Интеллектуальные развлечения. Интересные иллюзии, логические игры и загадки.

Добро пожаловать В МИР ЗАГАДОК, ОПТИЧЕСКИХ
ИЛЛЮЗИЙ И ИНТЕЛЛЕКТУАЛЬНЫХ РАЗВЛЕЧЕНИЙ
Стоит ли доверять всему, что вы видите? Можно ли увидеть то, что никто не видел? Правда ли, что неподвижные предметы могут двигаться? Почему взрослые и дети видят один и тот же предмет по разному? На этом сайте вы найдете ответы на эти и многие другие вопросы.

Log-in.ru© - мир необычных и интеллектуальных развлечений. Интересные оптические иллюзии, обманы зрения, логические флеш-игры.

Привет! Хочешь стать одним из нас? Определись…    
Если ты уже один из нас, то вход тут.

 

 

Амнезия?   Я новичок 
Это факт...

Интересно

В компьютерной игре "PacMan" (если кто еще помнит такую) цветных привидений зовут: Инки, Блинки, Пинки и Клайд.

Еще   [X]

 0 

Современные рассказы о любви. Привычка жениться (сборник) (Трауб Маша)

Год издания: 2015

Цена: 119 руб.



С книгой «Современные рассказы о любви. Привычка жениться (сборник)» также читают:

Предпросмотр книги «Современные рассказы о любви. Привычка жениться (сборник)»

Современные рассказы о любви. Привычка жениться (сборник)

   История любви, изложенная в рассказе, ничем не уступает любовной истории большого романа. Сборник рассказов о любви – это возможность получить многократное удовольствие от одной книги, ведь историй-то больше! О любви драматической и счастливой, романтической и растворенной в быте пишут современные писатели, как именитые – Мария Метлицкая, Маша Трауб, Олег Рой, – так и менее известные, но отнюдь не менее талантливые. Каждый рассказ этих авторов – замечательный образец современной любовной прозы.


Современные рассказы о любви. Привычка жениться (сборник)

Мария Метлицкая

Неподходящая партия

   Гриша Райцигер, двадцатилетний худосочный и вполне носатый юноша, студент четвертого курса пединститута (факультет русского языка и литературы), блаженно дремал в провисшем глубоком гамаке под щедрой тенью густых сосен. Двенадцать дня. Жара стояла невыносимая. Сквозь некрепкий сон – только-только начал проваливаться глубже – он услышал резкий, впрочем как обычно, голос мамы Инессы Семеновны. Вместе с назойливой мухой вялым движением руки он пытался отогнать решительный и неприятно громкий окрик матери, отлично понимая, что сделать это вряд ли удастся. Он с тяжелым вздохом открыл глаза и крикнул ответное:
   – Ну? – Получилось довольно пискливо.
   Инесса Семеновна в открытом, ярком, цветастом сарафане, в белой панаме на пышных волосах стояла на крыльце руки в боки. Любимая поза.
   Гриша начал вылезать из гамака, как всегда, запутался тощими ногами и плюхнулся носом в теплую, пахнувшую сосновыми иголками землю. Мама усмехнулась, но падение (странно) не прокомментировала.
   Наконец Гриша поднялся, отряхнулся, надел упавшие очки и повторил свое невежливое «Ну?».
   – Собирайся, – коротко скомандовала Инесса Семеновна. – Потом будет перерыв в электричках.
   Она круто развернулась и вошла в дом.
   Гриша оглядел участок и тяжело вздохнул.
   С одной стороны, уезжать с дачи в такую жару было глупостью – заслуженные каникулы, утренний сон до одиннадцати, холодный свекольник, дневной сон в любимом гамаке, вечером до бесконечности книги – в данный момент, например, Дюрренматт, – ночное сидение на балконе второго этажа и бесконечные мечты, мечты, мечты…
   Мечтал Гриша, конечно, о любви. Вообще-то ему нравились женщины нежного типа, похожие на молодую Инессу Семеновну (привет, старичок Фрейд!), безоговорочно признанную красавицей всеми, в том числе и недоброжелателями. Тип юной Джины Лоллобриджиды или Софи Лорен, нет, скорее всего, все-таки Джины – у Софи слишком хищное лицо. Непременно тонкая талия, покатые плечи, аккуратная, но выраженная грудь, да, конечно бедра, это уж наверняка. Следует добавить прелестное глазастое лицо, аккуратный носик и крупный подвижный рот.
   Итак, Гриша представлял себе эту сладостную картину: рядом с ним – молодая красотка, джинсы в облипочку, открытая майка, восхитительная грудь, упругая даже на взгляд, и копна темных, слегка вьющихся волос.
   На деле же он вяло флиртовал с одногруппницей Олей Якушевой – бледной до синевы, с торчащими, как у зайца, передними зубами, жидкой челкой невнятного цвета и металлическими очками с сильными диоптриями. Оля единственная из всех имевшихся поблизости девиц с радостью откликалась на Гришины ухаживания. В принципе, они вполне могли стать парой. Этакие брат с сестрой (такие часто встречаются): оба некрасивые, невзрачные, в болтающихся на тощих задах чехословацких джинсах. Оба, кстати, умные, что важно, любители поэзии Серебряного века. Но Оля Олей (куда она денется?), а мечты мечтами. Мечтать, как говорится, не вредно.
   Итак, из положительного – вечная прохлада, книги, сон, мечты и покой. Хотя покой – это вряд ли. Мама всегда начеку: три раза в день – клубника с молоком, от которой уже подташнивает, и бесконечная жажда общения. Инна Семеновна была любительницей поговорить.
   В Москву и хотелось, и не хотелось. Там, конечно, телефон – но все приятели в основном успели смотаться на юга или в Прибалтику, Оля… Да бог с ней, с Олей!
   Можно пойти вечером в кино или просто помотаться по центру. Зайти, наконец, в букинистический – там Гриша мог проторчать и час, и два. Можно сходить в Пушкинский – там наверняка есть новая экспозиция, – выпить чаю в кафе «Аромат» – на модную «Адриатику» денег, увы, не было.
   А с другой стороны – жара, лень. Но – лень не лень, а в Москву ехать было надо. Даже необходимо, так считала Инесса Семеновна.
   Дело в том, что все лето в московской квартире шел ремонт. Теперь дело подходило к концу, Инесса Семеновна страшно нервничала и делегировала три раза в неделю мужа, посмотреть, что и как, но в глубине души ему не очень доверяла, считая его человеком непрактичным и крайне невнимательным в подобных делах (что, впрочем, было вполне правдой). Сама она весь месяц в Москву ехать отказывалась – жару она действительно переносила с трудом.
   Сыну своему Грише, прозванному в детстве «Человек рассеянный с улицы Бассейной», она тоже, мягко говоря, не доверяла – но поездка в Москву в душной электричке страшила еще больше. Впрочем, Инесса Семеновна понимала, что окончательной приемки работы ей не избежать, но это будет, по ее подсчетам, примерно через неделю. И может быть, жара тогда уже спадет? Дай-то бог! Гришу она отправляла с одной целью: заплатить маляршам за помывку окон и уборку основной послеремонтной грязи. А дальше она разберется сама.
   Есть чудная женщина, пожилая, но шустрая, которая и натрет полы, и вымоет хрусталь, и почистит ковры, и возьмет за это совсем немного. Инесса Семеновна приглашала ее два раза в год – на генеральную уборку. Но это будет позже.
   Итак, она давала сыну указания – на что нужно обратить внимание и что проконтролировать, – Гриша слушал нехотя и вполуха.
   Потом, утомившись, он раздраженно кивнул:
   – Да понял, мам!
   Инесса Семеновна тяжело вздохнула. У калитки она протянула Грише десять рублей – маляршам – и добавила еще пятерку:
   – Это тебе, где-нибудь поешь, холодильник-то в квартире отключен.
   Гриша клюнул мать в щеку и направился к станции.
   На Казанском мрачного вида человек в клетчатых брюках предложил ему блок сигарет «БТ» – страшный дефицит. Гриша был человеком некурящим, но покуривающим – так, в компании, для понтов. От блока он решительно отказался, а вот пару пачек купил – так, чтобы было.
   Входная дверь в квартиру была оклеена газетами, а на резиновом коврике у двери виднелись белые следы, сигнал, что в квартире идет ремонт. Дверь закрыта не была – только прикрыта, и из квартиры раздавались громкие звуки радио – что-то задорное и залихватское исполнял детский хор.
   Гриша зашел в прихожую и увидел сбитые деревянные козлы, а на них – молодую женщину в синих трениках, закатанных до колен, и в голубом, в мелкий цветочек бюстгальтере, с влажными пятнами под мышкой.
   – Ой! – вскрикнула малярша и ярко покраснела под белой пудрой побелки. – Жарко! – объяснила она, спрыгнула с козел и проскочила на кухню.
   Все, что запомнил Гриша, – это белая, всколыхнувшаяся от движения очень большая грудь малярши и простой крестик на веревочке на полной шее.
   – Заходите! – крикнула она с кухни.
   Когда он зашел, на малярше был уже короткий пестрый халатик.
   – Ой, простите! – опять смущенно повторила она.
   Гриша был страшно горд: если эта молодая женщина так смущена, значит, она явно видит в нем не мальчика, но мужа.
   Он важно кашлянул и протянул ей руку:
   – Григорий.
   Она посмотрела на свою руку, испачканную в побелке, обтерла о халат и опять зарделась, протянув ему свою маленькую, пухлую ладонь:
   – Люба.
   Они помолчали, а потом Люба затараторила и повела его по квартире, показывая плоды своего труда.
   – Ну, как вам обои? – барабанила она. – А эти в цветочек, в спальне, нежные, да?
   Гриша важно, со знанием дела кивал.
   Потом она потащила его в уборную.
   – А унитаз? Да? – почему-то очень радовалась она. – Салатный, да? Модный такой. Югославский, – с уважением добавила Люба.
   В уборной Гриша окончательно смутился.
   Потом она демонстрировала плитку на кухне, новый линолеум на полу – и так активно радовалась, словно это была ее собственная, обновленная и посвежевшая квартира.
   – А чаю? – вдруг всплеснула руками она. – Или квасу? Правда, он теплый, – искренне расстроилась Люба.
   Гриша кивнул, ничего, мол, в самый раз. Они сели на табуретки, тоже покрытые газетами, и стали молча пить теплый и кислый квас.
   Тут в кухню вошла высокая худая девица с неприятным хмурым лицом.
   – Здрасте, – недовольно процедила она. И хмуро добавила: – Сказали же, еще три дня. Папаше вашему сказали.
   – Это Зина, напарница, – объяснила торопливо Люба. Было видно, что ей неловко.
   – Да я, собственно, по делу, – кашлянул Гриша, стараясь говорить басом.
   Зина посмотрела на него с усмешкой. Хозяина в нем она явно не видела.
   – Мама, в смысле Инесса Семеновна, просила вас попросить («Тьфу, – подумал он, – какая тавтология!» – и еще больше смутился) … Ну, в общем, окна помыть и вынести все это. – Гриша обвел руками пространство.
   – Ясно, – зло ухмыльнулась Зина. – Сколько?
   Гриша полез в карман джинсов и вынул смятую десятку.
   – Ну, знаете! – обиделась Зина.
   Тут вскочила Люба и испуганно затараторила, смущаясь за подругу:
   – Да ладно, Зин, ты чего, все нормально, уберем, конечно, и окошки вымоем, да Зин, ну чего ты!
   Зина опять недобро усмехнулась и мотнула головой:
   – Ну и паши, если охота.
   Она бросила окурок в стеклянную банку из-под майонеза и вышла, громко хлопнув входной дверью.
   – Не обижайтесь на нее, – оправдывалась Люба. – Жених у нее сбежал, – вздохнула она. И горестно добавила: – К подруге ведь сбежал, гад.
   Окончательно обескураженный Гриша махнул рукой:
   – Ладно, чего там! В общем, я пойду по делам. До вечера.
   Люба проводила его до двери:
   – Да не волнуйтесь вы!
   – Да я и не волнуюсь, собственно, – попытался пробасить Гриша.
   Целый день он мотался по городу, сходил в киношку, два раза съел по порции «Ленинградского». К вечеру, когда жара чуть спала, но город, конечно, остыть так и не успел, он вернулся домой.
   В квартире было тихо. Газеты и картонки исчезли, оконные стекла поблескивали, мусор был собран в картонную коробку из-под телевизора. Люба сидела на кухне и спала, положив голову на стол.
   – Добрый вечер, – кашлянул Гриша.
   – Ой, – она вскинулась и вскочила. – Ой! Поздно-то как! Ну, буду собираться, – засуетилась она. – Завтра только плинтуса в коридоре докрашу, и, можно сказать, дело сделано.
   Гриша достал из сумки бутылку белого «Арбатского» и кусок российского сыра.
   – Ну, чего вам в ночь ехать, если завтра с утра приезжать? Разместимся как-нибудь, места хватит, – гудел он и отводил глаза.
   – Правда? – обрадовалась малярша. – И то верно, и устала я здорово, честно говоря. Живу-то за городом, в Одинцове.
   Гриша неловко нарезал крупными кусками сыр. Долго искали штопор, так и не нашли, протолкнули пробку внутрь бутылки и налили теплое вино в чайные чашки. Опьянели сильно и сразу – жара, усталость, обоюдное смущение…
   Потом Гриша, пошатываясь, пошел в родительскую спальню и, чертыхаясь, пробовал отыскать белье и подушки. Предусмотрительная мама все упаковала. Наконец он что-то нашел, постелил в своей комнате и в родительской, позвал Любу – она вышла из душа, влажная, с мокрыми волосами, завернутая в простыню.
   Ночь они, конечно, провели вместе. Неискушенный Гриша был потрясен. Такого в его жизни еще не было. Весь его малый, нехитрый и ничтожный опыт был перечеркнут раз и навсегда. Ему показалось, что она вся восхитительна – и кожа, и волосы, и губы, и ее тихое поскуливание, и негромкие вскрики, и смешные наивные слова, которые она шептала ему в ухо.
   Он чувствовал себя героем, завоевателем, победителем, полубогом. Впервые это была не детская возня с опаской, что в соседней комнате – родители, не всеобъемлющий ужас, что может что-то не получиться, не страх, не гадливая, стучащая молотком в голове мысль, что он не успеет, не поймает и дело закончится беременностью – ужас! Не страх, что его обсмеют, раскритикуют, уничтожат. Впервые это было не по-детски, а серьезно и обстоятельно. Впервые он был мужчиной, и рядом была женщина. Желанная женщина, которую, как ему казалось, он делает счастливой. И она в этом его горячо убеждала.
   Утихомирились они под утро и крепко уснули, а проснулись от стука двери и громких возгласов Зины:
   – Любка, ну где ты есть, сукина дочь?
   Люба вскочила, накинула халат, а в этот момент дверь распахнулась, и на пороге возникла злющая Зина с сигаретой в зубах.
   – Так, все ясно, – сквозь зубы процедила она, оценив ситуацию. А потом хохотнула: – Шустрая ты, подруга. Только это тебя не спасет. Хозяйка с тебя по полной спросит, не сомневайся. И никакие адвокаты, – она усмехнулась и кивнула на Гришу, – не помогут. А может, даже и наоборот, – грозно добавила она и вышла из комнаты.
   Грише все было до фонаря – он смотрел на растерянную Любу и любовался ею. Все ему нравилось в ней: и мягкие круглые бедра, и большая, чуть отвисшая грудь с крупными бледно-розовыми, едва различимыми сосками, и полноватые крепкие ноги, и маленькие сильные руки с коротко остриженными ногтями, покрытыми красным лаком, и короткие тонкие и легкие светлые волосы, и яркий румянец на круглом лице, и серые глаза, курносый нос, и мелкие конопушки…
   – А ты красавица, – вздохнул Гриша и, вытянувшись, положил руки под голову.
   – Какое там! – махнула рукой расстроенная появлением подруги Люба.
   – Красавица! – уверенно подтвердил Гриша. – Мягкий среднерусский тип. Неброский, но самый милый, – разглагольствовал новообразованный казанова.
   Целый день девушки что-то подкрашивали, подмазывали, оттирали растворителем краску со стекол и дверных ручек, опять мыли полы и кафель. А Гриша мотался по квартире, ковырялся в книгах в своей комнате, потом смотрел телевизор и уснул перед ним, сидя в кресле. На дачу он ехать не собирался. Больше всего на свете ему хотелось, чтобы Люба сегодня осталась на ночь. И он мучился, ну как ей сказать об этом, и украдкой наблюдал за ней.
   Уже совсем к вечеру он услышал возню и вышел в коридор. Люба и Зина стояли накрашенные и одетые – словом, готовые к выходу.
   – Уходим, – ухмыльнулась Зина. – А завтра пусть хозяйка приедет. Работу принимать.
   Люба стояла молча, опустив глаза, и теребила ситцевый поясок цветастого сарафана.
   Гриша кивал и растерянно смотрел на Любу. Самое главное сейчас было ее остановить, но как это сделать, он не знал и почему-то очень стеснялся, даже побаивался злоязычной Зинаиды.
   Наконец распрощались, и девушки вышли на улицу.
   Грустный Гриша сел в кресло и неумело закурил сигарету «БТ».
   Через минут пятнадцать в дверь раздался звонок. Гриша сорвался к двери. В дверях стояла растерянная и смущенная Люба. Оба молчали.
   – Проходи, – хрипло сказал Гриша.
   Люба зашла в квартиру. Гриша закрыл дверь, подошел к Любе и обнял ее за плечи.
   – Умница моя, – тихо сказал он, целуя Любу в шею. Люба тихо засмеялась и обняла Гришу за шею.
   И снова была еще одна восхитительная ночь. И снова Гриша летал на облаках, а Люба шептала ему в ухо самые важные и смешные слова на свете. Утром они долго пили кофе, и Люба рассказывала Грише про свою жизнь.
   А жизнь ее была далеко не сахар. В деревушке Перхушково в собственном доме, с печкой и отсутствием всяческих удобств, жила Люба с бабкой и дедом. Родители ее давно умерли, мать – еще при родах, отец – позже, от пьянства. Дед с бабкой получали крошечную пенсию, и кормильцем в доме давно, с пятнадцати лет, была она, Люба. Окончила ПТУ по специальности маляр-штукатур, работала на стройке – но это очень тяжело и платят совсем копейки. Сейчас на частных ремонтах – позвала подруга Зинка, та ушлая. Но работа тоже не сахар – клиенты попадаются ох какие капризные. А дома еще огород, и куры, и корова. В общем, достается. Но Люба не жалуется. Жизнь есть жизнь. А у кого она сахарная?
   Гриша лежал на кровати, курил в потолок (видела бы мама!) и важно и снисходительно кивал. Потом Люба горячо обнимала его, жарко целовала и плакала от того, что скоро, видимо, она ему наверняка наскучит и он ее бросит.
   – Зачем я тебе такая? – всхлипывая, шептала Люба.
   Вечером она уехала домой. Гриша тоже засобирался на дачу.
   Мама встретила его подозрительно. Долго и тревожно оглядывала и мучила вопросами. Гриша отчитался в подробностях по квартире, соврал маме, что провел время с Олей, и сообщил, что голоден, как степной волк. Мама вздохнула, успокоилась и пошла на кухню разогревать котлеты. После ужина Гриша пошел к себе и сразу провалился в крепкий, здоровый сон.
   Через пару часов он почему-то проснулся и долго лежал в темной комнате с открытыми глазами и думал о Любе. Он вспоминал ее мягкое, податливое тело, гладкое, бело-розовое, готовое откликнуться в любую минуту – только дотронься. Вспоминал нежные и крепкие руки с маленькими яркими ноготками. Вспоминал ее смешные и наивные горячие слова и чувствовал, как сильно бьется его сердце и как тяжелеет, тянет низ живота.
   Больше всего на свете ему хотелось увидеть Любу. Но сбежать завтра с дачи наверняка не получится. Хотя мама завтра собралась в Москву принимать работу, присутствовать при этой процедуре Грише совершенно не хотелось – свою маму он знал достаточно хорошо.
   Утром Инесса Семеновна с мужем уехали в Москву, а Гриша целый день маялся один на даче. Валялся в гамаке, пробовал читать. Но почему-то не читалось. Разогрел обед, но странно – аппетита не было вовсе.
   Он ушел к себе в мансарду и попробовал уснуть – но сон почему-то никак не шел.
   Вечером приехала мама и принялась возмущенно перечислять все недовольства ремонтом. Правда, в ее бурном повествовании фигурировала в основном «наглая Зинка», но Грише все равно все это слушать было неприятно.
   Ночью он опять спал неважно, а утром сорвался в Москву. Объяснил – по делам. Он ругал себя последними словами: болван, идиот, не спросил у Любы адрес, только оставил свой телефон. Короче, односторонняя связь. Весь день он крутился у аппарата, но Люба не позвонила.
   Зато позвонила Оля, только приехавшая с Азовского моря, и предложила Грише встретиться. Встретились они, как всегда, на «Кропоткинской». Оля была загорелая и даже слегка хорошенькая. Но Гриша смотрел на нее критически – нет, Оля ему не нравилась вовсе.
   Они прогулялись по центру, съели мороженое, и Оля предложила Грише поехать к ней – родителей дома не было. По дороге купили вина и конфет. Оля громко включила музыку, Гриша разлил вино и сел в кресло. Оля примостилась рядом с ним. Оля зазывно смотрела на Гришу, загадочно улыбалась и водила пальцем по губам. Гриша пил вино и смотрел телевизор. Ничего не понимая, Оля переоделась в легкий открытый халатик и снова подсела к Грише.
   Гриша листал журнал «Америка». Оля недоумевала. Она предложила Грише поужинать – Гриша вяло жевал холодный антрекот и смотрел в окно. После ужина он поднялся и сказал, что ему надо домой. Оля обиделась и отвернулась, когда он наклонился, чтобы чмокнуть ее в щеку. Когда за ним закрылась дверь, Оля громко разрыдалась от обиды и унижения, а Гриша ругал себя за то, что ушел на целый день из дому. А вдруг звонила Люба?
   Люба позвонила через три дня и очень растерялась, когда взволнованный и возбужденный Гриша отчитал ее за долгое отсутствие. Они встретились в центре, погуляли по Горького, и Гриша проводил Любу до вокзала, взяв с нее честное слово, что звонить теперь она будет ему регулярно.
   Кончился август, первого сентября начались занятия в институте. Оля обиделась и старалась не обращать на Гришу внимания. А Гриша этого не замечал. Теперь каждый день после занятий он встречался с Любой. Они ходили в кино и в кафе-мороженое, катались на аттракционах в парке Горького, а потом Гриша ездил провожать Любу в Перхушково. У калитки они долго целовались, после чего Люба вырывалась и убегала, говоря о том, что Грише еще ехать домой, да и ей вставать ни свет ни заря.
   Гриша лихорадочно искал выход из создавшегося положения: срочно нужна была пустая квартира для встреч. Но квартира не находилась. Тогда ему пришла в голову гениальная мысль – и они стали ездить на Гришину дачу. Там все было по-прежнему волнующе и восхитительно. Гриша с энтузиазмом терзал замученную Любу, и она, как всегда, отвечала ему с трепетом и восторгом.
   Так продолжалось до декабря. В декабре ездить на дачу стало невозможно, дача была летняя, и маленькая «буржуйка» уже не справлялась с холодами. А в январе грустная и потерянная Люба сказала Грише, что она беременна, и попросила найти врача. Гриша растерялся, никакого врача у него не было и в помине, к тому же он слабо представлял, к кому он может обратиться по такому щекотливому вопросу. Вскоре Люба сказала, что вопрос решен, помогла ушлая подруга Зина, и что на аборт она пойдет через два дня. Гриша сначала успокоился, но ночью проснулся в поту и точно понял, что надо делать. В конце концов, он мужчина и должен брать жизнеопределяющие решения на себя – иначе грош ему цена.
   Он купил букет гвоздик, поехал к Любе и торжественно попросил Любиной руки у глуховатой, ничего не понимавшей бабки. Люба стояла посреди комнаты, скрестив руки на груди, и молча смотрела на Гришу. Бабка достала икону и благословила молодых.
   Дело, казалось бы, было сделано. Но оставалось самое главное – Инесса Семеновна. Он решил, что действовать нужно сразу и наверняка. Шоковая терапия, чтобы воспользоваться растерянностью и обескураженностью мамы.
   Отступать было некуда. Гриша пришел вечером домой, посадил Инессу Семеновну на стул, сел напротив и сказал, что есть серьезный повод для разговора.
   На всякий случай Инесса Семеновна положила руку на сердце. Гриша предварил свой монолог коронной фразой «Мама, ты только не волнуйся!», после чего Инесса Семеновна пошла бордовыми пятнами и попросила налить ей тридцать капель валокордина. Гриша объявил, что женится, так как его возлюбленная ждет ребенка. Инесса Семеновна опрокинула стакан с валокордином и попросила вызвать «Скорую». Гриша жестко объяснил, что «Скорая» здесь не поможет, и попросил маму уважать его решение. Инесса Семеновна, шатаясь, дошла до дивана и грузно на него рухнула.
   Диван жалобно всхлипнул. Через час домой пришел глава семейства, Гришин отец Борис Ефимович. Увидев любимую жену с мокрым полотенцем на лбу, он потребовал объяснений. Гриша все повторил еще раз. Борис Ефимович сказал сыну, что тот идиот, и принялся крутиться вокруг стенавшей Инессы Семеновны.
   Через два часа, когда все более или менее успокоились, Инесса Семеновна сказала Грише, что от Оли такого не ожидала.
   – При чем тут Оля? – не понял Гриша. – Мою невесту зовут Люба.
   И когда Гриша объяснил ситуацию, Инесса Семеновна мгновенно оценила все масштабы катастрофы и сказала категорично:
   – Нет. Этого не будет никогда.
   Гриша нагловато, даже по-хамски, ответил:
   – Посмотрим.
   И ушел в свою комнату.
   Родители растерянно смотрели друг на друга. Жизнь катилась в тартарары. Единственный любимый сын объявил им войну.
   – Мальчик вырос, – трагически произнес Борис Ефимович.
   – Сначала он похоронит меня, а потом пусть собирается под венец. Слава богу, я этого не увижу, – ответила мужу Инесса Семеновна.
   Грише был объявлен бойкот. Но Грише было не до бойкота. Каждый день он встречал Любу после работы, и они дружно отправлялись в пельменную. Любе все время хотелось пельменей. Смущаясь, она брала две порции – с уксусом и со сметаной. А Гриша переживал, что уксус в ее, Любином, положении – не самый полезный продукт.
   – Хочется, – тихо говорила Люба и гладила Гришу по руке.
   Потом они шли на Центральный рынок, где Люба съедала полкило квашеной капусты. Гриша не выпускал Любиной руки, а она жалобно заглядывала ему в глаза и утешала, как могла, дескать, все образуется.
   Инесса Семеновна бурно обсуждала с подругами текущие новости по телефону, а когда слышала, как Гриша отпирает входную дверь, немедленно ложилась на диван и закрывала глаза. Гриша равнодушно проходил мимо и в открытую курил на кухне.
   Еще через месяц он поставил вопрос ребром – решительно и окончательно: или вы принимаете ситуацию такой, как она есть, или я ухожу из дома. Борис Ефимович умолял жену простить непутевого сына и принять в дом молодую невестку. Инесса Семеновна называла Любу «эта дрянь» и кричала, что никогда и ни при каких обстоятельствах ее не примет. И еще что-то про то, что «эта деревня» соблазнила ее мальчика, а теперь хочет прописаться в квартиру, овладеть имуществом и выгнать ее, Инессу Семеновну, и «тебя, старого дурака, из дому» и что благословения на брак «этот идиот, весь в тебя, кстати» не получит никогда. Саму Любу, правда, Инесса Семеновна помнила плохо, больше ей запомнилась наглая Зина, но эти два образа прочно слились в один. «Никогда и ни при каких условиях. Только через мой труп!» Борис Ефимович вздыхал и пил валокордин. Он хорошо был знаком со своей женой.
   А Гриша с Любой подали заявление в загс. Они по-прежнему встречались почти ежедневно, и Гриша терпеливо ждал Любу после работы у кабинета женской консультации.
   Инесса Семеновна держала оборону долго, пока одна из умных подруг не остудила ее пыл.
   – Потеряешь сына! – твердила подруга. – Да и потом, разводов у нас никто не отменял. Откроются глаза у твоего малахольного Гриши, и найдет он себе ровню.
   И Инесса Семеновна сменила тактику. Она все же была женщина не только красивая, но и умная. Теперь она хлопотала, устроила Любе визит к маститому гинекологу, беспокоилась о ее здоровье. Начала готовиться к свадьбе. Настояла на ресторане. Гриша был счастлив и готов на все. Грише купили костюм. Любе заказали у портных платье.
   На свадьбе Люба робела – столько важных и незнакомых людей! Знакомые Инессы Семеновны смотрели на нее с сочувствием. С Любиной стороны гостей не было. Бабка и дед приехать на свадьбу застеснялись.
   Сняли молодым квартиру – жить с невесткой Инесса Семеновна готова не была. Гриша заезжал два раза в неделю к родителям. На его лице блуждала совершенно идиотская счастливая улыбка. У порога Инесса Семеновна отдавала ему полную продуктов сумку. Денег, конечно, не хватало.
   Люба ушла в декрет, у Гриши – стипендия. Работать Люба Грише запретила категорически («Ты голова, учись!»), а сама нашла надомную работу: вязала комплекты – шапочка, шарф, рукавицы. Получались приличные деньги. Гриша вечерами разносил почту. Квартиру оплачивали родители.
   К сроку родился мальчик, крепенький и белобрысый. Инесса Семеновна скривилась: не наша порода. К внуку была скорее равнодушна, чем трепетна. Когда заезжала, поднимала крышки кастрюль и проводила рукой по поверхности мебели. Придраться было не к чему: на плите всегда обед, в доме чистота, в шкафу наглаженные рубашки, ребенок обихожен. Но все равно морщила носик. Жаловалась подругам, мол, деревенщина, книжек не читает, говорить с ней не о чем.
   Те подруги, что подобрей, вступали с ней в спор. Чего еще надо? Чистота, порядок, сын накормлен, ребенок ухожен.
   – Не ко двору, – огрызалась Инесса Семеновна. – А этот дурак мог гулять еще лет пять, а в такое ярмо влез.
   – Но он же счастлив! – возражали подруги.
   – Потому что идиот, – отвечала Инесса Семеновна.
   А в общем, жизнь текла без особых эксцессов. Гриша окончил институт, ребенок ходил в сад, а Люба – Люба, конечно, работала. Что там Гришина зарплата школьного учителя русского языка и литературы?
   В доме у них царил абсолютный лад и взаимопонимание. Летом с внуком на даче Инесса Семеновна не сидела, говорила, что очень хлопотно. Мальчик уезжал на все лето на дачу с детским садом. Гриша обижался, а Люба свекровь оправдывала: и вправду тяжело, ребенок-то шустрый.
   Люба зарабатывала прилично – и особое удовольствие ей было одевать Гришу. Гриша ходил в дубленке и ондатровой шапке, а Любаня донашивала старое пальто и носила в починку сапоги. Инесса Семеновна предпочитала этого не замечать.
   Потом стали уезжать Гришины друзья. Сначала уехал Ромка Кочан, потом – Илюша Рахмилович. Все писали письма. Всем было непросто, но никто о сделанном не жалел. Молодые и здоровые, они были уверены, что трудные времена пройдут и они обязательно встанут на ноги.
   И Гриша принял решение. Люба его поддержала. «Как скажешь», – сказала она. Мужу Люба доверяла безоговорочно.
   Гриша поехал к родителям. Те сказали, что держаться им не за что и они готовы поддержать компанию. Через полгода всем составом летели в самолете Москва – Тель-Авив.
   Когда вышли на улицу, Инесса Семеновна недовольно поморщилась:
   – Боже, какая жара!
   Гриша спросил:
   – А ты что, мам, была не в курсе?
   Инесса Семеновна недовольно хмыкнула.
   Кое-как обустроились. Гриша не мог найти работу – кому он там нужен со своим дипломом? Подался в сторожа на стройку, но там платили копейки, и Люба начала бегать по квартирам убираться. Пособие крошечное, нужно было выживать. Инесса Семеновна капризничала: квартира маленькая и душная, жара невыносимая, цены бешеные, продукты невкусные… Вспоминала свою дачу и квартиру в Москве – и жизнь там теперь казалась ей раем.
   На нервной почве Инессу Семеновну стали мучить мигрени. Целыми днями она лежала на диване и говорила по телефону. Борис Ефимович старался удрать из дома – то магазин, то рынок, то шахматы с пенсионерами.
   Люба прибегала после работы, готовила ужин на всю семью, стирала, гладила, прибиралась и терпеливо сносила капризы, нападки и критику недовольной свекрови.
   Инессе Семеновне не нравилось все: суп пересолен, мясо пересушено, на ковре пятна. Люба вздыхала и чистила ковер. Ни слова, ни возражения.
   Борис Ефимович мыл лестницы в подъезде. Люба сидела с парализованной старухой и убирала чужие квартиры. Гриша сторожил уже два объекта – один днем, второй по ночам. Ребенок ходил в сад.
   А у Инессы Семеновны появилось новое увлечение: она объявила себя больной и стала ходить по врачам. В свободное от посещений врача время продолжала лежать на диване и болтать по телефону. «Эта» страна ей решительно не нравилась.
   Через три года Люба родила дочку. Гриша был счастлив. Люба вышла на работу через три месяца. Девочке взяли няню. Ребенок плакал по ночам и беспокоил Инессу Семеновну.
   Решили, что надо разъехаться. Это было крайне невыгодно, но что делать? У родителей – возраст, им нужен покой, да и вообще все устали друг от друга. Инесса Семеновна объявила, что у нее серьезный невроз, и постель уже не застилала. И Люба взяла в свои руки еще и ее хозяйство.
   – Устаешь? – сочувственно спрашивал Гриша.
   – Что ты, все нормально, – вымученно улыбалась Люба.
   Люба два раза летала в Москву. Сначала хоронить деда, а через полгода – и бабушку. Рассказывала страшные вещи: прилавки пустые, все по карточкам, с хлебом перебои, на улице тьма и разбитые фонари. Началась перестройка.
   Все вздыхали и говорили одно: «Слава богу, мы уехали!» С удовольствием открывали холодильник, где рядком стояли пластиковые баночки с фруктовым йогуртом, лежали три сорта сыра, а в марте появлялась свежая клубника.
   Конечно, материально все еще было трудно, но начали ездить первые туристы, Гриша окончил курсы и получил профессию гида. Платили неплохо. Дети росли, тьфу-тьфу, здоровые. Инесса Семеновна получала пенсию. Бориса Ефимовича повысили, он стал домоуправом. Люба работала в большом универмаге в отделе сумок.
   Вечерами Инесса Семеновна надевала шляпу с полями и выходила на променад. У нее образовался узкий круг близких приятельниц – дама она была общительная.
   Все подобострастно кивали, слушая Инессу Семеновну. А Инесса Семеновна поносила невестку. Теперь, помимо крестьянского происхождения и отсутствия интеллекта, она обвиняла ее еще и в том, что она не сделала никакой карьеры и работала продавщицей. О том, что Люба по-прежнему прибирала в ее квартире, готовила и приносила продукты, Инесса Семеновна умалчивала.
   – Плебейка! – говорила она и тяжело вздыхала. – Мезальянс, он и есть мезальянс.
   О том, что ее сын Гриша был столько лет безоговорочно счастлив с «плебейкой», она старалась не вспоминать.
   А в России меж тем происходили разные события. Люба внезапно стала обладательницей несметного богатства. Ее родовое гнездо (конечно, не дом, а участок) стоило теперь сумасшедших денег. Рублевка, близость к Москве и соседство с элитной Николиной Горой.
   И Гриша с Любой отправились в Москву. Землю продали довольно быстро – спрос на нее был большой. Жили в гостинице. Ходили по Москве и удивлялись переменам.
   – Европа! – восхищалась наивная Любаня.
   – А пробки? А приезжие? – возражал уравновешенный Гриша.
   Торопились обратно – дом есть дом. Дом там, где твои дети и где тебе хорошо.
   Вернувшись, купили себе новую квартиру. Потом купили квартиру родителям – две комнаты, большая кухня, свой садик с розовыми кустами.
   Сделали ремонт, обставили новой мебелью. Перевезли родителей. Наняли домработницу – готовка, уборка. Купили родителям тур по Европе. Положили на их счет приличную сумму.
   После Европы Инесса Семеновна объявила, что ей нужно на воды, обязательно нужно, по состоянию здоровья. Люба купила ей путевку в Карловы Вары.
   После Карловых Вар Инесса Семеновна захотела навестить подругу в Филадельфии и на месяц укатила туда. Когда старинные приятельницы задавали ей вопрос про невестку, она недовольно дергала плечом и неизменно говорила, что Гриша ее осчастливил, и непременно – что-нибудь про «мезальянс» и про «плебейку».
   А Люба ни на что не обижалась. Она действительно считала, что вытянула счастливый билет. И еще она очень любила своего мужа Гришу и искренне благодарила судьбу.
   А то, что кто-то кого-то недостоин и не подходит кому-то, это вообще большой вопрос. Ведь жизнь все равно проверит людей и расставит точки над «i». Это наверняка.

Привычка жениться

   Яша Берендикер был мал ростом, почти тщедушен, лысоват и носовит. Но это не мешало ему слыть большим любителем женского пола. Впрочем, почему слыть? Так оно и было. Женщин он любил трепетно, горячо и пылко – словом, вкладывал в этот процесс душу и сердце. Ну и тело, разумеется. Женщины, надо сказать, его тоже без внимания не оставляли, чувствовали, видимо, искренность намерений. Яша был нежен, щедр, галантен, заботлив и услужлив: дарил цветы, не скупился на подарки и приносил кофе в постель. К тому же у него водились деньги, и неплохие, между прочим.
   Яша работал фотографом. Служил сразу в нескольких журналах, газетах и фотоателье, здоровье, слава богу, позволяло. К тому же у Яши была престарелая мама, которую он очень любил, боготворил, можно сказать. Мама родила Яшу в тридцать девять, с большим риском для здоровья. Он считал себя большим жизнелюбом и был очень благодарен маме за то, что она, несмотря на запреты врачей, его родила.
   Мама, конечно, мечтала, чтобы Яша поскорее женился – все-таки человеку уже за тридцать. И даже намечтала ему невесту – девочку тихую, скромную, разумеется, из хорошей семьи, маленькую, худенькую, кудрявую и кареглазую. Она приняла бы невестку всем сердцем и с дорогой душой, научила бы ее готовить фаршированную рыбу, форшмак и бульон с клецками. Но вкусы Яши и мамы категорически не совпадали. То есть абсолютно, вплоть до полного и тотального разногласия. Маме смириться с этим было трудно, почти невозможно, но она стоически терпела и надеялась на лучшее. Яше нравились совсем не те женщины. В душе он понимал, что мама, скорее всего, права, но ничего поделать с собой не мог. Природа брала свое: Яше нравились женщины яркие, крупные и высокие. Очень высокие. Впрочем, рядом с ним казаться высокой было нетрудно.
   Со своей первой женой Яша познакомился на улице – та ловила машину. Когда Яша увидел ее на кромке тротуара, у него перехватило дыхание, и он резко затормозил. Это была высокая и довольно полная блондинка с большой грудью и голубыми глазами. Познакомились, разговорились. Ее звали Ольгой, и она была певицей из русского народного хора – пела в кокошнике и сарафане. Она рассказала, что живет с бывшим мужем в комнате в коммуналке. Муж-баянист – мерзавец и сволочь, таскает баб домой. Ольга в это время сидит на кухне. В общем, жизнь не сахар. К тому же вечные гастроли по провинции, холодные клубы, Дворцы культуры и воинские части. Яша слушал Ольгу, и у него рвалось сердце.
   Назавтра решили встретиться. Яша пришел с букетом белых роз и пригласил ее в «Арагви». Заказал все, что можно, не скупился. Ольга оглядела стол, сглотнула слюну, уселась поудобнее и стала жадно есть. Яша смотрел и любовался. Хороший аппетит говорил о крепком душевном и физическом здоровье. Ольга не без удовольствия выпила триста граммов водки – еще бы, под такую закуску!
   После «Арагви» Яша повез Ольгу домой. Долго целовались в машине. Она сморкалась, плакала и низким грудным голосом громко, очень громко пела Яше «Миленький ты мой, возьми меня с собой». У Яши от жалости рвалось сердце, но «взять с собой» было некуда.
   И Яша начал действовать. Каждую неделю он объезжал детские сады и фотографировал детей. В день съемки мальчиков и девочек приводили в нарядных платьицах и костюмах. Яша сажал их на стул и давал в руки медвежонка или куклу, обещал, что вылетит птичка. Дети испуганно и торжественно замирали. Родителям он обещал, что если фото не понравится, то его можно будет не забирать и денег не платить. Это многих подкупало – и фотографии почти все с удовольствием забирали. Кому не хочется иметь дома лишний снимок любимого чада? К тому же халтурщиком Яша никогда не был.
   Деньги потекли не речкой – рекой. Через полгода Яша купил квартиру у отъезжавшего на историческую родину дальнего родственника. По тем временам покупка квартиры была делом доступным. Квартира оказалась во вполне приличном состоянии и даже с мебелью (разумеется, за отдельную плату).
   Ольга зашла в квартиру, села на стул и расплакалась, и у Яши от жалости и любви разболелось сердце. Она разобрала вещи, сварила кислые щи и предложила Яше сходить за бутылкой – отметить новоселье. А что, вполне нормальное желание.
   На радостях Ольга крепко и много выпила – Яша был совсем не по этой части – и громко исполнила весь репертуар своего родного хора. Пела долго, с чувством и со слезой, а потом заснула прямо за столом. Яша с трудом, почти волоком, перенес ее в спальню. Она на минуту открыла глаза, с умилением взглянула на него, чмокнула его в нос, прошептала «миленький ты мой», икнула и, мощно всхрапнув, опять крепко заснула. Яша подумал, что Ольга, как Россия, – необъятная и непредсказуемая, и за это он любил ее еще больше.
   Жили они хорошо, не скандалили, не ссорились. Ольга часто уезжала на гастроли – Яша ее жалел и предлагал бросить работу. Она не соглашалась, говорила, что еще не напелась. Яша встречал жену из поездок, жарил курицу и наливал теплую ванну с душистым шампунем. Когда Ольга выходила из ванной, он вытирал ее большим пушистым полотенцем, укладывал в кровать и укутывал одеялом. На стене плотным рядом висели ее фотографии – и на сцене, в костюмах, и в домашней обстановке.
   Конечно, Яшина мама была недовольна: страдала со всей страстью и силой материнского сердца. Но что мама могла поделать? Только смириться и молиться. И это она самозабвенно и делала. В конце концов молитвы возымели действие – Ольга ушла от Яши, точнее, сбежала. В Гаграх, на гастролях, сошлась с метрдотелем местного ресторана Гиви Левановичем. Отбила короткую телеграмму: не ищи, бесполезно, вещи отправь с проводником.
   Яша сначала хотел было ехать в Гагры разбираться с Гиви Левановичем, но потом передумал. В конце концов, если Ольга счастлива… И вообще, он желал ей только хорошего. Такое вот благородство и сила любви.
   Яшина мама была счастлива и благодарила бога и опять с усердием принялась через знакомых искать сыну невесту, даже обратилась к свахе. Варианты, надо сказать, появлялись, и очень неплохие. Но Яша даже не хотел смотреть фотографии невест. Он тосковал по Ольге, правда, как оказалось, недолго. По совету друзей, от отчаяния и душевной боли он занялся спортом (убеждали, что поможет). Яша купил ракетку, белые шорты, бейсболку и еще абонемент на теннисный корт. Яша вышел на корт, расчехлил ракетку и через десять минут пропал – увидел ее. Вернее, ее ноги – стройные, загорелые и бесконечно длинные – до горизонта. У него заныло сердце. Потом он увидел ее в буфете: крупными глотками, откинув назад голову и открыв взору сильную, упругую шею, она пила воду из бутылки. Яша сидел за соседним столиком и любовался. Выпив всю воду, она со стуком поставила бутылку на стол, огляделась и, поймав Яшин встревоженный взгляд, широко улыбнулась, обнажив крепкие, со щербинкой, зубы.
   Он посмотрел – рядом никого не было, значит, она улыбнулась ему. Он подошел к ее столику и предложил выпить кофе. Она еще раз улыбнулась и сказала, что это хорошая мысль, только она будет чай или сок, потому что кофе не пьет – спортивный режим. Яша взял два стакана сока, морковный и яблочный, а она рассмеялась и предположила, что он хочет, чтобы она лопнула. Яша смутился и представился, кивнув по-гусарски головой. Она ответила, что ее зовут Таня. Яша подумал: «Татьяна и Ольга» – и не к месту вспомнил «Евгения Онегина».
   У Тани было скуластое, обсыпанное крупными веснушками лицо и задорный, курносый нос. Яша доходил ей примерно до подбородка. Поговорили о том о сем, и Яша отвез ее домой, робко предложив назавтра встретиться. Она согласилась.
   Вечером следующего дня Яша с букетом белых роз ждал Таню у подъезда. Она вышла расстроенная и дерганая, вытирая ладонью злые слезы. Он спросил, в чем дело, но она только отмахнулась.
   Поехали в «Арагви». Таня долго изучала меню и наконец заказала себе свежий салат и мороженое и принялась без особого удовольствия ковыряться в салате вилкой. Яша расстраивался, что у Тани плохой аппетит. Она отмахивалась: режим. Таня была профессиональной теннисисткой, то есть спортсменкой. Говорила, что склонна к полноте и поэтому очень следит за весом. Взяли бутылку «Киндзмараули». Таня выпила половину бокала и сразу захмелела – спортивный режим.
   Она рассказала, что живет с маленьким сыном Петькой и родителями в крошечной двухкомнатной квартире. Еще частенько заходит сильно пьющий брат. Заходит на неделю или на две, поссорившись с законной. Пьет с горя без продыху, вместе с ним и батя. На второй неделе присоединяется мамаша. И все они дружно грызут Таню за то, что она родила без мужа. В общем, мрак и жуть, хоть из дома беги – а бежать-то некуда. Хорошо еще, сборы выручают – там хоть можно отоспаться, но душа болит за Петьку – как он там без нее?
   Яша слушал Таню, и у него ныло сердце – конечно, от жалости. Потом он повез ее домой, и они долго целовались в машине. Яша даже немного устал и вспотел, а Таня все никак не уходила.
   – Маленький ты мой, хороший такой! – словно удивлялась она и гладила Яшу по голове.
   Через месяц он перевез Таню к себе, естественно, вместе с сыном Петькой. Петька был рыж, вихраст и конопат, носился по квартире как подстреленный, поливал из-за угла Яшу из водяного пистолета, залепил замочные скважины пластилином, засветил пленку в Яшином фотоаппарате, писал мимо унитаза. Но Яша его полюбил. Через три месяца расписались.
   Яша прописал Таню к себе и усыновил Петьку. Теперь вихрастый, конопатый и курносый Петька носил фамилию Берендикер. В квартире стояли в рамочках Танины фотографии – на корте и дома, с Петькой и без. Яшина мама, конечно, была в ужасе, особенно когда они всей семьей приходили к ней в гости, а маленький Петька устраивал показательные выступления. Мама опять горячо молилась и просила у бога справедливости.
   Яша с Таней жили хорошо. Иногда, правда, спорили по поводу Петькиного воспитания. Тане не нравилось, когда Яша делал Петьке замечания. Чтобы ее не травмировать, Яша откладывал воспитательный процесс на время Таниных отъездов на сборы – тогда он учил Петьку мыть посуду и поднимать крышку унитаза. В пять лет благодаря Яше Петька уже довольно бегло читал и решал простые задачки по арифметике. Яша варил ему кашу на завтрак и суп на обед. Таня приходила с тренировок усталая, садилась на кухне на стул и вытягивала на табуретке свои божественные ноги. Яша подходил, делал ей массаж и мечтал, чтобы скорее наступила ночь.
   Первого сентября Яша отвел Петьку в первый класс, Таня была на соревнованиях. И в первый же день, придя за Петькой после уроков в школу, выслушал от учительницы кучу замечаний по поводу поведения ученика первого класса «А» Берендикера Петра. Он Петьку пожурил, но все-таки повел в кафе-мороженое, убеждая, что начало занятий в школе – большой праздник.
   Таня приехала с соревнований с хорошими результатами и блуждающими глазами. Ночью, когда сильно соскучившийся Яша обнял ее и прижал к себе, она в голос заплакала и призналась, что она влюбилась и изменила ему. До утра они плакали вместе. Яша утешал Таню и умолял не расстраиваться, Таня утешала Яшу и просила о том же – не расстраиваться. Под утро, крепко обнявшись, они наконец уснули.
   Утром Яша сделал Петьке бутерброды и отвез в школу. Вернувшись домой, сделал Тане крепкий чай со смородиновым листом и сварил два яйца в мешочек. Таня еще спала. Они решили поговорить и выяснить все на свежую голову. Яша предложил Тане не спешить и не пороть горячку, а подождать – может, все рассосется. Таня яростно вертела головой и твердила, что обманывать она его не может, слишком ценит и уважает. Но и завязать со своим баскетболистом тоже не может – это выше ее сил. В общем, решили разводиться.
   – А Петька? – спросил Яша.
   Таня глубоко вздохнула и опять расплакалась.
   – А жилье у твоего хахаля есть? – тихо спросил Яша, подавая ей стакан воды.
   – Ты что? – Она укоризненно посмотрела на мужа. – Я же говорила тебе, что он не местный. Из Саратова. Живет в общежитии.
   – И где же вы собираетесь жить? – осторожно спросил Яша.
   Таня удивилась.
   – Здесь, а где же еще? Ты же не можешь оставить ребенка без жилплощади. И потом, здесь же у Петьки школа! – почти с возмущением сказала она.
   Яша вздохнул и пожал плечами. Наверное, Таня права. В конце концов, она мать, и она должна думать о ребенке, а не о нем, бывшем уже муже. Яша собрал вещи и в тот же вечер уехал к маме. Петька из своей комнаты крикнул ему: «Пока!»
   Конечно, Яшина мама была счастлива. Но это с одной стороны. Понятно, с какой. А с другой стороны, ей было до боли жалко квартиру, к которой Таня не имела ни малейшего отношения.
   – Ты идиот! – говорила она сыну.
   – Но там же ребенок! – возражал Яша.
   – Точно идиот, – уже совсем уверенно повторяла мама, тяжело вздыхая. Но при этом думала: «Черт с ней, с квартирой. Главное, что он выскочил из этой ситуации. А плата… так за все в этой жизни приходится платить. А уж тем более – за собственную глупость». Она была женщиной умной и к тому же имела богатый жизненный опыт.
   Зажили вдвоем. Яша оказался в раю: каждый день свежая сорочка, на завтрак – оладьи со сметаной, обед из трех блюд плюс закуска, свежие газеты на тумбочке у кровати. Ни одна из жен не заботилась о нем так, как мама (впрочем, тоже мне новость). Но по Тане он, конечно, тосковал и по Петьке тоже. Раз в месяц отвозил Тане алименты и ходил с Петькой в зоопарк или в кино.
   Как-то раз в журнале предложили командировку в Иваново – делать фоторепортаж на камвольном комбинате. Ехать никто не хотел, кому нужно Иваново? Все хотят в Париж или, в крайнем случае, в Прагу. А Яша поехал с удовольствием: все впечатления, все перемена мест. Поехал на машине – а что, почти путешествие!
   Гостиница в Иванове была затрапезная, хуже некуда: батареи почти не грели, вода из крана ржавыми каплями всю ночь стучала по голове, а на завтрак в буфете подавали только яйцо под майонезом и кофе цвета грязного песка.
   Комбинат поразил Яшу масштабом, гулким шумом цехов и стойким едким запахом пыли и машинного масла. Девушки в пестрых ситцевых халатах и косынках хлопотали у своих станков. Репортаж делали, естественно, о бригадире и передовике производства Любе Команиной, девушке крупной, даже излишне, очень высокой, на голову выше своих товарок, с большой, пышной грудью, на которой трещали хлипкие пуговицы халатика, и с крепкими и полными ногами.
   На комбинате Люба была личностью известной – передовик, бригадир да еще и секретарь комсомольской организации комбината. Стоит ли говорить, что, увидев ее, Яша сразу потерял свою бедную голову?
   После репортажа они долго пили чай с сушками в красном уголке, Яша неотрывно смотрел на Любу, а она краснела и отводила взгляд.
   Вечером, после смены, Яша повез Любу домой. Жила она на окраине, в собственном доме, в большой многодетной семье. Яша пообещал, что приедет на следующие выходные. Он держал Любу за руку, а она пыталась вырвать руку и опять густо краснела.
   Яша сдержал обещание – теперь он ездил в Иваново каждую неделю после работы, захватив цветы и торт – Люба была сладкоежка. Они гуляли по парку, катались на аттракционах и ели мороженое, а вечером целовались в машине у Любиного дома. Промотавшись так три месяца, вконец измученный Яша сделал Любе предложение. Она расплакалась, долго сморкалась в большой цветастый носовой платок и наконец согласилась.
   Шумную свадьбу справили в доме невесты. Яшина мама приехать отказалась – от всех этих событий у нее обострилась гипертония.
   После трехдневной свадьбы Яша привез Любу в Москву. Она зашла в квартиру, поставила на пороге чемодан и села в кухне на табуретку, заняв собой все пространство. Яшина мама стояла в проеме кухни со скорбным лицом, сложив на груди маленькие ручки.
   Ночью Люба опять плакала, а Яша ее утешал и гладил по голове. В соседней комнате плакала Яшина мама, только ее никто не утешал.
   Наутро Люба решила понравиться свекрови и сварила макароны. Поставила кастрюлю на стол, предварительно щедро посыпав их сахарным песком.
   Яшина мама зашла на кухню и в ужасе спросила:
   – Это что?
   Люба расплакалась и убежала в свою комнату. Вечером мама твердо сказала, что нужно разъезжаться и разменивать квартиру. Яша удивился, но согласился.
   Разменялись довольно быстро – и вскоре Яша с Любой переехали в однушку у метро «Беляево». На стене висели Любины фотографии – Люба на Красной площади, у Мавзолея Ленина и на Ленинских горах. Как многие провинциалы, она любила фотографии на фоне памятников культуры.
   Москву Люба не полюбила и боялась ее. Сварив нехитрый обед, она сидела, подперев голову рукой, смотрела в окно и тосковала по семье, комбинату и родной комсомольской организации.
   Однажды она поехала погостить домой. С удовольствием два часа полола огород, топила баньку и пила с сестрами чай из самовара в саду, а наутро пошла на комбинат, вдохнула запах пыли и машинного масла, услышала гул станков и разревелась.
   Вечером Люба пошла на почту и заказала телефонный разговор с Москвой. Она долго плакала и объясняла Яше, что назад не вернется. Яша пожелал ей счастья. Хорошие люди всегда желают счастья тем, кого любят.
   Яшина мама окончательно поверила в мудрость всевышнего и попросила знакомую сваху искать для Яши невесту. Сваха долго не соглашалась, помня о ненадежности клиента, но Яшина мама была настойчива, как никогда. Все невесты проходили тщательный отбор, как в отряд космонавтов. Больше осечек Яшина мама допустить не могла. Наконец претендентка была одобрена – образованная девочка из приличной семьи, врач-педиатр. Милая, тихая и скромная. И – чудо! Она была маленькая, тоненькая, кудрявая и темноглазая. Словом, точно такая, как намечтала мама. Это определенно был знак.
   Мама показала Яше фотографию невесты. Невесту звали Соня. Яша внимательно разглядывал снимок.
   – Ну? – нетерпеливо спросила мама.
   Яша равнодушно пожал плечами.
   – В каком смысле? – спросил он.
   – Только не делай из себя идиота, – попросила мама.
   Яша тяжело вздохнул и сказал:
   – Ну хорошо.
   Это было руководство к действию. Мама хорошо знала своего сына. Яше, честно говоря, было все равно. Он просто очень любил свою маму и не хотел больше ее огорчать. В конце концов, мама всегда оказывалась права, не признать этого было бы нечестно.
   И Яша позвонил Соне. И Яша встретился с Соней. И Соня оказалась хорошей девочкой – сваха не обманула. Они приходили в гости к Яшиной маме и пили чай, а мама к их приходу пекла яблочный пирог. Они приходили в гости к Сониным родителям, а Сонина мама пекла пирожки с капустой. И они опять долго пили чай. С Сониным отцом Яша разговаривал о политике. Сониной маме Яша сделал парадный портрет на фоне старинного трюмо. Наконец, Соня вылечила Яшину маму от радикулита. Это стало последней каплей. Через пять месяцев Яша сделал Соне предложение. Познакомили родителей. Купили платье невесте и костюм жениху. Заказали ресторан.
   Соня переехала к Яше только после свадьбы. Все приличия были соблюдены. Яшина мама сказала, что у нее прошла гипертония. Яша подумал, что только ради одного этого стоило жениться.
   Зажили они, в общем-то, неплохо. У Сони был хороший характер – ровный и покладистый. Мужа понапрасну она не пилила. Каждый вечер звонила Яшиной маме, справлялась о здоровье (кстати, передавать свой богатый кулинарный опыт маме не пришлось – Соня прекрасно умела готовить). Придраться было абсолютно не к чему – даже если бы очень захотелось. Впрочем, Яша иногда находил повод. Понимал, что несправедливо, но ничего не мог с собой поделать – хотя придирки и брюзжание были совсем не в Яшином характере.
   Родители с нетерпением ждали внуков. Яша не торопился, хотя в принципе к детям относился положительно.

   Жизнь текла спокойная, тихая и размеренная, о такой только мечтать. Но мечтать как-то ни о чем не хотелось. Яша приходил вечером с работы, съедал вкусный ужин, садился перед телевизором и щелкал пультом. Соня приносила чай в подстаканнике и печенье с корицей – все, как любил Яша, – сама садилась в сторонке и вязала Яше теплый свитер с оленями – из синей шерсти, к его голубым глазам. Казалось бы, что еще человеку надо?
   Яша не сделал ни одной Сониной фотографии – при том, что внешность у нее была яркая и выразительная. Года через полтора Яшин школьный друг Борька, сваливший в Штаты, прислал Яше гостевое приглашение. Борьке очень хотелось похвастаться своими успехами – длинной американской машиной, похожей на крокодила, новым домом, похожим на нормальное человеческое жилище, и женой-итальянкой, похожей на Мадонну Рафаэля (так, по крайней мере, казалось Борьке). И еще прелестными детьми, похожими на кудрявых и пухлых купидонов.
   Яша купил полкило черной икры в синей жестяной банке, коробку конфет «Красный Октябрь», бутылку армянского коньяка «Ани» и павловопосадский платок с красными розами на синем фоне для Борькиной итальянской жены. Поменял во Внешторгбанке пятьсот долларов из расчета один доллар к шестидесяти восьми копейкам по тогдашнему справедливому курсу, не без труда взял билет – и через девять часов после взлета обнимал довольного и слегка разжиревшего на обильных американских харчах любимого школьного дружка.
   Они внимательно рассматривали друг друга, хлопали по плечам и наконец обнялись. Из аэропорта ехали долго, часа два, и Яша как завороженный смотрел в окно.
   Борькин дом показался Яше шикарным, машина – роскошной, дети – прелестными, а жена – просто милой и симпатичной. Яша достал подарки, и изумленные хозяева накинулись на икру. В тот же вечер, естественно, выпили весь коньяк. На десерт Яша ел диковинный волосатый фрукт под названием киви. Борька взял неделю отпуска, что по американским понятиям было почти подвигом. Яша был от Америки в полном восторге. Все ему нравилось – и небоскребы, и одноэтажные частные дома, и ровные, как зеркало, дороги, и длинные и безлопастные американские машины, и магазины, убивающие наповал своим одуряющим изобилием, и любезные улыбки продавцов и официантов, и просто воздух свободы и ощущение неограниченных возможностей.
   По вечерам у телевизора пили пиво, а Борька уговаривал Яшу перебираться в Америку насовсем. Яша сомневался и задавал нудные вопросы. Борька убеждал, что в Америке Яша непременно устроится – хорошие фотографы везде в цене.
   – Будешь снимать свадьбы и дни рождения, – убеждал Борька. – Аведон, ясен пень, из тебя не выйдет, но машину купишь, причем сразу. Потом дом. Возьмешь кредит – здесь все так делают. Отдыхать поедешь на Гавайи – и это только по первости. Ну а потом – Европа и так далее.
   Яша молча слушал Борьку и тяжело вздыхал. Ночью совсем пропал сон. Яша взвешивал «за» и «против». Получалось так на так.
   До отъезда оставалась неделя. Яша купил видик, плащ и туфли маме, костюм и сумку Соне и большую пожарную машину Таниному сыну Петьке. Себе – только джинсы и тенниску, на большее денег не было.
   В предпоследний день поехали с Борькой напоследок пошататься по Манхэттену и на обратной дороге попали в аварию. Слава богу, так, ерунда – все живы-здоровы, но полицию, естественно, вызвали, в Америке без этого никак. Виноватым признали Борьку. Он, дурак, начал спорить с полицейским – неистребимая совковая привычка. Короче говоря, суд да дело – их забрали в участок.
   В полицейской машине Борька продолжал возмущаться, но уже, к счастью, по-русски. Полицейский за рулем смотрел на них в зеркало и усмехался. Яша, естественно, нервничал и не понимал, чем кончится дело.
   Их провели на второй этаж, наказали ждать и вести себя тихо. Они сели на стулья, Яша с укором посмотрел на Борьку и покрутил пальцем у виска. Тот тяжело вздохнул и развел руками.
   Примерно через полчаса дверь открылась, и в комнату вошла женщина, одетая в форму лейтенанта, – высоченная и крупная мулатка. На бейджике были крупно написаны ее имя и фамилия. Фамилию Яша не запомнил, а вот имя оказалось прекрасным. Звали ее Изабель. У Яши задрожали колени, а по спине пробежала тонкая струйка холодного пота.
   Борька, вовсю кокетничая с прекрасной Изабель, мягко пытался доказать свою правоту. Она слушала его молча, чуть наклонив голову набок, постукивая карандашом по поверхности стола. Когда Борькино красноречие иссякло, она вздохнула, сказала «о’кей», попросила подождать пару минут и вышла из кабинета. Борька сидел красный как рак и нервно барабанил пальцами по столу.
   – Спроси ее, она замужем? – хрипло спросил Яша.
   – Ты мудак? – ответил Борька.
   – Почему? – удивился Яша.
   Отпустили их примерно через час, вручив квитанцию на довольно увесистый штраф. В машине Борька радовался, что легко отделались.
   Дома выпили полторы бутылки водки. Яша попросил разрешения позвонить в Москву. Он кричал маме в трубку, что Америка прекрасна и он абсолютно уверен, что жить надо только там и больше нигде. Он рассказывал маме про небоскребы, магазины и океан. Про американские продукты, рестораны и доброжелательный американский народ. Про Борькин дом и его машину. Про возможности и перспективы. В общем, заливался соловьем.
   Мама слушала его молча, без обычных скептических комментариев. Когда Яша наконец остановился, она тихо и угрожающе спросила:
   – Ну что, опять?
   Она слишком хорошо знала своего сына Яшу Берендикера. Да и потом, материнское сердце – вещун. Это всем известно.
   Яша счастливо рассмеялся. Теперь он знал наверняка, как ему надо действовать. Он был спокоен, доволен и счастлив. Перспективы казались ему обнадеживающими и радужными.
   На следующий день он занял у Борьки денег и послал на адрес полицейского участка огромную корзину белых роз. Разумеется, с указанием адресата.

Иосиф Гольман
Отпусти кого любишь

1
   Только что сюда привезли двоих с поножовщины. Один вроде как ничего, а второму полоснули по артерии. Страх как крови налил – и в машине, и здесь. Вообще чудом довезли.
   Баба Мотя с уважением посмотрела на Ивана Семеновича. Несмотря на его молодость, она даже в мыслях называла доктора только по имени-отчеству. Что-что, а мозги баба Мотя пока не пропила. Квартиру – да, а мозги – нет. И уж она-то за сорок лет в медицине всегда сумеет отличить настоящего хирурга от бесцветного обладателя диплома.
   Баба Мотя, кряхтя, домыла пол – швабру не признавала. Последний раз выжала тряпку и с трудом разогнулась. Постояв минутку для восстановления равновесия, вымыла руки над плохо покрашенной жестяной раковиной.
   Иван Семенович дописывал историю болезни. У них всегда так: артерию зашить быстрее, чем потом отписаться. Правда, и то и другое – важно. Там спасают больного, здесь – себя. Баба Мотя понимает в этой жизни гораздо больше, чем кому-то может показаться.
   – Иван Семеныч, а с этим красавцем что делать будем? – наконец решилась санитарка прервать его занятие.
   «Красавец» лежал на каталке уже больше часа, не обращая на себя никакого внимания. Его привезли в самый разгар суматохи. И отложили, поскольку помощь ему уже не требовалась. Даже лица не закрыли из-за суеты с ранеными.
   Он и в самом деле был красив: высок, строен, хорошо одет. И возраст еще боевой, хоть и постарше доктора будет.
   Вот разве что не дышит.
   «Наверняка какой-нибудь дипломат или буржуй», – подумала про покойника баба Мотя. Буржуй – это так, для определенности. Баба Мотя не против буржуев. Ей нравится, когда кто-то живет красиво и богато. Несмотря на то что у нее самой так не получилось.
   Иван Семенович оторвался от писанины. В зарубежных фильмах он видел, как врачи надиктовывают тексты прямо в компьютер. А здесь – приходится мозолить пальцы ручкой вместо скальпеля.
   – А чего с ним делать, баб Моть, – рассудительно сказал он. – Бери Наташку – и в морг. Неопознанное лицо с переломом шейных позвонков. Завтра милиция им займется.
   – Думаешь, убили его? – поинтересовалась санитарка.
   – Не думаю, – ответил доктор. – Больше похоже на травму. – И вновь углубился в историю болезни.
   Баба Мотя вздохнула, еще раз пошарила по карманам покойника. Ни бумажника, ни визиток – ничего. Бедные родственники, даже знать не будут. У нас ведь долго не церемонятся. Раз – и оприходуют в братскую могилку. Потом ищи-свищи.
   – Наташка! – неожиданным басом проорала она.
   Иван Семенович вздрогнул:
   – Баба Моть, я ж просил при мне так не кричать.
   – Извини, – смутилась санитарка. – Устала искать эту шалаву.
   Эта шалава прибежала сама. Веселая, молодая, с озорными глазами и размазанной на губах помадой.
   – Опять с больным дежурила? – без особой, впрочем, строгости поинтересовалась санитарка.
   – Во-первых, ты мне не начальница, – тоже беззлобно, скорее даже весело, огрызнулась медсестра, – а во-вторых, раз Иван Семенович на меня внимания не обращает, значит, я свободна. Так, Иван Семенович?
   Иван Семенович вдруг взял и покраснел. Ни шесть лет медвуза, ни три года в экстренной хирургии не избавили его от этой несовременной привычки. Наташка довольно расхохоталась. В отличие от санитарки она не испытывала к доктору особенного пиетета. Так, легкую симпатию, никак практически не закрепленную.
   – Шалава ты, Наташка, – заступилась за доктора баба Мотя. – Бери перчатки, пошли мужичка свезем, – кивнула она на тело на каталке.
   – Баба Моть, может, без меня, а? – сразу сникла девчонка. Живых больных она любила. Покойников – нет.
   – Не выйдет без тебя. Некому, – отрезала санитарка.
   Наташка вздохнула и поплелась за перчатками.
   Через пять минут не слишком скорбная процессия двинулась в путь. Баба Мотя толкала каталку сзади. Так ничем и не накрытая, красивая голова покойного была прямо перед ее глазами.
   Старухе стало не по себе.
   – Ты уж это, не обижайся там, – пробормотала она. – Всех жалко, и тебя тоже. Да ничего не поделаешь.
   – Бабка, ты совсем с ума спятила, что ли? – обернулась Наташка. – Уже с покойником разговариваешь!
   – Иди, иди. Крути задом! – отбрехалась санитарка.
   – Завидуешь? – засмеялась сестра. – Небось сама-то успела покрутить?

   В морге уже никого не было. Санитарка большим ключом открыла двустворчатую железную дверь. Они вкатили каталку в помещение и из солнечного дня сразу попали в сумеречный полумрак. В еле горевшей лампочке даже нить была видна.
   Все места на лежаках были заняты. День был урожайным. Здесь и бабушка-хроник из планового отделения, и утренний сбитый, и сердечник из кардиологии. Плюс вчерашние. Все, как положено, с номерами. Подбородки подвязаны.
   – Куда ж тебя положить-то, прости, господи… – задумалась старуха.
   В этот момент хрюкнула, заработав, холодильная машина. Вобрала в себя весь ток, и лампочка, и без того еле тлевшая, вовсе погасла.
   – Баб Моть! – заверещала Наташка.
   – Здесь я, не ори, шалава! – своеобразно успокоила опытная санитарка.
   Лампочка, мигнув, снова вспыхнула.
   – Придется на пол ложить, – наконец приняла решение старуха.
   – Он смотрит!!! – теперь уже по-настоящему заорала Наташка.
   – Кто смотрит? – не поняла баба Мотя и посмотрела на покойника.
   А он смотрел на нее.
2
   Ожившего покойника положили в блатную палату. Маленькая, всего на две койки, рядом с ординаторской, чтобы успеть прибежать по первому зову. На стенках над койками – работающие кнопки вызова, давно срезанные в палатах общих. Чтоб не беспокоили. Все равно младшего персонала не хватает. Ну и чего названивать?
   Здесь лежали родственники врачей, местное начальство. В последнее время – так называемые коммерческие больные. Сейчас вторую койку занимал Леонид, журналист, нервный, но веселый. В общем-то, неплохой мужичок лет за сорок. Не родственник и не коммерческий. Скорее свой.
   Его здесь знали и любили, он не раз писал о самоотверженной работе хирургов экстренного отделения. Язык у него был хороший. И под пером Леонида обычные больничные будни становились чем-то похожими на знаменитый американский сериал.
   Лечился он от болей в животе. Точнее, не столько от болей, сколько от страхов. Болезнь третьего курса. Все болезни, о которых писал, находил у себя. А поскольку совсем здоровых людей не бывает, то, накручивая на реальные болячки еще и мнимые, раз или два в год ложился на пару недель подлечиться. Ему спокойнее, а персоналу веселее: Леонид знал не одну сотню анекдотов и умел найти подход к сердцам медсестер.
   А на второй койке, соответственно, лежал едва не списанный мужчина. Снова без сознания, но состояние, по словам врачей, было стабильным. Травмированный по-прежнему был безымянным, несмотря на то что пошли вторые сутки после его поступления. Приходили оперы, щелкнули «Полароидом», но сказали, что пока его никто не ищет. На том и расстались.

   Иван Семенович в который раз разглядывал рентгенограммы. Он их и в кабинете смотрел, на просмотровом столе. И с рентгенологом долго беседовал. Теперь вот – в палате, рядом с койкой пострадавшего.
   Иван Семенович чувствовал себя неуютно. Это не он вчера осматривал больного и подписывал заключение о смерти. Но он дал команду везти живого человека в морг. И это накладывало на него некие обязательства, правда, самому ему пока неясные. Их просто как-то невидимо связало. Вот и ходит сюда по десять раз на дню. И наблюдает одну и ту же совершенно безрадостную картину.
   Жизненные показатели в норме, состояние стабильное. Сознания нет. И неизвестно, будет ли. Зато известно, что ходить – да что там ходить – шевелиться даже! – этот больной не будет никогда.
   Иван Семенович осуждающе глянул на еле видную полосочку, змеившуюся через шейный позвонок на одном из рентгеновских снимков. Именно эта сволочная полоска сделала еще молодого и сильного человека полнейшим инвалидом. А второй снимок – затылочной части черепа – заставил рентгенолога предположить, что дальнейшая жизнь этого человека, вполне возможно, будет чисто растительной. Впрочем, на этот счет у Ивана Семеновича было свое, более оптимистичное, мнение.
   – Что, Иван Семеныч, не просыпается? – поинтересовалась баба Мотя, тоже заходившая в палату явно чаще, чем этого требовали ее служебные обязанности.
   – Пока нет, – ответил доктор.
   Леонид молча наблюдал происходящее со своей койки.
   – А очнется?
   – Думаю, да. Давление стабильное, кровь неплохая. У него просто железный организм.
   – Слава богу, что мы вчера задержались в холодильнике. Если б быстро выложили, он бы ночью от холода помер.
   – Знать бы, что лучше… – задумчиво произнес доктор. И осекся: на него пристально смотрел больной.
   Своим шестым медицинским чувством Иван Семенович понял, что его слова больным были услышаны и прочувствованы. И еще: они не открыли больному Америку. Если бы он мог, он бы понимающе улыбнулся. Но он не мог даже этого.
   У доктора наконец проснулись его условные рефлексы. Он наклонился к больному:
   – Вы меня слышите? Если да, закройте глаза.
   Больной послушно закрыл глаза.
   – Вы можете говорить?
   Глаза открыты.
   – У вас что-нибудь болит?
   Глаза открыты.
   – Плохо тебе, милый? – совсем не по-медицински спросила баба Мотя и погладила лежащего по повязке.
   … Глаза закрылись надолго.
3
   Ольга Сергеевна шла по коридору своей знаменитой летящей походкой. Полы накрахмаленного халата развевались, высокий белый колпак делал еще строже и без того холодное, хотя и очень красивое лицо.
   «На этой двери – поправить табличку, – машинально отмечала она. Услышав из процедурной чересчур громкий для больницы смех, мысленно отметила в своем «гроссбухе» и это. – Опять небось Наташка. Никак не понимает».
   Она ровно относилась к местной возмутительнице спокойствия, но та ненавидела Ольгу Сергеевну всей своей искренней душой. В Ольге Сергеевне Наташка наблюдала все, что лично не любила. Например, Наташка не представляла, как можно провести в этих вонючих стенах столько лет жизни! Нет, Наташка не такая дура, как баба Мотя или Ольга Сергеевна. Не все же время среди больных ей будут попадаться только неимущие кобельки. Что, конечно, тоже неплохо. Когда-то ей попадется умный богатый старик, очарованный ее молодостью и свежестью. И она честно будет за ним ухаживать, пока он не умрет. А может, в нее влюбится и вовсе не старый человек. Ей же не только богатства хочется, а счастья. Хотя эти два понятия для малоимущих не слишком отличимы. А Наташка была откровенно малоимущим человеком и оставаться таковым не собиралась.

   Ольга Сергеевна у многих вызывала двоякое чувство. Безупречно красивое лицо. Роскошные желтые волосы, правда, тщательно скрываемые под непременным колпаком. Отличная фигура, угадываемая даже под халатом.
   И столько холода в глазах, что даже признанные больничные ловеласы отказывались от попыток приручения старшей медсестры. Жертвы неудачных опытов в этом направлении даже пытались распространить слух о ее нестандартной ориентации. Но этот фокус не прошел: все, кому надо, знали, что у Ольги Сергеевны имеется дочь Санька, тринадцати лет. Такая же красивая. И такая же холодная, как мама. Никаких сомнений в родстве.
   Ольга Сергеевна улыбнулась. Вот бы больничные сплетники узнали, откуда она сейчас пришла!
   С Сашей Лордкипанидзе Ольга Сергеевна (тогда еще просто Ольга, без отчества) появилась в больнице в один и тот же день. Строгая красавица, с отличием закончившая медучилище. И уж совсем нестрогий анестезиолог, московский в нескольких поколениях грузин, у которого от древних корней остались только горячий нрав и патетичность застольного общения. Ну и любовь к красавицам, конечно. Особенно к недоступным.
   С Ольгой его ожидал полный облом: все атаки, от лобовых до самых изощренных, закончились абсолютным провалом. Потанцевать – пожалуйста. Можно даже не на пионерской дистанции. Посмеяться над острым анекдотом – не возбраняется. Но все чуть более глубокие поползновения пресекались только Ольге свойственным способом. В ходе мягкого ползучего наступления ладони Лордкипанидзе вдруг ощущали, что имеют дело с холодильником. И поскольку секс с бытовым прибором в его планы не входил, он и сам моментально остывал.
   Саша злился, обижался даже. После очередной неудачи проверял свои мужские чары на какой-нибудь другой представительнице прекрасного пола. Чтоб не заработать комплекса неполноценности. На других срабатывало. Но не здесь.
   Каково же было его разочарование, когда где-то через полгода под Ольгиным идеально выглаженным халатиком вдруг зримо выступили очертания очень конкретной беременности. Понятное дело, не имеющей никакого отношения к бедному Лордкипанидзе.
   Это просто убило горячего молодца. Такова их неприступность!
   Он и злился, и проклинал задевшую его сердце девицу. Сотни раз доказывал себе и друзьям, что все они, которые в платьях, лицемерные и обманные. Но себя-то не уговоришь: Александр прекрасно понимал, что заноза в душе останется если не навсегда, то уж точно надолго.
   В порядке лечения такого рода недуга он даже женился. На очень хорошей девушке, совсем не связанной с медициной. Чтоб уж ничего общего.
   На свадьбу позвал Ольгу. Дабы знала, что упустила.
   Она только родила, но попросила подругу посидеть с крошкой и пришла. И в загс, и в кафе, где отмечали.
   В загсе как-то все прошло ничего, спокойно. Ольга, конечно, и там была чертовски красива, но и его невеста тоже была хороша. Да еще фата придавала романтизма.
   Кстати, Лордкипанидзе до свадьбы свою молодую невесту как женщину не знал. Сдержал свой темперамент. Кутить так кутить!
   Но вот в кафе его дьявольские планы душевной реабилитации дали такую трещину, что и в год не замазать.
   К Ольге тогда потянулись все свободные кавалеры. Каждый ее танец по-живому резал сердце ревнивого грузина. Ситуация была сумасшедшая: женился на одной, а ревновал другую.
   А потом Ольга, по своему обыкновению, отшила всех и села в кресло в холле. Закинула ногу на ногу, как всегда, привычно и естественно, выпрямив гордую спину. Великая и недоступная. «Как коммунизм», – почему-то пришло в голову аполитичному Лордкипанидзе.
   И пробило несчастного доктора по полной программе. Ну не сможет он быть счастлив ни с кем, кроме этой Снегурочки!
   Саша горько пожалел о своей спешке. Однако в силу мягкости характера (что часто бывает у громкоголосых и внешне крутых мужиков) свадьбу не прекратил: как-то неудобно перед невестой, ее и своими родителями, друзьями. А потом, что бы это дало?
   Разрыв с одной вовсе не означает союза с другой.

   Год где-то промучился доктор. В постели обнимал свою Лену, а представлял Ольгу. Потом появился ребенок, потом – второй. И острота проблемы угасла.
   Так Лордкипанидзе сам и считал. Но когда дело касается сердечных дел, считать можно долго, да все равно просчитаешься.
   Душа загорелась по-новому где-то с год назад. Дети подросли. В карьере Лордкипанидзе обогнал многих однокурсников. В тридцать пять – главврач. Как специалист звезд с неба не хватал. Но организатором оказался, как говорится, от бога. При нем больница ожила. Появились спонсоры, пошли деньги от коммерческих больных. Изменился не только внешний вид здания, но и набор диагностической аппаратуры, и зарплата персонала. Медицина никогда не была в первых рядах по этому показателю, но, во-первых, деньги всегда выдавались без задержек, а во-вторых, почти все получали существенные доплаты к бюджетным зарплатам. В этой связи Лордкипанидзе прощали и безапелляционность высказываний на совещаниях, и многочисленные романы с симпатичными сотрудницами, и даже личный здоровенный джип, который на его зарплату, пусть и с добавками, купить было невозможно. Завидовать завидовали, но в органы не стучали: и сам живет, и другим дает.
   Беда пришла, откуда не ждали. Главврач, как когда-то, снова влюбился в Ольгу Сергеевну, ныне старшую медсестру той же больницы. Даже амуры свои забросил. И возобновил попытки. Да еще с удвоенной силой, решив, что все надо довести до конца: либо понять, что не так ему было это и надо, либо вплоть до развода и женитьбы на своей единственной.

   Ольга Сергеевна даже шаг замедлила, вспомнив, чем занималась полчаса назад. В очередной раз зашла в кабинет главврача. В очередной раз он приобнял ее, как бы проверяя реакции. Если отстранится – значит, просто радушно встречал. А если… Хотя на второе «если» Лордкипанидзе, откровенно говоря, не рассчитывал. Так, по привычке. Все, как в предыдущие сотни раз.
   А Ольга Сергеевна вдруг вздохнула, развернулась к двери и повернула торчащий в замке ключ. После чего сама сняла свой иссиня-белый халатик. И колпак тоже.
   Как и у многих советских медичек, в жаркое время года – кондиционеров же нет! – под халатиком у нее имелись только трусики. Каковые Ольга Сергеевна аккуратнейшим образом сняла и положила на стульчик.
   Лордкипанидзе так и стоял с раскрытым ртом.
   – Раздумал, Лорд? – поинтересовалась Ольга Сергеевна.
   Главврач встрепенулся и разделся с такой скоростью, как будто одежда на нем горела.
   На этом все попервоначалу и закончилось. Нельзя слишком долго чего-то хотеть и не получать. Когда оно наконец приходит, то уже может не понадобиться.
   Правда, в этот раз все вышло не столь печально. С помощью провидения, а также – немножко – Ольги Сергеевны влюбленный главврач сумел-таки выполнить основное желание значительного куска своей жизни.
   Потом он, счастливый, курил: любовь после достигнутого вовсе не прошла. Просто Ольга Сергеевна, кроме обожаемой, стала еще и родной.
   Ольга тоже была довольна: удовольствие – среднее, однако никакого ощущения грязи она не испытала. И дело не только в шикарной душевой, которую главврач отгрохал себе за кабинетом (где, кстати, и кондиционер был). А в том, что она ощутила некое его право на нее: уж больно долгоиграющая была любовь.

   «И чего я его мучила?» – размышляла Ольга Сергеевна. Монахиней она точно не была. Но все ее связи были целенаправленно случайными. Не в традиционном пошловатом смысле. А в том, что она целенаправленно не хотела продолжения с теми, кого не любила. Так, нормальные человеческие инстинкты. Их нельзя игнорировать. Но им нельзя потакать. «Бедненький, – опять пожалела она Лорда. – Все-таки я неблагодарная. Сколько он для меня и Сашки сделал. Одна квартира чего стоит. Век бы на двоих не получила. Надо было раньше мужика осчастливить».
   Вот за такими раздумьями она проделала большую часть пути, конечной целью которой была палата номер двадцать восемь. Именно там лежал «мертвец», спасенный из морга бабой Мотей. И хорошо, что это сделала именно баба Мотя. Других пьющих Ольга вышвыривала недрогнувшей рукой. Но баба Мотя была случаем особым. Она и в самом деле любила больных. Да к тому же и в пьяном виде делала свое нехитрое, но абсолютно необходимое дело точно и аккуратно. Так что уж пусть работает.

   … А в палате номер двадцать восемь Иван Семенович мучительно соображал, что бы еще сказать больному, чтобы сгладить впечатление от своей неприличной для врача фразы. Как у него с этим больным все коряво получается… Может, помочь найти его родственников? Но как? Больной же не говорит. А закрыванием глаз адрес не назовешь…
   В эту секунду и открыла дверь Ольга Сергеевна.
   Молодой врач искренне уважал старшую медсестру, на которой многое держалось в этой больнице. Поэтому счел возможным посоветоваться с замершей на пороге женщиной:
   – Не соображу, как узнать его фамилию и адрес, Ольга Сергеевна.
   – Адреса не знаю, а зовут Андрей Бестужев.
   – С чего вы взяли? – вырвалось у ошарашенного доктора.
   – Знаю, – ответила Ольга Сергеевна. Развернулась и быстро вышла.
   Она никогда не была румяной. Но ее нынешняя бледность бросилась в глаза не только Ивану Семеновичу.
   Один лишь парализованный больной оставался ко всему безучастным. Узнал ли он старшую сестру? Точного ответа не знал никто: больной плотно сомкнул веки. Но Иван Семенович склонялся к тому, что узнал. И что в мозгу несчастного сейчас идет тяжелейшая работа: ведь мозг его в отличие от тела парализован не был.
4
   Андрей даже вспомнить толком не мог, как все произошло. Слишком уж прозаично, буднично для момента, изменившего жизнь. Точнее, погубившего ее.
   Командировка уже закончилась. Да она и не могла быть долгой. Если бы не заводик, несмотря на небольшой размер, монополизировавший поставки хитрого металла, необходимого атомщикам, он бы и не знал о существовании этого городишки. Не так уж далеко от Москвы – два часа езды, – а кажется, другая страна. Даже речь другая: русская, конечно, но не московская.
   Андрей вышел из уютной заводской гостиницы и, отказавшись от любезно предложенного автомобиля, пошел пешочком к вокзалу. Отчего-то захотелось, как в давние годы, прокатиться в Москву на электричке, благо жил прямо у вокзала.

   На самом деле он знал отчего. Андрей всегда был суеверным. Перебегала дорогу черная кошка – останавливался, ждал, пока кто-нибудь пересечет невидимую черту первым. Сам над собой посмеивался. Но ждал.
   А здесь было похуже кошки. В его служебную машину, на которой собирался ехать в командировку, буквально за час до выезда въехал грузовик с вдребадан пьяным водителем. «Лексус» – в капитальный ремонт.
   Своя машина, всегда безотказная, не завелась.
   На «счастье» (если б знать наперед…), позвонили заводчане, прибывшие в столицу по своим делам, и, возвращаясь, прихватили Андрея с собой. Из-за суеты забыл на столе в кабинете визитку с документами. Ребята еще посмеялись: охрана не пустит. Так оно десять лет назад и было бы.
   По дороге – очередной знак: лишь чудом избежав лобового столкновения с идиотом, выскочившим на встречку, оказались в кювете. Без травм и серьезных повреждений, но на боку.
   Этих приключений полностью хватило Андрею, чтобы утвердиться в намерении вернуться домой на электропоезде. По крайней мере, электрички не обгоняют друг друга по встречной колее.

   На пути к вокзалу увидел магазин «Культтовары». Крыльцо с обшарпанными ступеньками, побитыми на краях так, что арматура вылезала. Старая поблекшая вывеска, золотыми буквами по синему растрескавшемуся фону.
   Повеяло чем-то хорошо забытым. То ли студенческими практиками в маленьких удаленных городках, то ли еще более ранними детскими впечатлениями. Когда прилипал носом к витрине с фотоаппаратами и долго, несмотря на мамины увещевания, не мог от них отойти.
   Зашел, благо до электрички время было.
   В магазине он был единственным посетителем. В углу скучала толстая непричесанная продавщица. На пыльных витринах – обычный «колониальный» набор. Японская аудиотехника из Малайзии, китайские игрушки. Лучше бы не заходил. Хотя чего бы он мог ожидать другого?
   Вышел на улицу раздраженный. Сбежал по ступенькам. Да неловко: задел модным башмаком за торчавшую арматурину. На лету перевернулся и ударился спиной о неровный, в выбоинах асфальт. А головой, затылком – о выпирающий край бордюрного камня.
   Вот, собственно, и все.
   Сознание потерял не сразу. Слышал, как захохотал придурковатый подросток. Понятное дело, смешно мужик навернулся.
   Потом пацан понял, что дело худо, и на всякий случай ретировался.
   Прохожих не было никого: заводик работал в одну смену, и его вредные цеха поглощали чуть ли не всех жителей поголовно.
   Андрей лежал на спине, не чувствуя боли. Тела он тоже не чувствовал. Крикнуть не мог. Позвать на помощь не мог. Прямо перед глазами плыла вывеска с ненавистным словом «Культтовары». Покой пустых улиц не нарушали ни машины, ни прохожие. Лишь молодая мамаша быстренько прокатила коляску мимо так рано набравшегося мужчинки и удалилась, опасливо озираясь.

   «Вот здесь я и умру», – очень спокойно подумал Андрей. Но не умер, а только потерял сознание.
5
   Леонид и Бестужев остались в палате одни.
   Леонид с интересом и страхом наблюдал за парализованным. Со страхом, потому что страшно было представить в таком положении себя самого. С интересом, потому что базовый инстинкт журналиста – наблюдать и рассказывать. Сейчас он наблюдал, но уже предвкушал удовольствие от рассказа. Что ж поделать, что рассказ будет страшным.
   Леонид подошел к сокоечнику, поправил сползшую простынку.
   – Ты не переживай пока, мужик, – утешил он Андрея. – Никто не знает, как дальше пойдет. Илья Муромец тоже долго лежал… – Шутка вышла неудачной. Просто Леонид закомплексовал, устыдившись своего журналистского цинизма.
   Андрей благодарно моргнул веками. Приступы тупого безразличия сменялись отчаянием. Да еще ни одного родного человека вокруг. Да что там родного – знакомого. В полубреду мелькнуло лицо девчонки, которую любил. Страшно сказать, сколько лет назад. Даже имя забыл. Мелькнуло – и исчезло. Как когда-то.
   Леонид сел на стул рядом с Бестужевым.
   – Слушай, ты в самом деле не отчаивайся. Сейчас и операции на позвоночнике делают, и нервы вживляют. – Он что-то слышал об этих операциях, точно не зная, о чем шла речь. Но сейчас ему приятнее было думать, что говорит Андрею правду. Нормальному человеку тяжело переживать отчаяние находящегося рядом.
   Они помолчали. Точнее, помолчал Леонид. Молчание Андрея было невременным.
   – Слушай! – внезапно осенило журналиста. – А я ведь тебя сейчас разговаривать научу!
   Он сорвался с места, сбегал на пост к медсестрам, взял у них большой лист старого ватмана с уже отмененным графиком дежурств. А также фломастер с широким жалом. Галантно сказав «мерси» и не забыв погладить веселую медсестру по обтянутой халатиком выпуклой попе, Леонид поспешил в палату.
   – Сейчас будем с тобой болтать, – объявил он с порога. Как и многие журналисты, он тоже слегка преувеличил. Но смысл передал точно.
   Леонид нарисовал толстым фломастером все тридцать три буквы алфавита и сел перед Бестужевым.
   – Смотри, старичок. Я буду медленно вести пальцем по буквам и смотреть на тебя. У той буквы, которая тебе нужна, ты закрываешь глаза. Я уточняю, по букве слева и справа, и, убедившись, записываю твою.
   Вот теперь Бестужеву стало тошно. Если остаток жизни придется разговаривать таким образом… Похоже, прав был Иван Семенович, усомнившись в целесообразности его возвращения из морга.
   Но Леонида уже было не остановить.
   – Начали! – Его толстый сосискообразный палец пополз по буквенному ряду.
   Первую, П, угадали с третьей попытки – палец проскакивал. Вторую, О, со второй. А далее, наловчившись, Леонид ловко выплевывал букву за буквой.
   «ПОШЕЛТЫНАХ» – записывал довольный своей сообразительностью журналист. Еще бы! Он вернул бедняге возможность общаться!
   Потому не сразу понял сообщение. Сообразив, не стал дописывать до конца, а радостно заржал:
   – Молодец, Андрей! Если способен посылать, значит, поправишься!
   Даже Бестужев улыбнулся. Не губами – губы не слушались. Глазами. Может, и в самом деле поправится? Раз сразу не помер? Ведь для чего-то бог его сохранил? И тогда, на асфальте. И позже, в морге.

   И в этот момент в палату вошла она. В памяти всплыло забытое, казалось, имя. Ольга, Оленька.
6
   – Ну, здравствуй, Андрюша, – поздоровалась Ольга Сергеевна.
   «Здравствуй, Оля», – молча ответил тот.
   – Я присяду. – Она аккуратно подобрала халат и села на край его койки с проложенным вместо матраса деревянным щитом.
   Леонид внимательно наблюдал за происходящим. Здесь явно таился сюжет.
   – Лень, а ты у нас ходячий? – поинтересовалась старшая медсестра.
   – Намек понял, – с сожалением сказал Леонид. Он спустил ноги в тапки и направился к двери. По дороге искоса посмотрел на сидящую Ольгу. «Да, это не Наташка», – с сожалением подумал он. Эту по попке на ходу не погладишь.
   Но лучше синица в руках, чем Ольга Сергеевна на Олимпе. Утешив себя таким образом, Леонид направился на сестринский пост помогать девчонкам коротать время дежурства.

   – Леня тебя не напрягает? – спросила она. – Вообще-то, он добрый малый. Мы его любим. Но если захочешь, переведем тебя в отдельную палату. – Ольга Сергеевна успела привести себя в порядок, и ее вид ничем не отличался от обычного.
   Андрей вслух ответить не мог, но его ответы на простые вопросы Ольга понимала даже без помощи изобретенного Леонидом «букваря». Единение душ, наверное.
   Она поговорила с ним еще немного. Андрей волновался и взглядом показывал на «букварь». Ольга взяла ватман и фломастер.
   «Я ПОПРАВЛЮСЬ», – записала она указанные им буквы. Потом внимательно посмотрела на него и дописала знак. Вопросительный.
   – Не знаю, Андрюша. Травма очень тяжелая. Но самого страшного удалось избежать.
   Андрей умудрился усмехнуться глазами. Это смотря с чьей колокольни глядеть. Если бы он стал животным, окружающим было бы тяжелее. А лежать в его положении с ясным сознанием – лучше?
   «КАКОВЫ ШАНСЫ?» – спросил Андрей.
   – По моему опыту, шансы есть, – солгала Ольга.
   «НИКОГДА МНЕ НЕ ВРИ», – рассердился Андрей, внимательно следивший за ее глазами. Врать она так и не научилась.
   – Малые шансы. Ты же сам знаешь. Зачем спрашиваешь? – И, помолчав, добавила: – Но не нулевые. Уже звонили с нашего завода. И с твоей работы тоже. Завтра сюда привезут всех лучших специалистов-спинальников. Ты оказался большой шишкой, Андрюша.
   Она нашла правильные слова. Мужчине, даже с перебитой шеей и раздробленным затылком, приятно быть крутым в глазах женщины.

   Они посидели молча.
   – Значит, ты вернулся ко мне, Андрюша. Видит бог, я не просила у него такого твоего возвращения. Но ты должен знать: я рада. Не твоему несчастью, а тому, что ты со мной. Я час проревела в ординаторской. По мне не видно? – очень по-женски вдруг встревожилась она.
   «Нет», – глазами ответил Бестужев. Звук ее голоса успокаивал и расслаблял его. Сразу исчезло ощущение одиночества. Он теперь не один. Неизвестно, что будет дальше, но когда не один, не так страшно.
   – Мы будем вытаскивать тебя, Андрюша. Потерпи, пожалуйста. Постарайся помочь себе. И еще знай: ты мне не в тягость. И твоей дочери тоже.
   «Какой дочери?» – вскинул взгляд Бестужев.
   – Твоей дочери, Саньке. Ей тринадцать, и у нее твой характер. Самостоятельный, колючий и добрый. – Ольга Сергеевна намеренно разбрасывала «якоря», которые должны удержать в Андрее интерес к жизни. Она слишком часто видела, что происходит с тяжелыми спинальниками, утратившими смысл существования, и была намерена побороться за своего Бестужева, так внезапно к ней вернувшегося.
   Андрей закрыл глаза. Новость – а в ее достоверности он не сомневался ни секунды – надо было переварить.

   Ольга Сергеевна смотрела на Бестужева и понимала, что жизнь ее опять круто переменилась. Еще она понимала, что ненадолго. Но и за это «недолго» она была благодарна.

   – А помнишь тот июль? – спросила Ольга, подняла безвольную ладонь Андрея и прижала ее к своей щеке. Потом приблизила к его лицу свою правую руку: – А это помнишь? – На безымянном пальце сверкал алмазными гранями перстенек. Камень и был бриллиантом, только маленьким. Но для Ольги он был дороже любого большого.
7
   Еще бы Андрей не помнил!
   Как только в памяти всплыло имя «Ольга», так все и вспомнил. И как будто не забывал.
   А ведь забывал!
   Хотя, прощаясь тогда у электрички (опять электричка!), был искренне уверен, что расстается на полдня. Чтобы потом уже не расставаться вообще.
   … Тот июль был прекрасен! За плечами защита диплома – вот он, новенький, в кармане новенького же, стального цвета, пиджака. Лишних денег у Андрея никогда не было, но на импортный костюм не поскупился: на него ушла почти половина заработанного в стройотрядах. А как иначе, когда тебя ожидает прекрасная дипломатическая карьера? В том, что она будет прекрасной, Андрей не сомневался ни на миг.
   Сам поступил в МГИМО. Без блата. Без репетиторов и папы-посла. Папа у него – водитель. Что не мешает Андрею относиться к нему с обожанием.
   Вот с чем повезло, так это с родителями. Сами не получившие высшего образования, они были истинными русскими интеллигентами. Может, гены сказывались: говорят, что среди их потомков был знаменитый декабрист.
   Мама – воспитатель в детском саду. Такой воспитатель, что к ней приходят сказать «спасибо» даже совсем взрослые и многого добившиеся люди.
   Так что Андрею никогда не было стыдно за своих родителей. И когда его однокурсники небрежно бросали фразы про свои парижские или мадридские впечатления, Андрея это никак не задевало. Он еще побывает в Париже. И родителей свозит: они заслужили.

   – Андрюха, я договорился, едем! – Это подбежал Вовик Бойков. Как раз из них, из посольских детей. Но отличный заводной парень. Только учился неважно, не раз спасая экзамен за счет головы Андрея и собственной ловкости.
   – Куда? – не понял Бестужев.
   – Ну ты даешь! Мы же еще вчера договаривались! – возмутился Бойков. – К девчонкам-медичкам.
   – Нам это надо? – засомневался Андрей. – Мне еще по распределению нужно выяснить.
   – Завтра выяснишь. Сам говорил – вторник-среда.
   – Ладно. Можно и завтра, – согласился Бестужев.
   А почему бы, собственно, не поехать к девчонкам? Погода чудесная, сначала на пляж, потом – по обстоятельствам. Пляж Андрей любил: и поплавать приятно, и показать впечатляющие мускулы тоже хорошо.
   – А что за девчонки? – уточнил он у приятеля. – Опять пэтэушницы?
   – Не пэтэушницы, а выпускницы медицинского училища.
   – А говорить с ними о чем? О клизмах?
   – О Шопенгауэре, – заржал Вовик. – Не о чем говорить, делай свое дело молча. По крайней мере, у них у всех есть РВ.
   – Что такое РВ? – не понял Андрей.
   – Реакция Вассермана. Проверено, мин нет. Тебе же не нужны мины перед загранкой?
   – Мне они вообще не нужны, – закрыл вопрос Бестужев.

   В комнате общежития, куда их пропустили после проверки документов, девчонок было трое. Одна, стильная и броская, Надя, сразу прилепилась к Бойкову. Или он к ней. Обоюдное стремление.
   Вторая, Нелли, бросала изучающие взгляды на Андрея, несмотря на жару, приехавшего в своем роскошном костюме.
   А третья, не обращая внимания на гостей, размеренно водила утюгом по своему стерильного вида белому халату.
   Наверное, она была красивая. Но холодность и надменность прямо-таки били в глаза.
   – Олька, кончай свою глажку. У тебя ж сегодня дежурства нет, – попробовала включить подругу в компанию Надя.
   – Я не могу бросить на половине, – спокойно ответила та. И даже тем, кто ее не знал, сразу стало понятно: эта на половине не бросает.
   – Она у нас такая, – с гордостью сказала Надя. – Красный диплом. Осенью в институт. Будет великий врач.
   – Отстань, – улыбнулась Ольга. Улыбнулась – и нет надменности. Только некоторая сосредоточенность.
   Вовик вызвал Андрея покурить на лестницу.
   – Значит, так, – объявил он Бестужеву. – Надька – моя, Нелька – твоя.
   – А Ольга? – спросил Андрей.
   – Я тут человек бывалый. Ольга – неконтактная. Никуда не ездит, ни с кем не трахается. Отличница.
   – Я тоже отличник, – улыбнулся Бестужев.
   – Ты – нормальный. А она – нет. Будет великим врачом – буду у нее лечиться. Но, думаю, тебе сегодня Нелька полезнее.
   – Вовчик, я сам знаю, что мне полезней.
   – А знаешь, вы и в самом деле похожи, – заржал Бойков. – Есть смысл попробовать. Только подожди хотя бы, пока утюг остынет!
   Бестужев не стал ждать, пока утюг остынет. Он подошел к девушке сразу.
   – Ольга, можно вас отвлечь?
   – Можно. – Она подняла голову, отбросила рукой прядь волос. Без сомнения, она была хороша. Прямая и стройная, открытый взгляд. В мечтах Андрей рисовал себе именно таких девушек. Может, судьба?
   – Я хотел бы пригласить вас в нашу компанию.
   Ольга неожиданно смутилась:
   – Мне вообще-то надо готовиться. У меня ведь один экзамен все равно будет.
   – Но не завтра же? Еще успеете. Я сегодня тоже на важную встречу не поехал.
   – Хорошо. Только доглажу, – на удивление легко согласилась девушка.
   Присутствующие в комнате зааплодировали. Начала Надя, остальные продолжили.
   – Ура, ура! Олька едет с нами! Андрей, вы – волшебник. Разбудили Спящую красавицу.
   – Спящую красавицу не так будили, – уточнила Нелли.
   – Какие наши годы! – самодовольно усмехнулся Андрей. Он и впрямь почувствовал себя хозяином жизни.
   Лицо Ольги вновь стало надменным, и Бестужев понял, что – как через много лет станут утверждать в рекламе – «иногда лучше жевать, чем говорить». Впрочем, Ольга никаких заявлений делать не стала. Андрей, улучив момент, когда остальные ушли покурить, снова подошел к ней:
   – Извини, я глупость сморозил. Ты мне понравилась, вот и решил, что я тебе тоже. И ляпнул.
   – Ты правильно решил, – Ольга аккуратно повесила выглаженный халат на плечики и убрала в шкаф. – И неправильно ляпнул.
   – Я не хотел тебя обижать. Другие девчонки на такие шутки никогда бы не обиделись.
   – Я не другая, – спокойно объяснила Ольга, закручивая шнур вокруг ручки утюга. – Я такая, какая есть.
   – Ты меня простила? – решил идти до конца Бестужев. – Я постараюсь соответствовать.
   – Посмотрим, – ответила Ольга.

   Прожигать жизнь они начали с городского пляжа. Там им не понравилось – слишком много народа. Идешь к воде – боишься наступить на тело.
   – Может, на мою дачу поедем? – предложил Вовик.
   Идею подхватили все, кроме Ольги.
   – Я на дачу не поеду, – сказала она. Без нее не захотел ехать и Андрей.
   – А куда ты предлагаешь? – разозлился Бойков. – Не хочешь ко мне – поехали к тебе.
   «Это он зря, – подумал Бестужев. – У девчонки из медучилища может и не быть дачи».
   – Поехали, – неожиданно легко согласилась Ольга. – Два часа на электричке. Но красиво.
   Нелли ехать сразу расхотела: далеко. Вовика и Надежду два часа не напугали: не все ли равно, где обниматься? А Нелькин уход вообще все упрощал.
   Впрочем, Андрей иллюзий не строил. Ольгино выражение.
   У билетных касс она его так и спросила:
   – Ты не строишь иллюзий? Можешь зря потерять время.
   Андрей отлично понял, о чем речь. И ответил столь же прямо:
   – Глядя на тебя, иллюзии теряешь быстро.
   – И что же тебя держит?
   – Оль, ты вправе решать, с кем и что, – разозлился Андрей. – А я вправе выбирать тех, кто нравится. Разонравишься – тут же уйду.
   – И до дома не проводишь? – вдруг улыбнулась несмеяна.
   – Провожу, – буркнул Андрей. И тоже улыбнулся.

   Через два часа зеленый червяк электрички, не пропустив ни единой, даже самой маленькой платформы, наконец дотащился до ее городка. Они вышли на площадь перед крошечным вокзальчиком. Кроме большого буфета с надписью «Пиво-Воды» (где Вовик отоварился превосходным «Жигулевским»), на площадь выходили два магазина: «Культтовары» («Вот откуда эта вывеска!» – если б мог, простонал бы парализованный Бестужев. Конечно, он интуитивно чувствовал, что уже видел ее) и «Ювелирный».
   – Все как у людей, – оценил Бойков. – Даже золото продают.
   – И бриллианты, – холодно добавила Ольга. Это было правдой. В тот год во многих магазинах появились перстни с бриллиантами и изумрудами, ранее страшнейший дефицит. Правда, цена их была такой, что ажиотажа не наблюдалось.
   – Куда дальше? – спросил Бестужев.
   – На автобус, – сказала Надя, уже бывавшая здесь.
   На автобусе ехали недолго: минут пятнадцать. Лес начался буквально сразу. Потом проехали большое красивое озеро. За ним опять потянулся сосновый бор. Там и сошли.
   День уже был в середине, и когда молча брели по мшистой тропинке среди сосен, уши заполняла многоголосая июльская тишина: жужжали насекомые, вскрикивала где-то рядом птица, шумели под ветром кроны сосен. Но все это было именно тишиной: кроме сглаживаемого мхом шороха шагов, вокруг не было ничего, как стало тогда модно говорить, антропогенного.

   Домик оказался чудесным – маленьким, но очень ладным, украшенным редкой теперь резьбой.
   – Класс! – Даже Бойков восхитился.
   – Все папа сделал.
   – Он у тебя кто? – поинтересовался Вовчик.
   – Плотник, – спокойно объяснила Ольга.
   – Здорово! – восхитился Бойков. – Мой папаня как раз такого плотника ищет. Красоты жаждет. Дорого твой берет за такую красоту?
   Бестужеву впервые захотелось въехать приятелю в ухо. Но Ольгу это не задело.
   – Это ты у него спросишь. Но, думаю, в Москву он не поедет.
   – Почему?
   – Она его раздражает. Здесь он поработает, потом почитает. Да и устает быстро.
   – Почему?
   – «Почему» да «почему», – не выдержал Андрей. – Какое твое дело?
   – Раз интересно, пусть спрашивает, – остановила его Ольга. Она явно не нуждалась в защите. – Отец – инвалид второй группы. Работал на вредном производстве, теперь болеет. Долго болеет, сейчас в госпитале. Я, наверное, поэтому и в медицину пошла, – вдруг призналась она.
   – Извини, – буркнул Бойков.
   – Ничего. – Ольга уже открывала дверь теремка.
   Две маленькие комнатки снизу и одна, побольше, на втором этаже.
   Девчонки ушли в летнюю кухню готовить салат. А Вовка гулял вдоль полок с книгами, которых здесь было немало. Вдруг он захохотал и пальцем указал Бестужеву на корешок. «Шопенгауэр» – значилось на томе. Андрей улыбнулся. Ему нравилось здесь. Ему вообще все сегодня нравилось.

   – Мальчики, может, искупаемся до обеда? – предложили, вернувшись, девчонки.
   Озеро было прекрасным. Вода чистая, дно песчаное. Народу – они четверо, да еще трое мелких пацанов с удочками.
   Бестужев плавал, мощно загребая воду руками. Он рассекал озеро, как катер, оставляя за собой бурунчики.
   

комментариев нет  

Отпишись
Ваш лимит — 2000 букв

Включите отображение картинок в браузере  →