игры.

Привет! Хочешь стать одним из нас? Определись…    
Если ты уже один из нас, то вход тут.

 

 

Амнезия?   Я новичок 
Это факт...

Интересно

20-й Президент США Джеймс Гарфилд (1831–1881) мог писать по-гречески одной рукой, а на латыни другой – одновременно.

Еще   [X]

 0 

И в печали, и в радости (Макущенко Марина)

Она – успешная тележурналистка, яркая, дерзкая и независимая. Он – нейрохирург мирового уровня, талантливый и востребованный. Оба боятся новых отношений и скрывают душевную боль. Для обоих одиночество стало привычным… Мишенька, сын Юрия, становится мостиком между двумя сердцами. Ребенок, который отчаянно боялся и не подпускал к себе никого из женщин, вдруг сам подошел к Маричке! Будет ли девушка для мальчика новой мамой? Решатся ли Маричка и Юрий изменить свою жизнь ради любви?

Год издания: 2015

Цена: 111 руб.



С книгой «И в печали, и в радости» также читают:

Предпросмотр книги «И в печали, и в радости»

И в печали, и в радости

   Она – успешная тележурналистка, яркая, дерзкая и независимая. Он – нейрохирург мирового уровня, талантливый и востребованный. Оба боятся новых отношений и скрывают душевную боль. Для обоих одиночество стало привычным… Мишенька, сын Юрия, становится мостиком между двумя сердцами. Ребенок, который отчаянно боялся и не подпускал к себе никого из женщин, вдруг сам подошел к Маричке! Будет ли девушка для мальчика новой мамой? Решатся ли Маричка и Юрий изменить свою жизнь ради любви?


Марина Макущенко И в печали, и в радости

   © Макущенко М. А., 2015
   © Shutterstock.com / Aleshyn_Andrei, Creative Travel Projects, обложка, 2015
   © Книжный Клуб «Клуб Семейного Досуга», издание на русском языке, 2015
   © Книжный Клуб «Клуб Семейного Досуга», художественное оформление, 2015

Кризис жанра

   Этап семейных отношений я считала пройденным. Я хотела побыть с собой. Официально я выгуливала собаку, а неофициально пыталась осознать жизнь, которую построила с тех пор, как решила быть с собой честной. Честно сказать себе, что я не люблю и не хочу менять свою жизнь в лучшую сторону (если в той стороне меня ждет обуза в образе нелюбимого мужа).
   Я вернулась к работе с одной целью – заработать денег – и честно признавалась себе в своих недостатках. И помнила об этом каждый раз, когда шла на компромисс с совестью и принципами.
   К черту! К черту идеалы, и особенно – к черту иллюзии! Не хочу иллюзий, не хочу обманываться. Хочу жить своей жизнью. Одна. В разводе. С мужниной собакой. На съемной квартире. Без любовника. Красивая.
   – Привет.
   На другом конце скамейки сидел ребенок. Симпатичный малый. Я его видела раньше в этом парке, когда выгуливала Хорошо. Хорошо – это мой пес, джек-рассел-терьер. Его зовут Хорошо, потому что, когда муж привез его в дом, мне очень хотелось, чтобы мне стало хорошо. Где же папа? Папа стоял в нескольких метрах. Замер. Хорошо так делает, когда слышит – нет, даже чует – другую собаку, но еще не понимает, в какую сторону нестись.
   – Привет, – сказала я мальчику. – Как тебя зовут?
   – Миша.
   Он замолчал. И что мне теперь делать? Как разговаривать с ребенком, который явно чего-то хочет (а чего – непонятно), а его папа готов броситься к нему, схватить в охапку и убежать, унести его от меня? Ну, по крайней мере, он так выглядел.
   – А я Маричка. Что ты делаешь?
   – Гуляю. Я нашел орех!
   – Покажи! – Фух, есть повод для разговора.
   Я не умею с детьми. У меня нет детей, а моя племянница любила моего мужа больше, чем меня. Когда нужно писать интервью с ребенком – это кошмар. Приходится притворяться, что дитё меня интересует, а оно это чувствует и открываться не хочет. Конечно, если оно еще не испорчено мамой, которая успела научить, что тете с телевидения надо улыбаться и тогда будет шанс появиться в телеке…
   Мальчик, не отрывая от меня завороженного взгляда, проехался по скамейке. Показал орех. Сел рядом. Я ему нравлюсь, видимо. Интересно, что он обо мне думает? Что я хорошая? Дети же должны чувствовать настоящего человека. Может, не все еще потеряно?
   Но папа странный. Он ведет себя так, как я – с Хорошо. Когда мы гуляем и он находит себе друга в парке, другую собаку – то я так же стою в стороне и наблюдаю за ними. А в другой стороне – хозяин другой собаки. Мы не вмешиваемся в собачью дружбу, и их отношения – не повод знакомиться людям. С детьми, видимо, так же? А я переживала, что если рожу ребенка, то придется поддерживать знакомство со всеми мамашами из дома. Буду, как этот папашка. Если рожу.
   Миша уже расспрашивает меня, где я живу и есть ли у меня дети. Закрадываются подозрения, что ребенка научили и подослали. На самом деле я и раньше видела этих двоих, и они успели себя зарекомендовать. Не лучшим образом. Хотя… Если бы я больше разглядывала мальчика, была бы благосклоннее. Но я его слабо помнила. Случись вдруг какое происшествие и в деле я проходила бы свидетелем, на вопрос следователя: «Были ли в парке еще люди?» про Мишу я сказала бы: «Ребенок. Лет трех. Чуть выше колена». А вот того, кому принадлежит колено, описывать можно было бы на нескольких листах А4. Наверное, в отделении о таком лучше не заикаться…
   Первое впечатление было прекрасным и длилось ровно мгновение. Минутка с богом из древнегреческой мифологии. Мне нравится такой тип мужчин, и редко выпадает возможность на такого посмотреть. Он взрослый. Но фигура еще не превратилась в выставку вредных привычек. Живот – подтянут, плечи – распрямлены, глаза – светлые, вокруг глаз – признаки усталости, но не вчерашнего праздника. Вместо этого – на лицо другие пороки. Он кажется жестким, пожалуй, даже жестоким. Холодный. Я поежилась. Может, это от цвета глаз или от взгляда… Излишне прямой взгляд. Люди, которые так бескомпромиссно смотрят, вызывают желание спрятаться. Но если он смотрит не на тебя, то… С эстетической точки зрения он все-таки красивый. Светлые волосы, опять-таки, жесткие, как и все остальное. Остальное? Хм… Понятия не имею, каким может быть такой мужчина в постели. Ему больше подошло бы позировать для скульпторов в мастерской. Сильные ноги, сильная шея – это мне нравится. Такого не хочется трогать и отвлекать. На него можно просто смотреть. Часами. Но у меня этих часов не было, и очень скоро я заметила, что не одна такая. Женские шеи выворачивались, а глаза прищуривались. Чего это? Ведь он не яркий, не модный типаж латиноамериканца! Наверное, высокий рост, и в целом уверенность в походке – привлекают. Может, это что-то подсознательное? Может, он какие-то феромоны выделяет, и женщины это чувствуют? И я это чувствую?
   Яркий только взгляд, но многие подходят, даже не дожидаясь, пока он посмотрит. Я видела, как некоторые предлагали ему свою компанию. Мне уже было неинтересно, принимал ли он эти зазывные приглашения. Я вернулась в свои мысли. Бог вознесся на Олимп, а в скверике остался тридцатипятилетний отец ребенка. Такой сентиментальный, трогательный, ведь мужчины так многообещающе смотрятся с детьми. Ему – все внимание мамочек, нынешних и будущих. Отсюда вывод: пока жена делает карьеру или ждет его дома, он здесь, совмещает приятное с полезным. И сына выгуливает, и девочек цепляет. Нет ничего скучнее популярных мужчин… Стоит мужчине улыбнуться мне самоуверенной белоснежной улыбкой, посмотреть томными глазами в обрамлении длинных ресниц, как он тут же становиться сексуально непривлекательным. Такие мужчины не добиваются женщин, не работают над собой. Они просто ждут, когда бабочки прилетят и он с ними будет синхронно махать ресничками. Очень сомневаюсь в перспективах пережить бурную ночь в постели такого субъекта.
   Короче, в этот раз я не хотела знакомиться с папой. Но он подходил ближе. Стоял уже у скамейки и продолжал удивленно смотреть на нас с Мишей. Мне становилось неудобно. Все хуже, чем я думала. Я ожидала хотя бы услышать голос мужчины, избалованного женским вниманием, заранее уверенного в том, что я ему симпатизирую, и разговаривающего с женщинами снисходительно-вежливо. Но этот, видимо, не собирался говорить. Ждал, когда я первая заговорю? Нельзя же быть таким ленивым! Фу! Сел рядом.
   – Это мой папа.
   Хороший мальчик! Спасибо тебе.
   – А-а-а… Ты с папой гуляешь? А я с собакой. Ты любишь собак?
   – Да.
   – У тебя есть дома собачка? Или котик? Или попугай? – Он отрицательно качал головой. – Вы не против, если я их познакомлю? Терьер у меня дружелюбный, детей любит. У Миши нет аллергии на собак? – Все-таки я не выдержала и обратилась к нему первой. Но постаралась придать голосу деловитости. Чтоб не вздумал, что мне нужно что-то более одного короткого ответа.
   Он медленно поднял глаза. В них читалась какая-то мысль. Он ее думал. Потом, не переставая меня рассматривать, тихо сказал: «Можно». Это мне и было надо, я взяла мальчика за руку и перевела через тротуар на поляну. Хорошо там рыл носом снег. У них с Мишей сразу определилась взаимная симпатия. Началась детско-собачья возня, уходить никто не собирался. А мне по-прежнему хотелось побыть одной. Помечтать, погреться под зимним солнышком. Малыш милый, но его папа меня раздражал. Хотя, может, он не такой уж и плохой. Судя по встревоженно-болезненному виду, с ним не все в порядке. А я надумала уже… Это все опыт.
   Ничего хорошего большое количество романов женщине не дает! У меня уже есть набор стереотипов, и, встречая нового представителя противоположного пола, я подбираю ему костюмчик впору, то есть типаж. Может, женщины этого спального района знают его и так любезничают не только потому, что он красивый, а потому, что еще и жалость вызывает? Наверное, он слабоумный, сидит с ребенком на пенсии, а жена вкалывает на нескольких работах. Или… Так, я начинаю гнать. Пора прощаться с этой парочкой и возвращаться к своим делам.
   Я попрощалась с Мишей. Он мне улыбнулся. И долго махал рукой вслед. Папа так ничего и не сказал.
   Люди – идиоты. Я сержусь на глупость, которую не исправить. Мои герои, отшельники в лесу, которые решили бросить вызов миру, бросить обычную жизнь и уехать жить в лес, – кончили плохо. Сегодня мне позвонили и сказали, что Алена, жена отшельника, умерла от панкреатита. Это подрывает веру в сыроедение… И в жизнь вне социума. Я злая. Можно как угодно экспериментировать, пробовать, рисковать… Но зачем все это, если заканчивается смертью? Ведь не переиграешь уже, ничего не вернешь. Что десять лет назад стукнуло в голову паре художников-оформителей бросить театр, взять трехлетнего ребенка и уехать в лес? Какой бред… А я ими гордилась. Вот, был у меня пример смелых и успешных. Нет уже…
   Возмущенная бессилием, я возвращалась домой с работы. Возвращалась я уже долго. Выйдя из метро, не повернула к дому, а перешла через дорогу, чтобы побродить по набережной залива. Здесь красиво, и тут много фонариков, а я очень люблю фонарики ночью. Они заставляют верить в сказку. Мысли о сказке опять вернули меня к семье отшельников. Как жалко…
   Вдоль набережной – нетипичные для столицы дома. Четыре-пять этажей, дворики. Не экономно, богато, уютно. Люди, которые живут здесь, – тоже отшельники? От населения Украины – да. Но они наверняка в системе, кто в какой. Кто – в политике, кто – на госслужбе, кто – в шоу-бизнесе. Художники Олег и Алена бежали от системы. Все-таки нужно им отдать должное, десять лет они верили в себя…
   – Маричка?
   – О, привет. – «Еще одни отшельники», – пришло мне в голову. – Ты чего гуляешь так поздно?
   – Я с папой.
   «Кто бы сомневался?»
   – Добрый вечер, – сказала я папе. Мне уже было все равно, думает он, что я на него запала, или нет. Больной он или гордый, ловелас или уставший от внимания – все равно. Я тоже устала. Я очень устала. Мне больно и горько.
   – Добрый вечер, – сказал он.
   – А где собачка? – спросил Миша.
   – Дома. Я с работы иду, еще не успела с ней погулять.
   – Птичка.
   – Что?
   Он трогал рисунок, выбитый на моих сапогах.
   – Миша, не надо так делать. Они же грязные. – Я начала искать влажные салфетки в сумке. Весь день я провела в зоне отчуждения. Работаем на перспективу, через несколько месяцев будет апрель и все опять вспомнят Чернобыль и последствия. Меня носит в таких местах, что детям меня трогать строго запрещается.
   – Давай ручки.
   Салфетки радиацию, конечно, не вытрут. Но успокоить себя иллюзией действия – это все, на что я способна. Ну, еще можно надеяться на авось и на то, что земля в зоне – чистая от радионуклидов.
   – Как твои дела, Миша? – Мне так захотелось, чтобы он что-то рассказал!
   И он рассказал: что птицы ели хлеб, а он до этого ел печеньки, а мультик был про котов, а коль-коль делают всем деткам, а в окошке плавают кораблики. А папу в окошке не показывают, папа приходит с работы с другой стороны дома. А птицам нельзя давать хлеб из окошка. Нельзя, без причины. Он ее не знает. Игорь Борисович обжег руку. У него сегодня гости были. У Игоря Борисовича, у которого день рождения и который обжег руку на кухне.
   Мне стало интересно, как же Игорь Борисович праздновал день рождения. И с чем были печеньки: с изюмом или с шоколадом. Я рассказала, что больше всего люблю булочки с маком, и я тоже обжигала руку, но она зажила, ожоги не навсегда. Так прошло много времени. Ну, так кажется, что много, на самом деле, наверное, минут двадцать. Но мне показалось, что не меньше часа. Потому что стало хорошо и всего много. Много всего хорошего в жизни. Все горькое стало неважным, а важными сделались вещи, на которые я не обращаю внимания уже давно.
   Хорошо ведь, когда солнышко. И когда дождь – хорошо, тогда можно обуть сапожки резиновые. У меня четыре пары: красные – любимые. Миша тоже любит красный цвет. И ходить по лужам. Шлепать, чтоб брызги, а тебе все равно. Тебе – можно. Хорошо.
   Он спросил, приду ли еще. А я спросила: «Куда?» Он ответил: «Ко мне». Я не знала, что ответить. Я же не к нему пришла. Здесь же опять скамейка и набережная, а там был сквер и скамейки. К нему – это куда? А потом я подумала, что к нему – это в детство, во что-то теплое и радостное. Он, конечно, так не думал, он спрашивал про конкретное «приду» в конкретное место, но для меня это было путешествие в какой-то новый уголок души, в котором я уже давно не была. Я пообещала еще прийти. Папа в этот раз попрощался.
* * *
   Он: Евгений Макарович сыпал корм рыбкам в аквариум. Только здесь, в своем кабинете, он мог позволить себе помедитировать на жизнь за стеклом. Его родное нейрохирургическое часто напоминало ему психиатрическое – из-за постоянных стрессов, нехватки денег на оборудование, совещаний, делегаций, скандалов, смертности, борьбы за гранты, спонсоров и… за жизнь, конечно. Но именно здесь, в кабинете заведующего, в кресле, которое он не менял уже пятнадцать лет, за закрытой от всего отделения дверью он мог позволить себе расслабиться! И можно было разводить рыбок, потому что не было здесь ненавистных кошек, которых так любила его жена. И жены не было, и дочек. Хотя женщин и дома уже нет… Но они ушли, а табу на рыбок в доме осталось. От некоторых правил невозможно отвыкнуть.
   Дверь распахнулась. Евгений Макарович закрыл глаза и слушал… Бах! Вот оно, он ждал этого. Ждал удара о стену и ждал прихода этого человека. Не потому, что что-то новое хотел услышать, и не потому, что было что обсудить. Просто как-то давно его тут не было. И давно никто так не открывал дверь, и давно не было плачущих медсестер, которые просятся перевести их к другому хирургу, и… вообще-то он по нему соскучился.
   – Юра, я даже разворачиваться не буду. Дыру в обоях на стене я назову в твою честь, никто так больше сюда не заходит.
   – Я предпочитаю, чтобы в мою честь называли стенты или методы операций.
   Евгений Макарович раскрутился на кресле и обернулся к вошедшему. Мисценовский не заходил в кабинет. Так и стоял в дверях, в распахнутом халате, с расстегнутым воротом на рубашке и со вспотевшими висками.
   – Юра, что?
   – Три часа! Три часа вместо полутора я потратил на одного пациента! – закричал он.
   – Почему?
   – Догадайтесь!
   – Юра, ты же знаешь…
   – Я не знаю, я не хочу знать, почему мне опять привезли больного с инсультом по «скорой»! Я – нейрохирург, а не врач-диагност. Я не должен определять болезнь, мне должны все разложить, пока я надеваю перчатки…
   – Но ты же можешь диагностировать!
   – Я теряю время! Свое профессиональное и его – жизненное.
   – Ну все же всегда хорошо…
   – Не обходится! Евгений Макарович! – Он закрыл дверь. – Так нельзя работать! Я должен оперировать!
   – Но так ты сможешь наблюдать… – Заведующий прикусил язык. Это молодым порослям можно рассказывать о преимуществах полифункционального подхода нейрохирурга к пациенту… Не ему. Этот уже все свое отнаблюдал, этого не проведешь…
   – Юра, скоро… Обещают, что скоро у нас будет новый томограф.
   – Евгений Макарович, мне не компьютерная диагностика нужна, мне нужны люди! Профессионалы, которые могут принимать решения, могут взять на себя часть ответственности, на которых можно положиться!
   – Юра, здесь таких нет.
   – Я же есть!
   – Я не знаю почему! – искренне ответил Макарович.
   Мисценовский вздохнул и оперся руками о стол. Он готов был выпустить пар.
   – Юра, ты устал. Ты… – Макарович посмотрел в график и округлил глаза. – У тебя сегодня операция в семь была назначена!
   – Я уже и не помню ее.
   – Сейчас девять вечера! Ты что? Ты опять весь день стоял?
   – А кого мне было ставить? Егора вашего? Никита тоже пашет. Я о чем вам и говорю! И не надо так удивляться, это повторяется изо дня в день. И вы правы, в этом только моя вина. Тут ничего не изменится, изменить что-то для себя могу только я сам. И я сам тут у вас торчу.
   – Ты знаешь, у меня язык не повернется просить тебя остаться. И я благодарен, что ты…
   – К черту вашу благодарность! – в сердцах бросил хирург.
   Дверь захлопнулась со знакомым грохотом.
   – Псих… – сказал Макарович, подсыпая корм рыбкам.
   «Псих! – думал о себе Юра. – И зачем я к нему пошел?» Он винил во всем переутомление. Разбираться с руководством не имело смысла по определению, но пять операций за день, из которых ему интересна была только одна, вынудили его вспылить. Остальные четыре мог провести любой начинающий, но если бы не такой уровень диагностики! «Я здесь гибну, – думал Юра, умываясь в ординаторской. – «Из-за тебя люди гибнут!» – так мне говорил Шенклер, мой профессор? Чертов немец. Он всегда прав. Он так и предрекал, что мне в Украину можно только на пару месяцев, а потом здесь брать нечего. Я и не собирался ничего тут брать…»
   Он сел за стол, включил компьютер, открыл почту. Пришло пять приглашений на конференции: Мюнхен, Гамбург, Амстердам, Турин, Владивосток… Куда бы полететь? Он чувствовал, что опять вскипает. Никуда, он привязан. Хватит оттягивать, пора звонить.
   – Алло, Олег? Ну как вы?
   – Отлично! Мишка спит, – весело ответил друг.
   – Я уже выезжаю.
   – Давай либо через десять минут, либо уже часика через два.
   – Ты не один, что ли?
   – А ты как думаешь?
   – Я думаю, что у тебя мой сын, и я не думаю, что он совместим с твоими… девушками.
   – Ну… он же спит!
   – Буду через десять минут.
   Он не мог сердиться на Олега. Не имел права. Олег – лучший друг, он просидел с Мишей весь день, он имеет право на личную жизнь. А он, Юра, из-за маленького Миши не может никуда лететь. На это он не имеет права. Когда он подъехал к дому Олега, тот уже вынес малого, одетого в комбинезон и завернутого в одеяло.
   – Привет. – Юра принял сына в руки. – Что ты его, как капусту?
   – Февраль на дворе!
   – Спасибо тебе.
   – Да перестань!
   – Ну, хорошего вечера, – пожелал Юра.
   Олег самодовольно фыркнул и скрылся в подъезде. Юра смотрел на спящего сына. Раздражение вытеснялось теплом. Он улыбнулся и умостил малыша в автокресле. Тот не проснулся.
   «Мне бы так спать!» – позавидовал Юра и сел за руль. По дороге к дому застрял в пробке. Но ведь почти десять на часах! Он забыл, что сегодня пятница – «День освобождения Киева»: от приезжих, от офисных клерков, которые на выходные возвращаются домой после пятидневного рабочего марафона, от молодежи и семейных пар, которые уезжают, чтобы провести уик-енд в горах или в селе у камина. Он бы тоже не против освободить от себя Киев. Но он уже много месяцев не может ничего планировать дальше одного-двух дней наперед.
   Дорога расчистилась только перед поворотом к дому. Он хотел добавить скорость, но тут его подрезал BMW. Как на немецкой машине можно так, по-украински, ездить? Дверь открылась, вышла девушка. Помахала водителю, отошла. Машина уехала, а она пошла во двор. Юра повернул налево и заехал в свой двор, благодаря Бога, что Мишка спит. Если бы он ее увидел, то пришлось бы, чего доброго, догонять. А ее догонять хлопотно, она производит впечатление тренированной бегуньи.
   После первого шока, когда он увидел ее с Мишей возле поляны, Юра начал замечать за собой нетипичное занятие: он стал присматриваться к гуляющим в округе женщинам. Их оказалось много, и много красивых. Но ее за эти три недели он видел всего раз пять. Дважды ему удалось к ней подойти, и то лишь потому, что она входила в какое-то трансовое состояние. Остальные три раза она пробегала мимо: с телефоном, крича что-то в трубку, или молча, без телефона, но с таким видом, что любому, кто попытался бы ее остановить, стало понятно: «Уйди с пути – а то не поздоровится!»
   «Слишком у нее длинные ноги и быстрый темп для тебя, сыночек. И угораздило же тебя ее выбрать…»
* * *
   Я: – Мария, здравствуйте.
   Ух ты, теперь он еще и поздоровался со мной! Первый! Я забегала за йогуртом в супермаркет. Мне нужно было ехать на встречу. В перспективах дня обед не предусматривался. Он выходил из магазина с пакетом продуктов и без Миши.
   – О, доброе утро. Как дела?
   – Хорошо, спасибо. А у вас?
   – У меня…? – Я помахала руками, чтобы показать ему круговорот, в котором верчусь уже третьи сутки. Соседи? Дети? Красивые уставшие мужчины? Я вас умоляю, у меня сегодня увеличение груди, монтаж сюжета об этом, а вечером – эфир. Мне кажется, он не смотрит телевизор. Хорошо. О Боже, Хорошо! Это моя боль! Я не выгуляла его утром. Как же он? Это очень-очень плохо! Он страдает, у него же, кроме меня, нет никого и нет больше радостей, кроме прогулок. Больше никогда, вот никогда никого не заведу! Ни животное, ни мужа. Таким, как я, – запрещается.
   – Что-то стряслось?
   – Я забыла собаку выгулять… И только сейчас это поняла.
   – Бедняга. А что, больше некому?
   Так я тебе и расскажу о своем одиночестве! А что делать?
   – Та да, надо наладить коммуникацию с соседями. Познакомиться с ними для начала. Вот для таких случаев.
   – Да, соседи – это спасение. У меня для таких случаев есть Игорь Борисович.
   Вот кто этот обожженный и дружелюбный дядька!
   – А где ваш сын? Миша?
   – Ну, у меня один ребенок. – Он улыбнулся. – Дома. Ждет завтрак. – Он показал на пакет.
   – Понятно. Передавайте привет. Я уже должна бежать. Приятного аппетита!
   – Спасибо. Передам. Хорошего дня.
   Выходной. Это прекрасно. И хорошо. Хорошо очень любит, когда у меня выходной. Сейчас потеплело, и мы ездим в парк каждую неделю. Сегодня гуляли в лесу. Вместе с моей любимой подругой. Потом заехали к ней в гости, в село, где готовили овощи на гриле. Мы с Хорошо возвращаемся уставшие, но счастливые. Люблю свою жизнь! Люблю свободу. Люблю осознанность, с которой живу. И мне все равно, что в старости я буду одна. У меня есть друзья, и меня не смущает, что у друзей есть семьи. Они мне прощают мое одиночество. Не наказывают за то, что выбилась из схемы: университет-свадьба-первая работа-первый декрет-повышение-второй декрет. Я счастлива.
   Второй выходной. Сегодня можно и поработать. Над диссертацией. Да, это уже смешно. Диссер я пишу, наверное, лет восемь… Между работами, курсами, замужеством, танцами и прочими делами – у меня есть розовая мечта. Хочу написать научный труд и гордо носить роговые очки.
   Ненавижу, когда мне задают вопрос: «А зачем тебе это нужно?» Я не хочу работать в университете, и диссертация – это бессмысленный и дорогой каприз. Я просто этого хочу. Мне нравится этого хотеть и это делать. И я даже почти сделала. Дописала. Но пришлось сделать перерыв в два года, чтобы развестись, найти новую квартиру, новую работу, чтобы жить на что-то в столице. А еще было бы неплохо заработать денег на взятки научному совету… Без этого в научный круг меня не примут – будь я даже семи пядей во лбу, а у меня там столько пядей и нету. Писала работу я сама, конечно, но отдаю себе отчет, что амбиций и трудолюбия во мне больше, чем научного таланта.
   План такой: выгуливаю Хорошо, пишу статью для научного сборника, принимаю ванну, делаю укладку и вечером иду на танго… От мыслей о танго-объятиях меня оторвал визг:
   – Маричка, это я, Миша!
   Боже, дите, наверное, уже давно о себе напоминает, а у меня мысли о сексе! Интересно, какое у меня было лицо? И почему, когда я его вижу, первые мысли – о том, что я грязная? Хорошо еще, что к концу наших встреч я очищаюсь.
   – Привет. – Я присела на корточки. – Как дела?
   – Хорошо. А как зовут твою собачку?
   – Я же тебе говорила, его зовут Хорошо.
   – Такое имя бывает? Папа говорит, что не бывает.
   «Папа не оригинален», – подумала я.
   – Скажи папе, что…
   – Я беру свои слова обратно. Я не слышал, какая у него кличка. И думал, что Миша выдумал. Имя необычное, но вы к такой реакции должны были быть готовы.
   Ого, сколько слов сразу!
   – Да, я привыкла. Здравствуйте.
   – Здравствуйте. Хорошо, тебе сегодня повезло, тебя выгуливают? – Он опустился на наш уровень.
   – Спасибо, что напомнили. – Я уже успела стереть из памяти, как ровно неделю назад забыла о своем питомце.
   – Вы себя до сих пор грызете? Перестаньте, уверен, это не самый большой ваш прокол.
   То есть на мне написано, что я в своей жизни так напартачила, что забытое животное на карму не влияет?
   – Ну, знаете, свои проколы по отношению к людям я переживаю легче, чем по отношению к животным. Они себя отстоять не могут и всецело зависят от хозяина.
   – А детей у вас нет?
   – А! Я знаю, что вы скажете, и будете иметь на это право, как всякий нормальный родитель: «Вот был бы у тебя, дорогуша, ребенок, ты бы по-настоящему знала, что такое прокол и угрызения совести».
   – Я не скажу.
   – Буду вам благодарна.
   Мы поднялись и продолжили прогулку вместе.
   – Конечно, нельзя сравнивать детей и щенков, но так как я не мама… Я не могу осознать всю важность зависящей от меня жизни другого человека. Понимаете?
   – Понимаю.
   – Не уверена. Не в обиду вам, но лагерь мамашек и лагерь собачниц – враждующие.
   – Вы в лагере?
   – Нет. Я не отстаиваю никакую позицию, но мамы мне ее часто навязывают. И приходится отгавкиваться вместе с собаками. С защитниками животных – еще хуже! Им я рассказываю, что у меня есть дети. Потому что, не дай Бог, они сочтут меня своей. Защитники, особенно активные, – это страшные люди, поверьте!
   – Не знаю, что сказать, я с ними не сталкивался. И в лагерях не был. Я же папашка. А таких не очень много.
   – Много! Я знаю объединение отцов-одиночек. Очень активные ребята, правда обиженные… Ой, извините, пожалуйста. – Я прикусила язык. С чего я взяла, что он одиночка? Может, потому что имя мамы не было ни разу упомянуто? – Я вас не обидела? Я просто их вспомнила, потому что мужчины – они тоже объединяются…
   – Я ни с кем не объединяюсь и не очень хочу этого. Вернее, совсем не хочу. А почему я должен обидеться?
   – Ну… Я как будто посчитала вас потенциальным участником этого союза. Просто я вас одного вижу всегда с Мишей, и он о маме не говорил. И, в общем, это был поспешный, необдуманный вывод. Неоправданный.
   – Но правильный. Я потенциальный участник. Но мой потенциал – при мне.
   – Вы отец-одиночка?
   – Да. – Он улыбнулся. По-моему, это не очень глубокая рана. По крайней мере, он спокоен. Фух!
   – А… Ну, если захотите объединиться или просто узнать что-то полезное, я вам дам контакты. В этом союзе есть юристы разные, ну и просто люди, которые могут советом помочь.
   – А вы много разных обществ знаете?
   – О, да. Много.
   – Общественная работа?
   – Я – журналист. Провожу расследования. Разные союзы, товарищества, объединения – это наше всё. Там мы ищем героев и проблемы.
   – Вы ищете себе проблемы?
   Я рассмеялась. Боже мой, я никогда об этом так не думала. Я же и вправду ищу проблемы! Постоянно, каждый день. Если проблемы нет – не беда, я ее найду!
   – Да! Это моя работа.
   – Ну, у меня похожая. Я – доктор.
   – Тогда вы меня понимаете. Проблемы, болезни, ужасы человеческой жизни нас с вами кормят. Я думаю, это повод познакомиться. Как вас зовут?
   – Юрий. Я не представился, извините. Просто я был немного удивлен Мишиной реакцией.
   Не представился? Извините? Уже четвертая встреча, а он – все на «вы»? Он из какого века? Вообще я люблю «выкать». Это позволяет держать дистанцию. Но мне обычно быстро предлагают дистанцию сократить и перейти на «ты». Особенно мужчины, особенно его возраста.
   – А что с Мишиной реакцией?
   – Он редко подходит к людям. Сам. Тем более к женщинам. А к вам пошел.
   – Ясно. Значит, с меня он начал знакомиться с девочками?
   – Очень на это надеюсь.
   – Мне приятно. Ну ладно. Нам уже пора. Миша, рада была тебя видеть. Пока. До свидания.
   – До свидания, – сказали они хором.
   И вправду отшельники, получается?
* * *
   Он: Юра вышел на улицу и потянулся – вверх, потом в стороны. Попрыгал на месте, выпустил в зимний воздух пар и побежал вдоль набережной. Независимо от того, как он себя чувствовал и как спал, он выбегал на пробежку каждое утро, как только будильник сообщал: 05:30. Его график сильно изменился за последние два с половиной года, и он держался за какие-то старые привычки как за символы своей прошлой, спокойной и стабильной, жизни.
   Он согревался, хотя в лицо дул пронизывающий ветер. Юра мысленно поблагодарил создателей умной спортивной одежды, но все же решил завернуть за дом и продолжить пробежку в сквере, где не было таких сквозняков. На улице было еще темно, но люди уже проснулись. Многие наверняка уже позавтракали и приняли душ, а некоторые даже шли на работу. Он пробегал под окнами своей квартиры, когда услышал впереди команду:
   – Хорошо! Ко мне!
   Назад! Он машинально развернулся, добежал до угла дома и повернул к пляжу. Мерзнуть так мерзнуть. «Опять!» – ругал он себя позже, поднимаясь в квартиру. Он принял душ, включил кофе-машину. «Почему я от нее убежал?» – сверлило в голове. Он не знал ответа, и это его тревожило, потому что это уже был не первый случай. Недавно он увидел ее в очереди на кассе в супермаркете и вдруг вспомнил, что еще не все купил, решил вернуться в ряды. Но он так не поступает! Он не бегает от женщин! Тем более от тех, которые сами за ним не гоняются. Он допил кофе, достал из холодильника йогурты, из хлебницы – печенье, из кроватки – сына. Сонного Мишу он ловко переодел и отвез к другу-коллеге, Саше. У того смена начиналась с двух, а жена с дочерьми утром уезжали из дому, так что Миша там никого не поставит в неловкое положение. К помощи друзей пришлось привыкнуть и принять. У Юры не было другого выхода, кроме как рассчитывать на их поддержку, и он перестал упрекать себя.
   По дороге к Саше и потом в больнице – до того, как он взял в руки скальпель и после того, как сказал родным пациента: «Все прошло удачно. До завтра не приходите», – он думал о ней. Почему Миша решил с ней познакомиться? Почему он сам ее избегает? И почему все-таки надеется ее увидеть, когда возвращается домой пешком или ходит за продуктами? Она красивая, да… но неприятно красивая! Юру что-то тревожило в ней всегда, когда он ее видел. Ему хотелось одновременно и уйти, и рассматривать.
   – Юрий Игоревич, здравствуйте. Я вас с утра жду.
   – А, Леся. Добрый день. Проходите.
   За ним в кабинет зашла студентка. Он подошел к рукомойнику, еще раз вымыл руки. Неужели дело в том, что Мария им не интересуется? Бред, многие женщины не обращают на него внимание. У нее типичная реакция самодостаточной женщины с несколько завышенной самооценкой. Такие ждут от него первого шага, а не дождавшись – не утомляют себя мыслями о нем. В Германии таких женщин было много, в Украине ему встречаются больше знойные и инициативные красотки. Он привык разговаривать с ними резко, игнорировать открыто, иногда прямо отказывать и отворачиваться. Но не убегать!
   Юра сел за стол. Он попытался вспомнить свой путь к ординаторской: значит, там были медсестры, они вытирали ему лоб, и одна из них пыталась после операции угостить его… он не вникал чем. Он безапелляционно ответил, что ее угощения, как и она сама, его не интересуют. Потом спустился на этаж ниже, встретил невролога Алису… или Альбину – не улыбнулся ей. Дошел до ординаторской…
   – Гм-гм.
   – Леся? Вы давно тут сидите?
   – Мы же вместе зашли. Уже десять минут прошло.
   – Извините, я задумался. Что вы хотели? Зачем вам нужно было меня видеть?
   – Юрий Игоревич, я летом хочу к вам, в интернатуру!
   «Еще одна», – вздохнул Юра. Он посмотрел на Лесю. Она была очень красивой девушкой: правильные черты лица, чистая кожа, минимум макияжа, гладкие темные волосы. Худенькая брюнетка – это… как Олег говорит?.. в его вкусе. Пусть будет так. С такими он занимался сексом. Такие… могли его соблазнить. Но он не убегал – он выходил из них и желал удачи. Ни одна не интересовала его больше, чем сексуальный партнер, и ни один секс не длился больше двадцати минут. Прогнать ее?
   – Леся, мне понравилась ваша работа. Вы наблюдательны, старательны, и, возможно, у вас все получится. Но вы уверены, что хотите ко мне?
   – Конечно! Кто этого не хочет?
   – Мои бывшие медсестры уже не хотят. Леся, я дал бы вам шанс – мне понадобится ассистентка, тем более смекалистая, но если вы сразу выбросите из головы попытки соблазнить меня.
   Она растерялась:
   – Э-э-э… неожиданно.
   – Что, таких мыслей не было?
   – Ну…
   – Никаких «ну»! Томные взгляды, проявление заботы вне операционной, вечерний макияж, короткие юбки будут проигнорированы! Можете одеваться, как хотите, для меня главное – стерильность. Но если это будет настолько явным, что даже я замечу, то это начнет меня раздражать, и ваша интернатура накроется моментально.
   – Я наслышана. Мне говорили, что вы не любите…
   – Очень хорошо. Если мы сработаемся, то… может быть, у меня наконец-то будет хороший помощник. Я возьму вас.
   – Спасибо большое. Я не подведу! И я не буду вас кадрить, честное слово!
   – Я же не задел ваше самолюбие? Вы слишком красивы, чтобы обращать внимание на тех, кто не интересуется…
   – Женщинами?
   – Женщинами, которые пытаются занять какое-то место в моей жизни.
   – Я пытаюсь… в операционной.
   – Это не вся моя жизнь, – улыбнулся Юра. На самом деле это была почти вся его жизнь. Пока в ней не появился сын.
   Леся вышла и закрыла за собой дверь. Юра проводил ее взглядом, оценил фигуру. Все-таки она шла сюда еще с «такими» мыслями: узкие джинсы, откровенный вырез блузки, аромат духов, заплетенные волосы, высокие каблуки… Он надеялся, что в следующий раз она не будет говорить с паузами, пахнуть косметикой, стараться попасть ему на глаза и зайдет в эту дверь в белом халате, тапочках и с другим настроением. Она была действительно умной студенткой, и он хотел дать ей шанс.
   Он посмотрел на часы – пора идти за Мишей. Они с Сашей договорились встретиться в кафе.
   А что эта Мария, или Маричка, как ей хочется, чтобы ее называли? Она совсем другая. Она не в его вкусе. Такие его отталкивали при первом же взгляде. Она чересчур яркая, подчеркнуто женственная, не одеждой, а природой. К тому же блондинка… и эти ее русалочьи глаза… Большие, глубокие, темно-синие озера. Юра чувствовал риск и не хотел в них тонуть, он предпочитал плавать на поверхности, и он вообще не такой уж любитель заходить в воду… Но как она смотрит на Мишу! Вот оно, воспоминание, которое не дает покоя. Эти глаза, когда они смотрят на его сына. Сколько в них надменного холода, когда она видела перед собой Юру, – столько же тепла, когда к ней приставал Мишка. «Поэтому я избегаю ее? Она – журналист, она – постоянно в движении, а ребенок ей надоедает, и я не хочу, чтобы она думала, что мы ей навязываемся». Но потом он решил, что эта версия слишком слаба. Она искренне радовалась Мише, и ни разу Юра не почувствовал, что она хочет избавиться от его компании.
   – Кто такая Маричка?
   Юра вздрогнул.
   – Ты чего такой пугливый? – спросил Саша. Он передал мальчика папе, и подсел к Юре за столик.
   – Наша соседка.
   Саша изучающе всматривался в его лицо.
   – А-а-а… это юмор? Ты после краниотомии не шути, а то странно получается. Это из телека кто-то? Миша все время называет это имя, я все каналы переклацал, а не нашел такого персонажа…
   – Да, из телека. Не обращай внимания, у него новая фишка – называть все этим именем.
   Они пообедали, Юра усадил Мишу на диване в ординаторской и начал прием. Время от времени, поглядывая на ребенка, он мысленно благодарил Бога за спокойный характер сына. Конечно, это спокойствие – далеко от нормы… ему, как отцу, наверное, в будущем, придется пожинать плоды такого молчаливого детства… Он подумает об этом на досуге.
   Ребенок просидел в углу три консультации и заслужил поощрение. Вечером они пошли в магазин игрушек, который недавно открылся на втором этаже торгового центра. Мишка носился по коридору с новой машинкой, а Юра, облокотившись о перила, наблюдал за ним. Когда тест-драйв был окончен, Миша подбежал к папе, и он, поднимая его на руки, посмотрел вниз, на первый этаж. И увидел Марию. Она была в кафе, одна – хотя нет, она с ноутбуком, а значит, наверняка в Сети и потому не одна. Она что-то сосредоточенно печатала. Юра поспешно унес ребенка, решив выйти из здания в другой секции центра.
* * *
   Я: Умерла Маргарет Тэтчер, и меня отправили в Лондон – снимать передачу о бывшем премьере. Коллеги с новостного отдела попросили меня рассказать о церемонии прощания с Железной Леди в прямом эфире. Сразу после прямого включения возле собора Святого Павла мне позвонил редактор и отправил в Швецию. Оттуда я привезла сюжеты о велодорожках и о детских пособиях. Потом, уже на родине, начались протесты против произвола милиции. Две недели Хорошо жил у Кати – моей подруги. Я рано выезжала, поздно возвращалась.
   Режим нон-стоп раньше меня напрягал, но теперь, когда я нацелена на поиск информации как товара, не на идеал, а только на качественный стандарт, который сама же себе и вывела, – он мне нравится. Мне нравится чувствовать жизнь, нравится чувствовать время, ценить каждую минуту, потому что минута – это много. За минуту можно найти ценную информацию, записать важную фразу, рассказать топ-новость в деталях. Иногда приходится ночевать на канале, но косметичка всегда с собой, а спортзал есть во многих отелях и на первом этаже нашей телекомпании. Да, я успеваю прокачивать трицепсы и пресс! Не часто, но все же. Я не успеваю готовить, вышиваю икону для папы с прошлой осени, забросила медитации, редко пишу что-то помимо сюжетов и текстов для эфира, но в целом я довольна этим этапом своей жизни. Долго я так, наверное, не протяну, но сейчас каждый вечер благодарю Бога за то, что меня не подвели оптимизм и сила духа. За то, что желудок держится и спина не ломит.
   Мне – тридцать. Всего тридцать, считаю я. Но для того ритма и образа жизни, которым я живу лет с пятнадцати, у меня мало ресурсов. Я создаю их сама, потому что от природы мое тело не приспособлено ни к долгим прогулкам, ни к длительному сидению за компьютером, ни к дрожжевому тесту, ни к жизни в состоянии постоянного стресса. Но я хочу жить ярко и по полной. Стороннему наблюдателю будет сложно поверить, но я редкая зануда по части диет, зарядок по утрам и, главное, сна. Я могу не вернуться домой, чтобы переночевать в своей постели, но между двумя днями должна быть пауза в восемь часов. Это железное правило. И спасибо Богу за то, что дает мне возможность двигаться и наслаждаться жизнью. Это я успеваю прошептать ему на ушко каждую ночь, перед тем как провалиться в сон.
   Дождь, сквер, Миша, Хорошо. Юра говорит по телефону. На немецком. Я улавливаю только обрывки фраз, многое непонятно. Когда-то я учила немецкий. Жаль, не удастся подслушать. Мне вообще не стыдно подслушивать чужие разговоры, и я не премину почитать чужое письмо, попавшее мне в руки. Но не получается.
   Утром я съездила записать комментарий эксперта о перспективах на валютном рынке, а остальное перенесла на завтра. Когда я не готовила ничего на эфир и темы для сюжета на сегодня не было, меня отпускали на ее поиски. Иногда я позволяла себе искать не то и не там.
   «С меня на сегодня хватит работы!» – решила я и возвращалась домой в два часа дня, кутаясь в большой шарф. Улицы занесло снегом, было холодно и ветрено, но я вышла из метро на одну остановку раньше. Зашла за билетами в театр для себя и одного старого друга. Собралась заново перестроить планы на день и увидела своих новых знакомых. Здесь мы еще не встречались.
   Юра раскачивал Мишу на качелях. Они меня не видели, детская площадка была далеко от тротуара. А на мне сегодня – удобная обувь! Правда, замша, но я все равно потопала по сугробам. Мне захотелось пообщаться с Мишей. Конечно, он мне обрадовался. Мне так нравится эта уверенность в его улыбке! Меня всегда пугало в детях то, что они быстро забывают меня. Тут играли, а тут – слезы и обиды. Я не понимаю. Наверное, нельзя думать, что Миша – другой. Но мы так редко видимся. Последний раз – на прошлой неделе. Или две недели назад? Давно. А он – рад. Лезет обниматься, в глазах – счастье. Какой же он классный!
   Я научилась не замечать его отца. Юра по-прежнему привлекательный и загадочный. Но мне стало лень разбираться в его загадках. И, я стала подозревать, что он вообще ничего обо мне не думает. Просто наблюдает за нами, когда играем, но не заговаривает со мной. Мне эта ситуация напоминает выгул собак. Когда я вижу, что Хорошо встретил друга, например старую таксу из соседнего дома, то я терпеливо жду, когда они набегаются вдвоем. Очень редко я разрешаю Хорошо играть с дворовыми собаками, у которых нет хозяина. Вот так и Юра – отдает Мишу мне, и молча отходит в сторону. Как будто он – хозяин милого, дорогого йоркширского терьера, а я так, приблудилась. Но йорк любит со мной играть, и понимающий хозяин закрывает глаза на этот мезальянс. Интересно, если развивать эту мысль, то я же не совсем беспородная? Какой бы я была породы, если бы была собакой?
   Мы пошли с Мишей на горку, потом – посмотреть на то, что осталось от снеговика. Вообще-то я бы не сказала, что снеговик там был. Но Миша его видел. И вот камушки! Это были глазки… И куча снега, наверное, неспроста.
   – Игорь Борисович, извините, это опять я. Напомните: во сколько вы возвращаетесь? В шесть… Ладно, извините. Нет, Александр не может. У него дочь еще болеет. Да только прооперировали. Ладно, я буду что-то думать. Извините. До свидания.
   Я обернулась. Юра озабоченно смотрел на Мишу.
   Звонок.
   – Олег! Наконец-то! Я тебе уже минут сорок звоню. Ты где? Где? Понятно… Увы… Не надо… Ну все, пока… Нет, они на семинаре. Давай, удачи.
   Опять звонок. Он посмотрел на экран и нехотя поднес телефон к уху.
   – Да, Валя.
   Не Валик, не Валентин. Неужто женщина? Неужто первое женское имя?
   – Да. И что? Ангиография? Какой результат?.. Везите в пятую операционную! Быстро. Скажи Сергееву, чтоб готовился. Я здесь, в парке возле больницы. Вводите наркоз.
   Все, что было сказано после вопросов, было сказано очень резко и понятно. Не знаю, как тем, кто был по ту сторону телефонной трубки, а мне здесь стало ясно, что чья-то жизнь сейчас, в данную секунду – под угрозой. Он отчаянно посмотрел на меня.
   – Вам нужно идти? – спросила я.
   – Бежать. Кровоизлияние у пациента с ишемическим инсультом. Моего пациента. У него уже был микро… Микроинсульт, – поправился он. – Нужно срочно делать трепанацию черепа. Мне нужно…
   – Вам не с кем Мишу оставить?
   – Вообще не с кем! Операция будет длиться несколько часов. А потом еще одна. Но к тому времени Игорь Борисович вернется с дачи…
   – Я могу погулять с ним…
   – Мы живем на Набережной, дом пять, квартира восемь. Вот ключи. Вот номер моего телефона. Дома есть еда и игрушки. Миша вам покажет. Спасибо!
   И все. Он посмотрел мне в глаза ровно секунду, чтобы понять, что до меня дошло все, что он сказал. Он сейчас рисковал. Оставлял самое дорогое непонятно с кем. Наконец решился. Умчался. Так я впервые осталась с Мишей.
   Для начала мы зашли ко мне. Я переоделась в джинсы и куртку, захватила свои книги. Может, ребенок будет спать, тогда я поработаю. Взяли Хорошо, пошли к ним домой. И тут я удивилась. Я не была уверена, что Миша правильно меня ведет. (Кстати, как выяснилось, ему даже трех нет. Будет скоро, но вообще-то ему два!) Мы пришли именно к тем домикам, где живут политики, дипломаты, артисты… я не знаю, кто еще. Но доктор?
   Ладно, он, допустим, хирург. Инсульт – значит, нейрохирург. Откуда деньги? Не может же он столько взяток брать! Он не похож на такого человека. Вообще-то я не знаю, на какого человека он похож. На сына разве что. Что сын – его, я уверена, а больше ни в чем. Меня вел по роскошному району, заводил в дом человечек, который очень похож на папу и глазами, и даже, кажется, походкой. Мальчик явно идет домой.
   Ладно, может, у Юры любовница – владелица какой-то компании? Откуда-то же взялся Миша! Да, наверное, они любовники, но она – замужем. Как-то обманула мужа, родила ребенка, и он теперь живет с отцом. Такое возможно? Или у него обеспеченные родители. Но почему тогда он не смог оставить Мишу с ними? Так, но Мишу же все должны знать в этом доме. Сейчас нас увидят и решат, что я украла ребенка! Не надо было думать об отделении милиции, мысли материализуются самым неожиданным образом… Несколько человек прошли мимо и никак не отреагировали на меня. Может, они все-таки не здесь живут?
   Адрес правильный. Квартира восемь. Внутри спокойнее. Нет этих завитушек, подсветок и лепнины, которыми украшен фасад дома. Все спокойно, сдержанно, функционально. Вот теперь я верю, что здесь живут мои новые знакомые. Спокойные, молчаливые, без позолоченных зеркал, без фотографий на стенах, по крайней мере в излишествах обвинить их сложно. Высокопрофессиональные, эргономичные и качественные мальчики в нейтральных тонах! Я улыбнулась и успокоилась.
   «Там еда и игрушки», – сказал он. Значит, надо кормить и играть.
   Чем кормить? Я открыла холодильник. Ну, такое… Не то чтобы пусто, но едой это назвать сложно. Магазинные йогурты, джемы, фрукты есть – и то хорошо. Что это? Еда из ресторана. Готовая. Но сколько она тут стоит? Мне нужна помощь.
   – Миша, а что ты хочешь кушать?
   – Хочу печенье и чаек.
   – Угу. А что в обед ты кушаешь?
   – Мяско ем.
   Вот этого я и боялась. Мясное тут в таком судочке, как в самолетах подают. А вдруг я отравлю ребенка? Надо рискнуть. Я разогрела в микроволновке этот термосок. Там еще была картошка и помидоры. Все вроде удобоваримое. Ребенок покормлен. Печеньки я оставила на потом, когда рыдать начнет. Я этого ждала и боялась. Главное, не допускать в нем мысль, что папа далеко, а он с малознакомой тетей.
   Я помню чувство брошенности с детства. Самое интересное, что я не помню, ни куда уходили родители, ни как надолго. Точно знаю, что меня нечасто оставляли с чужими людьми. Но этих редких случаев хватило, чтобы навсегда запомнить чувство боли: внутри все кололо, и отчаяние казалось моим вечным и совершенно непреодолимым состоянием. Тесно становилось всем… Печеньки бы меня тогда не спасли, но я их буду иметь в виду как оружие от тоски. Правда, Миша тосковать, к моему счастью, не собирался. Побежал в детскую. Я пошла за ним, и там мы оба пропали. Как раз на несколько часов. Видимо, он не спит после обеда или только сегодня не спал из-за новых впечатлений, но пока Юра не вернулся – мы играли.
   Я услышала, как он вошел в квартиру, остановился. Видимо, прислушивался, где мы. А мы тихарились. Не специально, просто складывать конструктор надо сосредоточенно. Мы сосредотачивались.
   Вообще мне понравился день. Конечно, складывать дома из «Лего» не входило в мои планы, но это весело. Я Юре так и сказала, поблагодарила за экскурс в детство, поинтересовалась пациентами. Нет, не страшно, что вы не звонили и не стали присылать Игоря Борисовича… операции, жизни, я все понимаю… где моя куртка? Книжки зря приносила… Нет, провожать не надо… Как – провожать?
   – А Миша с кем будет?
   – Сам. Он нормально на полчаса остается один.
   В два года? Ну, почти в три, но все равно. Я вспомнила сюжеты о детях, которые вываливались из окон или поджигали дома. Я таких историй много сделала, и родители в них однозначно были не правы. Маленьких нельзя оставлять одних!
   – Ничего, это проверено. Он не волнуется. Знает, что мне можно позвонить, у него телефон, и там в списке только один номер – мой. Ну, без этого нельзя. Я бы тогда ни в ванную не вышел, ни мусор выбросить. Все нормально. Пожалуйста, разрешите вас провести.
   Он уже надевал куртку и прощался с Мишей. Вообще-то я была готова его отговорить. И не из-за ребенка, просто мне не очень хотелось с ним общаться. Я не хотела знать, с кем и когда он развелся, за кем замужем Мишина мама, почему при таких доходах он не может позволить себе штат нянек, которые всегда под рукой. Не хотела знать. Мне не нужны были их проблемы. Мне нравился Миша, он – светлый и радостный. Но я не хотела ничего лишнего.
   Юра меня больше не спрашивал и бесцеремонно навязал свое общество. Мы вышли. Опять эти башенки…
   Соседка пробежала вниз по лестнице. Они поздоровались. Красивая. За ней тянулся шлейф дорогого аромата.
   Боже, о чем с ним говорить? Молчит. И я буду молчать. Мне это ничего не стоит. У меня нет потребности заполнять тишину. Можно даже представить, что и нет его рядом. Писать уже сегодня не буду. Буду вышивать. Первый выпуск новостей я уже пропустила, но впереди еще целый вечер об одних и тех же событиях. Вышью сегодня глаза! Может, зайти в супермаркет за сыром к вину, которое мне привезли из Франции? М-м-м-м… Тогда надо звать Иру. Нет, не хочу. Я ей, конечно, должна встречу, но не сегодня. Сама выпью. Я, икона, новости и бокал вина. Даже без сыра мне нравится это сочетание!
   – Извините, что нарушил ваши планы на день.
   Да ты нарушил молчание, чувак! За два шага до моего подъезда!
   – Откуда вам знать, может, у меня их и не было?
   – Вы всегда куда-то бежите и выглядите очень занятой. Если бы у меня была возможность подумать, то занимать ваше время мне пришло бы в голову в последнюю очередь. Хотя о вас я и вправду подумал уже после того, как всех обзвонил.
   – Все, мы пришли. Я живу здесь. Спасибо, что провели.
   – Вам спасибо. Большое спасибо. Вы очень помогли мне сегодня…
   – Я не о вас думала, – перебила я. – А о том пациенте, с инсультом.
   – Правильно. И еще об одном, после него.
   – Две спасенные жизни – я прожила день не зря! Возвращайтесь к Мише. Я понимаю, что он привык и вы тоже… Но мне не по себе. А вдруг я переставила какой-то стул, который у вас годами закрывал оголенные провода?
   Он улыбнулся.
   – Вряд ли. Мария, а у вас бывает свободное время?
   – Нет. Сегодня – очень редкий случай. Впервые в истории моей работы на этом канале. И мне завтра рано вставать.
   – Тогда спокойной ночи.
   – Взаимно.
   Конечно, это не первый случай в истории и мне завтра не нужно было вставать настолько уж рано, но я не хотела никаких предложений совместного времяпрепровождения. Одно дело – наслаждаться его видом со стороны, другое – оказаться в его жизни. Я решила поберечь свою жизнь от ненужного, сулящего хлопоты сближения.
   Утром мне не было стыдно. Потому что утром мне не бывает стыдно.
   Я люблю утра. Впереди у меня многообещающий день, а все, что было, – уже было. На душе легко, и совесть не мучает. А вот вечером меня нельзя доводить до душевных разговоров. Вечерами я склонна драматизировать, усугублять, подозревать. Поэтому, когда я пришла вечером с работы, мне стало стыдно.
   Нельзя было его так резко отшивать! С чего я решила, что он уже на свидание меня готов звать? У него наверняка кто-то есть, та же любовница, которая Мишина мама, ну, которую я сама себе придумала… Точно сама? Может у меня был повод ее придумать? Я покопалась в памяти… Нет, нет мне оправдания. Не было повода! Ни одной женщины в воспоминаниях: в квартире, в ванной, на стенах, в холодильнике. Не было приглушенного голоса, когда ему кто-то звонил, он не отходил в сторону, чтобы тайком улыбнуться той, с кем говорил по телефону. Чувствовалось, что все звонки – деловые. «А почему я об этом думаю?» – остановила я поток непрошеных мыслей вопросом. Налила себе еще вина. Ира, прости, но не пробовать тебе французского розового с непроизносимым названием… Значит ответ будет таким: я об этом думаю, потому что люди вообще – мне не безразличны. Это моя профессиональная обязанность – думать о людях. Я провожу расследования, провоцирую скандалы, подвергаю свою жизнь опасности, потому что стараюсь им помочь и борюсь за права героев своих материалов. И хотя я раздаю всем номер своего телефона, но я не хожу ни с кем в курилку, меня сложно поймать в кафе, чтобы обсудить дела, потому что я пресекаю любое сближение. Потому что иначе я об этих людях непростительно много думаю. Вот так и с этой историей…
   Я вздохнула, понимая, что попытка прикрыться в своих глазах профессиональными привычками – слабая. Вот что мне этот Юра? Он – не мой герой. Он – вообще ничто и никто, а я думаю, что же он хотел сказать. Ведь хотел что-то. Я чувствовала, поэтому перебила, поэтому пресекла, поэтому убежала. Я вылила остатки в бокал, собралась задувать желание: «Господи, ну о чем я думаю? Надо пожелать себе меньше пить, у меня и так печень – не подарок». Задула, закупорила бутылку, взяла бокал и залезла вместе с ним в полную пены ванну.
   Ура! Велосезон открыт! Я купила новую красную куртку и велоштаны и прокатила их в «Украинское село». В этнокомплекс под Киевом мы с утра отправились с Катей. Потом я заехала в этом прикиде на канал. Продемонстрировала коллегам вызывающе обтянутые спандексом бедра. О, мне есть что демонстрировать!
   Как я люблю безопасный флирт! Обожаю флиртовать с женатыми и со старыми ловеласами. И те, и другие знают цену подмигиваниям и шуткам с подтекстом. Они знают, что это просто игра, и позволяют мне кокетничать без последствий.
   Последние два дня я ударно работала, и сегодня, в субботу, мне разрешили доделать начатый сюжет и быть свободной. Я его написала за тридцать минут, за столько же смонтировала и еще до эфира уехала с канала на велосипеде. Припарковала вел на своем балконе и решила, что сегодня вечером не стану себя грызть, а пойду и найду их.
   В прошлый раз они гуляли поздно вечером возле своего дома. Я буду доброй и увижу, что он на меня не обижается. Мы пошли с Хорошо на охоту на отшельников. Но мы их не нашли. Зато нашли их окна. Там горел свет. И что, зайти к ним? Нет, это слишком. Он может быть не один. То есть их может быть больше, чем два. И вообще я перегибаю палку и превышаю значимость того инцидента. Хорошо, пойдем домой! У нас все хорошо.
   В воскресенье я дописала статью для немецкого научного сборника по психологии. Самой перевести? Нет, это будет неоправданно долго. Я отложила решение вопроса на потом.
   В понедельник я съездила в Харьков – тамошние ученые изобрели новый вид городского транспорта, на который им, конечно, денег не дадут, но я о них все равно расскажу миру. Перекупят идею у нас китайцы, и будем мы потом втридорога покупать лицензию на производство этих машинок. Вечером в поезде я вышивала. Оператор, не отрываясь, смотрел на это колдовство и пытался состыковать нестыкуемое. На прошлой нашей совместной съемке я устроила такой скандал с замом мэра, что, видимо, игла в моих руках побуждала его пересмотреть стереотипы о деловых рукодельницах. Мы приехали в Киев ночью, на вокзале уже ждал наш водитель.
   Я зашла в редакцию, когда на часах было полчетвертого утра. Никого нет! Так неестественно тихо! Обожаю такую атмосферу. Пока я принимала душ, мое видео переписывали в общую базу. Как только оно туда попадало, журналист мог с ним «работать». Это называлось «шифровать исходник», то есть прослушивать записанные интервью, отсматривать лучшие кадры. Я сделала себе кофе, расшифровала, написала. За это время улей наполнился жужжанием.
   Приехали редакторы, журналисты, продюсеры, операторы и, наконец, режиссеры. С одним из самых ловких, я смонтировала свой сюжет за несколько часов, и, не удержавшись, захлопала в ладоши. На часах – двенадцать дня, а я уже свободна!
   Я позанималась в спортзале и возвращалась домой опять через парк возле его работы. Подсознание охотилось. И я их встретила! Не возле больницы, а возле кинотеатра, как раз между нашими домами. И стоило лишнюю остановку проходить пешком?
   – Привет!
   – Привет!
   Они синхронно мне улыбнулись – обрадовались. Ух ты, мне все рады, на меня никто не обижается.
   – Давайте гулять вместе! А вы где были?
   – Мы ходили смотреть мультик. Про дедушку-путешественника, – ответил Юра.
   – Понравилось?
   – Мне – да, а Мишка не понял. Слишком сложно еще для него.
   – А я знаю, что для маленьких есть каналы специальные. И мультики для них особенные создают.
   – Да, мы смотрим такой немецкий канал. И британский. В некоторых по полчаса какой-нибудь телепузик может махать ручкой и повторять одно и то же. Мишке такое нравится. А мы сейчас планируем есть сладкое. У нас возле дома хорошая кондитерская, хотите с нами?
   О мой бог, ты – прекрасен! Ты совсем не понял, что я тебя отшила, да? Ты великодушен и зовешь меня еще с вами гулять?
   – Хочу. Хотя я только что позанималась в спортзале…
   – Ну так надо наесть потерянное! Пойдем.
   В кондитерской мне понравилось, там было вкусно и уютно. И играла заезженная, но любимая мною «Les Champs-Elysees». Мальчики мне тоже нравились. Какое-то время они меня не замечали. Обсуждали пирожное и на что оно похоже. Веселые. И спокойные. Странно, наверное, Миша должен бы быть нервным, истеричным ребенком. Он же растет в неполной семье. У него нет мамы, а папа часто оставляет его в одиночестве. А он спокойный. Как и Юра.
   До меня дошло, насколько они похожи! Очень сильно. Одинаковые серо-голубые глаза. Честный взгляд. Миша, конечно, намного более открыт. Но сейчас и Юра расслабился, что ему не свойственно. Надо будет тоже этот мультик про дедушку посмотреть. Нос? Сложно сказать, у Миши форма мягче, но время это наверняка исправит. Такой же рот. Смеются, улыбаются одинаково. Что-то мне рассказывают. Да, таким надо размножаться. Если они так клонируются и от красивых мужчин получаются красивые мужчины – это стоит делать! Да что вы от меня хотите?
   – Мария, вы с нами? – Наверное, он уже какое-то время со мной разговаривает.
   – Более чем…
   – Более чем раньше близко?
   – Э… Вы что-то до этого спрашивали? – Он что, только что флиртовал?! Я, правда, услышала игривость в голосе?
   Нет, я – параноик. Они просто веселые, и им хорошо. Вот они и со мной делятся. А, вспомнила! Вот почему я начала о них думать. Все началось с мысли, что оба они – родственно уравновешенны. Это мне нравится и удивляет. Почему ребенок такой? А может, мама есть? Может, она – приходящая мама? Или живет в другой стране? Или, как я, не вылазит из командировок?
   Юра засмеялся.
   – В мультике был такой персонаж, как вы. Мальчик. Он все время в облаках витал.
   – О, это мое любимое занятие. Извините, я приземляюсь. Ну что, вы сделали заказ?
   – Мы пытаемся. Мы будем пирожное, которое не похоже на картошку, а больше на батон, и тирамису, которое похоже на желе. Выбор за вами.
   – Я буду что-нибудь с вишнями. Похожее на что угодно, главное, чтобы с вишнями.
   – Тут таких несколько. Рекомендую вот это, мне очень понравилось.
   Откуда-то вынырнула официантка.
   – Добрый вечер. Меня зовут Надя, я буду обслуживать ваш столик. Вы готовы сделать заказ?
   – Да? – Юре она почему-то не понравилась. – Раньше нужно было подходить к витрине.
   – У нас изменились правила. Все для удобства клиентов! – отрапортовала девушка заученную фразу.
   Юра посмотрел на нее так, будто у него было особое мнение насчет того, что удобно клиентам. А я его понимаю! Мне бы тоже не нравилось, чтобы на меня так откровенно таращились и при этом, столь безвкусно заигрывали. Официантка меня в упор не замечала: пристально смотрела на Юру, прикусывала губу и уточняла, любит ли он клубнику.
   И тут произошло что-то…
   – Если вы привыкли сами выбирать, я отведу вас к полкам. Пойдем, мальчик, ты выберешь то, что тебе понравится, а папа за все заплатит потом.
   Она попыталась взять Мишу за руку. Наверное, даже взяла, потому что он так дернулся, как будто из капкана вырывался. Со звоном опрокинулась фарфоровая вазочка. Мгновение – и я увидела, как рушится покой! Это была паника. Мальчик, с ужасом оглядываясь на девушку Надю, перевалился через край стула, убежал за спину Юры, и больше я его видеть не могла. Он испугался. Чего?
   – Не трогайте ребенка! – «Юра ее сейчас порвет».
   – Извините… Я просто взяла его за руку, хотела отвести. Это ж рядом… – промямлила та.
   Шум привлек внимание ее коллег. Они наблюдали за нами. Надю, наверное, отчитают за конфликт, но она не виновата. Я видела, что так делают в детских магазинах. Берут детей за руку, подводят к полкам с игрушками и все показывают. Может, она его чем-то уколола? Я посмотрела на ее ногти: нарощенные и красные. Да ты не Надя, ты – Круэлла! Такие и меня пугают. Но все же не настолько сильно. И Миша же любит красный…
   – А вот единственное, что мне здесь не нравилось, – это вазочка. По-моему, с ее исчезновением стало уютнее, – сказала я честно.
   Юра вздохнул, встал и отодвинул стул, взял Мишу на руки. Тот обнял его, уткнулся ему в шею.
   – Сейчас принесут твою картошку. Я сам принесу. Побудешь с Маричкой? Она очень хочет пирожное с вишнями и… какао? – спросил он у меня.
   – Очень хочу какао!
   – А я забыл попросить, чтобы его приготовили. Я пойду попрошу, а ты меня подождешь, хорошо?
   Миша послушался. Он сел на Юрино место. И мне не улыбался, даже не посмотрел на меня. Ну вот, настал ужасный миг. Он меня уже не помнит? Приезжала снежная королева и оставила льдинку в сердце Кая? Я не согласна! Я хочу любви! Вернись ко мне! Юра отошел, но не уходил. Он смотрел на нас. Этого нельзя было объяснить, но я знала, что он готов сейчас и от меня оттащить ребенка и уйти. Меня проверяли? После всего, что между нами было? Смешно. И не по себе.
   – Миша, ты со мной дружишь? – спросила я прямо.
   Малыш поднял на меня глаза. Выжидающе.
   – А ты со мной?
   – А ты со мной? – передразнила я.
   – А ты? – Он улыбнулся.
   Мамочки! Вот все, все, что нажито непосильным трудом, все, что мучило, – в этот момент рухнуло с плеч. Он со мной дружит! Все ок, Юра пошел за сладким. К нам из персонала больше никто не подходил, и мы этот случай не обсуждали.
   – Ты когда придешь ко мне играть? – допытывался Миша в субботу.
   После кафе мы не виделись. Я выносила огромный мусорный пакет и ящик с испорченными продуктами, которые по запаху обнаружила в своем холодильнике. Вывернула в бак содержимое ящика, избавилась от мусора, развернулась… и наткнулась на эту пару, которая уже ждала меня за моей спиной. Они гуляли возле моего дома, и это было даже не подозрительно, а очевидно неестественно. У них там парки, площадки, кораблики, карусели на набережной, а они пришли во двор, окруженный панельными девятиэтажками. Зачем?
   – Мы тебя искали, – сказал Миша.
   Юра смотрел мне прямо в глаза. Спокойный такой, милый. Это нормально вообще? Если бы не восторженный взгляд мальчика, я высказала бы мужчине, что он выбрал неудачное, неуместное, бессмысленное место для прогулки. Да и время. Мне не нравилось то, что меня подкарауливали, даже наша последняя милая встреча – не повод заставать меня врасплох. Я не скрывала недовольства, и оно, предполагаю, должно было читаться в моих глазах. Но Юра не прятал взгляд, не спешил понимать, продолжал мирно на меня смотреть.
   – Ты где была? – Миша давил и требовал моего внимания.
   – Работала.
   – Ты когда придешь ко мне играть? – Опять властный тон. Парень, до трех хотя бы дорасти!
   – Миша, я не знаю, что тебе сказать.
   – Почему?
   – Я не привыкла к таким длительным отношениям и обязательствам.
   – Я не понимаю.
   – Не слушай меня. – Я чувствовала, что вот-вот сдамся.
   – А зачем ты говоришь?
   – Привыкла так говорить и говорю, не думая.
   После таких намеков его папе неповадно будет искать меня по киевским дворам. Что это он ухмыляется? Только глазами. Слишком у него выразительные глаза, чтобы скрывать язвительную улыбку! Я возмутилась.
   – Юра, а вы всегда выходной в выходной?
   – Вообще да, – коротко ответил он.
   – Интересно, но я часто вижу вас в будние дни, когда все честное население трудится.
   – Я вас тоже.
   – Я не в счет!
   – Потому что вы не относите себя к честному населению, которое стремится к длительным отношениям и выходным?
   Я притворно улыбнулась. То есть ты услышал все, что я тебе сказала, но это вызывает у тебя не более чем насмешку? Мне захотелось избавиться от его общества. Я надулась и решила не отвечать на колкости непрошеного гостя. Сегодня я капризничаю. У меня месячные. Я хочу новое платьице, под одеяло и сказку. Про муми-троллей. Я хочу плакать, нет, я хочу хныкать! Почему у меня нет ПМС, но так сложно в первый день цикла? Эти еще пришли… То, чего уже почти добился сын, одним самоуверенным взглядом уничтожил отец.
   – Я вообще-то уже выбросила мусор и возвращаюсь домой.
   – И что будете делать?
   – Не знаю, – сказала я. – Но уже решила, что сегодня я ношу домашнее платье.
   Ага, удивился! Что, нет логики? А куда она делась? Потерялась? Ой, лучше уходите, мальчики, а то я вам сейчас все нервы скушаю.
   – А можно в домашнем платье погулять по вашему двору, до того… – он всмотрелся в глубину двора, – это что… Чебурашка?
   Я посмотрела на облезлое двухметровое деревянное Нечто, вбитое в землю, в углу грязной песочницы. Кто знает, чем оно было лет двадцать назад…
   – В общем, до этой фигуры, – продолжил Юра, – и назад? Вас никто не увидит в вашем платье…
   Сначала показалось, что в его тоне было что-то просящее, но мои надежды развеяла последняя реплика. Платье-то было симпатичным, из сиреневого вязаного полотна, с рюшами… Я в нем, конечно, озябла, и к нему не шли короткая красная велокуртка и сапоги цвета хаки, а с грязным ящиком из холодильника это все вообще сплошная эклектика, но можно было бы и не акцентировать на этом свое мужское внимание! «Ящик в руки, и домой!» – скомандовала я себе и раздраженно присела, чтобы взять свой аксессуар, а там, внизу, меня поймали обаятельные, серые, как мартовское небо, глаза, которые без всяких слов умели просить и за которыми можно было пойти даже в таком прикиде, даже… Ну нет, за пределы двора они меня не вытянут!
   – Хорошо, – сказала я, улыбаясь Мише. – Если вы так далеко зашли в поисках столь сомнительного счастья, то давайте пройдемся… Только по двору.
   Если не двигаться, куртка не согревала, но пойти утеплиться – значит дать им надежду на долгий променад. Так я и пошла – с ящиком, в резиновых сапогах и спортивной куртке – вдоль своего дома.
   Из третьего подъезда вышла Лена, моя давняя знакомая. Лене сорок восемь лет, она мама троих детей и дважды бабушка. У них большая и дружная семья, о которой я наслышана. Лена всю жизнь проработала уборщицей, так же как и ее мама, а Ленин муж – простым рабочим на киевском заводе. Но отсутствие взлетов по карьерной лестнице – не мешает им всегда им быть, пожалуй, самыми довольными жизнью людьми, которых мне приходилось встречать. Держаться на плаву, полагаю, помогает «семейный бизнес». Семейство – коренное, когда-то они получили в наследство от умерших родственников несколько квартир – вот теперь и сдают их в аренду. Одну из них Лена как-то предложила мне.
   Раньше мы работали на одну компанию, и мне нравился ее жизнеутверждающий взгляд на все. И ее любили дети, хотя до этого дня такой аргумент не показался бы мне значимым. Но позже, анализируя, я поняла, почему не дернулась и не придумала, как отвлечь ее от Миши. Ведь все было так естественно: она – добрая, он – хорошенький. Вот кто умеет обращаться с детьми, не то что я.
   – Маричка, привет. Выходной? Ой, а это кто? Что это за мальчик? Как тебя зовут?
   Лена его не трогала, но это не помогло. Она наклонилась и ждала ответа, а Миша нахмурился и попятился. Дети так делают, правда? Стесняются. Я вот была в детстве стеснительной и помню… Но Миша злился. Он искал избавления, глаза забегали, щеки покраснели. Плакать будет? Или убежит? Нет, стесняются иначе. Стесняются и ждут, когда собеседник примет меры и растормошит. Тот, кто стесняется, все же надеется, что человек – хороший. Миша же хотел, чтобы его не трогали. Юра взял его на руки и всем видом продемонстрировал нежелание заводить знакомство. Я не могла так игнорировать приличия и добрую Лену.
   – Это мои друзья: Юра и его сын Миша. Миша стесняется незнакомых людей.
   – Бывает – и проходит. Ну, тогда я побежала дальше. У Витальки день рождения, надо успеть все. Гости придут. Забегай к нам.
   – Не буду обещать, но вы передавайте поздравления.
   Все-таки она хорошая. Юра смотрел на меня выжидающе и… немного испуганно, что ли.
   – Маричка, вот так с нами всегда. Ты еще хочешь с нами гулять?
   Вот тогда я поняла много вещей сразу: он перешел на «ты», он уже второй раз назвал меня моим именем, он боится, что я отвечу «нет», с его сыном что-то не так и мне срочно нужно сменить домашнее платье на прогулочные брюки. Гулять я намерена теперь долго, пока не пойму еще и того, что именно «не так» и что мне сулит дружба с такими странными соседями.
   Потом Юра предложил поехать на остров, и я второй раз вернулась в квартиру. Раз такие дела, то и Хорошо надо взять с собой. Мальчики пошли домой и вернулись за нами на машине. Вообще Юра предложил поехать куда-то, где можно долго гулять, а остров выбрала я и подсказала, как туда заехать. Они здесь раньше не были, хотя это очень близко от их дома. И в большом парке вдоль реки, до которого рукой подать, – тоже не были. Люди, не выходящие из своей комфортной берлоги. Так, не об этом сейчас, наоборот, нужно сузить круг вопросов, чтобы получить как можно более точные ответы.
   На острове школа верховой езды. Там проводят занятия для детей с ДЦП, так что наверняка имеются смирные лошадки для такого малыша, как Миша.
   – Пойдем к лошадкам?
   – Да!
   На конюшне нас встретили радушно.
   – Привет! – подошел дружелюбный инструктор Витя. Вот ни на секунду, ни на долю секунды Миша не засомневался в его дружественности.
   – Привет, – ответил он.
   Мы с Юрой остались за изгородью, а Витя посадил Мишу на пони и водил по кругу. Столько счастья в глазах!
   – Спасибо, что придумала сюда приехать.
   – Я заслужила поощрение?
   – А оно тебе нужно? Намекнула бы, ты давно его заслужила.
   – Кажется, мне нужно кое-что знать.
   – Спрашивай.
   Я молчала.
   – Спрашивай прямо, я могу долго угадывать, что именно тебя интересует. Ты ведь вообще ничего обо мне не знаешь.
   – Потому что еще не было такой цели – узнать. В качестве поощрения мне нужна информация не о тебе. Миша… он очень стеснительный?
   – Я хочу туда, в лес! – скомандовал Миша.
   В лес нельзя водить лошадку, но он уламывал Витю. Если инструктор поддастся, нам с Юрой придется пробираться через заросли, чтобы не упускать их из виду. По тропинкам ходить запрещено – они только для животных.
   – Не очень. – Юра повернулся ко мне, теперь за Мишей следила только я. – Он не любит женщин.
   – Не любит? Боится, что ли?
   – Не знаю. Он не очень понимает свои чувства. Хотя это, наверное, фобия. Он их игнорирует, замыкается, истерит. Я, конечно, учу его не реагировать бурно, но он маленький еще… и если его трогают, это плохо заканчивается.
   – Незнакомые женщины?
   – До знакомства у него не доходит.
   Мы немного помолчали. Как-то не верю я в это. Неужели правда? Неужели нелюбовь к противоположному полу – это врожденное? Я никогда не верила в то, что гомосексуалисты и гетеросексуалы разделяются на лагеря еще в утробе матери. Была уверена, что предпочтение созревает в процессе жизни и на него влияют какие-то внешние обстоятельства. Неужели я вижу такого ребенка? Наверное, эти мысли предсказуемы, потому что Юра сказал:
   – Маричка, я не думаю, что, когда он вырастет, будет любить мужчин. У меня есть основания так думать.
   – Какие?
   – В какой-то мере он пошел в меня. Я не в восторге от женской компании. Я всегда сторонился девочек, девушек.
   – Почему?
   – Не чувствовал потребности в отношениях, которые реально не стоят затраченных усилий. Мне жаль своего времени и мыслей для кого-то, кто, скорее всего, войдет в мою жизнь для того, чтобы испортить ее. Но я традиционной ориентации.
   – Точно? Я нормально к этому отношусь, если что.
   – Точно. Я тоже не гомофоб. Я долго жил в Европе, где к этому относятся спокойнее, чем в Украине, и у меня есть хорошие знакомые и коллеги, которые живут в однополых браках. Нет, я просто не стремился и не хотел никому ничего доказывать.
   А я еще козыряла своими свободными взглядами! Нашла перед кем.
   – А ты не думаешь, что Мишу нужно психологу показать?
   – Конечно, я показывал. Ты не представляешь, сколько неудобств из-за этой его особенности.
   – Няни?
   – Да. Мужчин в агентствах очень мало. И не с каждым я оставлю сына. Нашел одного и жил полтора года нормальной жизнью, ну, относительно нормальной. Даже уже начал готовиться к возвращению в Германию, из-за Мишки я тут застрял… Но у этого няня своя жизнь, свои проблемы. Дочь внезапно заболела, и в Германию поехал он. Он и сейчас с ней, на лечении. Скоро должны вернуться. Но я так понимаю, что рассчитывать на его ежедневную помощь я уже не смогу.
   – А… мама?
   – С ней как с официанткой и твоей соседкой. Она очень переживает, все-таки он ее единственный внук… – Он помолчал, потом опомнился. – Или ты о его маме? Я подумал о своей. Но и ее он тоже не любит. Вырывается из рук, кричит, прячется. Мне надоело экспериментировать и мучить его. Не хочет, и ладно.
   – И давно это у него?
   – Я бы сказал, всегда…
   – Что, вот прямо с роддома?
   – Нет, конечно. Ему было семь месяцев, когда в гости приехали мои родные. В том числе мама и сестры. Ну вот тогда и открылось это. Мама взяла его на руки, а у него истерика. Думали, болит что-то. Берет папа или брат – все хорошо. Не сразу поняли, в чем дело, но протестировать в последующем хватало возможностей.
   – Так, а что психолог?
   – Непонятно. Говорит, что, может, он это перерастет. Я жду.
   – Ну так он же начал перерастать уже…
   – Я очень и очень на это надеюсь.
   Мне стало как-то не по себе. Уже расхотелось выяснять, куда подевалась родная мать, и кто смотрел за ребенком первые семь месяцев, и все остальное…
   – Ты же не хочешь сказать, что он… ну что…
   – Ты такая одна.
   – Нет!
   – Да.
   – Почему?
   – Не знаю. Я очень сильно удивился, когда он ни с того ни с сего подошел к тебе в сквере. Я был просто в ступоре, я не верил своим глазам! Это правда было в первый раз, сколько я его знаю, а я его знаю с первого дня. Или с третьего, если быть точным…
   – Может, я не женственная?
   Юра посмотрел на меня, как на сумасшедшую:
   – Это риторический вопрос?
   – Да. Не отвечай.
   Я просто не знала, что и думать. В том, что я женщина, – сомнений нет. И маскулинности во мне… ну очень маленький процент. По крайней мере во внешности, а характер… не мужской – это точно. Работа, конечно, внесла свои коррективы и добавила зубов. Но все равно к решению проблем подход у меня женский. Короче, я женщина, и мальчик меня не боится. Хорошо. Нет, даже здорово! Я – особенная, и это приятно.
   – Это приятно! Но мы уже столько знакомы…
   – Два месяца.
   – Два месяца… Как он с другими?
   – По-прежнему.
   – А с маленькими девочками?
   – Нормально. Всегда было нормально. Но у девочек есть мамы, и когда подходят взрослые женщины – начинается страшное.
   – Как же вы живете? Как ты работаешь?
   Катание подошло к концу. Витя привел пони и передал нам Мишу. Мы пошли гулять по лесу, мальчик болтал про лошадок, а я чувствовала, что сильно замерзла. Мне вообще холодно в эти дни. И плохо. Тут еще такие новости. Пора пить обезболивающее. Чувствую, мне предстоит та еще ночка. Я попросила отвезти меня домой. По дороге Миша заснул в автокресле.
   – Мы напугали тебя? – Юра смотрел на дорогу.
   – Нет. Не знаю. Я не знаю, как к этому относиться. Я думаю, что он действительно начал перерастать свою проблему. Просто ему попалась я на глаза. Что-то ему привиделось. Интересно, когда он вырастет и влюбится – его девушка будет похожа на меня?
   Юра даже от дороги оторвался.
   – Извини, я глупости говорю. Но ведь правда в этом что-то есть… Я сейчас неважно себя чувствую, поэтому не слушай меня.
   – У тебя что-то болит? Ты побледнела.
   – Ты мне не поможешь.
   – Ну я же доктор. И я не только в мозгах разбираюсь.
   Мне не хотелось об этом говорить. Но мы попали в пробку, нужно было перенаправить его мысли.
   – Мы не закончили разговор. Если твой нянь – ты так его называешь? – если он сейчас не может сидеть с Мишей, то кто это делает?
   – Когда как. Иногда сосед. Он у нас такой один. Остальные заняты, или их неудобно просить. Иногда мои друзья. Несколько раз приезжал мой отец. Часто я оставляю Мишу в ординаторской, и он ждет, пока у меня не закончится операция. Но это не дело…
   – А где живут родители?
   – В Харькове.
   – Ты не просил их переехать на время к тебе?
   – Нет, я попросил их этого не делать. У мамы там балетная школа, у папы – кафедра. Маму Миша не переносит. Что она будет здесь делать? А разлучать родителей только из-за своей… из-за своего решения оставить себе ребенка – это неправильно. Это мои проблемы и моя жизнь. Надо как-то все утрясти самому.
   – Получается?
   – Пока не так, как хочу.
   Больше до самого дома он ничего не сказал. Странно, и как меня не укачало? Я вообще не люблю ездить в машине по городу, потому что меня тошнит и начинает болеть голова. В моем теперешнем состоянии это было бы логичным продолжением дня. Но мне даже как-то лучше стало. Может, потому что уже потемнело. Вечером физически я чувствую себя лучше.
   Миша спал. Юра припарковался и вышел из машины вместе со мной.
   – Ты будешь еще гулять с Хорошо?
   – Да, немного. Только здесь, во дворе. Он уже нагулялся сегодня.
   – Я пройдусь с тобой?
   – А Миша не испугается, если проснется?
   – Я знаю, когда и чего он может испугаться. Я включил музыку, и у него телефон. Как ты себя чувствуешь?
   – Лучше, спасибо.
   – Маричка, я хочу поговорить с тобой.
   – Ты целый день этим занимаешься.
   – Я хочу тебя кое о чем попросить. Я с тобой целый день разговариваю не для того, чтобы вызвать жалость к себе…
   – А потому, что я тебя спросила…
   – Нет, не поэтому. Я бы мог уйти от ответа. Не общаться. Я обычно так и делаю. Но я хотел тебе рассказать, чтобы ты понимала ситуацию… Я вижу, что ты – самодостаточная взрослая женщина.
   Вот, спасибо на добром слове!
   – Я понимаю, что у тебя насыщенный график. У тебя карьера, в конце концов. И хотя ты живешь одна, я далек от мысли, что ты не занята и в свое личное время. Я понимаю, что мне нечего тебе такого предложить, чтобы заинтересовать.
   Мама! Он о чем?!
   – Но так получилось, что ты мне нужна.
   – А… а в чем просьба?
   – Ты не могла бы иногда бывать с Мишей?
   – Ф-фух! – Я выдохнула. – Юра, ты испугал меня… Да без проблем. Ну, то есть если у меня будет время.
   – А когда у тебя есть время?
   И тут я зависла. Все в моей жизни так сложено, чтобы подстроиться под съемки. Спортзал – на работе. Велопокатушки – в редкие выходные. Косметика и вышивка – всегда в сумке. Еда, опять-таки, как и где получится. Разве что перед Хорошо я еще в ответе. Меня никогда не ждут в гости так, чтоб наверняка. И на свидания я если и хожу, то с непростительным опозданием… Посидеть еще и с ребенком?
   – А тебе когда нужно?
   – Я тоже не могу дать точный ответ, потому что… всегда. Разве что в выходные я не оперирую. А так каждый день, с утра до… Ну, до Мишиного появления это было сутками напролет. А теперь я не могу даже быть уверенным, что прооперирую в определенный день.
   Конечно же, мне стало его жалко.
   Так, безвыходных ситуаций не бывает. Я вошла в их жизнь, хоть и не собиралась, и надо помочь. Но если я узнаю, что я не особенная и Мише все равно, кто какого пола, – я его папе устрою!
   – У меня есть возможность брать выходные среди недели. Я буду просить так выстраивать мой график, чтобы, например, в среду и в пятницу быть свободной. Или в другие будние дни. Господи, что я планирую?! Юра, я же не умею обращаться с детьми! Вообще не умею! Что я буду делать с Мишей целый день? У меня никогда не было детей, я не знаю, что ему давать, и как укол делать, и чем кормить!
   – Маричка, ты правда сможешь посвятить нам часть выходных?
   – Да хоть все. Но ты меня слышишь?
   – Теперь ты меня послушай. Мне все равно, что ты знаешь о воспитании детей. Миша в тебе души не чает. С тех пор как ты появилась, я слышу о тебе сутками! Все принцессы в мультфильмах – Марички. Все девочки в книжках…
   – А как он, кстати, воспринимает женщин в сказках?
   – Хм! Нормально. Вполне даже… Короче, у тебя все получится, я уверен.
   – Меня могут отправить в командировку. Я не могу тебе пообещать.
   – Ну хоть что-то. Ты – хотя бы шанс. Пока что у меня даже этого нет. Что я могу предложить тебе… что-то в компенсацию затрат твоего времени?
   – Ты что, собрался меня материально заинтересовать?
   – Это логично.
   – Возможно, но не в данном случае. У меня есть свой интерес.
   – Какой?
   – А смогу ли я? Ну вот у меня никогда не было ребенка. А если бы был? А смогла бы я совместить уход за ним с работой? Я, возможно, буду помогать вам и в другие дни. Но опять-таки не обещаю.
   Мы попрощались. Значит, в тот вечер, когда он спрашивал о свободном времени, он был заинтересован не во мне-женщине, а во мне-няньке? А я надумала себе… Я так устала, что даже не смогла понять, что чувствую после такого открытия. Разочарование, облегчение, обиду? Мне было все равно. Я хотела под одеяло и в сказку.
* * *
   Он: Он не верил своим ушам. Она согласна! Он не верил своему голосу, когда озвучивал это, хотя такие мысли уже не раз посещали его, но она…?
   Он попрощался, сел в машину, привез ребенка домой. Переложил его в кроватку, поднял игрушечного пони, который упал с одеяла. Держа в руках пони, Юра сел в кресло напротив спящего сына. «Сегодня ты впервые катался на лошадке. И мы были в лесу, представляешь?!» У Мишки много чего не было из того, что было у нормальных детей в два года и восемь месяцев.
   У него не было мамы, бабушки, няни, тети, зато теперь появится подружка! Юра чувствовал, что она ему не только живого пони может подарить. У нее много всего, он чувствовал. В ней столько жизни и столько желаний! Она хочет потренироваться с Мишей? Может, у нее есть кто-то, или замуж собирается… Конечно, есть. Кто-то… Хотя кто ее выдержит?
   Юра вышел из детской, пошел на кухню, открыл холодильник, достал оттуда пиццу. «У нее, уверен, так же пусто в холодильнике», – спорил он с собой. Он пытался объяснить себе, как пошел на это. Из-за Миши, конечно. Тот первый перешагнул барьер. А Юра? Он готов пустить в свой дом женщину? Она уже тут была. И он ее тогда почувствовал. Только зашел в квартиру и сразу учуял изменения: Мишка не выбежал навстречу; тихий разговор из детской; полумрак в той части квартиры; на кухне оставлен включенным свет; в прихожей – ее кроссовки, куртка, ее запах; на полу – рюкзак, из него вывалились книги. Что она читает? Он наклонился, чтобы поднять рюкзак, и тут услышал, как на него рычат. Он поднял глаза. Терьер охранял имущество хозяйки. «Это мой дом!» – мысленно ответил ему Юра. Пес заскулил, она вышла из детской и убежала из квартиры. Он понял тогда, что она убегает от него. А Мишка? Мишка счастлив! Почему она? Юра до сих пор не знал.
   Он доел пиццу, принял душ. Проходя мимо детской, открыл дверь. Потом, оставив открытой и дверь своей спальни, лег в кровать. Сна сегодня не будет, он это понимал. Он согласен ее пустить. Он… он хочет этого? Почему? Потому что ему нужна помощь с Мишей! И если честно, то наивно верить, что она часто будет брать его на себя.
   Юра начал осознавать, что этого всего не будет. Не может быть. Она, конечно, согласилась, но он же видел, как она живет. Она не придумывала, ее правда все время кто-то где-то ждал. Она постоянно была в тонусе, все время готова сорваться и выйти из кафе, взять телефон и убежать из леса, извиниться и, оставив их на улице, выскочить на дорогу, чтобы поймать машину. Ей надо было куда-то туда, в ее жизнь. Неужели она будет тратить на них свое время? Даже если она собирается замуж и рожать детей… Немыслимо, чтобы она проводила время с чужим, соседским ребенком. Немыслимо…
   Но Юра уже очень этого хотел. Потому что если не она, то кто? У него были три друга, один сосед и все. Александр – в Германии, папа сейчас читает лекции в России. Юра уже готов был на отчаянный шаг – позвонить брату в Малайзию. Но нельзя так! Сергею не до его проблем, он недавно с женой развелся, ему нужно сейчас работать или не работать, а медитировать, отдыхать или что он там, на островах, уже почти год делает… Юра соскучился по брату, по миру, по жизни вне Киева.
   Он встал с кровати, подошел к полке с дисками. Выбрал. В комнату вкрадчиво вошел Арво Пьярт. Юре нравился этот эстонский композитор. Под него можно было уснуть. Он набрал в легкие воздуха, задержал, выдохнул.
   У него никогда не было женщины. В его доме. В его комнату никогда не заходил никто, кроме матери и сестер, где бы он ни жил. Те, с кем занимался сексом, приглашали его к себе, или в отель, или… Не важно, в его доме их не было. Она может зайти сюда? Нет! Он встал с кровати, прошелся по комнате, обхватил свой затылок и потянул его вперед-вниз. Спина заболела. «Надо подольше растягиваться перед пробежкой», – подумал он. Неплохо бы вернуться на плавание. Или хотя бы с Олегом в баскетбол поиграть… С тех пор как Александр уехал в Германию, у Юры не было ничего, кроме пациентов, мультфильмов, сквера, набережной, детской и бега по утрам. И пациентов ему было мало, потому что часто приходилось отменять консультации, что-то переносить, кому-то отказывать. Потому что Миша не всегда вел себя спокойно, и он болел, и он… Неужели она поможет?
   «Мне все равно, как она это сделает, если сделает», – решил он. Он пообещал не упрекать себя еще и за нее. Если она сможет по каким-то своим причинам, то, значит, ее ему Бог послал. И он не будет пока что спрашивать, в чем Его тайный замысел. Послал, и спасибо.
* * *
   Я: – Где он? – Валя испуганно захлопала глазками.
   Я сегодня была в боевом прикиде: красный брючный костюм, подобранные волосы, очки, наступательное настроение. Валя пала.
   – В 406-й ординаторской, на 11-м этаже, в старом корпусе.
   Я тряхнула головой в знак благодарности.
   – Туда, – показала она направление.
   – …Если они примут эти поправки, то мы можем забыть о поиске сенсаций на несколько месяцев! – убеждала я своего редактора, Макса, в необходимости делать сюжет. – Как не понимаешь?! Потому что никого ничто другое интересовать не будет! Скандалов не оберешься: и на международном и на локальном уровнях! – Телефон уже жег ухо, но мне нужно было говорить, каждая секунда времени – на счету, эфир – через девять часов, и мне плевать, что в больничных коридорах я – яркий и громкий раздражитель.
   – Извините? – Я закрыла микрофон ладошкой. – Мне в старый корпус. Я правильно иду?
   – Треба піднятись на ліфті на восьмий, а там перейти по коридору і на два поверхи спуститися, там лєстніца, але не та, що праворуч, а зліва, зліва! Запомнітє? – как смогла, объяснила санитарка.
   – Ты еще здесь, Макс?… Погуглил? Согласен? Слава Интернету! Да, да это именно тот закон, и они еще в 2007-м пытались это провести! «Регионы» тогда против были, надо не забыть им сегодня об этом напомнить и спросить, почему они изменили решение.
   Я все говорила и говорила, а коридоры петляли. Мимо провезли каталку с пациентом без сознания. Я чуть не сбила медсестру, которая шла за каталкой и несла капельницу. Все – в белом, может, я тоже должна была надеть халат? Где же лестница слева? Мужичок!
   – Извините, пожалуйста, я заблудилась. Мне в старый корпус надо… Макс, повиси на трубке! – остановила я редактора, который последние пять минут убеждал меня в моих же аргументах. Он теперь понял, что сюжет необходим, но ему нужно было дать время проговорить это вслух. – … Я тут лестницу ищу. – договорила я просьбу толстенькому низенькому мужчине средних лет. Он тоже соблюдал дресс-код, а еще у него были очки и не было волос. Перед собой он толкал какой-то аппарат на колесах, накрытый голубой медицинской клеенкой.
   – А тебе что там надо, деточка?
   – Одиннадцатый этаж.
   – Не перепутала? Может, десятый?
   – Нет. Точно, одиннадцатый этаж, четыреста шестая ординаторская.
   – А-а-а. Знаю я таких… шастают туда. Посторонним нельзя.
   – Мне очень надо к тем, кто туда шастает.
   – Срочное что-то?
   – Очень срочное. Очень-очень. Я быстренько, заберу кое-что, скажу и сразу уйду оттуда.
   – Ладно, иди за мной.
   – Макс, ты здесь? Короче, нужно делать на сегодня. Я поеду в парламент, а ты отправь кого-то на границу… Не успеваешь?.. А я? Ладно. – Сброс.
   Опять лифт, опять коридор! Тоннель какой-то. Белых халатов стало совсем не видать. Я уже звонила координатору, которая отвечала за сеть наших корреспондентов в других регионах. Темно и пустынно. Мой поводырь с аппаратом катились впереди. Надеюсь, ему хоть по пути со мной было… Заброшенный этаж. Верхний этаж больницы. Четыреста шестая!
   – Спасибо! – прошептала я мужичку. – …Элина? Привет. Сегодня в Раде хотят принять закон 1388. Ну, давай, вспоминай! Не важно, суть в том, что если примут поправки, то, скорее всего, фуры с товарами станут на границе. Нам нужны комментарии дальнобойщиков… Я думаю, что водилы разложат закон по пунктикам не хуже парламентариев! Даже лучше. Если бы из двухсот двадцати шести читала и вникала хотя бы половина, то… мы жили бы в другом месте.
   В каком месте я была? Это не было похоже на ординаторскую. Большая захламленная комната, огромное окно, на подоконнике и столах сидели четверо в белых халатах. Панорама на Днепр… Где ребенок?
   – Элина, отправь Колодяжного. А я вырву у коммунистов, регионов и политологов нужные мессиджи. Главное – побывать сегодня на границе… Я перезвоню.
   – Где он? – спросила я у Юры.
   – Привет. В ординаторской. Ждет тебя.
   – В какой?!
   – В моей.
   Я открыла рот от изумления и в отчаянии развела руками.
   – Как ты сюда попала? – Юра первым пришел в себя.
   – Не знаю. Я же у Вали спросила… ну конечно, я спросила: «Где он?», и она, естественно, – все эмоции я вложила в это слово, – подумала, что я ищу тебя. А Миша, значит, был в тот момент за дверью? Класс! Извините за вторжение. Я пошла.
   – Ты вернешься сама назад?
   – Юра, нет такой двери, какую бы я не нашла, если я даже в этой дыре тебя отыскала!
   Конечно, это было самоуверенно. Даже слишком. Но мне нужно было так себя чувствовать. Я все могу. Примут закон, не примут закон – нужно сделать сюжет. Вечером, после эфира, нужно еще съездить со скрытой камерой к проституткам… Но сначала нужно найти ребенка.
   Как же быстро бежит время! Где дверь? Вот, но она ведет в коридор, который заканчивается дверью в кабинет. Написано «Кабінет головного лікаря». Нет, здесь я не была. Вот другая дверь, тут огнетушители. Вот еще дверь, тут лестница, которая ведет наверх! Куда наверх?! На чердак? Я чувствовала себя Алисой в стране чудес. Нужно что-то съесть, я стану маленькой и… тогда точно ничего не найду. Нужно оставаться Маричкой и признать поражение.
   Я открыла четыреста шестую на фразе: «Ты не мог попроще няню выбрать!?» И мужской смех. Знаю я этот смех. И знаю, как быстро его прерывать. Вот, уже все молчат. Да, мальчики, я все слышала.
   Такое впечатление, что Юра подобрал себе друзей, взращенных в «Hitler Jungent». Все здоровые, все альфа-самцы. Все проще, все наверняка хирурги. Молодые и пока не спитые.
   – Я найду дверь, если вокруг будут люди. Там все вымерли, спросить не у кого, – сказала я с вызовом.
   – Я проведу тебя.
   Конечно, за Юрой пошли остальные. Опять звонок. Макс еще что-то узнал про этот закон?
   – Да, Макс… Завтра? Но я не могу завтра лететь в Берлин!.. Не надо ничего на мое имя бронировать! У меня ведь совсем другие темы запланированы… – На самом деле я обещала Юре, что завтра побуду с Мишей весь день, потому что у него самого много операций в графике. Мы об этом договорились еще на прошлой неделе. – Да, это очень важное соглашение для нашей страны, но при всей моей самоотверженности – я не буду совершать этот глупый поступок. Во-первых, я не могу, во-вторых, они его не подпишут, в-третьих, встречу дипломатов может снять кто угодно… Давай подключим наш отдел новостей и… Так с этого бы и начинал, тебе не соглашение нужно, правда? Макс, конечно, он там будет, он же в составе делегации… Возможно, я бы его разговорила. Но не завтра. Завтра я буду в Украине.
   Юра встал передо мной и схватил за плечи. Он давно пытается меня остановить?
   – Можешь лететь, – прошептал он губами выразительно.
   – Я поняла, – ответила я ему без звука.
   – О’кей, я полечу. – сказала я уже своему редактору. – Да, передумала. Да, я женщина. И именно поэтому я завтра лечу, и поэтому тебе нужна там именно я. Вечером обсудим. У меня и так параллельно две темы развиваются. Пока.
   Мы зашли в лифт. Он такой маленький? Нет, просто эти – здоровые все. Всем так неудобно, а мне все равно. Я в красном, и я решительная.
   – А что у тебя завтра? – спросила я у Юры.
   – Четыре операции.
   – Ну да, вскрытие черепа – это ж любимый Мишин мультик.
   – Олег с Никитой завтра по легкой программе. Он с ними будет. Познакомься, кстати, это мои друзья: Олег, Никита, Саша.
   – Очень приятно. Юра, я сейчас возьму Мишу, но если вечером ты опять задержишься, то… нет, не подумай, для меня это не проблема, но он со мной поедет на Окружную.
   Олег закашлялся, а Юра в лице вообще не изменился. Это может означать что угодно.
   Вариант первый: ему все равно, что там стоят проститутки. Вариант второй: я сейчас назвала просто улицу, и он не знает, кто там стоит. Что-то мне подсказывало ответ: вариант номер два.
   – Это нехорошее место для детей, – объяснила я. – Но он останется в машине! Сегодня я с Георгием Георгиевичем, Мишка обожает этого водителя.
   – Это у него собачки в салоне?
   – Да. И они отлично ладят. В последний раз они три часа вместе продружили и еще спасибо сказали.
   Опять звонок.
   – Алло… Да, я давала объявление… – О боги! Я совсем не готова говорить сейчас! Третья тема! Нет, четвертая, если учитывать еще и поездку в Берлин… Я не ждала этого звонка. Я в него не верила! Нужно сделать голос мягче. Или более хриплым? Нужно уединиться!
   Мы вышли из лифта.
   – Подождите секундочку, я перейду в место, где нашему разговору не смогут помешать… – Так надо говорить, если хочешь устроиться на работу в порностудию? Я еще месяц назад послала им выдуманное резюме. Я уже и забыла о них… Приложила трубку к сердцу, оно билось учащенно. Пусть слышат удары моей страстной натуры.
   Я посмотрела на Юру и постаралась изобразить отчаяние. Прошептала:
   – Мне нужно в ту комнату, где мы были.
   – Мы уже далеко оттуда, – он меня передразнивал.
   – Ну в другую такую же!
   – Нет здесь такой же!
   Но мне нужно куда-то… Он понял и усадил меня на подоконник окна в углу. И смысл? Четверо обступили меня и ждали, чем это все закончится.
   – Да… Меня зовут Вика… Нет, я не брюнетка, не худая, и у меня классический славянский типаж. Да, тридцать. – Нельзя так говорить. Надо попроще, а я палюсь, потому что нервничаю. Толкаю Юру: уйди! Он улыбается. Ждет шоу, которое уже неоднократно наблюдал. Но ладно бы он был один, другое дело – четверо. Так близко от меня, и смотрят все сверху вниз. Я высокая, это я обычно смотрю сверху вниз! Но, может, сейчас это и хорошо. Сейчас мне нужно быть смирнее, заикаться. Нет, лучше говорить развязно, чтобы по ту сторону трубки не подумали, что я зажата. – Не присылала фотографию. Понимаете, мои родители… они подозревают и проверяют меня. А я с вашим агентством еще не сотрудничала и не могу доверять настолько, чтобы отправлять фото… Описать себя? Ну, я красивая… – Боже мой, хватит!.. – У меня длинные волосы. Блондинка. Глаза голубые. Длинные. Да, и ноги тоже… – Я вздохнула и чуть было не упустила шанс, потому что там это услышали… – Нет-нет, мне удобно. Я просто немного волнуюсь… Бедра широкие. Живота? – Это уже смешно. – Нет. И кубиков нет. Живот не закачан, не переживайте… Да, маленький есть, обычно всем нравится… – Мама!!! Я больше никогда не приду к Юре на работу!.. – Честно признаюсь, у меня нет опыта. Да, я видела это ваше требование, но я бы хотела встретиться. Мне кажется, я вам понравлюсь. Я уверена в этом. Но я хочу знать ваши предложения, на сайте все очень размыто… С двумя? Парнями или с девушками? Не знаю… Ни то, ни то – не знаю… Понимаете, у меня был свой канал и я опытна в соло… С венграми в основном. Мне это важно, у вас на сайте написано, что работать нужно будет на иностранный рынок… Завтра? Завтра я не могу… Давайте в пятницу? Хорошо… До свидания.
   Я гордо подняла голову. Я не знала, что еще делать. И, в конце концов, меня сейчас больше волновали вопросы: как я это сниму? И куда спрячу камеру? И… как же это будет круто, если удастся попасть за кулисы порнобизнеса и сделать об этом сюжет!
   – Пойдем, Мишка тебя ждет.
   – Юра, ты идеален! – шепнула я ему вдогонку, на ухо. Он же привык ко мне такой, правда?
   Догоняя, я пыталась рассмотреть эмоции на его лице. Никаких. Есть шанс, что он мне подарит и это. Если игнорировал все предыдущие расследования, то…
   – Спасибо, что негромко. Мне и так этим троим придется многое объяснить, – ответил он.
   – Я уверена, что ты блестяще справишься.
   – Вот это тоже можно было бы тихонько сказать.
   – Как ты думаешь, я не слишком умно говорила?
   – Умно? Нет, я так не думаю.
   Сомневаюсь, что он разбирается в этом. Вот Олег, его друг, наверняка понимает, как должна говорить такая девушка.
   Я была правдоподобна? Игривый взгляд… Мой типаж. С этим можно и пофлиртовать. Безобидно и без последствий. Но не сегодня. Еще одно слово, и они отберут у меня Мишу. А это будет укол моей гордости. А я собой гордилась!
   Мне удалось совместить ребенка и работу. За последний месяц я дважды слетала в Москву, была во Львове, сняла парочку эксклюзивов и, как и прежде, была на хорошем счету. И Мишка был со мной! О выходных среди недели, да и вообще о выходных пришлось сразу забыть. Меня отпускали, когда получалось. Но часть работы я могла делать дома, когда разрабатывала темы или договаривалась о встречах. Иногда Миша ждал меня в машине, часто я брала его в нашу редакцию.
   То есть если бы мы тогда с Вадимом решились – я бы смогла! Не я виновата в том, что в нашей семье так и не появился ребенок. Нужно было ему рискнуть!
   Признаюсь, я презирала мамашек в коллективе, которые приводили детей на работу. Думала, что они не могут правильно организовать свое время. Теперь же я сама стала такой и не была довольна собой. Но у меня не было выбора, и Миша… он такой хороший ребенок!
   Он редко хнычет, умеет сам себя занимать. Его неоспоримое преимущество перед другими детьми – он умеет быть один. Надо ему дать книгу или конструктор, и можно на полчасика-часик забыть о ребенке. Единственный недостаток – неприятие женщин, а в журналистике барышень – пруд пруди. Конечно, многие пытались «потискать» ангелочка. Он превращался в чертенка, а я – в дьяволицу, как только видела на горизонте очередную слащавую реакцию. Со временем в ньюзруме смирились с нелюдимостью странного мальчика. Учитывая, что у нас там постоянно царила атмосфера цейтнота, никто особо не задумывался над природой его странностей, а Мише, в свою очередь, не составляло труда затеряться между компьютерами и монтажками.
   Я говорила правду: «Это соседский мальчик, у него нет мамы. Пусть посидит? Руками только не трогайте…». Меня никто не спрашивал, а себе я так и не смогла ответить, что он нашел во мне. Я не была самой доброй, самой красивой и самой приветливой. Но он мне был всегда рад и неизменно ждал меня: в детской, в ординаторской, в машине, в редакции…
   Наверное, это все-таки самообман… Потому что это не совсем воспитание, потому что я мало чего дала ребенку за этот месяц. Я больше получила, использовала его как душевный разряд. Своим светом, радостью, искренностью он избавил меня от потребности в медитациях, поиске Бога в храмах разных конфессий, чтения психологической литературы. На какое-то время все это перестало быть значимым и нужным. Мне хватало несколько часов в день с влюбленным в меня мальчиком – я релаксировала и с новыми силами и вдохновением жила своей жизнью.
   Правда, нам пришлось пережить несколько жутких дней вместе, когда Юрин плотный график наложился на постоянные рвотные приступы у Миши. Меня тогда не на шутку испугал запах ацетона изо рта ребенка. Я вспомнила, что накануне брала его с собой в салон, и, пока мне ламинировали волосы, он вполне мог наглотаться какой-то химической гадости из разноцветных тюбиков. Я сама отвезла его в больницу и осталась с ним там на пару дней.
   Мише ставили капельницы, промывали желудок, а мне объясняли, что он наглотался не окислителей из парикмахерской, а пищевых добавок в йогуртах, магазинных конфетах, колбасе… Я слушала, кивала головой и садилась за ноутбук, чтобы из палаты договориться о следующих съемках. Мы вернулись к тому же доктору, с тем же диагнозом, ацетонемическим синдромом, через пару недель, и я только опускала глаза… Потому что я не занялась Мишиным питанием, он все так же ел из ресторанных тормозков, и я к ним уже относилась с большим уважением. Печеньки спешили на помощь, если нужно было дошифровать исходник с отснятым видеоматериалом, хотя сама я такого в рот бы не взяла… Он много смотрел мультиков и непростительно часто играл с мобильным. Но тогда я не могла об этом думать. Я осуждала нас с Юрой, но понимала, что иначе мы не можем, иначе – мы не успеем.
   Уже месяц мы с Мишей вместе почти каждый день, а я все еще принцесса из всех сказок! Нет, я не хотела бы, чтобы Миша был старше лет эдак на тридцать, мне нужны были именно такие отношения, именно такая любовь. И я наслаждалась ею, хотя понимала, что не все дети такие. И, наверное, мой собственный ребенок вел бы себя иначе. Миша чувствует шаткость нашей связи, конечно, ему никто не напоминает, что я тут ровно до тех пор, пока дочери Александра не станет легче и старый нянь не вернется. Но я думаю, что, будь я с ним от рождения, любя его, как мать свое драгоценнейшее дитя, – он бы сел мне на голову.
   Я Мишу так не любила, да и вообще никак не любила, просто наслаждалась. И мне очень нравились его игры. Мне нравилось вместе с ним тянуть Время и жить Жизнь. Наверное, я зациклилась, как человек, который каждые тридцать лет проходит цикл и совершает одни и те же ритуалы. Вот и я заново слушаю звуки посуды и природы, собираю из частей целое, по полчаса разбиваю яйца для блинчиков, смотрю, как густеет картофельное пюре, облизываю шоколадные пальчики, долго зашнуровываю кроссовки и говорю с Мишей на секретном языке. Вообще-то я говорю с ним на украинском. Юра – русскоязычный, Миша, соответственно, тоже. Но, видимо, просмотр телевизора не мог не повлиять на детский мозг, а для меня украинский никогда не был языком конфликта и споров. Доказываю и ругаюсь я на русском. Украинский – это мой язык гармонии и любви. В моей жизни есть несколько светлых и любимых людей, с которыми я говорю по-украински. Среди них теперь и Миша. Ему это нравится, и он повторяет за мной слова и предложения.
   Может, у меня мнимое материнство? Из жизни исчезли книги, милонги, кулинария, появилось оправдание перед самой собой не ходить на свидания. Самое удручающее и невосполнимое – диссертация, она вообще не писалась. Ни слова о науке, и это надо было как-то исправлять.
   Зато Юра компенсировал отсутствие меня в науке. Здесь мне должно стать стыдно, потому что я науке никогда не дам того, что сделал для медицины и для человечества Мисценовский. Он, оказалось, очень хороший нейрохирург. Один из ведущих специалистов в мире. Опытный практик и ученый, который свои первые предложения по совершенствованию методик лечения центральной нервной системы опубликовал в «Journal für Neurologie», «Neurochirurgie und Psychiatrie» в восемнадцать лет. Ассистировать начал в двадцать два. Это в Европе, где так придирчивы и скрупулезны? Он автор многих специфических изобретений. Это неинтересно, знаем таких. Изобретателей у нас как грязи… Может, в том-то и дело, что у нас?
   Гугл выдавал много ссылок на имя Yuriy Myszenovsky: в списках участников симпозиумов, экспериментов, авторов статей на английском, немецком, французском, польском языках. Несравненно меньше на русском и ничего на украинском. Есть свежие работы: «Morbus Parkinson: Therapie im Frühstadium der Erkrankung» за прошлый год, точнее, январь прошлого года. Он был здесь, но печатался там. Все правильно и не правильно.
   Не могу сказать, что хорошо узнала Юру за это время. Да, мы здорово страховали друг друга. У меня были ключи от его квартиры, у него – от моей. Он часто выгуливал Хорошо по вечерам. Нередко после этого собака оставалась у них на ночь, а утром он его брал на пробежку. С животным проблема решилась замечательно. Я больше не неслась через весь город, чтобы перед отлетом из страны передать питомца Кате, которая жила за городом. Просто писала Юре СМС. Мы часто пересекались, но не проводили вместе время. Юра оказался еще сложнее, чем я думала.
   Он был трудоголиком, даже фанатиком нейрохирургии. К нему в очередь записывались пациенты из разных стран, я видела этот список у Вали, его секретаря. Что он делает здесь? Многие его изобретения и методики связаны с технологиями, которых нет в наших больницах. Кто Мишина мама? Юра с ней поддерживает отношения? Может, Миша и ее не любит, и Юра вынужден держать ее на расстоянии? Как он вообще общается с простыми смертными? Я не знала ответов на эти вопросы и не спрашивала.
   Раньше все казалось мне очень сложным, а теперь я позволила себе отпустить ситуацию и не думать о чужих проблемах. Он их не высыпал мне на голову, меня коснулся только его ребенок. Ни он как мужчина, ни его бывшие или нынешние женщины, ни его коллеги, ни его быт не стали частью моей жизни. Теперь мне все казалось простым: у него каким-то чудом появился сын, он его любит, ему нужна помощь. Мне с его ребенком кайфово, и это взаимно. Я не могу их оттолкнуть, но они и не сильно мешают моей жизни. Все. Единственное, о чем я стала чаще задумываться, – так это о своем успехе.
   Я всегда все меняю. Достигаю, получаю несколько побед и теряю интерес. Мне нужно дальше, как будто я хочу прожить несколько жизней за одну. А могла бы я вот так, как он? Посвятить себя одному чему-то? Наверное, я достигла бы больших успехов, но принесло бы это мне удовольствие? Нет. Я знаю, что нет. Мне важнее процесс, чем результат.
   Такие, как Юра, нацелены на результат. На какой-то свой, уникальный, а то, что о нем думают окружающие, – его мало интересует. Его непонимание людей и эмоциональная тупость поначалу шокируют, а потом отталкивают, и как раз это, кажется, входит в его планы: «Пусть меня никто не любит, и пусть мне никто не мешает». Он образован, умен, воспитан, но лишен человеческих радостей, как по мне. Он редко сходит с маршрута: операционная – рабочий кабинет – дом – сквер – набережная – домашний кабинет. Спасибо друзьям, что вытягивают его из больницы. Он очень замкнут, и это романтично только на первый взгляд. А каково было бы его близким? Может, он это понимает и потому не стал окружать себя людьми? Мишка вытягивает из него смех и улыбки, но нечасто. Вообще их отношения мне показались очень функциональными. Папа с сыном гуляет, кормит его, дает необходимое для жизни и уходит в свой кабинет. Мишка привык, но он хочет глупых игр, беготни, шума. Такой эгоист, как я, не может осуждать Юру, он ведь хотя бы помогает людям. По-настоящему, а не просто создает шоу, как это делаю я… Он делает настоящую науку, и, наверное, только так и можно быть гением. Быть одиноким. Но ведь Миша есть, и теперь его психологические проблемы уже не кажутся мне такими уж странными.
   Юра не старается нравиться мне как мужчина, и мне это импонирует. Это его качество делает возможными наши отношения. Я почти уверена, что он не видит во мне женщину. Потому что он вообще не видит женщин. Он не оборачивается на улице или в больнице на ноги, которые даже я не могу пропустить. Он не пропускает никого в дверях, когда говорит по телефону или несется, на ходу читая заключения. Наверное, к этому его приучили немецкие феминистки. Хотя мне он открывает дверь, но только потому, что за руку меня держит Миша. Иногда я чувствую, как он старается быть предупредительным и как ему при этом неловко. Я не чувствую негатива в свой адрес, но, думаю, это только результат самоконтроля. Он меня терпит, потому что я ему нужна. Но я уже научилась видеть, как его лицо, и без того не выдающее эмоций, становится каменным, когда к нему подходит какая-то сердобольная мамочка в сквере, уверенная в себе пациентка в больнице, хорошенькая медсестричка или официантка в кафе. Они его раздражают, и он этого не скрывает. Он такого высокого о себе мнения или все же гомосексуалист? Я не замечала повышенного интереса к мужчинам. Я видела, как его глаза меняют выражение, только когда привозят какой-то полутруп или осложняется течение болезни.
   Трудно было разобраться в чувствах и мотивах этого человека, и долго над этим думать я не могла. Даже если он извращенец и маньяк, меня это могло не волновать, потому что я не чувствовала угрозы для своей жизни и здоровья. И главное, я перестала бояться, что он посягнет на мое тело или душу, они не входили в поле его научного, а значит, единственного в жизни интереса.
   Несколько раз я уже оставалась у них ночевать, на улице к нам обращались со словами: «Не хотите ли вы с женой…?», и меня это не задевало. Понятно, что мы производим такое впечатление, и не будем же мы бегать за каждым, доказывать всю сложность наших хитросплетенных отношений? Нет, конечно.
   Немного труднее в больнице. Мне часто приходится туда заходить, это наш перевалочный пункт. После съемки я заезжаю, забираю Мишу, Юра идет на операцию, а я еду расшифровывать снятое на телеканал. Иногда Юру приходится ждать. Я могла привести ребенка и тихонько уйти, потому что прямо в коридоре у кого-то на части разваливался череп или кому-то в автомобильной аварии сломали позвоночник. Я даже совершала беспрецедентные для себя поступки и отменяла съемки. Потому что видела, как Юра работает, и мне становилось стыдно. «Дорогой, возьми ребенка. Оставь этого расчлененного и возьми ребенка, а меня ждут на открытии сезонов моды. И не надо так на меня смотреть. Это важно, это моя работа, а это не мой сын!» Нет, я не могу так сказать. Одно дело – запланированная операция, а другое – внезапное происшествие и секунды жизни, которые благодаря хирургу могут стать годами, а могут остановиться прямо сейчас.
   Иногда я ехала на прямой эфир, на место страшного ДТП, а потом сразу к Мисценовским домой. Мне даже не надо было звонить и спрашивать. Я знала, что он будет поздно. Юра предупреждал всегда, и этого хватало, чтобы успокоить мое самолюбие.
   Я понимаю, почему семьи хирургов часто распадаются. С таким рядом легко стать никем. Легко раствориться в человеке, даже если его не любишь. Я понимаю, почему пьют и трахают медсестер. Им нужно снимать стресс. И я понимаю, почему медсестры не против. Трудно противиться безусловным лидерам. Когда они несутся в операционную – это страшно и это… это так сексуально! Но они еще молоды, а что потом? Что же дома, в постели жены? Сомневаюсь, что их потенция будет радовать их долго. Очень сомневаюсь. Поэтому со временем они начинают пить еще больше.
   Юра не пьет, по крайней мере я за ним такого не замечала, и я не знаю, может, у него и есть кто-то. Какая-то терпеливая и не требующая огласки связь? Но его личное отшельничество не дает моей фантазии никакой возможности представить эту женщину. По-моему, он несовместим с нормальной жизнью и… грустно, но правильно, что Юра не стал заводить полноценную семью. Такие, как он, тоже не имеют права кого-то заводить и делать заложниками своей эгоистичной, но нужной обществу профессии.
   А в больнице мне тяжело, потому что медсестры и врачи женского пола, которые невесть на что надеялись, усмотрели во мне соперницу. Мне некогда им что-то объяснять, и, по большому счету, я жду, когда они опомнятся, потому что слишком очевидна бесперспективность Мисценовского в качестве ухажера. Со временем я научилась быть безразличной к местному персоналу, самый трудный случай был при моем первом визите в больницу.
   Был уже вечер, у Мишки поднялась температура, а Юра не брал трубку, потому что оперировал. Мне нужно было что-то предпринять.
   Я позвонила своей сестре, а та отправила меня в больницу. Я пошла в детское отделение. Назвала фамилию Миши, врачи засуетились, поставили капельницу. У малого был бронхит. Когда он заснул, я попросила нянечку посмотреть за ребенком, чтоб самой выйти на пятнадцать минут. Поднялась в нейрохирургическое. Вдруг он телефон дома оставил и я писала СМС в ящик стола в соседней комнате?

   – Добрый вечер. Мне нужен Юрий Мисценовский.
   Пухлая блондинка, примерно под сорок, смерила меня скептическим взглядом. На имя развернулись две бабочки в углу – хорошенькие юные медсестрички.
   – Девушка, вас не смущает, что рабочий день закончился три часа назад?
   – А по личным вопросам к Мисценовскому у Вали отдельный журнал, – подлетела одна. – Вы записаны?
   – Нет.
   Бабочки на глазах превращались в волосатых гусениц, а потом в шипящих змей.
   – Мне он очень нужен. Я звонила вам на ресепшн.
   – Вы Мари… Маричка?
   – Да, это я!
   – Я помню, вы звонили раз десять. Вы правда думаете, что такая настырность вам поможет?
   – Вы что, издеваетесь надо мной?
   Я, конечно, понимаю: они меня не знают, на часах – девять вечера, на мне – короткое платье. Сегодня я в который раз планировала пойти потанцевать танго, но милонгу пришлось опять перенести на следующую неделю. Я понимаю, что выгляжу не как няня, но так нагло со мной разговаривать тоже нельзя!
   – Я же вам звонила и говорила, я по поводу его сына. Он заболел.
   – Ну да, – прошипела змея. – Тут уже и от его сына приходили, и с сыном. Помнишь, Валя, ту, с животом? Так она носила его сына и в журнал не попала! И про маму нам говорили, и что умирают. Чего только не придумывали…
   – Я не придумываю, и мне все равно, что было раньше.
   – Такое тоже говорили. – Змеи зашипели.
   Голова раскалывалась.
   – Вы мне скажите одно: у него телефон с собой? Он на операции?
   – Девушка, я не уполномочена называть местопребывание доктора Мисценовского. Его телефон всегда при нем. Если… вдруг… вы ему понадобитесь – он вас наберет.
   С чувством безысходности я села на диван в приемной. Что делать? Вернусь в отделение, но там будут спрашивать: можно ли Мише колоть это, а можно ли вводить то, а нет ли у него аллергии? А я не знаю! Не знаю лекарств, не знаю Мишиной истории болезни.
   Дверь открылась. Вышел Юра, за ним какие-то люди. Он подошел к Вале, той блондинке, дал какие-то указания бабочкам. Да, они опять стали милыми и пестрыми. Собрался уходить и увидел меня.
   – Маричка? Что ты здесь делаешь? Где Миша? Он с Игорем Борисовичем?
   – Игорь Борисович боится высоких температур, а у Миши тридцать девять и семь. Сейчас ему капают антибиотики.
   – Что? Почему ты раньше не сказала? – Он посмотрел на телефон и выругался. – Прости, тяжелая операция была, я телефон не чувствовал.
   По-моему, он и ноги плохо чувствовал. Под глазами – круги. Осунувшийся. Остальная команда – в таком же убитом состоянии.
   – Сейчас я быстро переоденусь и спущусь. Он в детском? И на будущее: просто скажешь Вале, она зайдет ко мне в операционную и поможет тебе.
   – Знаешь, Юра, – я уже не могла его жалеть, – на будущее: можно мне в том другом журнале, в котором у тебя список по личным вопросам, какой-то резерв? Потому что сегодня я в него не попала!
   – Какой еще журнал?
   – Спроси у своей Вали.
   – Валя! – рявкнул он. Он именно рявкнул. Я оценила, насколько тихо и лояльно он говорил до этого.
   Бабочки перестали махать крылышками, у бездыханной команды появился интерес к жизни. Валя засеменила к нам.
   – Она тебе звонила?
   Валя не сразу ответила:
   – Да. Юрий Игоревич, ну вы же сами мне говорили никогда вас не беспокоить по таким вопросам…
   – По каким «таким» вопросам? Значит, так. Эту девушку зовут Маричка. Запомнила? У меня операция, у меня встреча, я сплю, я у главврача – не имеет значения. Ты должна сделать все, чтобы она знала, где я, и могла со мной связаться. Ты поняла?
   Валя смотрела на меня, как будто стала свидетелем чуда. Страшного и нежданного чуда.
   – Поняла, Юрий Игоревич.
   – Ты подождешь меня? – Вопрос, адресованный мне, звучал почти ласково на контрасте с раздраженными нотками в адрес персонала. – Я быстро.
   Тогда я почувствовала сладость мести, но бабочки разнесли сплетню по всей больнице, и с тех пор меня преследовали колкие замечания, взгляды в спину, шушуканье за соседними столиками в больничном кафе. Хотя это все меркло по сравнению с приобретенным – я заполучила Валю! В качестве главного шпиона и доносчика. Валя была из тех людей, которые громко кричат, а объясняют это тем, что «я не кричу, у меня голос такой», не любят пререканий, но подобострастничают и преданы авторитетным и сильным. Не самый любимый тип людей, но хороший секретарь. Тем более что она не лелеяла мечту о Юрином сердце и быстро отгоняла от него выздоровевших пациенток и персонал, который приходил не по делу.
   После того случая Валя почуяла: есть кто-то, кто может влиять на шефа! И мудро – и молниеносно! – поменяла тактику, манеру говорить и действовать в отношении меня. Да, это противно, но это полезно! Теперь я регулярно, несколько раз в день, получала от нее СМС с изменениями в Юрином расписании. Конечно, он знал об этом и потворствовал. Чем лучше я буду знать его график, тем лучше распланирую наше общее время.
* * *
   Он: Юра поставил точку, сохранил, перечитал, еще раз сохранил, вбил в поле адреса имя Шенклера, и его электронка автоматически высветилась. «Send» – нажал Юра.
   «Oh, ja». Он откинулся на спинку кресла и расслабился. Он это сделал! Наконец-то описал исследование, результаты которого получил еще полтора месяца назад. Какое облегчение! Он потянулся всем телом.
   Шенклер удивится… «Может, даже подумает, что я специально из-за этого исследования остался в Украине». Но Юра не мог радоваться случаю. Не он нашел его, он сам пришел к нему. Ему абсолютно случайно попались в руки эти извилины. Этот больной даже не знал, к кому он попал, когда зашел к нему в кабинет… Надо будет ему позвонить и сказать, чтобы готовил шенгенскую визу. Скоро придется везти его голову, вместе с ним всем, в Берлин. Там захотят увидеть его работу. Юра опустил руки на глаза, протер их. «Угу, а я? Отсюда буду презентовать ее? По скайпу? Так, хватит. Не надо гневить Бога!» – остановил он упаднические мысли.
   Он задумался и улыбнулся. Богу спасибо. Маричка оказалась настоящим подарком на все Рождества и дни рождения наперед. Юра теперь вообще просить ни о чем не будет. Все остальное он сделает сам: не нужно ему посылать случай и интересные экземпляры, не нужны ему новая аппаратура и люди, не нужно ему, чтобы Александр вернулся. Он все сделает сам: найдет, договорится, поможет, добьется, уговорит, переждет… только бы она никуда не уходила. Он смог совместить себя с ней.
   Первая женщина, которая не просто попала в его дом, он пустил ее в жизнь, и она ее не испортила! Даже улучшила. Он смог окунуться в работу, он перестал чувствовать себя виноватым перед друзьями, и они снова были предоставлены своим профессиям, женам, любовницам, спорту… Миша теперь был только с ней.
   И перед сыном у Юры тоже не было чувства вины. Ребенок, кажется, становился настоящим ребенком… Он не отсиживался в углу, он гонял по дому, он болтал, он стал много разговаривать, правда Юра не понимал половины того, что он говорил… Почему она с ним говорит по-украински?
   Она спросила, не против ли он. Если бы он принимал решение, то не сделал бы такой выбор, потому что Мише в будущем понадобится немецкий, английский, русский… но точно не украинский. Но ей так хотелось, а Миша повторял за ней все, что угодно, и Юра чувствовал, что может ей разрешить все, что угодно.
   Она спрашивала. Ему нравилось, что она при ребенке все время его спрашивала, что можно, а что нельзя. Как только Миша засыпал, выходил из комнаты, отвлекался, она тут же теряла интерес к Юре и убегала, но пока Миша видел, она с таким участливым выражением лица: «А что папа скажет?» Хитрая. Но умная, как ни странно. Откуда в ней эта мудрость, она же как юла? Юра не ожидал от нее такого, он не ожидал, что Мишка станет проводить с ней столько времени, что она так увлечется ребенком. Чужим ребенком! И она не стремилась общаться с Юрой. Он не мог понять ее мотивов.
   Юра проверил почту. Шенклер еще не ответил. На часах – восемь вечера. Где его носит? Небось на каком-то приеме развлекается… Его руководитель был куда более жизнелюбивым, чем сам Юра. Он пошел на кухню, чтобы заварить чай. Проходя через общую комнату, он заглянул в приоткрытую дверь. Они сидели вдвоем на полу и рассматривали картинки в книжке. Вокруг – железная дорога, плюшевые игрушки, бардак, одним словом. Миша сидел между ее ног, опираясь на ее живот своей спинкой. Она гладила его по голове и мимоходом, рассказывая что-то о нарисованных персонажах, поцеловала в затылок. Мишка не обратил на это внимания, продолжал о чем-то спрашивать. А Юра обратил. Он отошел от двери, прошел в кухню, налил воду в чайник. Не поставил его на огонь, остановился.
   Он хотел ее. Он это понимал, и уже перестал задаваться вопросом «почему?». Он не знал ответа, и он уже согласился со всеми своими доводами на тему «Почему я не могу ее хотеть». Но логические умозаключения разбивались о… Он чувствовал сильное желание иметь эту женщину, не выпускать ее, остановить, оставить себе! «Я – дикарь. Что со мной?» – он сжал виски и вышел на балкон. Коварный апрель обманывал теплым воздухом, он знал, что, стоя здесь в футболке, он простудится, но из двух зол он выбрал меньшее. Надо остыть.
   Юра никогда не хотел женщину так сильно, так заочно, не находясь в ее присутствии, не прикоснувшись к ней толком ни разу, не дав ей себя поцеловать. Он как-то рассказал Олегу о своем сексуальном опыте. Тот долго не мог прийти в себя. Не мог поверить. Юра не стыдился своей неискушенности. Физически он был способен на большее, но не морально.
   Юра удовлетворялся быстро и незатейливо, и все. Он не понимал, как можно получать удовольствие на протяжении даже хотя бы одного часа? Ради чего стараться и доводить женщину до оргазма? Это акт вежливости, да. Иногда он его совершал, иногда нет. Он не всегда был вежлив. И он никогда не хотел женщину вот так. Чтобы она была где-то в другой комнате или даже уезжала в командировку, и чтобы он следил на сайте аэропорта за статусами ее рейсов, удачно ли они приземлились. И чтобы слушать ее шаги по квартире, и чтобы ловить ее запах. Мишу хотелось прогнать. Но, незадача, она уйдет вместе с сыном! Нельзя рисковать, нельзя отпугнуть ее. Другой такой он для Миши не найдет. Фобия сына никуда не исчезла, он все так же прятался от жены Игоря Борисовича и уходил с детской площадки, как только туда набегали мамочки. Ему нужна была только Маричка.
   Апрельский ветер не только пронизывал, он еще и приносил запахи. Юра вдохнул свежий аромат. Может, это все весна? Гормональный всплеск, и он готов спариваться, как все живое? «А тридцать четыре года до этого я мертвым был, что ли?» – вздохнул он и вернулся на кухню. Поставил чайник, включил телевизор и попал на ее телеканал. «Она, наверное, оставила», – объяснил он себе, потому что сам он украинские телеканалы никогда не смотрел. Шла ее программа. Он не следил за эфиром, пока не услышал ее голос. Повернулся. Это был сюжет о порнобизнесе: перечисление украинских порнозвезд, законное регулирование, какие-то политики, потом она пошла в эту фирму. Лица сотрудников закрыты. А кто это снимает? Скрытая камера, она говорила, он вспомнил, в виде пуговицы. «Вообще-то это запрещено», – он нахмурился.
   Она постоянно ходила на грани закона, и ему это не нравилось. Как и то, что она делала. Она снимала себя полуголую. Конечно, все было размыто, но это для зрителей, а те люди в фирме ее такую видели! И кто-то из ее коллег, кто-то же зарисовывал ее грудь! Она ненормально раскованна. Чересчур! И что, все? Зачем нужен был этот сюжет? Показать, что она там была и что такие студии есть? А закрыть эту студию? Она что-то сказала о лазейке в законодательстве, которую обходят те, кто в этом замешан. Все равно Юра считал, что игра не стоила свеч. Мишка забежал на кухню и требовательно протянул руки. Юра поднял его.
   Она зашла следом:
   – Мои новости? А мой сюжет был?
   – Только что.
   – А… ну ладно. В Интернете посмотрю.
   – Ты же его сама делала…
   – В эфире все иначе выглядит. Ты не понимаешь, это момент тщеславия.
   – Не понимаю.
   Она проигнорировала его тон. Ей позвонили, и она уже обсуждала локацию для будущей съемки. Кажется, речь шла об аттракционах.
   – Юра! – подошла она, прикрыв микрофон ладошкой. – Мне нужен на завтра ребенок, которого мы покатаем на каруселях. Для тестирования качелей. Можно это будет Миша? Это не по-настоящему, так, постановочные съемки. А?
   – Тестировать? – переспросил он.
   Кроме прочих открытий и новых чувств он понял, что доверяет ей в отношении Миши. Или старается доверять. Кивнул в знак согласия. Она вернулась в коридор.
   Она о чем-то спорила, обсуждала «ходы», имена экспертов, потом упрашивала, чтобы ее поставили в пару с каким-то оператором. Юра прислушивался. Она его так хвалит! Просит, чтобы только с ним ее поставили. Юра вдруг подумал, что очень рад Мишиному участию в этих съемках. Глупо надеяться, что ребенок помешает ей в чем-то, но так спокойнее.
   Он попрощался с ней и, укладывая Мишу, понял, что все же чувствует перед ним вину, только теперь другого рода. За то, что использует его как приманку. Он это тоже понимал, и он готов был жертвовать его безопасностью, только бы Миша не давал ей уединиться с тем оператором.
   «Глупо!» – ругал себя Юра. И попросил Бога о том, чтобы аттракционы были исправными.
* * *
   Я: В небе повисло майское солнышко. Прошел сезон дождей, пришел сезон надежд!
   Я брала Мишку и Хорошо в село к Кате. Там у ее соседей такой же мальчик, а его мама очень кстати уехала в санаторий, оставив ребенка на дедушку. Мы познакомили детей, подружили и сбежали от них кататься. Недалеко, так, чтобы вернуться, если вдруг он упадет в колодец или на него нападет сельский пес. Но я надеялась, что Бог еще раз мне поможет! Я ведь хорошая? Мы съездили к карьеру, проехались вдоль реки, вернулись через два часа. Забрала ребенка с собакой и поехала в город.
   Там я решила пересмотреть свои планы на жизнь. Все хорошо, но когда же защищать диссертацию? Отказываться от нее поздно, слишком многое я успела сделать. И я хочу перемен, я не хочу всю жизнь бегать за эксклюзивами и провоцировать людей на глупые поступки. Что мне мешает? Нет, не Миша. Миша – это бонус. Мне мешает работа и отсутствие денег. Так я буду зарабатывать еще года два на защиту, а с таким уровнем инфляции и того дольше. Плюс к этому на днях звонила научный руководитель и требовала назначить дату защиты диссертации на следующую весну. Надо хотя бы какой-то шаг навстречу сделать. Перевести статью на немецкий, например. Я так и не нашла, кому заказать перевод, и, пока Мишка увлекся раскраской, я вспомнила, что у Юры в кабинете много словарей. Может, там не только медицинские? Я открыла дверь и чуть было не закрыла ее опять.
   – О, привет! Я думала, что вы с Олегом поехали к нему на дачу. – Юра что-то печатал.
   – Привет. Я слышал, что вы зашли, но заработался. Тут идея в голову пришла, не до дачи.
   – Ммм… Не буду мешать. Можно возьму у тебя кое-какие книги?
   Все-таки я его отвлекла. Я не хотела.
   – Ты расследуешь какой-то медицинский скандал? Может, подсказать что-то?
   – Мне нужно на немецкий язык перевести статью. Хочу взять словари.
   – Какую статью? Куда?
   – В научный сборник.
   – Куда?!
   Вот же ж, надо было воспользоваться лексиконом своего любимого онлайн-переводчика. Лучшее враг хорошего! Мне было так стыдно ему признаваться, что я тоже занимаюсь «наукой».
   – Ну… Ты свою кандидатскую когда защитил?
   – Я ее не защищал. Просто получил степень. В двадцать четыре.
   – А, ты же тогда в Германии жил, там нет таких правил. А я вот все только пытаюсь, и планирую, и отодвигаю. Но когда-нибудь хочу закончить начатое.
   – Ты пишешь диссертацию? Ты?
   Он даже из-за стола встал. Мне хотелось спрятаться между книгами. Я прижалась к полке в обнимку с огромным словарем.
   – Да.
   – Почему я об этом не знаю?
   – Юра, вот этот вопрос странный. Ты многого не знаешь.
   – Да, но… На какую тему?
   – Я пытаюсь выяснить взаимосвязь между социальными настроениями и телевизионным контентом. Это психология восприятия.
   – И давно?
   – Давно. То времени нет, то денег. То есть денег на ее защиту никогда нет. Но даже написать ее было проблемой с моей работой.
   – Я потому и удивляюсь.
   – Мог бы и не удивляться. Ты тоже все время оперируешь, занят в больнице, но параллельно занимаешься наукой. Но это несравнимо, конечно… то, что я делаю – в нем нет и не будет наверное той пользы, как от того, что делаешь ты.
   – Откуда ты знаешь, что делаю я?
   – Ты думаешь, я пришла бы в дом к мужчине, не изучив всю доступную в Интернете информацию о нем?
   Он улыбнулся.
   – Ты знаешь немецкий?
   – Плохо. Учила когда-то в университете, но без практики все забылось. Но если со словарем и с хорошей раскраской – за неделю-другую переведу. – Я явно преувеличивала свои знания.
   – Хочешь, я сейчас тебе все переведу?
   – Нет, я не могу тебя отвлекать. Этого в мыслях вообще не было.
   – Мне это будет несложно.
   – Нет, я сама хочу.
   – Так, подожди. Меня кое-что беспокоит. Миша что сейчас делает?
   – Рисует.
   – Хорошо. Сядь. – Он усадил меня на диван, сел напротив. – На прошлой неделе, когда привезли девушку с опухолью, ты должна была его мне оставить, но ушла с ним вместе. Я тебе пытался позвонить потом, но ты не брала трубку.
   – У меня была съемка. – Его участливость встревожила. Когда она появилась? Надо отмотать назад: он сидел в своей эмоционально-непроницаемой коробке, вон там, за столом, я зашла, поздоровалась…
   – Но мы договаривались, что ты оставишь Мишу мне.
   – Ты не мог.
   – Ты уже не первый раз так делаешь, и я не думаю, что это правильно.
   – А что я должна делать?
   – Не знаю. Но ты не должна ставить под угрозу свою карьеру, свои цели из-за того, что у меня работа. Я понимаю, что когда я попросил тебя об этом, я сам поставил твою жизнь, увлечения, твою работу под угрозу, и не мне сейчас тебя тормозить. Но я тогда не подозревал, что ты такая совестливая. Я хочу, чтобы ты понимала – такие случаи, когда люди на грани со смертью, для меня норма. Ты не должна все бросать ради этого.
   – Но я не могу тебя отвлекать, и мне не на кого малого оставить, пока ты спасаешь чью-то жизнь!
   – Я знаю. Поэтому не говорил с тобой об этом раньше, потому что не знал, что тебе предложить. И сейчас не знаю. Но я очень хочу, чтобы ты понимала… Ты сейчас так говоришь со мной и иногда так делаешь, как будто мое дело важнее твоего.
   – Да, это так, но не потому, что его делаешь ты, а потому, что то, что ты делаешь, – действительно важнее.
   – Так нельзя. Ты как будто стесняешься или оправдываешься сейчас. Но ты даже не представляешь, как я иногда тебе завидую. Я выбрал такую жизнь, я от многого отказался и никогда не жалел раньше, что поставил все, что у меня есть, на медицину.
   – Переехал в Украину и пожалел?
   Он улыбнулся:
   – Отчасти. Не перебивай. У тебя другое, ты живешь жизнью, которой у меня никогда не было и которая у меня вряд ли будет. И мне нравится то, что ты делаешь. Я не вижу смысла во многих сюжетах, которые ты снимаешь – это правда. Особенно вот в этом, с кастингом в порнофильм. Но в целом, если таких сюжетов много, они влияют на систему. И это нужно делать. В Украине работает много талантливых врачей, но их идеи, их порядочность, их личные качества не могут изменить систему. А вы, журналисты, можете. Каждый делает свое дело, и не нужно думать, что я не уважаю твою профессию. Но я вообще не верю, что в Украине можно реализовать себя в науке. Здесь – нельзя.
   – Но я уже почти написала. И она соответствует тем требованиям, которые передо мной поставили здесь. Может быть, я продолжу изучение этого вопроса где-то за рубежом, если это будет кому-то нужно, но уже после защиты.
   – Ты хочешь просто завершить этот этап?
   – Да.
   – И когда?
   – Научный руководитель хочет следующей весной.
   – У тебя готова работа?
   – Почти. Я написала ее два года назад. За это время кое-что изменилось, нужно внести коррективы, написать еще один раздел, переписать выводы. Но главное, костяк, уже есть. И вот нужно выпустить монографию, и увеличился список иностранных журналов, где нужно опубликоваться, повысились требования к импакт-фактору этих журналов…
   – Ну, это хорошо. Хоть какая-то надежда на то, что наука в Украине перерастет провинциальный уровень. Только не обижайся. А когда ты всем этим занимаешься? Я не вижу, чтобы ты что-то такое делала.
   – Вопрос не в том, чтобы доработать. Вопрос в том, чтобы оплатить.
   – Взятки научному совету, фуршеты оппонентам…
   – Сжалься, пожалуйста!
   – Я наслышан. Никита так защищался год назад. Это и бесит, что от содержания работы такса не зависит. Сколько стоит?
   – Тысяч пятьдесят-сто. Я точно не знаю еще.
   – Чего?
   – Гривень.
   – Никите это обошлось дороже.
   – И это доказывает, что практическая медицина ценится выше, чем абстрактная психология.
   – Это доказывает, что медики более ненасытны. Следующей весной?
   – Ну, хотят так.
   – Тогда я заплачу за твою защиту.
   – Как?!
   – Наличными, наверное. Тебе же там каждому в руки придется давать конверт.
   – Юра, это нельзя… Я против!
   – Я хочу, чтобы ты это сделала. Я хочу тебе помочь, и я могу тебе помочь. И мне нужна гарантия, что до следующей весны ты останешься с нами.
   – Ты хочешь, чтобы я целый год была с вами?
   – Да.
   – Зачем?
   – Потому что с тобой хорошо.
   Я должна что-то сказать. Я сейчас найду что. Он имеет в виду не то, что подразумевают под этими словами нормальные люди.
   – Юра, это долго. Я не рассчитывала. Ты хочешь, чтобы я весь год таскала твоего ребенка по съемкам?
   – Мне показалось, что тебе это нравится.
   – Да, но…
   – Но пока это было только твоей инициативой, это тебя устраивало? А я хочу определенный период, я хочу гарантий, и тебя это ущемляет?
   – Да! И что еще ужасно, ты все делал сам и без взяток. А за мою работу, которая… – да она не стоит, честно говоря, ни одного его изобретения… – ты еще и платить будешь… – выдохнула я, вконец растерявшись.
   Он решил не комментировать мои слабые возражения.
   – Подумай, чего ты хочешь. Ты можешь передумать. Но на кону сумма, которая наверняка вырастет. Ты не знаешь, во сколько реально может вылиться твоя защита.
   – Юра! Это слишком много денег! Я не стою этого как няня!
   Мы оба замолчали.
   – Не стоишь, – сказал Юра тихо. – Ты стоишь большего, и не в денежном эквиваленте. Но если тебя это успокоит, то няни примерно столько и получают. Если суммировать за год. Ты же отказываешься сейчас от почасовой зарплаты? Ты играешь в сыночки-матери. А я предлагаю не переставать играть, но на протяжении года. Тогда я дам тебе все деньги сразу. Даже если сумма будет больше, а я думаю, что так и будет. Для меня это возможность отблагодарить тебя и помочь тебе.
   – Где ты их возьмешь?
   Он посмотрел на меня с недоумением.
   – У меня они есть… Стоп! Ты думаешь… ты не хочешь этих денег, потому что не понимаешь, откуда они взялись? Да?
   Надо было мне быстро ответить. Но я так была ошарашена всеми его предложениями, что помедлила, и он интерпретировал это по-своему.
   – Ну конечно. – Он фыркнул и встал. – Ты же знаешь! Ты же столько сюжетов сделала о бедных украинских врачах.
   – А что в этом такого? Ты принимаешь тот факт, что только за то, чтобы собрать ученых в одном месте – их нужно материально заинтересовать, ты принимаешь тот факт, что профессионалы не могут сломить систему, но не принимаешь того, что им еще за их профессионализм мало платят. Это общеизвестный факт.
   – Но у тебя, при всей твоей наблюдательности, не возникло подозрение, что я не отношусь к таким докторам?!
   – Я об этом не думала.
   – Или не хотела думать? Чтобы не думать обо мне плохо?
   – Да.
   – Но я хочу, чтобы ты об этом подумала. Прямо сейчас, вслух.
   – Я не хочу.
   – Я хочу!
   – Юра, не дави.
   – Я зол.
   – Я не понимаю, почему?
   – Потому что у тебя предубеждения. Я хочу, чтобы ты мне это сказала в глаза. Откуда у меня, у нейрохирурга, который работает в Украине, в обычной киевской больнице, вот эта квартира?
   – У меня было две версии.
   – Ого! И? Начинай с первой.
   – Я думала, что у тебя есть… я думала, что у тебя богатая любовница, которая родила тебе Мишу и подарила квартиру, а сама не может уйти от мужа…
   Он подавил смех.
   – А вторая?
   – Вторая: я думала, что у тебя богатые родители, которые сделали тебе подарок.
   – И все? – Он же только что был готов улыбнуться, но опять в глазах холод.
   – Я никогда не разрешала себе думать, что ты можешь настолько не по-божески брать взятки с пациентов. Я себе не разрешала так думать изначально. Но, наверное, если бы я узнала, то нашла бы этому оправдание, учитывая, что у нас нет нормальной платной медицины, а ты доктор такого уровня…
   – Этому нет оправдания. Ко мне часто привозят людей, которые не могут себе позволить услуги нейрохирурга любого уровня. Максимум – материал. И нет оправдания государству, которое не может закупить этот материал. И нет оправдания хирургам, которые спекулируют этим. Такого нет в цивилизованных странах.
   – И что делать всем? Уезжать отсюда?
   – Ты осуждаешь то, что я когда-то уехал?
   – Ты это сделал слишком рано, чтобы тебя осуждать.
   – Я родился в Москве. Мы переехали сюда, когда мне было девять. Мне было шестнадцать, когда я уехал в Германию. Я не чувствую себя гражданином какой-то страны. И с тех пор я все больше убеждаюсь, что не хочу тратить себя на борьбу с системой.
   – А я, значит, распыляюсь… Извини, пожалуйста.
   Он помолчал.
   – Доктор, который будет бороться с системой, а не лечить людей, станет общественным деятелем. А я хочу остаться нейрохирургом. И я уеду опять. Потому что там я могу сделать больше. Там я могу помочь большему количеству людей. Там нет этой тупости. Там есть правила, которые делают жизнь лучше, а не усложняют. И да, когда я работаю там, мне за это платят.
   – Я не понимаю, почему ты сейчас здесь.
   – Это отдельный разговор. Миша родился, я не сразу сориентировался. И папа сюда может приезжать, хотя бы иногда.
   – Но ты хочешь еще год здесь торчать? Почему?
   – Ну как… Тебе же нужно защитить диссертацию.
   – То есть?..
   – Марич, пока у меня есть возможность давать Мише общение с тобой – я буду ждать, я буду платить, буду терпеть жадность и алчность руководства нашей больницы, терпеть все твои рейды по бомжатникам. Потому что за границей такой, как ты, – нет.
   – Там есть школы для мальчиков. Там больше няней мужского пола!
   – Но он хочет тебя. А я его люблю. Я многого ему не могу дать в силу своего характера и недостаточного жизненного опыта. У меня нет того света, той нежности, той мягкости, которые его притягивают в тебе. Если у тебя появится своя семья – ты уйдешь, и я буду рад за тебя. Но один год?
   – Это правда не сильно ударит по твоему карману?
   – Нет, особенно если я смогу снова ездить оперировать в Европу. На пару дней, несколько раз в месяц. Я там только и зарабатываю деньги. Не здесь.
   – Я пока не могу тебя так отпускать.
   – Я знаю. Поэтому пока не прошу.
   – Но я поняла, что мой отпуск нужно согласовать с твоими европейскими пациентами.
   – Угу. Ты согласна?
   – Так какая моя версия была правильной?
   – По поводу квартиры? Ее купил папа. Я его попросил подыскать какой-то вариант, где можно жить с ребенком. Я раньше жил возле больницы, в хрущевке и в однокомнатной. Там было холодно. Но я не учел папин максимализм. Я бы в жизни не стал жить в Киеве в таком доме. Это китчево и глупо. Я бы скорее купил что-то в тех домах, где ты сейчас снимаешь жилье. Но у меня оказался младенец, и эта квартира была не худшим из зол. Деньги я ему потом отдал. Ты серьезно думала, что я могу быть альфонсом?
   – Ну ты же признаешь за мной богатый жизненный опыт. А он мне подсказывает, что верить человеку нельзя. Внешность и первое впечатление при знакомстве – очень обманчивы.
   – Не оправдывай свою бурную фантазию.
   – Ладно. Уложишь Мишу? Мне уже пора домой. И раз мы потратили время на выяснение отношений… может, переведешь мою статью?
   – Ты останешься с нами?
   – Да.
* * *
   Он: – Доктор, она будет говорить?
   – Вам этого так хочется? – переспросил Юра, рассматривая снимки МРТ. Он посмотрел на опешившего мужа пациентки. – Извините. Да, со временем. В скором времени.
   – Я слышал, что говорила комиссия. Они говорили, что работа проделана чисто, вы, удаляя опухоль, не задели центров…
   – Конечно, не задел!
   – Тот… другой хирург говорил, что неизбежно заденет зоны, отвечающие за речь и за движение. И она будет парализована…
   – Николай, вам повезло. И не только со мной. Вам повезло, что глиобластома проявилась так рано и как раз эти центры дали нам с вами сигнал о проблеме. И то, что опухоль находилась под корой головного мозга, а не глубже. Конечно, впереди лучевая терапия, но… Я думаю, ваша жена выздоровеет.
   – Спасибо вам!
   – Уберите! – зарычал Юра.
   – От чистого сердца…
   – Не надо. Если что-то пойдет не так, я вас второй раз не приму, если вы сейчас не уберете это!
   Несчастный спрятал конверт. Юра был уверен, что с пациенткой все будет хорошо, но тот сам вынудил его прибегнуть к запугиванию.
   – Рецидив будет?
   – Надеюсь, нет. Наблюдайтесь и… забудьте об отцовстве. В этот раз мы прервали беременность, удалили опухоль, но в следующий раз опухоль может проявиться в позднем триместре, и вы можете не успеть.
   – Но мы так хотели ребенка!
   – Выбирайте, кто вам нужнее! Беременность активизирует эти процессы.
   Юра подталкивал его к выходу. Уже у двери Николай спросил:
   – Вы же сам отец? Неужели вы смогли бы сделать такой выбор?
   – Если бы любил жену – смог бы. Встретить близкого человека сложнее, чем найти способ создать ребенка. А женщина сможет полюбить и чужого.
   Юра закрыл за посетителем дверь. Это был последний прием сегодня. Он позвонил секретарю:
   – Валя, перенеси консультацию с Киреевым завтра на один час. Мне пришли результаты анализов Семенюты, скорее всего, я буду ее оперировать дольше. И ее родственникам тоже позвони, предупреди!
   – Насколько дольше?
   Он вздохнул:
   – На один час, Валя.
   Он посмотрел на мобильный. СМС от нее: «Мы с Мишей будем у меня».
   Он пошел пешком: погода и Маричка располагали не садиться за руль. Весеннее солнце все больше грело, а отвозить куда-то Мишу не было необходимости: утром он переходил дорогу, отдавал ей ребенка и шел в больницу. Теперь, по дороге к ней, он думал о словах, сказанных Николаю.
   Юра очень рад Мише, сын теперь – самый дорогой человек на свете, но до его появления он так не думал. Он не хотел детей и не мечтал о том, чтобы оставить такой след в мире. Так получилось. А этот Николай даже не знает, что такое – держать на руках своего ребенка, и готов рисковать любимой? Юра не понимал.
   Он позвонил в ее дверь. Она открыла и, крикнув «Заходи!», убежала в комнату. Юра последовал за ней. В квартире смешались запахи духов и чего-то едкого, наверное, для закрепления прически. Мишка сидел на полу, зарываясь в чемодан с косметикой.
   – Ты его допустила к сокровищам?
   – Нет! Миша, это все для девочек! – отобрала она сокровищницу.
   – Нееет! – завопил тот.
   – Хочешь, дам плойку?
   У того загорелись глаза. Она дала ему какой-то огромный колючий предмет, который можно было разбирать, разоруживать, снимать шипы, надевать другие, менять модель. Трансформер какой-то. Маричка стояла возле зеркала, укладывая волосы.
   На ней было синее платье ниже колен, без декольте, с длинными рукавами, но немилосердно обтягивающее бедра. У нее была очень женственная фигура. Юра старался не думать о ее округлостях, но теперь не мог оторвать от них взгляд. Платье подчеркивало форму ягодиц и крутые линии переходов от талии к бедрам, от бедер – к ногам. Как можно давать интервью девушке с такой тонкой талией и такими широкими бедрами? С ней можно только о потомстве разговаривать, а не о регулировании бизнеса. Может, этот Николай что-то такое же к жене чувствует. Юра отвернулся.
   «Нет, интеллект сильнее», – убеждал он себя. Если бы не это платье, а деловой костюм или даже джинсы, ему бы было легче смотреть ей в глаза и говорить на абстрактные темы. Вообще говорить.
   – Ты на свидание?
   Она вздохнула:
   – Угу, – это прозвучало ворчливо.
   – Как-то без энтузиазма…
   – Энтузиазм есть до тех пор, пока я не думаю, что это – свидание.
   – Зачем же идешь?
   – Он сделал мне предложение, от которого я не смогла отказаться.
   – Интересно, и что тебя покорило?
   – Меня покорил Щелкунчик.
   – Он же деревянный.
   – В данном случае, Юра, он совсем не деревянный, а очень гибкий, сильный и воздушный. – Она надевала серьги, и одна выпала из рук. Она наклонилась, поднимая сережку. – Это балет. Мариинский привез. А я обожаю «Щелкунчика», Чайковского и балет! – сказала она откуда-то из-под стола.
   – Балет? – повторил он.
   – Да. Очень люблю.
   – Балет?
   – Да… – Она поднялась. – Юра, что с тобой? Отомри, – попыталась улыбнуться она.
   – Ничего… я просто вспомнил… кое-что. Нам пора!
   – Все нормально? – спросила она, провожая их с Мишей.
   Юра не ответил.
   Уже стоя в дверях и глядя на то, как они спускаются по лестнице, она позвала:
   – Юра!
   Он поднял голову. В его глазах было замешательство.
   – Завтра в восемь?
   – А ты уверена, что утром будешь здесь? – холодно спросил он.
   – Уверена, – так же холодно ответила она.
   Он вернулся домой, усадил Мишу перед телевизором, стал готовить ужин.
   Покормил ребенка. Тот что-то рассказывал, и Юра делал вид, что слушает.
   «Этого не может быть!» – думал он. Они не похожи! Он пытался отрицать догадку еще пару часов, но, уложив Мишу и оказавшись один на один с бессонницей, он сдался и признал. Именно поэтому. Они похожи. И его к ней тянет… Извращенец! Нужно отказаться от нее! Нужно вычеркнуть ее из жизни! Он закрутился в постели. Сел.
   Он не мог от нее отказаться. Не мог! «Так, спокойно» – сказал он себе. Это – разные люди, и у Марички… У Марички широкие бедра! Он пытался воссоздать в памяти эти формы. Это было легко. Да, она не худенькая, она не танцует. Она просто пойдет и посмотрит. Ей нравится, всем девочкам нравится.
   Он вспомнил, как она смотрела на Олега, когда они встретились в его ординаторской. Его задела тогда ее игривость, с ним самим она не такая. С ним она – сдержанная, полная достоинства, с Мишей – тепла и нежности. И как она тогда изменилась! И как она меняется каждый раз в зависимости от того, есть Миша в комнате или нет. Двуличная! Лгунья! Лицемерка! Вот с кем она сейчас?
   Он встал с постели, пошел на кухню, налил в стакан воды. Вернулся в спальню. Надо сохранять спокойствие: она – свободная женщина, она ему ничего не должна. А хочется, чтобы была должна. А если будет так, что же она, так же поступит? Да. Почему? Почему он раньше об этом не думал? Он никогда об этом так не думал? Он не искал замену раньше! «Я больной? – спросил Юра и ответил себе: – Да».
   Но ведь ему раньше никогда такие не нравились? Он даже не смотрел в их сторону. Он выбирал других, всегда других. И ничего к тем другим не чувствовал. Он сел на кровать, обхватил руками колени и замычал. Он все понял. Потому и не чувствовал, потому их и выбирал, чтобы не чувствовать. Потому что то, что нравилось, – обещало боль. Он, не задумываясь, отвергал. А эта девушка пришла и не оставила выбора. Он уже не мог ее отпустить. Он очень хотел ее увидеть. Завтра же! Он подсветил экран телефона: шесть часов осталось до восьми.
   Сейчас он больше всего хотел увидеть ее бедра. Казалось, только они могли отвлечь его от той боли, что всплыла в памяти.
* * *
   Я: Только я дала согласие быть с Мишей весь год, только пообещала Юре встречу в восемь утра, как мне пришлось бросить игру в сыночки-матери и оставить их.
   Еще в театре я получила СМС от редактора: «Откроешь брачное агентство в Николаеве. Тема: «Наши женщины готовы выскочить замуж за первого попавшегося фермера, лишь бы он был американец». Выезд в 6:00. Водитель: Максименко. Оператор: Трухов».
   Хм. «Обожаю» такие редакционные задания. Громко, не ново, но Макс прав, это будут смотреть.
   – Извини, но мне только что пришло сообщение, что я завтра на рассвете выезжаю из дому. Мне пора! Спасибо за вечер. Мариинский прекрасен! – пожала я плечами и оставила озадаченного спутника возле выхода из театра.
   Я приехала домой в десять. Надо бы изучить обстановку в Николаеве, понять, чем этот город так привлек редактора и как я буду делать сюжет. Звонок Макса в половине девятого я пропустила, в этот момент как раз исполнял свою партию мышиный царь. Дома я усилием воли запретила себе включать компьютер. Высплюсь – сюжет получится, не высплюсь – плохо будет всем.
   Я проснулась в пять утра, вызвала такси. Из города мы выехали в без двадцати семь. Я позвонила Юре и извинилась за то, что подвела его. Он сказал, что все понимает. Потом я подключилась к сети, изучила ситуацию с рынком невест… Да, Николаев, оказывается, знатный город. Я нашла николаевские полиграфические компании. В девять я сделала им заказ – напечатать к вечеру триста афиш. Объяснила, что хочу видеть на плакатах. Арендовала спортивный зал, переслала счета нашему продюсеру.
   Вечером мы заехали в гостиницу уже после того, как расклеили по городу афиши. Последующие дни я изучала контингент, ситуацию с бракоразводными процессами, нашла фирму, которая «поставляет» иностранных женихов в город. Это называют туристическими турами. Мужчин автобусами везут из Европы в Николаев, чтобы посмотреть на главную достопримечательность Украины – красивых девушек.
   Они рассчитывали, что экспонаты разрешат себя потрогать. Я выдавала себя за сотрудницу брачного агентства, принимала звонки, записывала девушек на кастинг, чтобы показать их таким «женихам». Мне не была приятной эта тема, но это была часть жизни украинского общества, и мне нужно было ее осветить.
   Каждый раз, отвечая на звонок, я убеждала себя в том, что это моя работа. Хотя в этот раз она мне совершенно не нравилась. И если быть с собой откровенной, то это провокация, это шоу, а не настоящая журналистика. Мне было жаль этих девушек и их наивные надежды.
   Я встала с кровати в номере и подошла к окну. Мне открылся вид на типичную площадь типичного украинского города. Вдалеке от столицы и от ньюзрума меня одолевали сомнения в гуманности того, что я делаю. Мне нравилась моя игра в честность перед собой, которую я начала полтора года назад, за пару месяцев до развода, и вот иногда нужно бы закрыть глаза на правду, а я уже не могу.
   Есть то, что я люблю в журналистике, но есть нечто, что убивает мое Я. Я отдавала себе отчет, что, оставаясь в этой субкультуре, я была зависимой. Я сидела на наркотике, который должны были бы уже запретить. Тем не менее зависимость от него общество даже поощряет, родители этим гордятся, мужья понимают, и не прощают только дети. За что им спасибо. Но в нашем информационно-цифрово-фейсбучно-твитмире сложно осознать свою зависимость от ярких вспышек.
   Живя в этой среде, ты перестаешь видеть мир без вспышек. Естественно, ты слепнешь, ты видишь все искаженно, но ты веришь своим глазам и постоянно пытаешься добавить яркость. Мы, журналисты, смеемся над тем, что видим действительность кадрами: вот пошел кадр, вот хороший фон, а вот это длинная панорама, ее надо обрезать. Мы не терпим сложноподчиненных предложений, длинных текстов и медленного темпа. Мы любим шок и клиповый монтаж. Я была среди себе подобных: мы выходили к людям (в поле, так мы говорим), делали слепок их жизней, проживали их и передавали дальше.
   Я и сейчас в поле, судя по пейзажу – в заасфальтированном.
   От мыслей меня отвлек звонок.
   – Алло, это агентство «Новая жизнь»?
   – Да.
   – Можно записаться на кастинг?
   – Да, как вас зовут, сколько вам лет?
   – Маргарита, мне тридцать шесть… Вы меня возьмете?
   – Мы – да. Женихи тоже разного возраста бывают.
   – Я уже бывала раньше на таких встречах, но даже если мужчине шестьдесят, он хочет молоденькую. Вы мне поможете?
   – Мы вас посмотрим, снимем на камеру и отправим нашим клиентам.
   Вообще-то я собиралась сделать только первое и второе.
   Спортзал, снятый нами для кастинга, мы начинили камерами и стали ждать девушек. К десяти выстроилась очередь, и она росла. Сначала пришло столько, сколько и записалось: восемьдесят три девушки. Утро, кастинг в жены, очередь невест, и… кто в чем. Многие надели короткие юбки и кофточки с люрексом. Почти у всех – декольте, у большинства – проституированный макияж. На некоторых – все украшения, которые оказались под рукой.
   – Присаживайтесь, – пригласила я первую. Попросила улыбнуться на камеру, рассказать о себе.
   Они заполняли анкету и подписывали добро на трансляцию их интервью. Там было указано «в разных средствах массовой информации». Хоть бы одна вчиталась…
   Я чувствовала себя последней сукой. Я видела их мечты, и мне было за них стыдно. Они продавали себя, но были ли они продажными? Скорее, потерянными золушками. Я их слушала и думала: есть ли у меня право их осуждать? Я задавала наводящие вопросы, говорила, что некоторые мужчины желают познакомиться с перспективой жениться, и спрашивала, согласятся ли они прийти на встречу к такому жениху.
   – Вы должны понимать, что мужчин немного, а вас, видите, какая очередь. Он будет выбирать. Как вы думаете, почему он должен выбрать вас?
   Кто-то терялся от таких вопросов, веря в любовь. Кто-то настраивался бороться за самца. Но они не готовы были продавать себя на ночь, они продавали себя на всю жизнь. Некоторые из них были матерями-одиночками, а были и малолетки, некоторые были моими ровесницами и покрасивее меня. Намного красивее, и очень хотели семью. Не так вот, чтоб она им на голову упала, со всей своей готовой любовью и страстью, нет, они собирались складывать счастье из кирпичиков.
   Я никогда такой не была. Могу ли я их осуждать?
   Это был невероятно тяжелый день. Для иллюстрации боевой готовности наших женщин мне было достаточно десяти минут видео, чтобы потом смонтировать их и сократить до сорока секунд. Но я не могла встать и сказать: «Все, девочки! Я насмотрелась, посмеялась над вами и хватит. Расходимся, не толпимся! Мне еще это все стране показать надо». Они бы меня там порвали, как Жана-Батиста Гренуя. Я их слушала и пыталась представить себя на их месте. Ведь и меня обижали, бросали, разочаровывали… Как реагировала я?
   Уж точно я не искала спасения в новых отношениях. Я позволяла им начаться, но я все меньше им верила. Все больше в них было секса, все меньше – планов на совместное будущее. Я верила только в себя и в свою профессию. Она не раз меня спасала! Это правда, в трудные минуты жизни, когда от меня отказывались, когда мне говорили: «Недостойна», когда я боялась, когда сомневалась, когда уходила, когда разводилась, когда рисковала, когда выживала – я сломя голову бежала в поле. Тут я быстро получала эффектный результат и чувствовала себя живой и сильной. Плевать, что часто за счет самооценки других. Сколько таких я переступлю? Вон, стоит очередь: в ней только по записи – еще тридцать восемь, а пришло вдвое больше. А сколько таких было раньше и еще будет? Ради чего? Ради дозы. Репортер ближе всего к яркой жизни: к событиям, к скандалам, к эксклюзивной информации, к эмоциям и мнениям. Он питается ими, заряжается, видит, узнает, и от него узнают все и всё.
   Мне нравилось, что утром я могу не подозревать о дозе адреналина, которая мне предусмотрена и которая окончательно впрыскивается вечером. Вечером – эфир, и важно не столько твое лицо на экране, сколько то, что ты в него несешь, и то, что в данный момент ты абсолютно уверена, что ты есть и ты значишь что-то. Потому что у тебя информация, а это очень дорого и всем нужно. И много-много людей сейчас становятся свидетелями твоего существования в мире и твоей значимости. И одновременно кто-то тебя возненавидит, а кто-то прощает, кто-то понимает. Ты шокируешь других, ты в эйфории, проваливаешься в сон, а утром – пустота. Ты ищешь, ты вызваниваешь источники, сидишь на форумах, носишься по сайтам, ты просишь, ждешь, ты уже не веришь.
   Я много раз переживала это сама и наблюдала со стороны журналистскую ломку, когда хочешь добавить яркости, а темы нет или она слаба (никого не обманули или обманули, но так же, как и в прошлый раз, или трупов мало, или нет конфликта, или проблема есть, а картинки нет). А потом ты получаешь, очень быстро проносишь сквозь себя и отдаешь, и опять эйфория, и опять сон… И так много лет.
   – А вы сами, замужем? – спросила у меня претендентка.
   Я посмотрела в ее анкету. Даша, тридцать лет, переводчик. Она хорошо выглядела, у нее была ухоженная кожа, аккуратная прическа, свежий маникюр.
   – Нет.
   – Почему же себе мужа не найдете? Там что, там нет нормальных?
   Я не знала.
   – Просто я не хочу.
   Она недоверчиво подняла бровь. Думала, я обманываю ее.
   – Мы же не молодеем, – сказала она мне.
   «Это точно», – продолжала размышлять я. Каждый день – шпильки и профессиональный макияж. Под всем этим у большинства теледив – уставшая кожа, красные от недосыпа или освещения (сейчас я имею в виду техническое освещение) глаза, гастрит, варикозное расширение вен, межпозвоночная грыжа, халюс вальгус и уставшая, изношенная всеми этими жизнями душа. Конечно, это профессиональные болезни во многих сферах, и быть журналистом не хуже и не тяжелее, чем тем же доктором, бухгалтером, артистом, водителем. Срок годности человека заканчивается, и у каждого по своим причинам.
   Наконец последняя девушка дала интервью. Я уже не могла их оценивать. Мы уже даже ничего не обсуждали с оператором. Распрощались в коридоре и разошлись по номерам. Я решила полежать в ванной, включила воду, а сама села в кресле. Я не включала свет и не хотела смотреть в зеркало. Я слушала воду и старалась сконцентрироваться на звуке. Но в голову лезли вопросы: «А я вообще есть? Бывают бывшие наркоманы?» Я вглядывалась в темноту.
   Я начинала сомневаться, потому что три предыдущие попытки, когда я увольнялась, попытки бросить приводили к стремительному возвращению, когда поворачиваешься и видишь, что дверь, из которой ты вышел, – в ней свет, в ней радуга, а здесь – темно, и ты бежишь назад и кричишь: «Не закрывайте, я не останусь здесь одна, я боюсь темноты!» Я всегда успевала вскочить в щель. Я боюсь темноты, которая хватает за пятки и сжимает сердце. Я не могу заставить себя переждать момент, когда начнешь привыкать и видеть силуэты.
   Отказавшийся от дозы наркоман страдает от того, что все ощущения, которые ему может подарить реальная жизнь, – слабые и тусклые по сравнению с жизнью под кайфом. Но жить в иллюзиях нельзя. Они разрушительны для тела и души, они убивают, и не только носителя. В марафоне трудно заметить и по-настоящему понять эти жизни, которые мы походя поднимаем, осматриваем, оцениваем, отбрасываем, украшаем, преподносим, популяризируем, носимся с ними – от силы три дня, – забываем и все равно выбрасываем. Это я тоже еще понимала. И поэтому цеплялась за слабую ниточку в виде науки.
   Я погрузилась в горячую воду, а через полчаса – в глубокий сон.
   Утром я встретилась с представителем настоящего брачного агентства и записала его комментарий – со спины. Он не захотел демонстрировать свое лицо всей стране. Вечером я провела автобус со шведами. Их «тур» завершился за день до моего приезда. Они задержались на пару дней, чтобы «посмотреть» город. Я успела их снять и записать несколько похабных отзывов об украинских красавицах. Никто не планировал жениться, они были просто секс-туристами.
   Я сделала материал, но меня не возвращали в Киев. В дороге я получила СМС: «Девочки подождут, поворачивай на Винницу: там изверг-отец отбирает при разводе ребенка у несчастной матери». И телефон несчастной. Я встретилась с ней в кафе отеля уже поздно вечером.
   – Маричка? Я Нина, спасибо, что приехали! – Она села за столик.
   – Вы не против, если мы сразу начнем писать интервью? У нас мало времени.
   – Закажем мартини?
   – Как хотите.
   Она сделала заказ, закурила. Над ней висела вывеска: «No smoking». Я поймала взгляд оператора, он понял и снял это. Я не была уверена, что использую кадр, но он так и просится. Я отметила, что разрешения закурить Нина не спрашивала у меня. На этот закон и в столице иногда закрывали глаза, а в регионах открыто выдыхали дым на запреты. А вот некоторые законы Нина знала и уважала. Про финансовую поддержку мужем детей и бывшей жены в случае развода и воспитания ею их общего несовершеннолетнего ребенка.
   Она ушла от мужа сама, у нее были любовники, она не была верующей, на фоне чего с мужем были скандалы. Она хотела от него уйти, и я, как никто, уважаю это ее право. Просто не хотеть мужчину и уйти от него. Не верить в его Бога и отрицать существование божественного в природе – я сама иногда грешила подобным. Но она хотела не просто уйти, а получить от него приданое. Так как она никогда не работала, дети помогли бы ей жить дальше в их квартире. Алименты адвокаты обещали содрать хорошие, у нее были все шансы. Это она мне сказала, уже когда оператор пошел спать. А я попрощалась с ней, взяв копии документов и флешки с видео из семейного архива и записями их телефонных разговоров. Все! Баста! Я – спать.
   Я не люблю будильники, я верю своему организму. Я открыла глаза ровно в шесть. Сделала растяжку, заказала кофе в номер, приняла душ.
   Стук в дверь. Предупредительный юный портье принес кофе и красную розочку.
   – Спасибо, – улыбнулась я.
   – Я могу принести ваш завтрак в номер, – сказал… Никита, я прочла имя на бейдже.
   – Разве у вас есть такое правило?
   – Мне будет нетрудно.
   – Буду благодарна.
   До двенадцати я просидела в номере, изучая ее архивы и его досье. Она – домохозяйка, без образования, карьеры и мозгов. Он – политик. Правильный, православный, противный. Мне такие не нравились. Я нашла его армейское фото. Хм, а такие мне нравились: смелый взгляд, мужественное лицо, стройный. Что же она с ним сделала? Убила интерес к жизни и он ушел от нее к Богу? Обычно я солидарна с женщинами. Когда муж мне изменил, у меня не возник вопрос: «Кто она и почему она?» Все вопросы – только к нему. По правде говоря, только один: «Когда приедешь в загс на развод?». Развод получился не менее помпезным, чем свадьба. Я выдержала стиль и надела платье того же цвета, что и на свадьбу. Вадим оценил юмор.
   Я вздохнула, теперь я жалела мужика. Я набрала номер Станислава, мужа Нины.
   – Добрый день, я журналист телеканала… К нам обратилась ваша жена. Она утверждает, что вы незаконно отбираете у нее дочь. Я хотела бы встретиться с вами.
   – Я не буду ничего комментировать. Это мое личное дело! Это моя семья!
   – Но вы хотите отобрать…
   – Нина сама меня бросила! Она разрушила семью! Я готов был простить ее измены, но она… Вы что, записываете меня?
   – Я хочу с вами встретиться…
   Он бросил трубку.
   Конечно, я его писала и смотрела его фотографии в социальных сетях. Я сочувствовала ему, и мысли постепенно переключились на Мисценовского. Я до сих пор не знаю, как у него оказался Миша. У него есть деньги и твердый характер – все данные, чтобы отсудить ребенка. Это только по закону, на бумаге, первое право – за матерью. На деле все чаще украинские суды отдают это право отцам. А еще статистика говорит, что у этих отцов есть, чем заинтересовать судьей.
   Знал бы Юра, чем я тут занимаюсь!
   Ему известно про мои амбиции в науке, и теперь мне не хотелось ударить в грязь лицом. Вернусь и серьезно займусь диссертацией! Она никогда не даст мне такого быстрого результата, как журналистика, и это не будет так ярко. Нельзя пережить такие эмоции и ждать повторения. Но я надеялась, что будет что-то другое, что после усердной работы, ответственных слов, качественного дела – я сама стану качественнее.
   После встречи с Мисценовскими в засохшем стручке надежд потекли соки. Он не поднялся, не вырос, но в него вернулась жизнь. Я восхищалась Юриной принципиальностью, которая так раздражала его коллег, главврача и даже Валю. Да вообще всех! О нем думали: жесткий, бескомпромиссный, замкнутый, негибкий, да такой вообще не выживет! А он жил и давал жизнь другим. И я видела в нем жизнь. Я уважала его и понимала. Меня вдохновляли такие люди, и их в моем окружении было очень мало. Люди, которые готовы терять и жертвовать, чтобы найти и стать сильнее. Люди, которые работают и не дают тщеславию и глупости ослепить себя. Неужели в этих светлых глазах стоят фильтры? Как ему это удается? Я хочу знать, я тоже так хочу! Я не хочу статуса и картинки. А я иногда впадала в отчаяние, и мне казалось, что я сама – только картинка, красивая и престижная. Я часто иду на компромиссы, меня все любят, я мягкая и гибкая. Я не всегда говорю правду, я часто обманываю, глядя в глаза. Я верю, что у меня есть миссия. Иногда я переспрашиваю редактора, в чем она состоит. Иногда он устает от споров со мной и говорит правду: в рейтингах. Я картинка. Но на самом деле во мне нет темы. Есть только картинка, и меня обязательно покажут по телевизору, обо мне напишут и будут говорить вечером, потому что я красочная и притягивающая. И никто не поймет, что во мне нет темы.
   Я встретилась с местным управлением социальной защиты детей, уговорила на интервью директора садика, в который ходила девочка. Но я видела, что тема надумана! Я позвонила Максу, объяснила, он выслушал и сказал: «Я тебя понимаю. Чужая семья – потемки, и найти виноватого – нереально», – я выдохнула, и он продолжил: «Но ты тоже понимаешь, что получается интригующая драма! И с кем? Он же такой святоша! Будем делать».
   Я не спешила вдыхать. Редактор положил трубку.
   Меня уже не радовала обходительность Никиты. Я сидела на террасе отеля, он принес мне глинтвейн, я дала ему чаевые и залпом выпила горячее вино. Я все глубже погружалась в депрессивный колодец.
   Эти черные настроения посещали меня очень часто еще в прошлый мой приход в репортерство, когда я мнила себя счастливо замужней, молодой, талантливой и очень успешной журналисткой. Меня тогда так обложили эти мысли, что я в отчаянии начала сбрасывать с себя балласт: резко отказалась от работы, а потом и от мужа. И первое было болезненнее! Это правда, и все это знают. И муж знал, что работа для меня важнее. И все коллеги знают, потому что сами все такие. И друзья с этим смирились. Я тогда все сбросила, написала часть диссертации, посидела в темноте и с криком бросилась назад.
   Успела воткнуть носок в захлопывающуюся дверь, перевела дыхание, прежде чем войти и сказать себе: «Я это делаю не для эмоций, не ради статуса, а за деньги. Чтобы у меня была возможность из этого выйти и стать настоящей». И вошла.
   И вот тут понеслось: эмоции, связи, эксклюзивы, истории, прямые включения. Это сладко, и это прекрасно вытесняет потребность во всем остальном: в семье, комфорте, доме, сексе (не могу не передать привет от Фрейда). И я успокаивала себя хотя бы тем, что понимаю: большинство катастроф, о которых мы говорим, – надуманы, подлые люди всего лишь не успели сориентироваться перед камерой (с другой стороны, всенародные любимцы, скорее всего, просто умеют пиариться, и вполне возможно, что их главная страсть – развращение провинциальных мальчиков). А о том, как же жить и как перестать бояться, скажут в программе, которая выйдет в два тридцать, когда вы все спите, и она будет скучной, потому что журналисты, режиссеры, операторы, которые умеют делать хорошо и красиво, работают там, где платят деньги за проблемы, за конфликты и, главное, за шоу. Я это понимаю, и я это делаю, потому что есть такая высокооплачиваемая профессия. И я продолжаю сидеть на дозе, надеясь, что когда-нибудь соскочу с нее навсегда.
   Я опять была на подъезде к Киеву, но меня завернули в Черниговскую область, искать невесту маньяка. Продолжалась интимно-семейная тема, я третью неделю копаюсь в чувствах людей. Без спросу, без наркоза, с последствиями для их жизней. Я не смогла остаться на поверхности, просто снять их судьбы и беспристрастно отдать на монтаж. Я должна была понять их мотивы, хуже того – от меня требовали новых, щемящих душу подробностей. Последние несколько месяцев мне удавалось заниматься преимущественно событийными и политическими темами, в которых я могла позволить себе не жалеть героев сюжетов, но теперь от меня хотели другого. От меня хотели невесту, которая недавно никому, кроме невзрачного маньяка, не была нужна, а теперь за ней охотятся все журналисты всех каналов. Я должна быть первой!
   Мы приехали в маленький городок, расположившийся вокруг пивзавода. В воздухе стоял противный запах. Я оставила оператора в машине, попросив его снимать мою разведку через стекло в автомобиле. На куртку я нацепила маленький черный микрофон, размером не больше кнопки. На шею надела шнурок, на конце которого болтался телефон. Он был включен на запись видео. Я подходила к прохожим:
   – Извините, я журналист, я ищу одного человека. Может, вы мне поможете?
   Остановилась женщина с велосипедом.
   – Тут, говорят, маньяка задержали.
   – Я ничего не знаю! Не видела, говорю! Не мешайте, дайте проехать! – Она, как могла поспешно, взгромоздилась на велосипед и уехала.
   Я подошла к девушке, которая торговала семечками.
   – Можно стаканчик? Скажите, вы про маньяка ничего не слышали?
   – Маньяка?
   – Да, изнасиловал двадцать две девушки…
   – Неее. Я из села, семки тут продаю…
   – Понятно. А не знаете, что это за запах?
   – Пивзавод сливает отходы в озеро, вот и воняет. У меня папка там работает…
   – Как же вы тут живете? Дышать невозможно…
   – А вы что, не местная?
   – Нет, я первый раз тут. Маньяка ищу.
   – Зачем вам маньяк?
   – Он тут, говорят, жениться на ком-то хотел… А кто может знать?
   – Так в магазине! Там все знают!
   В магазине ничего не знали, на почте – тоже. Я прошла пешком несколько кварталов, машина медленно ехала за мной.
   Какие-то киоски с облезлой краской на стенах. Я подошла к ним:
   – Здрасьте, пиво местное у вас продается?
   – Конечно, – ответила женщина.
   – А фонарики? А то уже темнеет, а у вас тут страшно ходить…
   – Почему это у нас страшно?
   Я задела ее.
   – Ну, маньяк тут у вас живет, говорят…
   – Уже не живет, забрали!
   – Вы уверены? Дайте еще рыбу, сколько стоит?
   – Двадцать гривень.
   – Уверены, что забрали его? Откуда вам знать? – провоцировала я.
   – Знаю. Он у моей соседки ошивался.
   – Так это правда, что у него невеста тут была? – я протянула ей пятьдесят гривень за пиво и две сушеные рыбины.
   – Да какая невеста? Сожительница!
   – Молодая, наверное…
   – Наташка? Да ей больше, чем мне!
   – Ну так я и говорю… Вы же молодая еще. И не страшно вам было?
   – А кто же знал? Нормальный такой с виду, тихий… Он мне как-то сумки помог нести, представляете? Я как подумаю теперь! У меня дочке шестнадцать лет.
   – Ужас! Это же что могло быть! Представляю, какого вы страху натерпелись… А она что же, алкоголичка какая-то? Чего это к себе маньяка пустила?
   – Я же вам говорю: не знал никто! Она – парикмахер! Возле почты работает… Гордая ходила, всю жизнь мужиков игнорировала… Получила теперь.
   – Ясно. А вам не страшно возвращаться домой? Далеко живете?
   Слово за слово, я узнала адрес. Пиво с рыбой отдала водителю, пообещала рано утром из отеля не выезжать. Только сегодня надо будет еще поработать.
   Мы приехали к ее дому и поднялись с оператором к ее квартире, я нажала на звонок. Никто не открывал. Мы вышли. Уехали на поиски парикмахерской, сняли здание и табличку «Закрыто». Уже был вечер, рабочий день закончился. Мы вернулись, сняли ее балкон, поднялись, позвонили, нам опять никто не открыл. В восемь вечера мы увидели из окна машины, как в подъезд вошла женщина с девочкой-подростком. Я бы ей не дала и сорока: блондинка, модная стрижка, симпатичная, ухоженная. Мы и ее сняли, на всякий случай, а потом увидели, как загорелся свет на ее балконе. Понятно. Продавец в киоске – завистливая дура. Если Наташа и старше ее, то выглядит младше лет на десять.
   Мы поднялись, стали перед дверью. У нас было несколько часов, чтобы проговорить возможные сценарии ее поведения. Меня устраивал только один, и я не могла им рисковать.
   – Готов? – спросила я оператора.
   Он махнул, я нажала на звонок.
   Она открыла дверь, он нажал на кнопку, и луч от лампы над камерой ослепил ее. Я коленом не дала двери закрыться:
   – Наташа, это телевидение. Мы приехали за информацией о Михаиле Сергеенко. Это правда, что он жил с вами в этой квартире?
   Мы ворвались, не дав ей прийти в себя.
   – Он только приходил в гости… – отступала она, завороженно глядя на микрофон.
   – Вы собирались за него замуж, вы знали, что он насилует девушек? Он вам рассказывал?
   – Нет! Я не знала… Он говорил, что ветеринар. Он искал работу! Я же все рассказала… – Она растерянно оглядывалась.
   Из комнаты выбежали дети.
   – Пожалуйста, не надо… Дети не знают…
   – Давайте перейдем на кухню и вы нам там все расскажете.
   – Я не хочу…
   – Мы никуда не уйдем, мы будем сидеть под дверью, и вы можете опять вызвать милицию. Вы правда хотите, чтобы они сюда приехали еще раз?
   Я первой прошла в комнату. Фотографий нигде не было. Здесь неинтересно, что там еще? Там детская, дети… Разбегитесь! Я пошла на кухню, она – за мной, оператор – за ней.
   – Когда вы познакомились?
   – Зимой…
   – Неужели вы не чувствовали, что он ненормальный?
   – Я чувствовала, что он не такой, как все…
   – Вы его любили?
   Она молчала.
   – Наташа, вы любили Михаила?
   – Да…
   Потом я довела ее до слез и до откровенности.
   На следующий день мы вернулись сюда, чтобы уже с камерой расспросить о маньяке соседей. Многие из них о таком Наташином женихе узнали от меня.
   Мы въезжали в ночной Киев. Обычно я люблю возвращаться сюда: Киев окружен лесами, и, когда едешь из какой-то равнинной области, кажется, что возвращаешься в сказку. Я придумала, что все сказки рождаются в лесах, и лучше, если лес – на севере. Там, где темно и страшно, произрастает что-то, во что будешь верить, что-то с хорошим концом…
   Но я не могу придумать себе хороший конец. И я была только что в лесах, в таких, что можно было снять фильм ужасов. Я и сняла пару эпизодов… Я закрываю глаза. Мне хочется плакать.
   Что там? Что я себе говорила? Я ведь научилась себя уговаривать! Я себя успокаивала, когда вернулась на телевидение после развода. Я тогда была уверена, что знаю, кто я. Я уже знала, что не соответствую своему представлению об идеальной себе.
   Чего стоит еще один обман, лишняя манипуляция после всей моей лжи? После молитв Богу о том, чтобы муж мне изменил? После того как я боялась, что после его измены я не смогу изобразить ярость и он не подпишет развод? После всех моих сексуальных приключений и в конце концов отвращения к сексу, который я пережила прошлым летом?
   Я открыла глаза. Мимо проносились черные силуэты деревьев.
   Я даже научилась по-настоящему помогать людям. Иногда… А иногда я договаривалась со своей совестью, сдавала себя в аренду, как говорит Катя. Но тут появились эти двое: один взрослый, выпавшей из идеальной, честной европейской жизни в наше коррупционное болото, другой маленький, в этом болоте родившийся и не успевший ни с кем договориться. И этот другой совсем обезоруживает меня своим незамутненным светом. Он не в моем доме, он светит там, в темноте, и я очень боюсь, что кто-то подует и затушит эту мою искорку. Я стала подпирать свою дверь камушком и совершать краткосрочные вылазки. И сижу там с ним в темноте, боюсь и греюсь. И оглядываюсь.
   Мы везли семь часов видео, три сюжета, десятки жизней. Теперь они все были у меня, в кармане рюкзака. Ребята хорошо поработали, адски устали. Я тоже хорошо поработала, я очень устала, но хуже всего было знать, что утро настанет. Мое любимое, всегда такое желанное утро пугает, и я хочу от него скрыться в темноте. Опять темнота? На этот раз я бы тут отсиделась подольше. Я не хочу света, не хочу поздравлений, не хочу эфира и последующих приглашений на прямой эфир в другие программы: «Как вам удалось ее найти?», «Скажите честно, вы как женщина смогли ее понять?», «Сколько вы заплатили за интервью?», «Ее выгонят с работы?», «Вы будете следить за жизнью своей героини?»
   Меня стошнило. Ребята успели затормозить, я выскочила на обочину. За эти недели мы так сроднились, что даже не было стыдно перед ними. И это должно было когда-то произойти, ведь меня всегда укачивало в машинах. Но обычно я держалась, а теперь не смогла сдержать в себе все…
   – Маш, давай мы тебя домой завезем сначала?
   – Надо отдать флешки, чтобы их залили в базу видео за ночь…
   – Ничего, подождут.
   Телеканал был рядом, но водитель сделал крюк и высадил меня напротив дома. Объезжать островок безопасности и завозить меня во двор все-таки было уже слишком затратно по времени. Они уехали, а я осталась с флешками, с тяжелым рюкзаком за спиной и с еще более тяжелым грузом на душе. Спать? Нет. Если я лягу, то усну и через мгновение настанет утро. Сон сокращает время, а я, хоть и устала, хотела его тянуть. Я оглянулась. Торговый центр теперь выглядел иначе, они поменяли цвет вывески и иллюминацию. Повесили огромные часы – стрелки показывали полдвенадцатого. Через полчаса наступит завтра. Но ведь не утро? Я пошла к центру. Там, наверное, сейчас мало людей и есть круглосуточные кафе с бесплатным вайфаем.
   Правильно было бы не хотеть есть, ведь меня только что вырвало. Но я сегодня себе изменяла: я заказала зеленый чай и бульон, я наплевала на правило восьмичасового сна, на профессиональную ответственность, на Хорошо, который… я забыла, что он больше не ждет меня дома, он, наверное, в Мишиной спальне сейчас…
   Я пыталась взбодрить себя предстоящей встречей с Мишей, но, наверное, я очерствела, потому что ничего не откликалось в душе. Хороший мальчик, который не имеет ничего общего с тетей, которая появляется в жизнях и с широкой улыбкой радостно сообщает: «Добрый день. Вас пришли расчленять на глазах всей страны».
   – Это что, бульон? Уличить тебя с ним ночью, под домом, после твоего отсутствия – это похоже на измену. Лучше бы ты ушла в запой.
   – Привет. – Я вяло улыбнулась и не удивилась. Все, эмоциональная батарейка кончилась. – Что ты делаешь здесь так поздно?
   – Пришел за микроволновкой. Наша взорвалась. – Юра присел за мой столик, напротив меня.
   – Как? А Миша?
   – Все нормально, он был в другой комнате. Игорь Борисович принес гостинец от жены и сунул его в печку прямо в упаковке. Мне интереснее не то, что было внутри, а то, что снаружи. Из-за чего взрыв? Но этого уже никто не узнает… Только супермаркет бытовой техники, оказывается, не работает после двенадцати. Зато тебя увидел…
   – Сочувствую.
   – Я тоже себе сочувствую. – Это прозвучало двусмысленно.
   – Из-за микроволновки или из-за меня?
   – Что случилось?
   – Не спрашивай.
   – Вообще ничего? Мне уйти? Ты ждешь кого-то?
   – Да, с бульоном, сумками, без макияжа… Я сейчас могу надеяться только на яркое, но последнее приключение в жизни с каким-нибудь закомплексованным извращенцем.
   – Мне часто говорят, что я извращен и закомплексован.
   – Будь снисходительнее к людям.
   – Ты из этой поездки привезла багаж житейской мудрости?
   Я? Да, я привезла багаж: чужих наивных надежд на перемены в жизни, которые при умелой манипуляции всплыли, и я их красочно похороню. Я привезла надежды отца, который хочет оставить себе хотя бы дочку, потому что его жена – «очевидная жертва» на самом деле – безответственная, алчная и похотливая дура, но это нельзя доказать, и если я попрошу время на то, чтобы найти доказательства ее вины в разводе, то темы не будет, а в этом нет заинтересованных. Тем более он – местный авторитет, тем более он – депутат от правящей партии, и, значит, он – подонок по определению. Ему не оставят ребенка, и я к этому приложу усилия.
   Я привезла слезы женщины, которая в сорок три года впервые полюбила, впервые встретила человека, который ее понял, и этот человек оказался чудовищем. Она чудом спаслась и теперь хочет спрятаться от мира, чтобы уберечь своих детей и внуков от страшной правды, от того, что она посмела любить, и кого? Я не дам ей спрятаться. Я расскажу ее историю всем. Сейчас ее начальник и родственники спят и не знают, что уже завтра будут ее осуждать и скажут: «Наташа, ты так за всю жизнь и не научилась в мужиках разбираться?» А ее дочку в школе будут спрашивать, приставал ли к ней по ночам насильник – мамин любовник.
   Я привезла багаж! Я смотрела в его глаза и вдруг поняла, что все, лимит исчерпан. Хорошо, что меня не вырвало. Меня прорвало слезами, громкими и обильными. Я давно так не плакала, так, чтобы не хватало воздуха, чтобы всхлипывать, чтобы ладошки, которыми я пыталась закрываться, сразу стали мокрыми. Потом стала мокрой его рубашка. Я вдыхала еще часто, по три-четыре раза, потом медленно выдыхала, потом опять. Слезы закончились.
   – Прости, пожалуйста, – сказала я, как только голос вернулся.
   – Все хорошо, – прошептал он.
   Я не помнила, когда он пересел. Я подняла голову: в зале никого не было. А был ли тут вообще кто-то, кроме нас двоих? Я раньше не смотрела. Официантка была, но и ее теперь нет. Может, она увидела, что тут происходит, и в страхе убежала? Ну и хорошо.
   – Прости, ты теперь мокрый. У тебя вечер катастроф какой-то. Сначала взрыв, потом наводнение.
   – Чувство юмора на месте – это хороший признак.
   Он отпустил мои плечи. Я отодвинулась в угол дивана. За спиной была обычная стена, а слева – прозрачное окно, от потолка до пола. Я сидела на четвертом этаже, внизу – фонарики и асфальт. Начался дождь.
   – Это ты как доктор говоришь?
   – Нет.
   – Юра, мне плохо, мне не стало легче. Я больше не могу плакать, а проблемы никуда не ушли. Несколько минут назад у меня хотя бы слезы в запасе были.
   Сначала при коллегах меня вырвало, теперь при измученном проблемами Юре я расплакалась, причем у него на плече. И мне по-прежнему не стыдно, и я могу смотреть всем в глаза.
   – Я в этой поездке, наверное, потеряла совесть окончательно. Нет, не потеряла. Я сознательно с ней распрощалась. Я знала, что делаю. За совесть амигдала отвечает?
   – Я даже спрашивать не буду, откуда ты знаешь. Но в какой-то мере да.
   – Может, ее у меня нет? Есть люди, которые живут без миндалевидного тела в мозгу?
   – Тогда у тебя вообще страха не было бы. И потом, я тебя знаю, у тебя с амигдалой все в порядке.
   – Ты не видел мой мозг. А можешь посмотреть как-нибудь? Вне очереди, по дружбе? Может, я тебе буду интересна с научной точки зрения. Ты знаешь, мне всегда хотелось поучаствовать в настоящем научном эксперименте. Можешь мне что-то вживить или вырезать. Хочешь?
   – Рассказывай.
   Он не психолог, не священник, он мне не друг, он не понимает ничего в телевидении, он не понимает до конца жизнь в этой стране, он ничего не знает обо мне настоящей и, более того, знать не хотел и не спрашивал, и он устал, и его дома ждет маленький ребенок. Но совесть ушла, осталась только правда. И когда он оказался рядом, исчезли все оттенки и неоднозначности. Все было просто: люди что-то прятали, чтобы устроить свои жизни, а я пришла, нашла и всем покажу. Потому что плохо спрятали.
   – А если ты скажешь, что не нашла ее? – спросил он, когда я закончила.
   – Есть два свидетеля. И потом, другие все равно ее найдут. Уже нашли.
   – Не факт. Ты была первой, застала ее врасплох, и она раскрылась. Потом она пожалела, и перед вторыми уже могла захлопнуть дверь, позвать кого-то на помощь. Уехала куда-то, в конце концов.
   – А кастинг что? Сказать, что на него никто не пришел? А муж отказался комментировать свой поступок и у меня нет даже телефонной записи? Я не могу, Юра. Все будет, как должно быть.
   – Ты сама решишь, как должно быть. Ты сама решаешь, как будет в твоей жизни. Даже если их найдут другие. Это твое решение и твоя жизнь.
   – Тогда мне нужно уходить из профессии.
   – А ты разве не на пороге?
   – Смешно. Это моя ассоциация. Я на пороге, Юра. И очень давно. Только я ношусь то вниз по ступенькам, то вверх.
   – И что тебе мешает принять решение?
   – Страх.
   – Надо будет просветить все-таки твою амигдалу.
   Я выдохнула улыбку.
   – Маричка, это правда то, чего ты хочешь от своей жизни? Ты хочешь создавать эти истории из живого материала? Сколько таких ты уже сделала?
   – Много. Меня многие люди не любят.
   – Но ты находила себе какое-то оправдание?
   – Да, потому что всегда была другая сторона. И в этих случаях ее можно найти.
   – Наверное. Дамочки – дуры, сами виноваты. Мужик мог тебя ввести в заблуждение, не зря ведь депутат. Невеста маньяка… Ну… А что она хотела? Дело-то резонансное.
   – Перестань!
   – А ты перестанешь себя грызть? Ты с кем-то делишься этим грузом: ходишь в церковь или к психологу?
   – Я не верю священникам, а психологу… Я не могу просто жаловаться. Мне недостаточно выплакаться. Если я уже озвучиваю проблему, то мне нужно ее решить.
   Юра выразительно посмотрел на меня.
   – Что? Сдаться? Это легче всего – уйти, – сказала я.
   – Легче всего – остаться, потому что ты всегда так поступаешь. Сложно изменить жизнь. Сложно поступать, как чувствуешь, а не как тебе говорят. А если не так, если сила в такой работе, то… зачем тебе такая сила? Что ты можешь сделать в этой ситуации, чтобы уважать себя?
   – Ничего. В смысле ничего делать не нужно. Говорить о них не нужно, и все решат свои проблемы сами. Да они у них и не появятся.
   Мы помолчали немного. Потом Юра сказал:
   – Я не приму то, что молодые умные люди боятся, хотя впереди жизнь.
   – Это у нас в стране…
   – Это везде так. Но ты не такая.
   – Ты меня…
   – Я знаю тебя! – не дал он договорить. – И ты сама знаешь, что ты – смелая, решительная и перспективная. Но ты… ты правда боишься. Чего? Остаться без зарплаты?
   – Это, по-твоему, недостойный повод?
   – А это повод?
   – Нет. Я боюсь… Я боюсь, что не сумею. Я боюсь, что если у меня не станет этого, то и меня самой не станет. И дело не в том, что я без семьи. Когда-то я уже отходила от этой деятельности, и у меня была семья. Так представляешь, я почувствовала, что я – не в семье, я – там, в работе. А меня самой – нет.
   – Ты есть, и ты больше, чем все это. Ты как будто лежишь в красивой комфортной ванне с пеной и не хочешь замечать океана возможностей, которые есть в мире. Ведь ты умеешь плавать!
   Мы замолчали. Хорошее сравнение. Особенно удачно – с пеной. Все, что я делаю, – это мыльный пузырь. Как он вообще со мной говорит? Может, у него за плечами история, как у этого отца, который пытается детей отсудить? Попалась бы ему в свое время такая, как я…
   – Маричка, нужно верить в себя. А по поводу того, чтобы жить своим умом, – посмотри на меня.
   Я посмотрела.
   – Только не сравнивай сейчас. Мы во многом на разных позициях, и тебе кажется, что я стою выше. Но это не так… Ты никогда не спрашивала, как у меня появился Миша.
   – Это не мое дело.
   – Да. Но я хочу тебе рассказать. Можно?
   – Юра, вот этим вопросом ты сейчас подчеркнул разницу наших позиций. Ты еще и благородный. А я, даже не спрашивая, начала тебе жаловаться и откровенничать.
   – Я не буду жаловаться, и я рад, что оказался здесь. Я не благородный, потому что я просто отказался жениться.
   Он говорил смело, глядя мне прямо в глаза. Он признавался в плохом поступке. Но, впервые за три недели мне не было тяжело вникать в чужую личную жизнь. Я заряжалась силой.
   – Это не был роман. Я с трудом запомнил имя этой девушки. Я не помню, как она была одета, не знал, чем она занимается. Эта связь была непредвиденной и короткой. Порвался презерватив, и все. Так у меня получился сын. Банально. Но для меня это не стало поводом. Вообще. Я… в это трудно поверить, но я верю в семью.
   – Это почему же трудно поверить?
   – Почему? Ну… Наверное, потому что я такой… Если ты не заметила, то я один… Я сказал «трудно поверить», имея в виду тех, кто меня давно знает. Моих родных, например. Это парадокс, но я верю в брак. Хотя вряд ли когда-нибудь женюсь. У меня максималистский подход к этому. Я верю в семью, где любят и не предают. Где не притворяются… Но я таких семей мало видел, и, хотя я верю в себя, верю в то, что стоит поставить цель, и всего можно добиться, – я не верю, что можно добиться счастья в семье. Этого нельзя создать искусственно. Смешно, наверное, слышать такое от ученого, еще и хирурга, да? Скажу тебе больше, я верю в Бога. И многие из нас верят. Мало кто признается, но большинство циников в белых халатах верят и молятся. А еще у большинства есть семья, которой на самом деле нет… Есть измены, есть фальшь, есть видимость, есть скандалы. Это все можно терпеть, только если очень сильно любишь. А я никого не любил никогда в жизни. До Миши я вообще не чувствовал эмоциональной привязанности к кому-то… У меня не было романов, и я никогда не искал счастья. Честно, я не верю в смысл таких поисков. И я смирился с тем, что никогда не женюсь. Я не стану человеком, который строит свою жизнь по известной схеме и боится что-то упустить и отстать от других. Мне сложно выносить рядом другого человека… Я много говорю, чтобы как-то объяснить тебе, что для меня «жениться по залету» – это вообще немыслимо. Это была бы трагедия для всех. Я предложил помощь по уходу за ребенком, но Вера – это биологическая мама Миши – хотела замуж. Ну… я окунулся в работу и забыл о ней. Она куда-то уехала. Ну, куда – я знаю, она в Греции была, пока живот не был виден, развлекалась там. Потом, на позднем сроке, приехала в Киев. Пыталась еще на меня повлиять, и не она одна… Я не горжусь тем, что держал оборону. Но я считаю, что поступил правильно. Не может расти счастливым ребенок в семье, в которой мама и папа не знают друг о друге ничего и знать не хотят. Она прислала СМС, что родила. Я был тогда в Берлине. Прилетел, как и планировал, через два дня в Украину. Приехал в роддом и увидел Мишу. Это был мой ребенок, и я почувствовал, что он – мой. У меня вообще не было сомнений, вопросов к себе, я знал, что он – мой. И я больше не один. Меня двое в этом мире. Я из большой семьи, у меня есть брат и две сестры, одна из них мой близнец к тому же. Но я всю жизнь был один. А тут четко понял, меня – двое. Потом в палату вошла Вера и дала документ, в котором было написано, что она отказалась от ребенка. Хотела, чтобы я тоже подписал. Она хотела его оставить в детском доме! Я удивился, ведь она так упорствовала, а оказывается, до конца надеялась, что я передумаю. Родила, и настроилась уже на других мужчин, другие перспективы, и вот просто оставила его в роддоме. Я, конечно, обрадовался, что у нее не проснулись материнские чувства, а она не ожидала, конечно же, что я заберу ребенка. Но только представь, если бы я пошел на поводу у общественного мнения, если бы дал слабину и не послушал себя? Какая мама была бы у Миши? Что бы было со мной? Она получила бы, что хотела?
   – А она не хотела потом вернуть ребенка? Может, у нее была послеродовая депрессия?
   – Не было у нее депрессии. Она очень прагматично строила свою жизнь и продолжает строить. Замуж, кстати, таки вышла за кого-то. Вот как я строю научную карьеру, так она строит карьеру в браке. Только я не хочу быть фактическим работодателем в доме, которому врут и клянутся в верности и любви. Вернуть сына не хотела. Да она и Мишу не хотела. Она сказала моей сестре, что очень жалеет, что аборт не сделала на раннем сроке. А я не жалею. Скажи мне честно, ты думаешь, я должен был по-другому поступить?
   – Ты до того… случая не знал ее, что ли?
   – Нет. То есть я ее видел, наверное. Она с Янкой, сестрой моей, училась, но я не особо отличал ее от других подруг. А в тот вечер получилось так. Плохо получилось.
   – Я не осуждаю тебя. Ты поступил, как поступил. Я не думаю, что ты безответственный и черствый.
   – А какой я, по-твоему? Нет, не надо, не отвечай! – перебил он сам себя. – Я не о себе. Я хочу, чтобы ты шла своим путем и слушала себя.
   – Спасибо. Но я все равно скажу, что ты хороший. Сидишь тут со мной…
   – Не спеши с выводами, – отрезал он.
   Я взглянула вопросительно.
   – У меня свой интерес к тебе. Я в нем тебе признаюсь. Я не самаритянин, я просто хочу сделать свою жизнь лучше и больше отдавать себя тому, что люблю. Однако при этом я не знаю, поверишь ли ты мне, но я симпатизирую тебе. Я вижу, что ты ограничиваешь себя, и вижу, что эта работа, конечно интересная, но она тебе не подходит. Ты ее научилась делать, но переросла это. Конечно, то, чего я от тебя хочу, наверное, ограничит еще больше. И так подумают все твои друзья, но ведь можно посмотреть на это с другой стороны: ты больше времени будешь заниматься наукой…
   – Ты еще чего-то от меня хочешь? Я не понимаю, о чем ты говоришь.
   – Я прошу тебя хорошо подумать над тем, чего ты хочешь в жизни. Если ты захочешь отказаться от карьеры на телевидении, тебя многие не поймут. Но я тебя поддержу. Прежде всего я поддержу тебя финансово. И ты, возможно, будешь реализовывать себя в другом, в той же науке. Защитишься здесь, потом я познакомлю тебя с учеными из Европы, поборешься за какой-нибудь грант и уедешь. Может, ты попробуешь себя в журналистике на каком-нибудь европейском канале? Но для этого тебе нужно пожить в другой стране…
   – Юра, стоп! Я не могу так сразу. Сейчас уже два часа ночи, а ночью я совсем плоха… Туго доходит. Скажи мне прямо: зачем тебе это нужно?
   – А я еще не сказал? Я хочу, чтобы ты была с Мишей. Постоянно. Не круглые сутки, но так, чтобы я мог рассчитывать на тебя. Конечно, когда Александр вернется, мы будем его просить несколько дней в неделю быть с Мишей, и у тебя будут выходные…
   – Мы? Ты хочешь, чтобы я всю жизнь с ним была?!
   – Нет, всю жизнь не надо. Только год, но каждый день, и иногда ночью. Маричка, я привык уезжать, меня ждут в операционных в Германии, в США, во Франции. Тут нет технологий, тут моих рук и мозгов мало. Они сюда приезжают ко мне на операции, но я ограничен. И я уже давно не развиваюсь. Я никуда не езжу, а мне это необходимо.
   – Ты хочешь, чтобы я уволилась с телеканала и стала няней Миши?
   – Это, конечно же, смешно звучит. Но я тебе хорошо заплачу. Диссертация – само собой, но и все остальное я тоже буду оплачивать.
   – Ты даже не представляешь, сколько я тебе буду стоить.
   – Маричка, я понимаю, что ты видишь, насколько я далек от женщин, от семейной жизни, но я догадываюсь, что такая, как ты, дешево не обойдется.
   – Ты забываешься!
   – Нет в этом ничего оскорбительного…
   – Есть! Мне не нравится, как ты говоришь.
   – Но я не могу извиниться перед тобой, потому что я так думаю.
   – Верю!
   – Ты подумаешь?
   – Это все… Я не знаю.
   – Это все звучит как шаг назад, но это шаг в будущее. Я помогу тебе. Но ты должна принять решение сама, чтобы не жалеть потом, что ушла. Я понимаю, мы с Мишкой – та еще компания. Я – вообще не компания. И хотя ты так реагируешь, но деньги и связи – это, наверное, все, что я могу тебе предложить. Прости, но у меня больше ничего для тебя нет.
   – Мне ничего другого от тебя и не надо.
   – Я знаю. Я вижу, что ты не стремилась к нам и не стремишься. Я ужасно навязчив сейчас, но ты же знаешь ситуацию с Мишей. Ты уже много раз сама видела, как он реагирует на соседок, подружек твоих, медсестер.
   – Видела. И научилась их отшивать. Люди так бестактны бывают!
   – Не говори!
   – Лезут к нему… И ему как-то лучше не становится. Ты ведь думал, что из-за меня ему станет лучше.
   – Я надеюсь, но особо не рассчитываю, что ты ему поможешь вылечиться. Скорее я рассчитываю на то, что ты поможешь мне за ним присматривать.
   Голова шла кругом. Предположить такое возможным казалось утопией. Я не могу даже решить сейчас, как поступить с конкретными тремя темами, а он предлагает обрубить все.
   – Сейчас не принимай решение. И завтра не принимай. Хочешь, выпускай свои сюжеты, я не буду укорять тебя. Но знай, что это предложение остается в силе. И, возможно, когда-нибудь ты его примешь.
   – Ты не будешь укорять меня, если я расскажу всем о Наташе, открою ее тайну?
   – Я осуждаю это, но если бы ты видела, как я пилю череп, ты бы подумала, что я монстр. Иногда люди не выживают. Возможно, нужно приносить какие-то жертвы во имя чего-то высшего. Я не знаю, что может стоять за таким твоим заданием, и не хочу сейчас над этим думать.
   – Я тебе скажу, что высшее стоит за этим заданием. Какая-нибудь Маня придет с работы, возьмет тарелку с котлетами, сядет на диван, включит мой канал и поймет: ее жизнь не так ничтожна. Она, конечно, ничего не добилась, ее никто не любит, она толстеет, но она хотя бы не невеста маньяка. И напишет нам благодарственное письмо на Фейсбуке.
   Честно признаться, я очень надеялась на утро. Но в этот раз я проснулась, и драматизм никуда не ушел, и лучше не стало. Конечно, разговор с Юрой казался чем-то лихорадочным и неправдоподобным. Но сложившаяся ситуация с отснятыми историями сейчас волновала меня в первую очередь. Я решилась и пришла к редактору с не залитым в общую базу видео. Я надеялась не распространять его.
   – Макс, у меня разговор: она не хочет, чтобы мы о ней рассказывали.
   – Кого волнует, чего она хочет?
   Был скандал. Я не хотела отдавать видео, мне угрожали. Я была не права с профессиональной точки зрения. Мне объяснили, что все снятое мною – собственность канала. Я хотела остаться чистенькой, но было уже поздно. Слишком поздно. Я сделала сюжет и выдала в эфир на пятнадцать минут раньше конкурентов. Эти пятнадцать минут решали все? Да, они стоили многого, они лежали в фундаменте имиджа организации.
   Я сказала Юре, что не приеду, потому что хотела побыть одна. Я не знаю, кто был с ребенком, чем его кормили в условиях взорванной микроволновки, хочет ли и Юра побыть один, – меня это не волновало, все-таки это его ребенок. Свой выбор он однажды сделал, а я свой – еще нет.
   Я пришла домой и села перед зеркалом. «Чего ты хочешь?» На работе мне простят скандал, а простит ли Юра мою нерешительность? А разве важно, чего хотят Макс и Юра? Чего хочешь ты? Ты уже уходила из работы в семью и обнаруживала там пустоту. Теперь тебе предлагают место в чужой семье. Можно сказать себе так, как и при возвращении в телевидение: «Ты это делаешь не за эмоции, а за деньги». Теперь надо честно сказать себе: а только ли за деньги? Нет, Мисценовские мне определенно нравятся. И чем это закончится? Они уедут и разобьют мне сердце? А может, пройдет много лет и я буду благодарить Бога за то, что в нужный момент он послал мне такого человека? Может, Юрина роль в том, чтобы помочь мне перейти на новый этап, и он поможет мне своим примером и своими деньгами, а потом исчезнет и мы друг друга забудем?
   Я пошла на кухню, за новое решение надо выпить. Я его еще не приняла, но приготовила чай и вернулась к зеркалу, отпила глоток. По большому счету, есть только два вопроса.
   Значит, первый: чего я хочу от телевидения? Я хочу эмоций и денег: там эмоции меня могут ждать другие, а денег дадут больше. Я много вкладываю в себя, и на уход за внешностью уходит почти вся зарплата. Я отчетливо понимаю, что не смогу насобирать большую сумму. Юра – это выход. Но что еще я хотела бы сделать в своей профессии? Задавая себе такой вопрос, я впала в ступор. Я поняла, что не знаю. У меня всегда было много идей, планов, но сейчас я чувствовала себя пустой внутри. Я устала. Я не хотела ничего придумывать, никого искать, у меня не было сил убеждать кого-то, доказывать прибыльность, смотрибельность… Я могу безболезненно уйти и проверить, кто я есть без ежедневной гонки за сенсацией.
   Второй вопрос: что скажут люди? Так, это не то, что меня волнует. Конечно, все будут в шоке: «Успешный журналист ушла работать няней? Не иначе, как она заинтересована в папе». Вот в чем второй вопрос: нет ли опасности отношений с Юрой? Он мне нравится, но он холоден, а я не борец. У меня отсутствуют амбиции по поводу того, чтобы растопить его девственное сердце. И это слишком большая ответственность. С ним просто не будет, потому что он совершенно не умеет строить отношения: он не умеет расставаться, он не умеет обращаться с женщинами, он не флиртует, и он надменен. Короче, если он мной и заинтересуется, то только из практических соображений. Все его «ты мне нужна» имеют отношение только к Мишиной любви ко мне. А я не хочу, чтобы он терпел меня ради сына. Не для того я очищала себя от брака, в котором муж был другом, чтобы попасть в связь, где любовницей меня сделают только для удобства. Нет, исключено. А вот Миша…
   Он-то ко мне искренне привязался, но чего мне это будет стоить? Каково мне будет расстаться с ним после года совместной жизни? Тут опасность посерьезнее страха оказаться в постели его отца. Я уже чувствую, как меня заносит в чувствах к малышу. Мне приятно, когда говорят: «ваш сынок», – никому не признаюсь в этом, но это очень приятно. Тем более что типаж у меня с ними один, и мальчик вполне может быть похож и на меня. Он не говорит мне, что любит меня, а я ему. Но мне так хочется зацеловать его и говорить ему это перед сном и утром, когда он просыпается. Он не мой ребенок! И если я сейчас себе об этом напоминаю, то что будет после еще большего сближения? Может, он меня все-таки достанет? Может, я ему надоем, как новая игрушка? Лучше не говорить друг другу о чувствах.
   Я походила из угла в угол. Так ли все это невероятно? Я всегда была склонна к резким переменам, да что уж там, я их люблю. Мне интересно испытывать себя. Я не боюсь остаться без статуса, но я боюсь остаться без эмоций, хотя эти двое меня в тоску не вгоняют. Скорее, наоборот, я к ним вместо церкви теперь хожу. С недавних пор и вместо психолога. Юра умеет подбадривать, а Мишка вдохновлять. Я могу довести до ума диссер! Это уже реально, но бросить работу, от которой морально завишу… Я уже бросала, могу еще попробовать, а потом вернуться с новыми силами. Сколько девочек, моих коллег, уходило в декрет, и они возвращались вдохновленными и энергичными! Нужно сделать перезагрузку. А может, и не вернусь, а поеду дальше учиться, как предлагал Юра. А не слишком ли это? Нравственно ли все это, ведь я пользуюсь его положением? Он здорово влип, оказался один с ребенком, который не терпит женщин! Получается, Юра и девушку домой не может привести? Я как-то вообще не думала об этом раньше. Может, в этом причина его замкнутости? Он просто не верит, что его кто-то примет с таким ребенком! Так может, он все-таки гей… А может, он говорил правду и принципиален даже в любви? Почему-то я ему верю.
   И этот человек должен мне платить кучу денег за то, что Миша хочет со мной играть? Дорого же ему обойдется такая аренда! Это низко с моей стороны. Но мне уже так хочется принять его предложение! Что же делать? Вообще-то, если я ему честно скажу, что я из-за денег (ну, наполовину честно, но ему не нужно знать о половине из сомнений), это избавит его от необходимости выстраивать со мной хорошие отношения. Так ведь он это и имел в виду, когда говорил, что ничего другого не может предложить мне… Это и для него объяснение наших отношений, а за спокойствие стоит платить. Пусть платит.
   Я рано проснулась, сделала зарядку-растяжку. В душе сделала пилинг и нанесла маску на волосы. Поработала над макияжем так, как на выпускной работе в школе визажа. Мастер меня тогда особо хвалила именно за эту работу: деловой, дневной, но подчеркивающий глаза и корректирующий все, что нужно. Я чувствовала себя дорогой и уверенной в себе. Я почти такой и была. Я иду писать заявление не потому, что меня переманили, не потому, что выхожу замуж, не потому, что мне все надоело, а потому, что конкретные темы недостойны меня! Сегодня я буду думать так. Я почти так и думала.
   На мне было строгое темное платье, прикрывающее колени, и оригинальный коричневый пояс в тон. Я в первый раз в свой последний день выгуливала сумку «Miu Miu». Бедняжка, ты слишком деловая, так что учти, это и твой последний день. Отныне – твое место в шкафу. Но не могу же я из-за тебя остаться! Поднявшись в офис, я оказалась на корпоративном собрании. Всем журналистам читали лекцию по журналистской этике. Нетрудно догадаться, что послужило поводом и почему меня не позвали. Я села на свое место, почистила почту, сложила в пакет блокноты и книги. Все. Ни фотографий, ни тапочек, ни сентиментальных фигурок у меня не было. Я поняла, как легко мне расставаться с этим местом. Я мало души сюда вложила.
   Положила на стол Максу заявление. Опять был скандал. Он позвонил вышестоящему руководству, оно пришло с подкреплением. Они уговаривали, угрожали, они были уверены, что я ухожу к конкурентам, они ругались между собой, а я писала Юре СМС: «Мой шеф уверен, что я ухожу к конкуренту. Как ты думаешь, тебя можно таковым считать?» С позавчерашней ночи мы не говорили, а вчера я не пришла ему помочь с Мишей, и я не была уверена, что он мне ответит. Может, он передумал? Может в этом СМС много флирта? Только я хотела перечитать его, как увидела новое сообщение: «Однозначно да». Он меня ждал.
   – Игорь Владимирович, Сергей, Володя, Инна Леопольдовна, Максим Георгиевич, я с большим уважением отношусь к вам и к этой компании. На мое решение отчасти повлияла последняя поездка, но она была настолько тяжелой, насколько должна была быть. Эти задания противоречат моим моральным устоям, и я вам об этом честно сказала. Я уверена, что, не будь такого цейтнота, вы бы прислушались ко мне. И я понимаю, что вчера заявлять об этом перед эфиром было с моей стороны как минимум не корпоративно. Но я все равно ухожу. Мне не нужны выплаты при уходе, мне не нужны компенсации, мне нужно время для личной жизни и для научной карьеры. Да, я ухожу в науку, а не на другой телеканал. И я обещаю вам, что ни в одном источнике вы не прочитаете, что я плохо отзываюсь о вашей компании. Мне это не нужно. Спасибо за сотрудничество. В свое время мне было приятно. До свидания.
   Я вышла. Через некоторое время вышел Макс.
   – Ты не передумаешь?
   – Нет.
   – Это к отцу того ребенка? Ты с ним очень странно смотрелась.
   – С отцом или ребенком?
   – Отца я не видел.
   – Я не хочу больше смотреться странно с этим ребенком.
   – Мне будет не хватать тебя.
   – Знаю.
   – Шефы в ярости. Они не хотят, чтобы ты отрабатывала, и хотят, чтобы ты сегодня же сдала все пропуски и подписала документы. Боятся, что ты уходишь все-таки к конкурентам, и можешь что-то эдакое за эти дни…
   – Я все сдам.
   Я ходила этажами между бухгалтерией, отделом кадров и службой безопасности медленнее, чем разошелся слух о моем увольнении. Многие подходили, и мало кто понимал причину. Говорили в основном: «Это же единичный случай», «Бывало и хуже», «Сколько тебе предложили?», «Ты погорячилась». Я знала, что терзающий мою совесть предмет был основой современной журналистики и в глазах сослуживцев я была чуть ли не предательницей. Мне не верили. Многие думали, что я выхожу замуж. Многие называли имя политика, роман с которым, им казалось, я скрывала. На самом деле этот роман придумал Макс. Мне хотелось уйти из этого клубка. Сумка нагулялась по всей компании, подразнила скучающих у окна юристок, вызвала зависть у практикантки, снисхождение у главы департамента по работе с персоналом (ну да, она не из последней коллекции). Все. С меня хватит. Хочу воздуха! Я вышла на крыльцо, но воздуха там не было. Там курили операторы, Макс, некоторые журналисты.
   – Пока, ребята.
   Я сбежала вниз по ступенькам. Хочу воздуха! Майского, с цветами, с обещаниями, с надеждами на солнце! Наконец-то глубокий вдох! Юра. Юра? Он стоял недалеко от выхода.
   – Я надеялся тебя не пропустить.
   Он открыл дверь машины. Боковым зрением я видела и понимала, что версия о замужестве укрепится как единственно понятная. Никто же его не знает! Я решила, что не отвечу ни на один СМС! Первым написал Макс: «Ну и кто он?» Я уже попрощалась.
   – Это не слишком самонадеянно с моей стороны?
   – Тебя это правда беспокоит?
   – Да.
   – Не слишком. Хотя я не ждала тебя.
   – Я подумал, что тебе нужна будет поддержка.
   – Правильно. Но…
   – Ты хочешь, чтобы тебя поддержал кто-то другой?
   – Нет, я хочу выпить.
   Он улыбнулся.
   – Давай где-то на набережной? Я поставлю машину и составлю тебе компанию.
   Я была не против, на набережной много хороших ресторанчиков. Мы заказали ужин и шампанское.
   – Сегодня я праздную Новый год!
   Я вкратце рассказала о своем дне.
   – Ты доволен мной?
   – Да. Но я все-таки видел вчера твой сюжет. Правда, я видел похожие и на других каналах. У Наташи не было шанса.
   – Да, не было. По контракту я не имела права отказаться. И мои переживания были, с точки зрения профессии, необоснованными.
   – Ты жалеешь?
   – Не так скоро! Нет, мне сейчас хорошо. Я поступила правильно, я это чувствую. Но я хочу поговорить о том, как мы теперь будем жить.
   – Да-а-а?
   – У меня есть условия.
   – Интересно, – он улыбался.
   – Я не шучу. То, что я ушла, не означает еще, что я пришла к тебе.
   – Все-таки я самонадеян?
   – Есть немного.
   – А к кому ты можешь прийти?
   – А ты думаешь, не к кому?
   – Ну… я не могу сказать, что ты не пойдешь к другому мужчине, но я уверен, что у тебя нет другого мальчика.
   Я рассмеялась:
   – Да. Такой уверенностью во мне еще никто не мог похвастаться! Но вообще-то я могла бы уйти к другому работодателю – и работать по профессии.
   – Тебе сейчас нужно перевести дыхание.
   – Я его могу переводить где-нибудь на пляже под пальмами.
   – Но там не будет такого хорошего мальчика!
   – Не соблазняй меня Мишей! Это нечестно. И потом, из-за Миши и мои условия.
   – Я слушаю.
   – Мне не нужны полностью выходные, как ты говорил, но нужно много времени по нескольку часов. Ну, может, еще по два вечера в неделю.
   – Для работы?
   – Для работы, да. Но я думаю, что если правильно организовать Мишино время, то я смогу работать, пока он чем-то занят. Ты же хотел, чтобы он пошел на немецкий для маленьких?
   – Надо еще найти куда.
   – Я найду. Уже почти нашла развивающий центр для малышей. Там будут учить логике и работе с цифрами. Ему ведь летом будет три, туда с трех и берут. Он будет заниматься, и я тоже. И я теперь не могу ходить в спортзал на телеканале. Мне нужен спорт, но тут опять можно что-то придумать. Ты ходил с ним в грудничковый бассейн? Ты чего улыбаешься?
   – Мне нравится твой деловой подход.
   – Да, и это тебя тоже ждет. Я уже, не спрашивая, влезла в твое расписание, чтобы составить общее для нас всех. Не хочешь это обсудить?
   – Я только за.
   – Правда? Я не ограничиваю твою свободу?
   – Ты думаешь, у меня бывают эротические вскрытия позвоночника?
   – Ты не все знаешь… Валя пишет мне все. Даже если ты вечером идешь куда-то с ребятами…
   – Не знал этого.
   – Она мне не сообщает, куда ты еще ходишь и с кем, но…
   – Очевидно, она об этом не сообщает, потому что я не ходил никуда и ни с кем.
   – Ты, нормально себя чувствуешь, когда мне в таком признаешься?
   – Да.
   – Э… хо-ро-шо. Нет, не хорошо. Я несколько раскованнее тебя, будем это так называть. И я могу сказать что-то, что тебя заденет. Я прошу тебя, не обижайся и прямо мне говори, если я лезу не в свое дело. Я много лет лезла не в свои дела.
   – Я готов к этому.
   – Вале влетит?
   – Я еще не решил.
   – Но вообще-то она мне полезна.
   – Поэтому и не решил.
   – Ок. Так что, будет Миша ходить в бассейн?
   – В бассейн?
   – Да. У вас возле дома несколько клубов предлагают занятия для деток. Можно оставить его с тренером или в игровой комнате, если там будут аниматоры, пока я буду в душе и сушить волосы.
   – Я тоже хочу в бассейн!
   – Ну… Присоединяйся. Мы можем купить абонемент на всех. Слушай, это все звучит, как будто мы семья.
   – У тебя с мужем были такие разговоры? Тебе неприятно?
   – Мне странно. Но главное, чтобы ты к этому нормально относился. Я знаю цену всему этому. Ведь если мы организуем хорошо нашу бытовую жизнь, это ведь не означает, что мы перейдем какую-то черту?
   – Ты боишься перейти со мной черту?
   – Да. А ты разве нет?
   – Нет. – Он ни на секунду не задумался. – У меня таких отношений не было никогда, и, наверное, поэтому у меня нет ненужных ассоциаций.
   Ненужные ассоциации, вот как называются все мои душевные раны.
   – А что скажут твои друзья?
   – Они и так от тебя в шоке. Шоком больше, шоком меньше…
   – Терять нечего, да?
   Мы улыбнулись друг другу.
   – Но это не все. Есть самое главное.
   – Условие?
   – Да. Я хочу, чтоб ты гарантированно проводил с Мишей несколько дней в неделю. Хорошо, буду реалистом – несколько вечеров. Пойми, очень велика опасность, что сейчас Мишка будет все время со мной, как предыдущие два месяца, потом я уйду, и будет стресс. Он должен знать, что ты – его семья. Пусть большую часть недели он проводит со мной и с собой, посвящает ее своему развитию…
   – Я буду ходить с вами в бассейн.
   – Это не то. Нужно, чтобы ты был с ним, и не для того, чтобы кормить его или лечить. А для того, чтобы играть с ним, складывать конструктор, смотреть вместе мультики и обсуждать их, читать книжки. И ты должен планировать это время. Чтобы это было свято, чтобы тебя не отвлекали друзья, идеи для статей, несчастные случаи. Всего не предусмотришь, конечно, но нужно хотя бы стремиться к этому.
   – А ты имеешь в виду именно общение папы и сына? Мальчика и мужчины?
   – Нет. На этом акцент рано делать, наверное. Я еще не читала об этом.
   – Такое впечатление, что ты уже проштудировала десяток бейби-сайтов.
   – Нет. Я просто делала много сюжетов, я общалась с людьми. И у многих моих подруг – дети. Я теорию неплохо знаю.
   – А в эти «святые» дни ты можешь быть с нами? Ну, чтобы мы втроем?
   – Ты же знаешь, как с ним играть. И, наверное, лучше, чем я.
   – Мне стыдно признаваться, но не знаю. Прогулки еще ничего, а игры у меня не получается придумывать, как у тебя. Я, правда, и не пробовал. Но я хочу, чтобы ты тоже была.
   – Я не против. Но кто будет с Мишей, когда я буду брать тайм-аут?
   – Я Александра лишать гонораров не собираюсь. Несколько вечеров в неделю он будет с ним. А я не понимаю уже, зачем он, тайм-аут, тебе нужен? Спорт с Мишей, наука с Мишей…
   – У меня вообще-то еще есть интересы. Не говоря уже о личной жизни.
   – Извини.
   – И еще у меня есть вопиющее предложение. Мне стыдно его озвучивать, и все мои бывшие мужья попадали бы в обморок.
   – Их было больше, чем один?
   – Если считать тех, с кем я официально не оформляла отношения, то…
   – Не хочу знать! Говори предложение.
   Я улыбнулась:
   – Я намерена готовить еду. Только не говори друзьям! Особенно Олегу!
   – Почему? А что Олег? Он тебе нравится?
   – Нет. То есть нравится, но не так, как… Не важно, просто Олег насмешлив, и у него острый язык. Мне это нравится в людях, но в данном случае я бы предпочла…
   – А почему ты этого хочешь?
   – Потому что мне не понравилось лежать с Мишей в больнице, когда у него зашкаливал ацетон.
   – Да, мне очень жаль.
   – Надеюсь, ребенка? Ты передо мной извинялся, а его продолжаешь кормить выпечкой из магазина и всякой едой, которую я лично не ем. А я у вас буду проводить много времени, и мое тело мне дорого. Даже я этого в рот не беру, а ребенка кормлю, и он этим травится. Ты же медик!
   – Мне стыдно. Но что я могу сделать?
   – Я знаю, не оправдывайся. Но раз я сама предлагаю… Просто я хочу, чтобы у тебя было к этому правильное отношение. Друзья наверняка подумают, что я к тебе таким образом в жены набиваюсь.
   – Вот именно про жену они не подумают.
   – Ты сейчас что имеешь в виду?
   – Маричка, только не говори, что не заметила, что они наперегонки несутся ко мне в ординаторскую, как только кто-то один увидит тебя на горизонте. Ты для них сейчас…
   – Новенькая в классе?
   – Вроде того.
   – Хорошо, закроем тему. Я готовлю? Только мне для этого нужно много всего.
   – И денег. По поводу твоих денег…
   – Не надо, пожалуйста. Я не хочу, чтобы ты озвучивал какие-то суммы, потому что не представляю, сколько на самом деле мне будет нужно. Ведь я и за Мишу буду платить, и за продукты, и за себя.
   – Не паникуй. Напишешь мне номер счета, и я сам буду контролировать, чтобы у тебя там были деньги.
   – Договорились.
   Так мы и договорились.
   Чтобы у меня гарантированно было несколько часов для работы, я просыпалась в шесть утра и садилась за компьютер. Иногда меня будил Юра. Нет, я осталась жить по другую сторону улицы, но он взял на себя утреннюю прогулку Хорошо. Все равно он в это время бегал, так что делал крюк и забегал за собакой, а я с ними встречалась уже в полдевятого, у них дома. Там я завтракала с Мишей, делала с ним вместе зарядку. Мы вместе с ребенком готовили – и это было наше самое любимое занятие.
   Во-первых, потому что мне накупили много игрушек в виде бытовой техники, на которую мне всегда было жалко денег. Во-вторых, с Мишей можно было занимательно кулинарничать, хотя и очень долго. Нам нравился сам процесс: наблюдать, как овощи становятся мягкими при варке, вырезать зверушек из фруктов, окрашивать кремы. И никуда не спешить! Это все размазывалось по полу, это часто портилось, это было неоправданно затратно по времени, но очень весело.
   Я так увлеклась ребенком, что чуть не забыла про свои два свободных вечера. Я вернулась на танго и к подругам. Катя с Ирой были шокированы моими жизненными преобразованиями и жаждали увидеть Юру. Я боялась им его показывать, потому что знала: никто не поверит в беспристрастность и невинность наших отношений!
   Юра был счастлив. Уже на второй неделе нашей новой жизни он уехал в Берлин. Оттуда позвонил с новостью, что его позвали на конференцию в Нью-Йорк. «Да лети, куда хочешь!» – сказала я. Все было замечательно. Мальчик был по-прежнему спокоен, и я понимала, что эти двое окончательно испортили мой вкус и у меня, наверное, никогда не будет детей. Потому что я не согласна иметь другого ребенка! Хочу только такого. При этом я же видела других детей на площадках, и они мне были по-прежнему отвратительны. Они не слушались, они манипулировали, они требовали и визжали. Хотя как-то Игорь Борисович сказал, что Миша капризничает, а я удивилась и решила понаблюдать за собой – может, я неадекватно его оцениваю? Может, он гаденыш, а я ослеплена любовью?
   Только я прищурила глаз, чтобы придраться к мальчику, как у него опять подскочил ацетон. Мы легли в больницу, и я еле отговорила Юру не возвращаться. Это было уже не в первый раз, и терапевт сказал, что теперь уровень ниже, так что я держу правильный курс на диету. Нас выписали через три дня. Вечером, уложив Мишку, я уснула за книгой в общей комнате. Меня разбудил Юра. Он должен был прилететь утром, но было три часа ночи.
   – Извини. Я разбудил тебя.
   – Я не заметила, как уснула. Почему ты так рано?
   – Так вышло. Как вы?
   – Все уже хорошо. Мишка ждал тебя утром, чтобы сделать сюрприз, – мы напекли печенья в форме зверушек. Он хотел тебя ими встретить.
   – Да он не поймет разницы, откуда я приду: с пробежки или из аэропорта.
   – Как поездка?
   – Очень!
   Он выглядел таким счастливым и вдохновленным!
   – Спасибо тебе.
   – Я рада за тебя.
   – Тебе тяжело было одной?
   – Нет. Я даже успела написать кое-что, все нормально.
   На самом деле все было отлично, я чувствовала себя на месте. Но почему раньше такого не было? Я же пыталась жить семейной жизнью с Вадимом! Не работала несколько месяцев, ходила сдавать анализы, чтобы проверить, насколько готова к беременности. И чувствовала себя нереализованной. Неужели все дело в том, что меня бесил сам Вадим, а Юра не бесит, потому что я с ним не сплю, я не жду от него внимания, я не воспринимаю его как мужчину? Сложно. Либо я уже окончательно наелась карьеризма, либо я ненормальная. Другого объяснения нет.

   Я не сразу рассказала о своей жизни родителям и многим друзьям, знали только самые близкие. Никто не поймет, как я могла окунуться с головой в жизнь чужой семьи и быть счастливой от пюре в форме зайчиков, от детской рвоты, от ребенка, который ждет меня в парикмахерской? Я никогда мужчинам не позволяла меня ждать, потому что меня раздражало это ограничение. Если честно, я крайне редко готовила Вадиму, и я не занималась домашним хозяйством. Правда, и здесь я не убираю. Юра платит домработнику, и денежный вопрос мы с ним не обсуждали никогда. Я понятия не имею, сколько уже потратила его денег. А я очень быстро перестала стесняться… Появилась большая опасность, что я так могу жить долго. Но я отгоняла от себя эти мысли, подумаю их через пару месяцев. А пока я просыпаюсь каждое утро с улыбкой, когда дверь моей квартиры тихо закрывается за Юрой с Хорошо. Я потягиваюсь и понимаю, что мне вот так – очень хорошо.

Предварительные танцы

   Только что он слышал стук пальцев по клавишам: она что-то писала, но теперь тишина. Он зашел на кухню, на столе были разбросаны книги и блокноты. Он заглянул в экран ноутбука: «Численні емпіричні дослідження також доводять: ЗМІ збуджують емоції і задовольняють тих, хто шукає «гострих відчуттів», і найчастіше ЗМІ викликають такі емоції: стрес, страх, тривогу». Это были последние слова. Надо будет попросить ее об ответной услуге, пусть переведет его статьи на украинский, его недавно попросили дать что-то в местный журнал. Тем более она так интересуется его операциями, и он заметил, что она ориентируется в нейрохирургических методах уже не хуже Вали. Это можно понять: ее мозг привык быть в тонусе и все время что-то изучать, куда-то вникать. Пусть лучше вникает в его работу, чем в жизнь других людей.
   

комментариев нет  

Отпишись
Ваш лимит — 2000 букв

Включите отображение картинок в браузере  →